Warning: include(../../blocks/do_head.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr4/318.php on line 10

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/do_head.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr4/318.php on line 10
логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Warning: include(../../blocks/verhonline.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr4/318.php on line 19

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/verhonline.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr4/318.php on line 19
Майн Рид. Перст судьбы

Майн Рид. Перст судьбы 


Майн Рид
Перст судьбы

Глава I. СВОДНЫЕ БРАТЬЯ

В десяти милях от Виндзора молча шли двое юношей с ружьями наперевес.
Впереди них бежали две красивые лягавые собаки, позади следовал егерь в богатой ливрее, расшитой золотом. Присутствие собак и егеря исключало всякую возможность предположения о браконьерстве, не говоря уже о внешности охотников.
Лес этот или, попросту говоря, фазаний садок, принадлежал их отцу, генералу Гардингу. Бывший офицер индийской армии в продолжение своей двадцатилетней службы на востоке собрал около двухсот тысяч фунтов стерлингов 1 , необходимых для приобретения имения в графстве Букс, в мягком климате которого генерал думал излечиться от болезни печени, полученной им в жарких долинах Индостана.
Изящный замок из красного кирпича, времен Елизаветы, просвечивавший сквозь лесные прогалины, свидетельствовал об утонченном вкусе генерала, а пятьсот акров прекрасного тенистого парка, земли, прилегающие к замку, и с полдюжины выгодно сданных в аренду ферм доказывали, что бывший офицер не даром собрал в Индии такое огромное количество рупий 2 .
Два молодых охотника были единственные сыновья генерала.
Всматриваясь в молодых людей по мере того, как они двигались к лесу, можно было заметить, что они были почти одинакового роста, но различались возрастом и характером физиономий. У обоих были загорелые бронзовые лица, но различного оттенка. У старшего, носившего имя Нигель, кожа была почти оливкового цвета и черные совершенно прямые волосы, отливавшие на солнце пурпуром.
Генри, младший, имел кожу более тонкую и розоватую, золотисто каштановые волосы шелковистыми кудрями вились на шее.
Братья так резко отличались друг от друга, что, не зная, их никак нельзя было принять за близких родственников.
Впрочем, у них был только общий отец, матери же разные. Мать Нигеля давно уже покоилась в мавзолее в окрестностях древнего города Гайдерабад; мать Генри была похоронена на деревенском кладбище в Англии.
Генерал Гардинг, подобно многим, два раза надевал брачное ярмо себе на шею, но мало у кого были такие различные жены. Физически, нравственно и умственно индуска столько же отличалась от саксонки, насколько Индия отличается от Англии.
Это различие характеров перешло от матерей и к сыновьям. Достаточно было взглянуть на Нигеля и Генри.
Следующий случай дает нам об этом ясное понятие.
Дело происходило в середине зимы. Еще неделю тому назад оба брата в ученических куртках и кепи бегали по коридорам Ориельского колледжа в Оксфорде. Приехав в отпуск на несколько дней к отцу, они не могли найти себе более приятного занятия, как рыскание по лесам отцовского имения.
Земля, скованная морозами, не давала возможности позабавиться большой охотой, но юношам было известно, что бекасы и тетерева недавно опустились в их лесу по соседству с ручейком.
Наши молодые люди шли по направлению незамерзшего ручья. Присутствие испанских лягавых указывало ясно, что охота предполагалась на тетеревов.
Собаки эти были совершенно разных характеров. Черная, делая стойку, как бы каменела на месте, белая же носилась, как безумная; два раза она уже напрасно спугивала дичь.
Белая собака принадлежала Нигелю, черная – его сводному бpaту Генри.
Третий раз уже белая собака подняла тетерева раньше, чем мог выстрелить ее хозяин.
Несмотря на мороз, гайдерабадская кровь закипела в жилах Нигеля.
– Эта бездельница заслуживает урока! – вскричал он, прислонив к дереву ружье и вытащив нож. – В сущности, ты уже давно должен был это сделать, Догги Дик, если бы ты как следует относился к своим обязанностям.
– Боже мой, мистер Нигель, – отвечал егерь, к которому относился этот упрек, – я бил ее хлыстом, пока не вывихнул руку! Но ничто не помогает. У нее нет инстинкта стойки.
– Так я ей его дам! – воскликнул молодой англо индеец, приближаясь с ножом в руке к собаке.
– Остановись, Нигель! – вступился Генри. – Не хочешь же ты в самом деле изуродовать ее?
– А тебе какое дело? Она не твоя.
– Мое дело не допустить тебя до жестокости. Бедное животное не виновато, что Дик так плохо ее дрессирует.
– Благодарю вас, мистер Генри! Разумеется, всегда я виноват! Как ни старайся, все напрасно! Очень вам благодарен, мистер Генри!
Догги Дик, хотя молодой, но некрасивый и несимпатичный, сопровождал свои слова взглядом, свидетельствовавшим, что душа его была еще безобразнее лица.
– Замолчите вы оба, – крикнул Нигель, – я хочу наказать собаку, как она этого заслуживает, а не так, как тебе хочется, мистер Генри! Мне нужна трость.
И он отрезал себе настоящую толстую палку и стал ею бить животное, жалобные вопли которого разносились по всему лесу.
Генри тщетно умолял своего брата остановиться; Нигель колотил все сильнее.
– Очень хорошо! – вскричал злобно егерь. – Это ей же на пользу.
– А на тебя, Дик, я пожалуюсь отцу.
Нигель между тем колотил все сильнее.
– Стыдно, Нигель, ты уже довольно бил ее, оставь!
– Но раньше я ей оставлю что нибудь на намять.
– Что ты хочешь делать? – спросил с тревогой Генри, видя, что брат, отбросив палку, выхватил нож. Ты же не станешь…
– Резать ухо?.. Именно это я и хочу.
– Ты раньше проколешь мою руку! – вскричал молодой человек, бросаясь на колени и закрывая обеими руками голову животного.
– Прочь руки. Генри, собака моя, что хочу, то и делаю с ней!.. Прочь руки!..
– Нет!
– Тем хуже для тебя!
Левой рукой Нигель схватил ухо животного, а другой изо всей силы ударил.
Кровь брызнула в лица братьев и окрасила красной волной белую шерсть собаки, но это была кровь не собаки, а Генри, мизинец которого был совершенно разрезан от сустава до ногтя.
– Это научит тебя не вмешиваться в мои дела! – вскричал Нигель, не выказывая ни малейшего раскаяния, – в другой раз ты будешь умнее!
Это грубое замечание вывело из себя младшего брата, между тем, как боль от удара он вынес спокойно.
– Подлец! – крикнул он, – брось нож и выходи! Хотя ты и старше меня на три года, но я тебя не боюсь и проучу тебя в свою очередь!
Нигель, обезумев от ярости при виде неожиданного сопротивления ребенка, которого он привык водить на помочах, выронил нож, и братья так свирепо приняли друг друга на кулачки, что трудно было бы сказать, что в их жилах течет одна кровь.
Нигель был выше, Генри шире и сильнее; в этой борьбе мускулы саксонца заметно преобладали над мускулами англо индийца. Через десять минут последний был так обработан, что егерь должен был вмешаться и разнять их, чего бы он не сделал, если бы одолел Нигель.
Об охоте и думать было нечего. Обернув раненый палец платком, Генри позвал свою собаку и пошел по дороге к замку.
Нигель, смущенный своим поражением, следовал издали вместе с Догги Диком и окровавленной собакой.
Столь быстрое возвращение охотников удивило генерала Гардинга. Не замерзла ли река? Не снялись ли тетерева? Окровавленный платок на руке Генри, вздутое и покрытое синяками лицо Нигеля требовали разъяснения.
Каждый из братьев представил свое. Разумеется, егерь поддерживал сторону старшего, но старый солдат быстро сумел отличить ложь от истины и на долю Нигеля пришлось вдвое больше упреков, чем его брату.
День вообще кончился дурно для всех, исключая черной лягавой. Догги Дику было приказано немедленно снять ливрею и оставить замок навсегда, с предупреждением, что если он покажется на земле генерала Гардинга, то с ним будет поступлено, как с браконьером.

Глава II. ДОГГИ ДИК

Уволенный егерь нашел себе место у помещика, леса которого почти непосредственно прилегали к владениям Гардинга. Помещик этот носил имя Вебли; это был богатый горожанин, сделавший себе состояние счастливой игрой на бирже и купивший себе имение, чтобы играть роль богатого землевладельца.
Нельзя сказать, чтобы отношения между старым офицером и новым помещиком были дружественными, напротив, между ними существовала некоторая натянутость. Генерал чувствовал инстинктивное презрение к выскочкам, приезжающим в церковь в колясках, хотя их дом находился только в трехстах шагах от сельского храма.
Мистер Вебли принадлежал именно к такому сорту людей. Впрочем, это различие вкусов и привычек было не единственной причиной враждебности между отставным офицером и бывшим биржевым маклером. Между ними возникла распря относительно права на охоту на большом куске земли, врезавшемся треугольником в их владения.
Само по себе дело это было не важное, тем не менее, оно способствовало усилению взаимной холодности соседей. Может быть, именно в силу этого Догги Дик и получил место у мистера Вебли. «Выскочка» и не мог действовать иначе.
В этом же году, когда наступил охотничий сезон, молодые Гардинги заметили в лесах своего отца небывало малое количество дичи. Генерал, небольшой любитель охоты с ружьем, не заметил этого, не заметил бы, может быть, и Нигель. Но Генри, страстный охотник, сейчас же увидел, что фазанов было вдвое меньше, чем в предыдущие годы; факт тем более странный, что год этот был необычайно благоприятный для дичи и особенно для фазанов. Леса Вебли изобиловали ими, как и у других соседей.
Сперва стали следить, хорошо ли исполняет свои обязанности новый егерь генерала Гардинга. Ни одного случая браконьерства замечено не было. Известно было, что несколько ребятишек крали яйца во время носки, но отдельные и случайные факты не могли повлиять на уменьшение дичи в лесах.
Егерь оказался знающим и опытным человеком, и ему еще предоставили необходимое количество помощников.
После долгих размышлений Генри Гардинг пришел к заключению, что фазаны его отца были привлечены в леса Вебли, вероятно, лучшим кормом. Он знал, какие чувства питали Догги Дик и его господин к его отцу и не сомневался, что бывший маклер способен еще и не на такие штуки. Поэтому надо было принять меры для того, чтобы вернуть дичь.
По лесу рассыпано было в изобилии пшено и другой корм, излюбленный фазанами. Но все было тщетно. Даже куропатки исчезли, между тем как владения Вебли кишели всевозможной дичью.
Генеральский егерь дознался и сообщил, что во время носки яиц он находил много разоренных фазаньих гнезд. Он не мог понять этого, так как в лесу временами показывались только соседские егеря, но они же не станут красть яйца!
«Вот в этом то я и не уверен, – подумал про себя Генри. – Наоборот, мне кажется, что только этим то и можно объяснить исчезновение дичи».
Он сообщил свои подозрения отцу, который запретил егерям Вебли бродить по опушке его леса. Это распоряжение, конечно, вызвало еще большее охлаждение между двумя соседскими владельцами.
В следующий сезон молодые люди приехали к отцу в отпуск на Пасху. В это время года можно больше всего нанести вреда в тех местах, где водится дичь.
Никакое браконьерство не принесет столько вреда, как разорение гнезд. Один ребенок может нанести вреда за один день больше, чем целая шайка браконьеров за один месяц со всеми своими сетями, западнями, ружьями и другими средствами разрушения.
Леса генерала охранялись в этот год лучше, чем когда либо. Гнезд было множество, и все заставляло рассчитывать на хорошую охоту.
Но Генри, веря в будущее, не мог забыть неудачи двух прошлых лет и решил доискаться причины. Вот что он придумал.
Всем егерям и сторожам генерала в один прекрасный день был дан отпуск, чтобы они могли присутствовать на скачках, происходивших в десяти милях от замка. Отпуск этот был объявлен за неделю, для того, чтоб узнали об этом и егеря соседнего имения.
Наступил день скачек, сторожа отправились, охрана леса предоставлена была самим владельцам. Великолепный случай для браконьеров!
За несколько минут до отъезда егерей Генри отправился в лес с палкой в руке и пошел по опушке, граничащей с владениями биржевого маклера. Он шел тихо и так осторожно, что сделал бы честь хорошему браконьеру.
Как раз на границе владений находилось спорное поле. Тут же недалеко рос старый большой вяз, весь обвитый плющем. Генри забрался в чащу ветвей и закурил сигару.
Он не мог выбрать лучшего положения для задуманной им цели. С одной стороны, глаз обозревал все спорное поле, так что никто не мог бы пройти незамеченным от Вебли к Гардингу. С другой стороны, открывался вид на леса его отца и именно – на излюбленные фазанами места.
Долго наблюдатель оставался на своем посту, не замечая ничего подозрительного. Он уже выкурил две сигары, и третья подходила к концу.
Терпение его истощилось, не говоря уже об усталости и неудобстве сидения на ветвях. Он уже начал думать, что подозрения его относительно Догги Дика были безосновательны. Он даже стал винить себя. Может быть, Догги вовсе не был таким скверным, каким он себе его представлял.
«Когда говорят о черте, сейчас же видят его хвост», – говорит английская пословица. То же самое случилось и с Догги Диком. В тот момент, когда потухла третья сигара, появился старший егерь м ра Вебли.
Сперва он осторожно высунул голову сквозь ветви кустарника. Осмотрев внимательно окрестности, он вышел из лесу и, крадучись, как кошка, направился в соседние владения.
Генри следил за ним, как рысь или полицейский агент, забыв усталость и скуку.
Как он и ожидал, Догги Дик направился к просеке, по которой было больше всего фазаньих гнезд. Бросая по сторонам подозрительные взгляды, он крался, как хищник.
Несмотря на все предосторожности, он спугнул птиц. Один петух убежал, другой упал на траву со сломанными крыльями. Самку Догги убил палкой.
Но он не воспользовался, однако, своей добычей, а, наклонившись над гнездом, вынул яйца и спрятал их в свою охотничью сумку. Затем что то рассыпал вокруг гнезда.
Потом он направился к следующему гнезду.
«Пора, – подумал Генри, – пора действовать. Довольно и одного гнезда».
Бросив сигару, он спустился с вяза и бегом направился по следам вора.
Догги заметил его и попробовал было проскользнуть в лес Вебли. Но раньше, чем он успел добежать до ограды, молодой человек схватил его за шиворот. Сильный толчок заставил его упасть на землю, и при своем падении он разбил все яйца в сумке.
В ту эпоху Генри Гардинг был хорошо развитым молодым человеком, унаследовавшим отцовскую силу и энергию. К этому нужно еще прибавить сознание своей правоты. Егерь, маленький и слабосильный, осознав свой дурной поступок, понял бесполезность всякого сопротивления.
Покорно согнув спину, он получил такую порцию ударов тростью, какую только может выдать страстный охотник браконьеру.
– А теперь, вор, – воскликнул Генри, утолив немного свой гнев, или вернее, устав наносить удары, – ты можешь вернуться к своему мошеннику хозяину и устраивать с ним заговоры, сколько твоей душе угодно, но только не против моих фазанов!
Догги молчал, боясь палки. Он перелез через ограду, перешел поле, шатаясь, как пьяный, и исчез в лесу Вебли.
Вернувшись к разоренному гнезду, Генри тщательно осмотрел землю вокруг и нашел много пшена, смоченного какой то сахаристой жидкостью. Это было то самое пшено, которое рассыпал Догги. Генри набрал этой крупы и отнес домой. Анализ показал, что пшено было отравлено.
Хотя процесса и не было возбуждено по этому поводу, история эта стала известна во всех подробностях. Догги Док был слишком хитер, чтобы жаловаться на побои, а Гардинги удовольствовались тем, что проучили его.
Что же касается бывшего биржевого маклера, то он понял, что должен отказаться от услуг своего егеря, который с этого времени приобрел репутацию самого отчаянного браконьера в округе.
По видимому, он глубоко раскаялся, приняв с таким покорством унизительные побои Генри, ибо в последующих схватках со сторожами всегда являлся отчаянным и опасным противником, настолько опасным, что смертельно ранил одного из егерей генерала Гардинга.
Он спасся от виселицы только благодаря тому, что бежал из Англии. Потом его видели в Булони, в Марселе, в обществе английских жокеев, препровождавших краденых лошадей в Италию. В конце концов следы его окончательно затерялись.

Глава III. ПРАЗДНИК СТРЕЛКОВ

Прошло три года. Оба брата окончили колледж и жили в отцовском замке. Юноши наши стали молодыми людьми.
Нигель отличался благоразумием, хорошим поведением, бережливостью и прилежанием.
Характер Генри был совершенно иным. Хотя его и нельзя было назвать отъявленным шалопаем, но, во всяком случае, привычки его были не из похвальных. Книги он ненавидел, удовольствия обожал и презирал бережливость, считая ее самым ужасным людским пороком.
Нигель был по натуре хитрым, угрюмым эгоистом, между тем, как Генри, одаренный от природы великодушными наклонностями, предавался увлечениям своего возраста с пылом, который время должно было, конечно, смягчить.
Генерал, довольный поведением старшего сына, был страшно недоволен наклонностями младшего, тем более, что, как Иаков, он больше любил младшего.
Борясь всеми силами против пристрастия, в котором генерал упрекал себя, он не мог не сознаться, что он был бы гораздо счастливее, если бы Генри вздумал подражать своему брату, даже если бы роли их совершенно переменились! Но, по видимому, этому желанию не суждено было осуществиться. Во время пребывания обоих братьев в колледже награды, получаемые Нигелем, не могли вознаградить генерала за огорчения, причиняемые шалостями младшего сына.
Надо сказать еще, что Нигель ревностно превозносил свои заслуги и неутомимо доносил о всяком безрассудстве своего брата. Генри редко писал отцу; впрочем, письма его только подтверждали сообщения старшего брата, ибо в них заключались исключительно просьбы выслать деньги.
Бывший солдат, великодушный до расточительности, не отказывал ни в чем; его заботила не высланная сумма денег, а то, как она будет истрачена.
Окончив учение, молодые люди наслаждались периодом праздности, во время которого школьная личинка превращается в бабочку и пробует свои силы.
Если между братьями и существовала старая вражда, то с виду это заметить было трудно. Скорее казалось, что они питали друг к другу искреннюю братскую дружбу.
Генри был прямой и откровенный; Нигель сдержанный и молчаливый. Слепо повинуясь малейшим желаниям своего отца, Нигель в то же время выказывал ему глубокое уважение.
Генри же, нисколько не заботясь о выражении знаков внешнего почтения, не думал, что оказывает непочтительность отцу, возвращаясь не вовремя домой и бросая деньги на ветер. Подобное поведение оскорбляло генерала и подвергало тяжкому испытанию его любовь к младшему сыну.
Наконец, наступил момент, когда должна была всплыть наружу взаимная антипатия между братьями. Поводом к этому послужило новое чувство, под влиянием которого самая горячая братская любовь часто переходит в ненависть. Чувство это было любовь к одной и той же женщине.
Мисс Бэла Мейноринг была молодая девушка, красота и обаяние которой могли вскружить голову и не таким молокососам, как Нигелю и Генри. Она была на несколько лет старше сыновей генерала Гардинга, и красота ее была в полном расцвете. Имя ее как нельзя больше соответствовало ее наружности. Это была красавица из красавиц в целом графстве Букс.
Отец ее, полковник индийских войск, умер в Пенджабе. Менее счастливый, чем генерал Гардинг, он оставил своей вдове ровно столько, что она могла купить себе только скромный домик недалеко от парка Бичвуд: весьма опасное соседство для молодых людей, едва вышедших из пеленок отрочества, достаточно богатых, чтобы не заботиться о будущем, и мечтающих об ухаживании.
Имение генерала оценивалось, по меньшей мере, в сто тысяч фунтов. Человек, который не может жить на половину этой суммы, не способен, конечно, ее и увеличить. Не было никакой причины предполагать, чтобы это состояние в один прекрасный день было разделено не поровну. Генерал Гардинг был не такой человек, чтобы одного сына обогатить за счет другого.
Старый генерал был несколько эксцентричен, что выражалось в наклонности к неограниченному самовластию и недопущению противоречий, – результат долгой привычки повелевать в военной службе, но не имевшей никакого отношения к отцовским чувствам. И нужны были обстоятельства исключительные, очень серьезные поводы к недовольству, чтобы честно нажитое им состояние не было разделено поровну между детьми.
Так рассуждали в том обществе, где вращались Гардинги. И с такими надеждами на блестящее будущее могли ли молодые люди думать о чем либо другом, кроме любви? И на ком ином могли остановить они свой выбор, как не на Бэле Мейноринг?
Так и случилось. И так как молодая кокетка отвечала на их пылкие взгляды с одинаково трогательной нежностью, оба брата влюбились в нее по уши.
Они почувствовали силу ее очарования в один и тот же день, в один и тот же час и, может быть, в один и тот же момент. Случилось это на празднике стрелков из лука, устроенном самим генералом, и на который были приглашены мисс Мейноринг с матерью. Бог любви присутствовал на этом празднике и пронзил своей стрелой сердца сыновей генерала Гардинга.
Ощущение раны в сердце разно выразилось у братьев. Генри был весь внимание и услужливость по отношению к мисс Мейноринг; он подбирал ее стрелы, подавал ей лук, защищал ее от солнца, когда она натягивала лук, и готов был каждую минуту броситься к ее ногам.
Нигель, наоборот, держался в отдалении, выказывая полнейшее равнодушие. Он старался возбудить ревность молодой девушки, ухаживая за другими дамами, одним словом, он пустил в ход все средства, которые ему мог подсказать его коварный и расчетливый ум. Таким образом, ему удалось скрыть от всех присутствующих свою только что зародившуюся страсть.
Генри не был так счастлив; уже к концу праздника все гости его отца были убеждены, что одна стрела во всяком случае попала в цель: в сердце Генри Гардинга.

Глава IV. КОКЕТКА

Я часто задавал себе вопрос: что было бы с миром, если бы не было женщин? Приятна ли была бы тогда жизнь мужчин? Я тщетно ломал голову над решением этой задачи, но ни к чему путному не пришел. Может быть, на свете нет более интересной и в то же время более важной философской задачи, и тем не менее до сих пор ни один философ ее не решил.
Существуют две противоположные теории по этому вопросу.
По одной, женщина – единственная цель нашего существования; улыбка ее – единственное благо, которого мы должны добиваться. Для нее одной наши труды и бессонные ночи, наша борьба и наши творения, наше красноречие и все наши усилия. Без нее мы бы ничего не сделали, лишенные, так сказать, вдохновительницы. Что касается меня, я мог бы ответить на это словами одного флегматического испанца: – «Quien sabe?» 3 , иными словами, ничего бы не ответил!
По другой теории, женщина есть зло и проклятие нашей жизни. Приверженцы этой теории, разумеется, судят только по личному опыту.
Единственная возможность примирить эти противоположные мнения – это выбрать середину между ними. Видеть в женщине одновременно и благо и несчастье или, еще лучше, предположить, что есть два рода женщин: одни, созданные для счастья человечества, и другие – для несчастья.
Мне тяжело отнести Бэлу Мейноринг к последней категории, так как она была очаровательна и могла бы занять место в первой. Может быть, я тоже подпал бы под власть ее чар, если бы случай не раскрыл бы мне ее коварство. Это меня спасло.
Я прозрел совершенно случайно на балу. Бэла обожала танцы, как все холодные особы, принадлежащие к разряду очаровательниц, и почти ни один бал в округе не обходился без мисс Мейноринг.
Я увидел ее впервые на балу в ратуше. Я был ей представлен одним из устроителей праздника, отличавшимся неясным произношением, происходившим от того, что у него была так называемая «заячья губа». Вследствие этого английское «captain» прозвучало как «counte», что значит граф. Результатом было то, что мисс Мейноринг стала величать меня титулом, мне не принадлежащим, а я никак не мог найти подходящего момента, чтобы вывести ее из заблуждения.
Но я положительно возгордился, заметив, что в ее записной книжке танцев мое имя мелькало чаще, чем мне позволяла надеяться моя скромность. Она обещала мне несколько туров вальса и кадриль. Я был счастлив, польщен, очарован и восхищен, да и кто не был бы восхищен на моем месте, видя себя отличенным красавицей в полном смысле этого слова?
Я уже вообразил себе, что моя судьба решена отныне и что я нашел себе приятную спутницу не только на танцы, но и на всю мою жизнь.
Я распустил хвост, как павлин, видя вокруг себя гримасы разочарованных танцоров и слыша их недовольный ропот и досаду на меня.
Никогда еще я столько не веселился.
Это продолжалось довольно долго. Дойдя до вершины блаженства, я должен был тотчас же и свалиться. Я проводил мою даму к великолепной матроне, которую мне представила мисс Бэла как свою мать. Прием, сверх ожидания, был очень холодный. Важная леди почти не разжимала губ, отвечая на мои вопросы. Сконфуженный этим приемом, я затерялся в толпе, успев однако получить у мисс Мейноринг обещание новой кадрили.
Неспособный веселиться вдали от моей дамы, я тотчас же вернулся и сел на стул позади диванчика, на котором сидели мать и дочь.
Обе очень горячо о чем то беседовали, так что не заметили меня, и я не решился прервать их разговор, который хотя велся пониженным тоном, но упоминание моего имени заставило меня прислушаться внимательнее.
– Какой граф! – говорила мать, – ты сама не знаешь, что говоришь, дитя мое.
– Но мне его так представил мистер Саусвик. Да у него вся осанка такая.
Это замечание мне очень понравилось.
– Саусвик – глупец и осел сверх того. Это просто ничтожный капитан, на маленьком жаловании, без состояния, без связей. Леди С. мне рассказала о нем.
– Неужели?
Мне послышался маленький вздох. Я был в восторге. К несчастью, следующие слова разрушили все мои иллюзии.
– И ты обещала ему новую кадриль, когда молодой лорд Потовер приглашал тебя два раза и чуть не на коленях умолял меня вступиться за него?
– Но что же делать?
– Очень просто. Скажи ему, что ты уже раньше обещала лорду Потоверу.
– Хорошо, мама. Я послушаюсь твоего совета, мне так это неприятно.
Если бы в эту минуту я услыхал второй вздох, я бы удалился, не сказав ни слова. Но мое присутствие уже было открыто, и я решился с честью выйти из моего положения.
– Я был в отчаянии, мисс Мейноринг, – сказал я, непосредственно обращаясь к молодой девушке и как бы не замечая смущения ее и матери, – что вы из за меня нарушили ваше прежнее обещание, и чтобы не заставлять лорда Потовера третий раз вставать перед вами на колени, а предпочитаю вернуть вам обещание, данное ничтожному капитану.
Откланявшись с большим достоинством, – так, по крайней мере, я думал, – я оставил обеих Мейноринг и постарался забыться в танцах с другими молодыми девушками, удостоившими принять приглашение бедного капитана.
К концу вечера я встретил ту, которая заставила меня забыть мое неприятное приключение.

Глава V. ОХОТА

Было бы очень желательно для молодого Генри Гардинга, а может быть и для его брата Нигеля, чтобы с ними обошлись так же, как со мной в период первого увлечения, и чтобы они так же философски перенесли свое первое поражение.
Но оба брата были состоятельны, и поэтому им разрешено было наслаждаться улыбками очаровательной Бэлы.
Манера ухаживания у обоих братьев была совершенно различна. Генри старался взять приступом сердце красавицы Мейноринг, а Нигель по своему характеру предпочитал медленную осаду. Первый любил с пылом льва, второй – со спокойным коварством тигра. Когда Генри был уверен в успехе, он не скрывал своей радости. Когда счастье повертывалось к нему спиной, он также искренне и открыто горевал.
Нигель же одинаково сохранял свою невозмутимость при удаче и неудаче. Его чувство к мисс Мейноринг было так хорошо замаскировано, что мало кто об этом догадывался.
Но Бэла не обманывалась. Она с помощью матери играла в совершенстве свою роль. Она скоро заметила, что ей предстоит выбор между молодыми людьми, но еще не решилась. Она так ровно обращалась с обоими братьями, так ровно расточала им свои улыбки, что самые близкие ее друзья поверили, что она не интересовалась ни тем, ни другим.
Мисс Бэла дарила улыбками не только братьев Гардинг, другим молодым людям оказывалась тоже эта милость, но сердца своего, по видимому, мисс Мейноринг не отдала еще никому.
Наступил однако момент, когда все решили, что избранник найден. Случай, происшедший на охоте, по видимому, дал Гарри Гардингу все права на руку Бэлы Мейноринг. Основательно полагали, что самая красивая должна принадлежать самому храброму.
Этот случай был, впрочем, такой странный, что о нем следует рассказать, не говоря уже о его влиянии на судьбу героев нашей драмы.
Назначена была охота с борзыми возле большого пруда.
Вспугнутый олень, выскочив из чащи леса, инстинктивно направился к пруду.
Он примчался в тот самый момент, когда подъезжали экипажи к пункту сбора. Среди карет находился и фаэтон, запряженный одним пони. В фаэтоне сидела миссис Мейноринг с дочерью. В это холодное зимнее утро щечки мисс Бэлы так же были ярки, как красные курточки охотников, теснившихся возле нее. Кучер фаэтона остановил лошадь на берегу пруда. В эту самую минуту олень проскочил под носом у пони и прыгнул в воду. Испуганная лошадь встала на дыбы и бросилась в пруд, увлекая за собой фаэтон.
Она остановилась только тогда, когда вода уже заливала экипаж. В эту самую минуту олень тоже остановился и вдруг, сделав неожиданный поворот, с яростью бросился на фаэтон.
Пони был опрокинут, кучер, поднятый на рога рассвирепевшим животным, описал в воздухе дугу и погрузился головой в воду.
Положение обеих дам было самое критическое. Нигель один из первых очутился на берегу пруда и в нерешительности остановился. Бэла Мейноринг могла бы быть убита насмерть у него на глазах, если бы не подоспел на помощь его брат. Вонзив шпоры в живот лошади, Генри бросился в воду, выскочил из седла и схватил оленя за рога.
Борьба эта могла бы кончиться очень фатально для молодого человека, если бы один из егерей не вошел решительно в воду и не вонзил своего охотничьего ножа в горло животного.
Легко раненный пони был поставлен на ноги, полузадохшийся кучер посажен на свое место и фаэтон вытащен на плотину к великому облегчению испуганных дам.
После этого происшествия все были убеждены, что мисс Бэла Мейноринг отдаст свою руку и сердце Генри Гардингу.

Глава VI. НЕБЕСА ХМУРЯТСЯ

Бичвудский замок был комфортабельным жилищем во всех отношениях, но в нем не было спокойствия и мира душевного, на который рассчитывал его владелец, намеревавшийся окончить здесь свои дни.
В материальном отношении все шло как нельзя лучше. Имение удвоилось в цене.
Причины огорчения генерала были другого рода и заботили его больше, чем замок и его земли. Источником его горести было взаимное отношение обоих братьев. В его присутствии они относились друг к другу по виду дружески, но отец их понимал и боялся, чтобы эти отношения не перешли в глухую вражду.
Младший, впрочем, и не притворялся, зато в сердце старшего вражда затаилась особенно глубоко.
Генри, благодаря своему природному великодушию, готов был все забыть все обиды во время пребывания в училище, если бы только его брат согласился сделать хоть один шаг к примирению. Но именно на это Нигель никогда бы не согласился. В настоящее же время более, чем когда либо, их разделяло чувство, которое оба питали к мисс Мейноринг. В силу соперничества взаимная антипатия должна была превратиться в открытую вражду.
Прошло некоторое время, пока генерал заметил тучу, угрожавшую его домашнему спокойствию. Он думал, что его сыновья, как большинство молодых людей, хотели немножко посмотреть свет, прежде чем вступить на тернистый путь брака. Ему не пришло в голову, что в глазах пылкого молодого человека очаровательная мисс Мейноринг олицетворяла все человечество и что вне ее вся вселенная казалась грустной и прозаической.
Но не это смущало главным образом душу ветерана. Он был относительно доволен Нигелем, огорчаясь, конечно, его антипатией к младшему брату, которой он даже не всегда мог скрыть.
Но его приводили положительно в отчаяние поступки Генри, его расточительность и в особенности непослушание. Этот проступок, самый важный в глазах ветерана, впрочем, случался очень редко и проходил бы незамеченным, если бы не старания Нигеля представить все в самых мрачных красках.
Сначала генерал ограничивался отеческими увещаниями, затем перешел уже к жестоким укорам. Но ничто не помогало. Старый офицер, наконец, вышел из себя и грозил даже лишением наследства.
Генри, считая себя взрослым человеком, принял эти угрозы довольно независимо, что еще больше раздражило отца.
Таким образом, отношения между различными членами семьи Гардинга были очень натянуты, и вдруг генерал узнал об одном факте, который угрожал будущности его сына гораздо больше, чем его расточительность и неповиновение. Мы говорим о любви Генри к мисс Мейноринг.
О страсти Нигеля к той же особе генерал не подозревал так же, как и все.
О чувствах Генри генерал узнал после охоты с борзыми. Внутренне польщенный поведением своего сына, генерал заметил опасность более грозную, чем ту, которой подвергался Генри, спасая мать и дочь.
Наведенные им справки только укрепили его подозрения. Он знал хорошо госпожу Мейноринг, посещая в Индии эту даму и ее мужа, и воспоминания его были очень нелестны для вдовы его товарища по оружию. Конечно, дочери он не знал; она выросла за долгий период их разлуки. Но после того, что он узнал по возвращении их в Англию, он пришел к заключению, что яблоко от яблони недалеко падает. Ясно, что он не желал себе такой невестки. Мысль эта его страшно тревожила, и он стал придумывать способ предотвратить опасность.
Что же надо было сделать? Не дать сыну разрешение на брак с Мейноринг? Запретить ему посещать вдову и ее дочь?
Он спрашивал себя, послушает ли его Генри, и это сомнение увеличивало его раздражение.
Над вдовой он не имел, конечно, никакой власти. Хотя коттедж, в котором она жила, примыкал к его парку, но ему не принадлежал. Да и какую выгоду мог бы извлечь генерал из отъезда вдовы, предположив даже, что он заставил бы ее уехать?
Дело зашло уже настолько далеко, что подобное средство помочь не могло. Что касается молодой девушки, то она, конечно, не стала бы прятать свое хорошенькое личико от глаз сына, чтобы угодить отцу. Она не появится больше в доме генерала, но ведь есть масса других мест, где она может показаться во всем блеске своей красоты: в церкви, на охоте, на балу и на зеленых лужайках, окружающих Бичвудский парк.
Старый солдат был слишком хороший тактик, чтобы подвергать себя опасности потерпеть поражение, унизительное для авторитета отца. Необходимо было найти выход. Обдумывание нового плана действия так сильно заняло его, что на время погасило гнев, клокотавший в его груди.

Глава VII. ЖЕНСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ

Охота, на которой Генри показал себя таким героем, была последней в том сезоне. Пришла весна и окутала своим зеленым, затканным цветами, покровом графство Букс. Весело кричали перепела в полях, засеянных хлебом, кукушка тянула свою меланхолическую ноту, и чудные рулады соловья оглашали леса по ночам. Наступил май, чудное время любви.
Генри Гардинг не избежал общей участи. В мае его страсть к мисс Мейноринг достигла высших пределов. Генри решил, что настал момент объясниться своей красавице в любви.
Окружающим казалось, что кокетка тоже, наконец, попалась. Предпочтение, оказываемое Бэлой Генри, объяснялось не только его состоятельностью, но и его внешними данными.
В это время младший сын генерала Гардинга был действительно очень красив и изящен. Единственный недостаток, в котором его можно было упрекнуть – это его склонность к расточительности, от которого со временем он мог исправиться. Впрочем, этот недостаток нисколько не вредил ему в глазах женщин, из которых не одна втайне завидовала мисс Мейноринг.
Что же касается последней, то следующий разговор ее с достойной матерью покажет нам, какие чувства она питала к Генри.
– Так ты хочешь выйти за Генри Гардинга? – спросила миссис Мейноринг.
– Да, мама, с твоего разрешения, конечно.
– А его?
Бэла звонко расхохоталась.
– Его! Но мама, мне нечего его и спрашивать.
– Уже! Разве он объяснился?
– Не совсем. Но, дорогая мама, я вижу, ты хочешь раньше узнать мой секрет, чем дать согласие. Я тебе скажу все. Он скоро объяснится – даже сегодня.
– Откуда ты знаешь это?
– Очень просто. Он мне дал понять, что ему нужно со мной серьезно поговорить и предупредил, что придет сегодня днем. Что же он мне может сказать другого, кроме того, что любит меня и будет счастлив получить мою руку?
Миссис Мейноринг молчала. На задумчивом лице ее не выражалось удовольствия, которое надеялась увидеть дочь.
– Надеюсь, ты довольна, мамочка? – спросила последняя.
– Чем, дочь моя?
– Но… иметь зятем Генри Гардинга…
– Дорогое дитя мое, – отвечала вдова, – это очень серьезная вещь, очень серьезная; надо хорошо подумать. Ты прекрасно знаешь наше положение и какие скудные средства оставил нам отец.
– Еще бы мне не знать, – отвечала Бэла с досадой. – Разве мне не приходится перешивать по два раза мои бальные платья и потом еще их перекрашивать? Тем более это причина выйти замуж за Генри Гардинга. Он избавит меня от всех этих унижений.
– Я не убеждена в этом, дитя мое…
– Ты что нибудь знаешь, мама, скажи!..
– К моему сожалению, почти ничего.
– Но его отец богат, и их только два брата. И ты сама же говорила, что у него нет духовной, следовательно, его состояние будет разделено поровну. Я бы удовольствовалась половиной.
– Я тоже, дочь моя, если бы была уверена, что получу эту половину. В этом то и затруднение. Если бы уже была духовная, тогда другое дело.
– Тогда я могла бы выйти за Генри?
– Нет. За Нигеля.
– О, мама, что ты говоришь?..
– Что все состояние будет принадлежать Нигелю. Нынче положение наследников очень шаткое, все зависит от каприза завещателя, а я знаю изменчивый характер генерала Гардинга.
Бэла умолкла и задумалась.
– Очень возможно, – продолжала почтенная матрона, – что генерал или совсем лишит наследства Генри, или оставит ему очень мало. Он страшно недоволен поведением своего младшего сына. Я не говорю, что молодой человек совершенно испорчен, иначе я не стала бы и слушать о нем, как о зяте, несмотря на всю нашу бедность.
– Но, мама, – заметила Бэла с многозначительной улыбкой, – разве женитьба не исправит его? Разве я не могу взять на себя заботу о его состоянии?
– Разумеется, если бы это состояние было. Но, повторяю, в этом то и вопрос.
– Но, мама, я люблю его.
– Я в отчаянии, дитя мое, тебе следовало бы быть более благоразумной и больше думать о будущем. Не решай ничего, подожди – из любви к себе самой и ко мне.
– Но он придет сейчас! Какой же ответ я ему дам?
– Неопределенный, дорогая моя. Ничего нет легче. Я возьму на себя всю ответственность. Ты мое единственное дитя, мое согласие необходимо. Послушай, Бэла, мне тебя нечего учить. Ты ничем не рискуешь, выжидая, наоборот, ты этим только выиграешь. По неразумной торопливости ты можешь сделаться женой человека, более бедного, чем был твой отец, и, вместо того, чтобы переворачивать шелковые платья, тебе совсем будет нечего надеть. Будь же благоразумна, это мой последний совет.
Бэла вместо ответа вздохнула. Но вздох этот был не особенно глубок, не особенно печален, чтобы можно было предположить, что превосходные советы матери будут пущены на ветер. Улыбка, сопровождавшая его, показала, что достойная дочь решила быть благоразумной.

Глава VIII. ОТЕЦ И СЫН

Генерал Гардинг имел обыкновение проводить много времени в кабинете, или, вернее, в библиотеке, так как все стены этой комнаты были заставлены книжными шкафами. Большинство книг составляли сочинения об Индии и о различных военных экспедициях. Было также много научных сочинений и по естественной истории. На столах лежали журналы и отчеты разных обществ по делам Индии.
Любимым занятием ветерана было перечитывать эти книги. Они навевали массу воспоминаний о прошлом.
Всякая новая книга об Индии находила себе место в библиотеке генерала.
Однажды утром генерал вошел по обыкновению в свой кабинет, но на этот раз он не предался своему обычному чтению. Он даже не сел. Его стремительная ходьба и нахмуренный лоб указывали на сильное волнение.
Временами он останавливался, хлопал себя по лбу рукой, что то бормотал и принимался снова шагать.
Среди отрывистых фраз упоминались имена его сыновей, особенно младшего.
– Беспорядочное поведение Генри сводит меня с ума, а эта девчонка уморит меня окончательно. Судя по тому, что я слышал, он у нее в сетях. Это очень серьезно. Как бы то ни было, с этим надо кончать… Она не создана быть женой порядочного человека. Меня бы меньше тревожило, если бы дело шло о Нигеле, она не годится ни одному из моих сыновей. Я слишком хорошо знал ее мать. Бедный Мейноринг! Какое плачевное существование вел он в Индии! Какова мать, такова и дочь!.. Клянусь Богом, этому браку не бывать!.. Я понимаю, это адское создание свело его с ума… Как спасти бедного мальчика от худшего из несчастий?.. Гадкая женщина!
Генерал сделал несколько шагов, молча опустив голову.
– Нашел! – наконец радостно воскликнул он. – Да, нельзя терять ни минуты. Пока я раздумываю, он все больше и больше запутывается.
Генерал позвонил. Вошел камердинер благообразной наружности.
– Уильямс!
– Что угодно, ваше превосходительство?
– Где мой сын Генри?
– В конюшне, ваше превосходительство. Он приказал оседлать гнедую кобылу.
– Гнедую кобылу? Но на нее еще никогда никто не садился.
– Никогда и никто, я думаю, что это очень опасно. Но мистер Генри любит опасность. Я хотел отговорить его. Но мистер Нигель запретил мне вмешиваться не в свое дело.
– Беги в конюшню. Передай, что я запрещаю ему садиться на эту лошадь и зову его немедленно сюда! Живо, Уильямс!
– Все тот же, – продолжал свой монолог генерал. – Опасность привлекает его – как меня когда то. Гнедая кобыла… Ах, если бы только это!.. Но мисс Мейноринг похуже будет.
В этот момент явился виновный Генри, в сапогах со шпорами и с хлыстом в руке.
– Ты звал меня, отец?
– Конечно! Ты хочешь ехать на гнедой кобыле?
– Да. Ты против этого?
– Тебе хочется сломать себе шею?
– Ха ха ха, этого нечего бояться. Ты, кажется, не очень то веришь в мои наезднические способности.
– А ты уж слишком самоуверен. Ты хочешь непременно ездить на лошади с пороком, не спросив даже меня. Зачем ты совершаешь еще более неблагоразумные поступки? Этот образ действий мне не нравится, и ты сделаешь мне удовольствие, изменив твое поведение.
– Какие же это поступки, отец?
– Ты безумно соришь деньгами; наконец, идешь навстречу еще большей опасности. Ты идешь навстречу гибели.
– Я не понимаю, отец. Ты говоришь о лошади?
– О лошади?.. Нет, сударь, не притворяйтесь, что вы не понимаете. Я говорю о женщине!..
При последних словах Генри побледнел. Он думал, что его любовь к мисс Мейноринг была тайной для всех, – по крайней мере, для его отца. О другой женщине не могло быть и речи.
– Я понимаю теперь еще меньше, – отвечал он уклончиво.
– Извините, милостивый государь, вы отлично меня понимаете. Я говорю о мисс Мейноринг!
Молодой человек вспыхнул, но не произнес ни слова.
– А теперь, милостивый государь, я вам скажу только одно: вам нужно отказаться от нее.
– Отец!
– Без возражений! Никакие любовные объяснения меня не тронут, и мне даже неприлично их слушать. Я повторяю, откажись от Бэлы Мейноринг совершенно и навсегда!
– Отец, – отвечал молодой человек твердым голосом, – ты требуешь невозможного. Я признаюсь, что между мисс Мейноринг и мною есть чувство более горячее, чем простая дружба. Мы обменялись обещаниями… Чтобы нарушить их, надо взаимное соглашение, иначе это было бы жестоко и несправедливо, на это я не могу согласиться. Нет, отец, я не сделаю этого, даже под страхом твоего гнева!..
Минуту царило молчание. Казалось, генерал размышлял, но он незаметно наблюдал за сыном. Внимательный наблюдатель прочел бы в глазах генерала не глухой гнев, вызванный сопротивлением сына, а восхищение и любовь. Но он поборол великодушное чувство и отвечал.
– Идите, милостивый государь! Вы решили ослушаться меня. Подумайте раньше, что вам будет стоить ваше упрямство. Я полагаю, вы догадываетесь, о чем я говорю?
Генерал умолк, ожидая ответа.
– Не совсем, отец.
– Я говорю о наследстве. Я вправе завещать его кому хочу, или твоему брату, или тебе. Если ты женишься на мисс Мейноринг, все состояние перейдет к Нигелю, тебе же я оставлю ровно столько, чтобы покинуть эту страну… Тысячу фунтов стерлингов – и ни пенса больше.
– Да, отец, я очень огорчен. Конечно, мне очень неприятно лишиться наследства, на которое я имел право рассчитывать, но мне еще тяжелее было бы лишиться твоего уважения. Тем не менее я откажусь от того и другого, если для того, чтобы их сохранить, я должен изменить своему слову. Женюсь ли я на мисс Мейноринг или, нет, это будет зависеть исключительно от нее. Надеюсь, отец, ты понял меня.
– Прекрасно, милостивый государь, прекрасно! На это я вам отвечу только одно, что я тоже дал слово и тоже сдержу его. Теперь садитесь на гнедую кобылу, раз вы этого хотите и молите Бога, чтобы она не разбила вас, как вы это сделали с сердцем вашего отца! Идите, сударь!
Не произнеся больше ни слова, Генри с поникшей головой медленно вышел из библиотеки.
– Живой портрет его матери! – пробормотал генерал, провожая его глазами. – Можно ли его не любить, несмотря на его упрямство и мотовство!? Такое благородное сердце не должно сделаться добычей недостойной женщины! Я спасу его помимо его воли.
Он снова позвонил, на этот раз гораздо сильнее.
Тотчас же явился камердинер.
– Уильямс!
– Что прикажете?
– Вели скорее закладывать!
Несколько минут спустя у подъезда уже стояла карета.
Генерал сел в экипаж, и кучер погнал лошадей. Тем временем Генри воевал с гнедой кобылой, которая ни за что не хотела скакать по направлению к коттеджу вдовы.

Глава IX. ШАХ И MAT

Господин Вуулет сидел в своей конторе, отделенной от другой комнаты, – в которой сидел его единственный клерк, – необычайно толстой стеной с узкой дверью.
С этой стороны нечего было бояться никакой нескромности. Но с другой стороны кабинета была легкая перегородка вроде шкафа, в котором, по приказанию мистера Вуулета, садился клерк и, не замеченный никем, записывал разговор клиента с патроном.
Читатель, конечно, уже догадался, что мистер Вуулет исполнял должность нотариуса в маленьком мирном городке мирного графства Букс.
В маленьких провинциальных городах и в особенности в деревнях ябедничество и крючкотворство процветают не хуже, чем в больших городах. Невежественный крестьянин часто становится жертвой таких господ, как мистер Вуулет.
Мистер Вуулет с таким успехом заманивал в свои сети бедных простаков, что скоро на его конюшне появились две лошади, а в сарае – коляска.
Но до сих пор ему не удалось поймать крупной рыбы. Самой лучшей добычей была миссис Мейноринг, его квартирантка, а следовательно, и его жертва.
Итак, несмотря на все старания и даже лошадей, Вуулет оставался темным, неизвестным дельцом.
Но так продолжаться долго не могло. Высшее общество должно к нему придти! Действительно, исключительный случай поднял мистера Вуулета на вершину его честолюбивых мечтаний.
В один прекрасный день богатая карета, с великолепным кучером и напудренным лакеем на запятках, проехала к городу и остановилась у дверей конторы мистера Вуулета.
Никогда еще мистер Вуулет не чувствовал себя таким счастливым, как в тот момент, когда его клерк, полуоткрыв дверь и высунув свое лисье рыльце, возвестил о прибытии генерала Гардинга.
Минуту спустя тот же субъект ввел важного посетителя.
По незаметному знаку своего патрона, клерк, как ящерица, проскользнул в шкаф, уже известный нашему читателю.
– Имею честь видеть генерала Гардинга? – приторно сладко проговорил нотариус, склоняясь чуть не до земли.
– Да, – отвечал генерал, – а как вас зовут?
– Вуулет, ваше превосходительство, к вашим услугам.
– Да, действительно, мне нужны ваши услуги, если вы не заняты.
– Нет таких занятий, которые бы могли помешать мне выслушать ваше превосходительство. Что прикажете?
– Мне нужны ваши услуги как нотариуса, чтобы сделать завещание. Вы можете это сделать?
– Не мне хвалить себя, ваше превосходительство, но, думается, составить завещание я хорошо сумею.
– Но довольно слов, перейдем к делу.
В сущности мистер Вуулет мог бы обидеться на такое обращение. Впервые с ним говорили таким тоном в его собственной конторе, но впервые, правда, его посетил и такой клиент. Он почувствовал необходимость смириться.
Он молча сел за стол, ожидая, что будет говорить генерал, расположившийся напротив.
– Пишите под мою диктовку, – сказал генерал повелительным тоном.
Волк в овечьей шкуре, все более и более смиренно склоняя голову, взял перо и лист белой бумаги.
– Я завещаю моему старшему сыну Нигелю Гардингу все мое движимое и недвижимое имущество, включая дома и земли, а также все облигации «Индийской Компании», за исключением тысячи фунтов стерлингов, которые должны быть выданы моему младшему сыну Генри Гардингу, как единственное наследство, на которое ему предоставляется право.
– Вы написали? – спросил ветеран.
– Все, что вы изволили продиктовать, ваше превосходительство.
– Проставьте число.
Вуулет повиновался.
– Есть у вас свидетель налицо? Иначе я позову своего выездного лакея.
– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, мой клерк может быть свидетелем.
– Но ведь, кажется, надо двух?
– По закону, генерал, но я могу служить за второго.
– Отлично. Дайте мне перо.
Генерал наклонился над столом и приготовился писать.
– Но, ваше превосходительство, – заметил нотариус, сообразивший, что завещание было уж слишком кратко, – разве это все? У вас ведь два сына?
– Конечно. Разве не сказано это в завещании? Что еще?
– Но…
– Что но?
– Вы же не хотите…
– Я хочу подписать мое завещание, с вашего разрешения. Но могу обойтись и без него, впрочем, и обратиться к другому вашему собрату по профессии.
Мистер Вуулет был слишком опытный человек, чтобы осмелиться еще на какое либо замечание. Прежде всего надо было понравиться новому клиенту, и он поспешил подвинуть бумагу и перо к генералу.
Ветеран подписался, нотариус и его клерк в качестве свидетеля подписались тоже, и завещание было оформлено.
– Теперь снимите копию, – сказал генерал, – а оригинал оставьте у себя до востребования.
Копию сняли. Генерал спрятал ее в карман своего плаща и, не сказав больше ни слова нотариусу, сел в карету и уехал.
– Странно, – говорил себе делец, оставшись один, – что генерал приехал ко мне, а не к своему поверенному! Еще более странно, что он лишает наследства младшего сына. Состояние генерала оценивается в сто тысяч фунтов стерлингов и все достается этому полунегру! Но это понятно. Генерал недоволен младшим сыном и потому обратился за составлением завещания ко мне, а не к Лаусону, который постарался бы его отговорить. А старик не уступит, пока Генри не исправится. Генерал не такой человек, чтобы позволить собой играть, даже собственному сыну. Но как бы там ни было, я обязан сообщить об этом третьему лицу, сильно в этом заинтересованному.
– Робби!
Дверь открылась, и высунулась голова клерка.
– Вели моему кучеру закладывать моих лошадей – живо!
Голова исчезла, и едва только нотариус успел спрятать завещание и обдумать свой разговор с завещателем, как карета остановилась у дверей конторы.
Через несколько минут экипаж мистера Вуулета уносил его к скромному домику вдовы Мейноринг.

Глава X. РЫБКА КЛЮЕТ

Полковник Мейноринг, кости которого покоились в Пенджабе, оставил, как мы уже знаем, очень скромное наследство. Вдова однако находила возможность держать выезд, заключавшийся, правда, в одном пони и фаэтоне, но пони был живой и горячий, фаэтон очень приличный, казавшийся даже изящным, когда правила сама мисс Бэла. Грум тоже был всегда в новенькой ливрее с блестящими пуговицами.
Эту очаровательную картинку деревенской жизни можно было наблюдать у дверей коттеджа миссис Мейноринг в одиннадцать часов утра, в тот самый день, когда между матерью и дочерью произошел вышеописанный знаменательный разговор.
Эта прогулка, необычайно ранняя, имела серьезную цель – визит к нотариусу. Уже Бэла, поместившись в фаэтоне, грациозно помахивала бичом, и послушный пони уже тронулся с места, когда показался экипаж самого мистера Вуулета.
Какое счастливое совпадение, подумали миссис Мейноринг и ее дочь, решившие сегодня ехать в город. И вот мистер Вуулет, точно по внушению свыше, приехал сам. Следовательно, им можно было остаться.
Дамы вышли из экипажа, отдав вожжи груму, и в сопровождении нотариуса вошли в коттедж. По словам нотариуса, дело, приведшее его к миссис Мейноринг, ничуть не касалось очаровательной Бэлы и потому молодая девушка тотчас же удалилась, оставив мать наедине с мистером Вуулетом.
Во всех манерах нотариуса проглядывала какая то приторная слащавость, хотя менее заметная, чем в разговоре с генералом. Конечно, ведь и разница была громадная между генералом, богатым землевладельцем, и вдовой полковника, снимавшей его коттедж. Но все таки миссис Мейноринг занимала известное положение, с которым надо было считаться; у нее была дочь, которая в один прекрасный день могла стать женой человека с миллионным состоянием. Клиентура очень приятная для поверенного матери.
М р Вуулет был слишком проницателен, чтобы не понимать положения вещей. Если он и был более развязен со вдовой полковника, чем с генералом Гардингом, то это объяснялось просто тем, что он видел, что почтенная дама была с ним одинаковых взглядов относительно вопросов чести и этикета.
– Вы имеете что нибудь сказать, мистер Вуулет? – спросила вдова, не намекнув ни одним словом, что она сама направлялась к нему с визитом.
– Да, миссис, впрочем важного ничего нет. Во всяком случае, я попрошу у вас минут пять внимания. Извините, что я помешал вашей поездке.
– О, мы хотели просто походить по магазинам. Это можно сделать и в другой раз. Садитесь и рассказывайте.
Нотариус взял стул, а миссис Мейноринг расположилась на диване.
– Что нибудь касающееся коттеджа? – спросила она с притворным равнодушием. – Но, насколько я помню, плата за него, кажется, вовремя внесена.
– Дело не в этом, – прервал ее достойный человек. – Вы очень аккуратны в ваших платежах, миссис Мейноринг, чтобы мне утруждать мою память. Я пришел по делу, говорить о котором, по зрелом размышлении, может быть нескромно с моей стороны, но так как я забочусь о ваших интересах, я счел необходимым известить вас об этом в надежде, что вы припишете это моему чрезмерному усердию, если это дело само по себе и не заслуживает внимания.
Вдова сделала большие глаза. Манеры и выражения нотариуса показали ей, что она может ожидать интересного открытия.
– Чрезмерное усердие с вашей стороны не может никого обидеть, мистер Вуулет, а меня тем более. Говорите, пожалуйста, интересно для меня ваше сообщение или нет, обещаю вам серьезно взвесить его и откровенно ответить.
– Во первых, миссис, я должен вам предложить вопрос, который со стороны всякого другого мог бы показаться дерзким, но вы мне сделали честь избрать меня в качестве советчика, и моя преданность служит мне извинением. Говорят, и даже вполне определенно, что ваша дочь… готова вступить в брак с одним из сыновей генерала Гардинга. Могу я вас спросить, основательны ли эти слухи?
– Да, мистер Вуулет, в этих слухах есть доля правды.
– Могу я вас спросить, которого из двух сыновей генерала ваша дочь удостоила своим выбором?
– Конечно, мистер Вуулет… Но с какой целью вы это спрашиваете?
– У меня есть на это причины, – причины, которые касаются вас.
– Меня касаются, каким образом?
– Возьмите и прочтите, – ответил на это делец, подавая ей лист голубоватой бумаги с едва высохшими чернилами.
Это было завещание генерала Гардинга.
По мере чтения кровь яркой волной заливала лицо и шею вдовы. Несмотря на шотландскую флегматичность и самообладание, она не могла скрыть своего волнения. То, что было у нее перед глазами, являлось как бы эхом ее собственных мыслей – ответом на размышления, которые час тому назад приходили ей в голову и которые она сообщила своей дочери.
Довольно ловко, как может сделать только женщина, – а миссис Мейноринг была не из наивных – она не показала Вуулету, какое сильное впечатление произвел на нее этот документ. Она сказала, что больше всего ее поразила несправедливость генерала Гардинга по отношению к его детям. Оба, казалось бы, были одинаково дороги ему, и хотя младший вел себя не очень примерно, он был еще очень молод и мог исправиться со временем. Что же касается ее самой, она искренне благодарит мистера Вуулета за сообщение ей о столь странном завещании.
Но мистера Вуулета обмануть было трудно, поэтому он спокойно спрятал завещание в карман и простился с почтенной дамой, уже ни в чем не извиняясь. Достойные собеседники отлично поняли друг друга.
Как только нотариус вышел из салона, явилась Бэла.
– Что он тебе сказал, мама? – спросила она. – Это касается меня?
– Без сомнения. Если ты примешь предложение Генри Гардинга, то выйдешь замуж за бедняка. Я видела завещание. Отец лишил его наследства.
Мисс Мейноринг упала на софу с криком, скорее разочарования, нежели горя.

Глава XI. ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Время шло, Бэла Мейноринг, полулежа на диване, глубоко задумалась. Положение ее было очень трудное и щекотливое. Она ждала брачного предложения с твердым намерением отвергнуть его. Советы, даже приказания ее матери принесли плоды, и она решила смотреть на жизнь только с практической стороны.
Надо сознаться, что не без душевной тревоги и даже довольно сильной борьбы с собственными чувствами она решалась на это. В действительности, человека, руку которого она решила отвергнуть, она любила больше, чем сознавала сама, что и поняла впоследствии. Несмотря на кокетство, ненасытное желание видеть всех мужчин у своих ног, у нее все таки было сердце, хотя и не очень чистое и преданное, но все таки принадлежащее Генри Гардингу.
Тем не менее она энергично боролась сама с собой. Разве мог Генри осуществить ее пылкие желания? Мог ли он окружить ее всеми благами самой утонченной роскоши? Она знала, что нет. Ему сердце, другому руку, может быть, его брату Нигелю, – подсказал ей демон гордости и тщеславия.
Бэла Мейноринг была действительно очаровательным созданием, роста немного выше среднего, прекрасно сложена и грациозна. Ее большие темно голубые глаза умели бросать взгляды, проникавшие в самую душу. Природа вообще ничего не пожалела для нее, а искусство окончательно отшлифовало этот бриллиант. Бэла хорошо знала цену своей красоте и, приученная с детства, умела пользоваться своими достоинствами с редким искусством. Она умела так небрежно и так красиво упасть на софу, что опьяняла своими движениями всех своих бесчисленных поклонников.
Но сегодня ей было не до пластических поз. Она то вскакивала, бегала по салону, останавливалась у окна, бросая взгляды на дорогу, то опять садилась и погружалась в глубокое тревожное размышление.
Что она ответит? Как сделать так, чтобы смягчить отказ? Она не сомневалась, что разобьет сердце любящего человека, но искала слов, чтобы преподнести свой отказ в более мягкой форме. Она уже почти приготовила трудный ответ, как вдруг рыдания подступили к ее горлу. В конце концов ведь нужно сказать «нет», и одно это простое, но жесткое слово разрушало все здание ее хитросплетений.
В один момент, уступая более чистому естественному чувству, она чуть не изменила своего намерения и чуть не решила выйти замуж за Генри, несмотря на его бедность, несмотря на советы матери.
Но это благородное решение промелькнуло только как молния в ее мозгу, и только еще больше сгустило тучи, нависшие над ее судьбой; что, если она поддастся слабости и уступит увлечению молодости и любви? Муж, лишенный наследства! Да ведь тысячи фунтов – все состояние Генри – хватит только на свадебную корзинку и брачные празднества! Мать ее, несомненно, обладает практическим умом. Да и дочерний долг обязывает повиноваться родителям.
Еще и другая мысль утвердила ее в этом решении. Она была твердо уверена в чувстве Генри и в том, что всегда сможет его вернуть. Возможно, что генерал Гардинг раскается и уничтожит завещание, продиктованное в минуту гнева и досады. Миссис Мейноринг знала генерала, как человека, который никогда не изменяет того, что сделал. Но Бэла думала по другому. Она смотрела на будущее сквозь призму надежды, освещенную любовью.
В таком тревожном настроении духа находилась мисс Мейноринг, когда грум доложил о приезде Генри Гардинга и ввел его в салон. Возможно, что при виде красивого элегантного молодого человека ее решение снова поколебалось. Но это продолжалось только один момент, мысль о лишении наследства вернула ей силы.
Она не ошиблась насчет причины посещения Генри. Во время последнего свидания они обменялись таким обещанием, которое не могло оставить никакого сомнения.
С откровенностью искренности, присущей его характеру и не допускающей задней мысли в других, Генри просил Бэлу сделаться его женой.
Последовавший ответ поразил его в самое сердце. Это не был категорический отказ, но молодая девушка подчиняла свое согласие решению матери.
Генри не мог этого понять. Эта величественная и в его глазах всемогущая красота вдруг должна была подчинить свое счастье желанию капризной и эгоистической матери? Удар был неожиданным и тем более тяжелым, что предвещал несогласие миссис Мейноринг.
Не в характере Генри было оставаться в неизвестности. Он тотчас же попросил разрешения поговорить со вдовой.
Через несколько минут миссис Мейноринг заняла на софе место дочери, которая предпочла не присутствовать при этом разговоре.
По ледяному приему и натянутому обращению вдовы Генри понял, что все надежды его рушились, опасения его немедленно подтвердились.
Миссис Мейноринг заявила, во первых, что она очень польщена оказанной ей честью, но тотчас же прибавила, что материальное положение ее и ее дочери делают этот брак невозможным. Мистер Гардинг сам знает, что покойный муж ее оставил их почти без всяких средств, а так как сам молодой человек тоже находится в подобном же положении, то их союз при таких условиях был бы не только неблагоразумным, но недостойным безумием. Благодаря материнской любви, а также понятной материнской слабости, Бэла не привыкла к бедности. Может ли она быть женой человека, который должен бороться за свое существование? Она без содрогания не может подумать о такой судьбе для своего дорогого детища. Мистер Гардинг еще молод и целый мир перед ним, но он тоже не приучен к труду, привыкнуть к которому ему будет чрезвычайно трудно. Вот по этим то причинам миссис Мейноринг считает себя вправе отклонить его предложение.
Генри молча слушал эту длинную речь, но выражение удивления все больше и больше выяснялось на его лице.
– Я не понимаю, миссис Мейноринг, вы не хотите же сказать…
– Что сказать, мистер Гардинг?
– Что я не в состоянии прилично обеспечить мою… вашу дочь. О какой борьбе вы говорите? Я не занимаюсь никаким трудом, это правда, но мне кажется, я в нем и не нуждаюсь. Состояние моего отца гарантирует меня от этого в настоящем и в будущем. Наследников только двое: я и мой брат.
– Вы так думаете, мистер Гардинг? – отвечала вдова тем же холодным и неприятным тоном. – Я жалею, что должна вас разочаровать. Состояние вашего отца не будет разделено поровну между вами, самое большее, что вам достанется, тысяча фунтов стерлингов. Что можно предпринять с такой ничтожной суммой?
Генри Гардинг уже не слышал последнего вопроса. Он понял, что ему больше нечего делать в салоне миссис Мейноринг и, схватив свою шляпу и палку, быстро простился со вдовой.
Он и не подумал прощаться с Бэлой; отныне между ним и ей образовалась непроходимая пропасть.
В то время, как отвергнутый жених удалялся от коттеджа, где обитала она, та, на которую он смотрел недавно, как на властительницу его судьбы, черные тучи собирались на небе, как бы отражая мрачные мысли, роившиеся в его голове.
Это было первое серьезное горе, которое он испытал в жизни. Горе, так сказать, материальное и нравственное. После слов миссис Мейноринг он узнал, что он одновременно лишился любви и состояния. Но что ему было до потери богатства! Мысль, что слова любви, нежные взгляды, робкие пожатия руки, – все это было ложно, может быть, рассчитано, – вот что разбивало сердце благородного молодого человека.
Подыскать извинение поведению Бэлы? Он попытался. Но причины отказа были слишком очевидны, слишком ясны условия, при которых была бы принята его любовь, и которые привели к тому, что сначала ему была подана надежда. Сколько коварства и кокетства! Генри поклялся заставить замолчать свое сердце. Жизненная борьба начиналась; Генри был молод, борьба грозила быть тяжелой, но его характер позволял надеяться, что он выйдет из нее победителем. Женщина, которую он поставил на пьедестал, как образец невинности и чистоты, оказалась корыстолюбивой эгоисткой, более достойной презрения, чем любви. Ему надо только помнить об этом, и чувство его к ней рассеется само собой. Решив это, Генри вспомнил об отце. Против него он испытывал глухой гнев. Очевидно, угроза лишения наследства приведена была в исполнение сегодня утром. Подробности, данные миссис Мейноринг по этому поводу, не оставляли в нем никакого сомнения. Откуда и как она добыла эти сведения, его не интересовало. Он знал, что она достаточно ловка, чтобы войти в соглашение с нотариусом, у которого генерал должен был составить свое завещание. Его мысли снова вернулись к завещателю, лишившему его одним ударом любви и состояния.
Безумец! В своей нравственной агонии он не подумал ни одной минуты, как дружески отнесся к нему отец, стараясь избавить его от испытаний более тяжелых, чем лишение его наследства. Его презрение к недостойной кокетке не было еще настолько сильно, чтобы дать возможность благоразумно взглянуть на вещи.
Угроза отца была условная. Стоило Генри только раскаяться, и он снова попал бы в милость и добился бы без всякой просьбы с его стороны изменения завещания. Его неповиновение заслуживало наказания, но наказание это было совместимо с той снисходительностью, с какой к нему всегда относился отец.
Так рассуждал бы всякий обыкновенный человек. Нигель Гардинг поступил бы так же и поспешил бы вымолить себе прощение.
Генри думал иначе. Глубоко уязвленный в своей гордости и в своей привязанности, он убедил себя, что дом его отца не для него.
С энергией отчаяния он уцепился за это героическое решение. Дойдя уже до ворот парка, он вдруг повернул назад и направился большими шагами к соседней станции железной дороги.
Час спустя он был уже в Лондоне, твердо решив не возвращаться в графство Букингем.

Глава ХII. ДОБРОВОЛЬНОЕ ИЗГНАНИЕ

Вечером того же дня в столовой генерала Гардинга по обыкновению был накрыт стол на четыре прибора. Одно из мест за столом оставалось незанятым.
– Где же Генри? – спросил генерал, развертывая салфетку.
Нигель промолчал. Тетка, старая дева, недовольная поведением своего племянника, нисколько не тревожилась его исчезновением. Камердинер не знал. Нигель же отлично видел, когда брат отправился к коттеджу Мейноринг. На прямой вопрос генерала, где Генри, он с искривленным лицом дрожащим голосом рассказал об этом.
– Вероятно, его оставили обедать, – прибавил он, – миссис Мейноринг так любезна с ним.
– Ну, это скоро прекратится, – возразил генерал с улыбкой, просиявшей на минуту на его опечаленном лице.
Нигель пристально взглянул на отца, но не осмелился спросить объяснения. По видимому, он испытал какое то внутреннее облегчение. Сумрачное лицо его прояснилось.
Обед уже подходил к концу, когда вошел камердинер с письмом, принесенным служителем маленькой гостиницы, находящейся недалеко от замка.
При первом взгляде, брошенном на конверт, генерал узнал почерк своего сына Генри.
Старик вскрыл письмо. По мере чтения лицо его все более и более омрачалось.

«Отец,
я не прибавляю «дорогой», это было бы лицемерием с моей стороны, – когда вы получите это письмо, я уже буду на пути в Лондон, оттуда пойду туда, куда повлечет меня судьба, ибо не хочу возвращаться под тот кров, который не могу считать своим. Я перенес бы, не жалуясь, лишение наследства, может быть, я заслужил его, но последствия, которые оно повлекло за собой, слишком ужасны, чтобы я мог относиться к нему без раздражения. Но зло уже сделано и говорить об этом больше нечего. Цель моего письма следующая. По смыслу вашего завещания, мне достается тысяча фунтов стерлингов. Не можете ли вы выдать мне их немедленно? Тысяча фунтов после вашей смерти – которая, надеюсь, еще долго заставит себя ждать, – слишком маленькая сумма, чтобы на ней можно было основывать какие нибудь надежды на будущее. В настоящий момент эти деньги могут мне понадобиться, так как я решил покинуть родину и искать счастья под более милосердными небесами. Если я найду в Лондоне у вашего поверенного чек в тысячу фунтов на мое имя, это будет хорошо, если же нет, ваш отказ помешает мне уехать, но обращаться к вам еще раз с подобной просьбой я, конечно, не стану. Поступайте как вам угодно, отец. Может быть, мой милый брат, советов которого вы так охотно слушаетесь, поможет вам и на этот раз.
Генри Гардинг.»

Можно представить себе волнение генерала при чтении этого сухого и холодного письма. При первых словах он вскочил и стал читать на ходу, а когда кончил, он топнул с такой силой по паркету, что задребезжал хрусталь и фарфор на столе.
– Милосердный Боже, что это значит! – вскричал он.
– Что, дорогой отец? – спросил медовым голосом Нигель. – Вы получили дурные известия?
– Известия! Известия! Это гораздо хуже!
– Можно спросить, от кого?
– От Генри!.. Негодяй, неблагодарный! На, читай!
Нигель повиновался.
– Действительно, очень неприятное послание – просто наглое, но что это значит? Я не могу понять.
– Не все ли равно! Достаточно того, что он уехал. Я его знаю! Он сдержит свое обещание, он весь в меня. Уехал! Великий Боже, уехал!
Несмотря на всю сдержанность, у генерала вырвалось рыдание.
– Но, – заметил Нигель, – определенного он ничего не говорит. Это безумец!
– Ничего не говорит! – простонал генерал. – Да уж одно то, что он мог написать подобное письмо, в котором каждое слово есть посягательство на мой авторитет и вызов!..
– Это правда, и я не понимаю, как он мог осмелиться написать вам это. Очевидно, он страшно раздражен чем то. Но его гнев так же скоро утихнет, как и ваше справедливое негодование, дорогой отец мой.
– Никогда! Я никогда ему не прощу! Он слишком много злоупотреблял моей снисходительностью! Но больше этого не будет! Я не желаю больше переносить подобного неповиновения, не говоря уже о том, что у него нет сердца. Клянусь Богом, он будет наказан!
– Вы правы, отец мой, – продолжал старший сын, – и раз он просит вас спросить моего мнения, я вам посоветовал бы предоставить его самому себе – по крайней мере, на некоторое время. Возможно, что, оставшись без вашей великодушной поддержки, он скорее почувствует свою зависимость от вас и раскается. Я думаю, что тысячи фунтов стерлингов, которые он просит у вас, посылать не следует.
– Он не получит ни одного гроша, пока я жив!
– И надеюсь, что вы еще долго проживете, дорогой отец мой.
– Худо это или хорошо, мне все равно. Он не получит ни одного гроша! Пусть умрет с голода или образумится.
– Это лучшее средство заставить его вернуться, – с лицемерным вздохом проговорил Нигель. – И поверьте, что это скоро случится.
Это замечание, казалось, на минуту смягчило гнев неумолимого генерала. Он вновь сел за стол и оставался с глазу на глаз со своей бутылкой портвейна гораздо дольше, чем обыкновенно. Вино, по видимому, сделало его добрее. Перед тем, как ложиться спать, он, слегка пошатываясь, вернулся в свой кабинет и дрожащей рукой написал своему поверенному, приказывая ему выдать его сыну Генри чек на тысячу фунтов стерлингов.
Затем он позвал выездного лакея и приказал ему немедленно отнести на почту письмо.
Желая сохранить это в тайне от всех, генерал старался проделать это как можно тише.
К несчастью, человек, действующий под влиянием четырех бутылок портвейна, не может судить, насколько он осторожно действовал. Нигель отлично знал, что отец написал письмо, угадал, конечно, его содержание и, незамеченный генералом, присутствовал при его разговоре с лакеем. Он подстерег, когда последний собирался уходить, взял у него письмо и передал другому слуге, который, по его словам, шел гораздо дальше и по дороге мог занести письмо на почту. Но новый посол получил предварительно какие то особые инструкции, вследствие которых письмо генерала не дошло по своему назначению.

Глава XIII. ЛОНДОНСКИЕ ДУШИТЕЛИ

Не зная Лондона, где он был не больше трех раз, Генри предоставил извозчику свезти его в какой нибудь отель в западной части города. Из боязни, что слух о его размолвке с отцом и о неудачном сватовстве уже распространился в городе, Генри не посетил ни одного из друзей генерала. Гордость не позволила ему ни ставить себя в смешное положение, ни вызывать сожалений. Он хотел скрыть свое горе от всей вселенной. По этой же самой причине он избегал всеми силами возможных встреч с товарищами по колледжу.
Человек, который снес его письмо к отцу, снабжен был также запиской к лакею, в которой Генри приказывал уложить его вещи, белье и оружие и отправить до востребования на станцию Педдингтон. Эти вещи да сто фунтов, которые случайно находились в его кошельке, когда он покинул родительский дом, составляли все его богатство. Деньги исчезли, конечно, в первые же дни пребывания в Лондоне.
Первый раз в жизни он испытал неприятное чувство очутиться без денег в таком большом городе. Но сначала это ему не казалось страшным; он надеялся, что отец пришлет ему тысячу фунтов стерлингов. На этом основании он отправился через неделю к поверенному генерала и спросил, нет ли письма на его имя от отца.
Ответ был отрицательный.
Через три дня он снова пришел и повторил свой запрос. Ему отвечали, что «Лаусон и сын» (фирма дома) уже давно не получали от генерала Гардинга никаких распоряжений.
– Он ничего не пришлет, – грустно сказал себе Генри, уходя из конторы поверенного. – Он находит, что я еще недостаточно наказан, а мой милый братец подольет масла в огонь. Ну и пусть остается со своими деньгами. Я у него не попрошу больше ничего, хотя бы должен был умереть с голоду!
Во всяком личном самоотречении есть некоторая доля жгучего удовольствия, берущего свое начало скорее в злобе, чем в истинном мужестве и которое пропадает гораздо раньше, чем нравственная боль, его породившая. Молодой человек чувствовал себя страшно оскорбленным своим отцом и любимой женщиной. Он не мог их отделить друг от друга в своих мыслях, и его неприязнь к обоим была так сильна, что могла внушить ему самые крайние решения. Первое было – не возвращаться к поверенному, что он и сделал не без некоторого усилия над собой, так как уже страдал от недостатка денег. Теперь уже было не до расточительности. Он уже переехал в более скромный отель, но как бы дешева комната не была, платить за нее надо было. Положение становилось все затруднительное. Что делать? Поступить на военную службу или в торговый флот? сделаться извозчиком? простым рабочим? Ни одна из этих профессий его не соблазняла. Не лучше ли было эмигрировать? На этом он и остановился.
К счастью, у него оставались еще прекрасные часы и драгоценные вещи. Денег, вырученных от продажи, вполне хватило бы на переезд в Новый Свет. Он хотел как можно дальше уехать от отца и Бэлы Мейноринг. Он направился к докам, чтобы узнать, когда уходит корабль в Америку, но каюта, которую ему предложили на корабле, была хотя недорога, но очень скверная, и он не решился ее взять.
Было уже поздно, когда он сошел с империала конки на Литль Куин Стрит, недалеко от своей гостиницы. Он только что сделал несколько шагов, как ему бросилась в глаза лавочка с устрицами. Он был голоден. Он вошел в лавочку и приказал себе открыть дюжину моллюсков.
Перед прилавком стоял молодой человек и с аппетитом глотал поданных устриц. Вид его произвел на Генри странное впечатление. То был высокий, хорошо сложенный, красивый человек, оливковый цвет лица, черные волосы, глаза и горбатый нос которого указывали на иностранное происхождение. Несколько слов, произнесенных на плохом английском языке, ясно показывали, что перед ним был итальянец. Несмотря на бедный костюм, манеры его показывали в нем человека, если и не знатного происхождения, то хорошего общества.
Если бы у Генри спросили причину его внезапной симпатии к этому молодому человеку, он бы очень затруднился ответить. Симпатия эта была возбуждена прежде всего его изящными манерами и главным образом мыслью, что он видел перед собой иностранца, одинокого, вдали от родины – каким он будет скоро сам.
Ему очень хотелось заговорить с незнакомцем, но гордая сдержанность, начертанная на его лице, его плохое знание английского языка, а также страх, что его намерение будет дурно истолковано, удержали Генри от попытки начать с ним беседу.
Незнакомец едва удостоил взглядом молодого англичанина. Аристократические манеры, платье безукоризненного покроя, очевидно, внушили иностранцу мысль, что он видит перед собой одного из светских шалопаев.
Итальянец покончил с устрицами, расплатился и вышел из лавочки.
Генри с сожалением проводил его взглядом. Это было первое симпатичное лицо, встреченное им в Лондоне. Увидит ли он его когда нибудь еще? Это было бы большим чудом в таком городе, как Лондон. Не должен ли он сам удалиться из этого города? Расплатившись с продавцом, Генри пошел домой.
Ночь была темная, и Генри быстро шел по направлению к Эссекс Стриту, где находился его отель.
Он уже вошел в крытый и плохо освещенный проход, огибающий Линкольн сквер, как вдруг в полумраке перед ним вырисовались силуэты трех человек, из которых один был, видимо, страшно пьян и опирался на двух других.
Он бы охотно избежал этой встречи, но ему не хотелось возвращаться обратно, и он продолжал свой путь. Подойдя ближе, он заметил, что пьяница совсем не стоит на ногах и если бы не поддерживающие его товарищи, свалился бы, как мешок, на землю. Люди стояли неподвижно на одном месте.
Генри, не обращая внимания, прошел мимо них. Отвратительная физиономия одного из них, повернувшегося в его сторону, заставила его быть настороже. Пройдя несколько шагов, он невольно повернул голову.
Достойное трио случайно остановилось как раз подле одного из редких фонарей, находившихся в проходе. Слабый свет, падающий на пьяницу, осветил его черты, в которых Генри узнал молодого человека, заинтересовавшего его в устричной лавочке.
Вскрикнув от изумления, Генри бросился к странной группе.
– Что это значит, – спросил он повелительным голосом, – этот человек пьян?
– Пьян, как стелька, – отвечал один из подозрительных субъектов, – целый час мы уже возимся с этой тушей.
– Неужели?
– Правда, сударь. Как видите, он хватил лишнее, он наш приятель, и мы не хотим, чтобы он попал в участок.
– Конечно, вы этого не хотите, – отвечал с иронией молодой человек, понявший причину неподвижности иностранца. – Это очень любезно с вашей стороны, но я тоже его приятель. Я уж позабочусь о бедняге, избавлю вас от этого труда. Поняли?
– Черт возьми, что это значит?
– А вот что! – крикнул Генри, будучи не в силах больше сдерживать свое негодование. Вот! – повторил он, с треском опуская свою тяжелую палку на голову одного из мошенников, – вот! – повторил он еще раз, ударяя другого, и вслед за тем все трое – два негодяя и их жертва, упали на землю.
В этом квартале Лондона полицейские посты очень редки, но по счастливой случайности один полисмен, проходя по Куин Стрит, услыхал шум и проник в проход в тот момент, когда Генри расправлялся с ворами.
Он помог молодому человеку связать мошенников и свезти их в ближайший участок. Пока душителей сажали под замок, иностранец оправился от своего оцепенения, причиненного хлороформом. Затем Генри отвез незнакомца на его квартиру.

Глава XIV. ВЫБОР КАРЬЕРЫ

Часто самой незначительной случайности достаточно, чтобы совершенно перевернуть нашу жизнь. Наша судьба зависит от случая. Если бы Генри не пошел по темному проходу и не спас незнакомца, по всей вероятности, его жизнь пошла бы по иному пути.
Через несколько дней он уже намеревался отплыть в Вест Индию, откуда, может быть, никогда бы не вернулся. Между тем как теперь он сидел в мастерской с палитрой в одной руке и кистью в другой, в классической блузе и вышитом берете. Одним словом, он сделался живописцем.
Эта перемена в его судьбе объясняется очень просто. Молодой человек, которого он спас, сделался его учителем. И Генри решился добывать себе хлеб живописью. Генри всегда выказывал способности к рисованию. В нем билась артистическая жилка, которая дает успех.
Луиджи Торреани, молодой художник итальянец, сам был из начинающих, но шел быстрыми шагами к славе, он мог уже работать не только для куска хлеба – имя его было известно, картины его высоко ценились.
Узнав о проектах молодого англичанина, Луиджи Торреани предложил ему давать уроки живописи. Генри почти ничего не рассказывал о своей предыдущей жизни, да притом итальянец ни о чем и не спрашивал, он был слишком деликатен и слишком признателен, чтобы какие нибудь подробности прежней жизни Генри могли повлиять на его чувства. Он горячо отговаривал Генри от эмиграции, и тот поддался на его увещания.
Это неожиданное знакомство двух молодых людей почти одного возраста, равных по рождению и привычкам, привело к тому, чего и следовало ожидать. Генри и Луиджи скоро сделались близкими друзьями, разделяя трапезу, жилище и мастерскую.
Такое сожительство продолжалось несколько месяцев, пока Луиджи, восхищенный успехами своего ученика и товарища, не предложил ему поехать на некоторое время в Рим, чтобы усовершенствоваться в своем искусстве, изучая классические образцы, собранные в древней столице. Молодому итальянцу не было необходимости черпать из этого же источника. Итальянец по рождению, он вырос среди чудес искусства. Он приехал в Лондон для того, чтобы иметь возможность больше получать за свои картины. Молодого англичанина привлекала поездка в Рим, как вообще увлекает молодежь мысль посетить Италию. Италия! Италия! Отечество Тассо, Ариосто, Баккачио и… бандитов!
К любопытству, свойственному всем путешественникам, у Генри Гардинга примешивалась еще надежда залечить раны, нанесенные ему отцом и любимой девушкой.
В Англии ему все еще живо напоминало о недавнем крушении всех его надежд. В чужом же краю новая жизнь, новые лица должны были развлечь его и дать забвение.

Глава XV. ПРЕРВАННАЯ РАБОТА

По дороге, ведущей в Вечный город, шел одинокий молодой человек, направляясь к гористой местности, где начинаются отроги Аппенин.
Это не был итальянец. Прекрасное открытое лицо, розовые щеки, обрамленные густыми каштаново золотистыми вьющимися волосами, геркулесовское сложение, решительные манеры, твердая поступь – все указывало в нем на уроженца севера, англо саксонца.
По альбому под мышкой, по палитре, надетой на большой палец левой руки, и полудюжине кистей сейчас же можно было узнать художника, занимающегося поисками сюжета.
Ничто ни в его костюме, ни в его багаже не привлекало к себе внимания. Встретить артиста в окрестностях Рима считалось самым заурядным явлением.
Если какой нибудь прохожий и оглядывал более внимательно молодого человека, то только потому, что он был «Inglese».
Национальность художника ни у кого не вызывала никаких сомнений, тем более у читателя, который, разумеется, узнал в нем нашего героя Генри Гардинга.
Он последовал советам своего друга и решился закончить свое художественное образование под прекрасным небом Италии, среди великолепных развалин города на семи холмах. Средства к жизни он добывал своей кистью. Но, судя по его изношенной одежде и обуви, обстоятельства его были не блестящи.
Куда он шел? Он зашел уже настолько далеко, что потерял из виду Вечный город с его развалинами. Он уже достаточно изучил и зарисовал арки и фрески Капитолия и Колизея. Теперь он шел в горы, чтобы окунуться в чистый источник природы и набросать на полотно деревья, скалы, ручьи, залитые горячим солнцем Италии.
Это была его первая экскурсия за город. Он счел лишним взять с собой гида и ограничивался тем, что спрашивал у прохожих по временам дорогу в Валь д'Орно, маленький городок, спрятанный в горах, неподалеку от неаполитанской границы.
Синдику этого города он нес письмо от сына, иными словами от Луиджи Торреани. Но главной его целью было найти сюжет для картины. Несколько раз уже ему хотелось остановиться и срисовать пейзаж, являвшийся перед его глазами.
Но он думал, что все эти пейзажи расположены слишком близко от Рима, чтобы не быть срисованными уже много раз.
Итак, он продолжал свой путь к лесистым холмам, вырисовывавшимся на горизонте. К вечеру он дошел до них и с трудом взобрался на выступ скалы, откуда открывался восхитительный вид.
Слегка закусив взятой с собой провизией и закурив трубку, Генри решил, несмотря на усталость, набросать на полотно чудный закат солнца. Густые деревья, фантастические скалы, пенящиеся потоки, волшебные переливы тонов представляли богатейший материал для художника.
Но чтобы оживить пейзаж, недоставало нескольких человеческих фигур или животных.
– Ах! – громко вскричал он, – сюда надо было бы нескольких разбойников на первом плане. Вот была бы картина! Вот успех! Я бы дал…
– Сколько? – раздался чей то голос, выходивший из скал. – Что бы вы дали, г н художник, чтобы иметь то, о чем вы говорите? Я бы мог вам это доставить.
Человек, произнесший эти слова, вынырнул из чащи кустов, приблизился медленным и размеренным шагом и остановился на маленькой площадке, где артист установил было свой мольберт.
Генри обернулся, пораженный удивлением и восторгом. С точки зрения искусства лучшего нельзя было желать. Передним стоял великолепно сложенный человек в бархатном одеянии, шелковом шарфе вокруг бедер, в шляпе с пером, сдвинутой на бок и коротким карабином на плече. Только широкое саксонское лицо и английский акцент отличали его от героического типа, который мы привыкли видеть на сцене.
– Вы хотите нарисовать бандитов, не правда ли? Так вам везет. Шайка недалеко, я их сейчас позову. Эй, капитан! – вскричал рыцарь большой дороги, на этот раз по итальянски, – сюда! Это простой мазилка! Он желает написать ваш портрет. Надеюсь, что вы ничего не имеете против?
Прежде чем художник успел произнести слово, площадка наполнилась людьми в таких живописных костюмах, что если бы он их встретил в другой обстановке, он испытал бы величайшее наслаждение перенести их на полотно с мельчайшими подробностями.
Но в настоящий момент всякое артистическое желание вылетело у него из головы. Он находился в руках бандитов. Ускользнуть от них нечего было и думать. Если бы он даже и вздумал бежать, то пуля из карабина немедленно уложила бы его на месте. Ему оставалось только покориться.

Глава XVI. ВЫКУП

Если человек, прервавший работу художника, и не представлял классического типа бандита, то другой отвечал ему как нельзя лучше. Он держался немного впереди своих товарищей. Выражение его лица, манеры, все дышало высокомерием власти. Ошибиться было нельзя, это был начальник шайки.
Его одежда, хотя такого же покроя, как и у прочих, отличалась богатством материала и украшений. Оружие его было усыпано драгоценными камнями, бриллиантовая пряжка придерживала перо на его калабрийской шляпе. Овал лица, нос с горбинкой, выдающийся четырехугольный подбородок указывали на римское происхождение.
Он был бы красив, если бы не выражение почти звериной свирепости, сверкающей в его черных, как уголь, глазах.
Прошло несколько минут молчания. Первый разбойник затерялся в рядах товарищей, неподвижно ожидавших, когда заговорит начальник.
Последний бесцеремонно осматривал молодого художника с ног до головы. Осмотр этот, казалось, его не удовлетворил. Действительно, трудно было ожидать добычи в карманах этого поношенного платья. С самой презрительной гримасой разбойник произнес только одно слово.
– Artista?
– Si, signore, – отвечал непринужденно художник. – К вашим услугам. Желаете портрет?
– Очень мне нужна ваша мазня, г н художник. Я желал бы лучше, чтобы нам попался какой нибудь разносчик с толстым кошельком. А на что нам ваша пачкотня? Вы из города? Каким образом мы попали сюда?
– На своих двоих, – неустрашимо ответил молодой англичанин.
– Я и так это вижу по вашим ботинкам. Довольно болтать! Что у вас в кармане? Одна или две лиры? Не так же вы бедны, чтобы не иметь уж и этого. Сколько же, синьор?
– Три лиры.
– Давайте.
– Вот.
Разбойник взял их с такой небрежностью, точно получил их в уплату за услугу.
– Это все? – спросил он, бросая на артиста испытующий взгляд.
– Все, что я взял с собой.
– А в городе?
– Немножко больше.
– Сколько?
– Около восьмидесяти лир.
– Черт возьми! Кругленькая сумма! Где она лежит?
– У меня дома.
– Ваш хозяин может ее достать?
– Да, взломав чемодан.
– Отлично, напишите ему приказ взломать чемодан и прислать вам деньги. Джиованни, бумаги, Джиакомо, чернил! Напишите, г н артист.
Понимая бесполезность всякого сопротивления, художник повиновался.
– Подождите, – вскричал разбойник, останавливая его за руку, – у вас должно быть еще что нибудь, кроме денег. Вы англичане, любите таскать за собой в дорогу всякий хлам. Напишите в письме и об этом.
– Но это вас не обогатит. Еще один костюм подобный этому, который вы видите на мне. Десятка четыре неоконченных этюдов, не имеющих для вас никакой цены.
– Ха, ха, ха! – залился веселым хохотом разбойник, которому вторили товарищи. – Как вы проницательны, как вы поняли наши вкусы! Ну с, так вот, изволите видеть. Решим так. Оставьте у себя картины, синьор артист, и старое платье; нам нечего с ними делать. Пишите только о деньгах. Подождите еще, – опять остановил его начальник. – У вас же есть друзья в городе. Как я об этом не подумал! Они с восторгом примут участие в вашем выкупе.
– У меня нет друзей в Риме, во всяком случае, ни одного такого, который согласился бы заплатить за меня пять лир, чтобы вырвать меня из ваших когтей.
– Вы шутите, синьор!
– Я вам говорю чистую правду.
– Когда как… – проворчал разбойник… – впрочем, мы увидим, – прибавил он после краткого размышления. – Слушайте, г н художник, если вы сказали правду, вы сегодня же можете вернуться домой. Если нет, вы проведете ночь в горах и можете остаться без ушей, поняли?
– Слишком хорошо, к несчастью.
– Отлично, еще одно слово. Помните, что посыльный, который понесет ваше письмо, справится обо всем, что касается вас, даже о качестве вашего платья и ваших картин. Если у вас есть друзья, он их найдет. И, клянусь Пресвятой Девой, если я узнаю, что вы надули нас, берегите ваши уши, синьор!
– Идет. Я принимаю ваши условия.
– Отлично, пишите.
Написанное письмо, адресованное хозяину гостиницы, где жил молодой англичанин, было вручено одному из бандитов, носившему костюм крестьянина Кампаньи.
Столкнув временный мольберт, воздвигнутый нашим артистом, и бросив в поток начатый им этюд, разбойники начали взбираться на гору в сопровождении своего пленника.

Глава XVII. НЕПРИЯТНАЯ ВСТРЕЧА

Читатель, вероятно, удивлен тем, что молодой англичанин с таким хладнокровием отнесся к своему плену. Попасть в руки итальянских разбойников, известных своей жестокостью, не шуточное дело. А между тем Генри Гардинг, казалось, очень легко отнесся к своей участи.
Объясняется это очень просто. В другое время Генри бы серьезно испугался за могущие быть последствия. В настоящий же момент его собственное горе заставило его смотреть на это, как на самое обыкновенное неудачное приключение.
Раны, нанесенные отцовской жестокостью и бархатной ручкой Бэлы Мейноринг, все еще не зажили.
Было даже время, когда он охотно искал подобных приключений – в первое время своего удаления из родительского дома. Двенадцать месяцев уже прошло с тех пор, и упорная работа в некоторой мере принесла ему нравственное успокоение. Впрочем, перемена места и обстановки, вероятно, принесла большую пользу.
Тем не менее, воспоминания еще были настолько остры, что заставляли его быть равнодушным к своей собственной судьбе.
Весь отряд поднимался в гору по ужасной дороге, которая, вероятно, лучше содержалась во времена Цезарей.
Генри мало интересовало, куда ведут его разбойники, он думал только, нельзя ли как нибудь срисовать разбойничий бивуак в какой нибудь пещере.
Каково же было его удивление, когда он увидел, что разбойники спокойно вошли в большую деревню, сняли свое оружие, приставили его к стенам домов и стали готовиться к ночлегу.
Крестьяне не выказывали никакого страха при появлении пришельцев. Наоборот, многие присоединились к попойке бандитов; сам священник переходил от одной группы к другой, щедро расточал благословения и принимал в уплату деньги, может быть, взятые из кармана какого нибудь несчастного путешественника или даже такого же служителя церкви.
Эта оригинальная сцена так заняла Генри, что он совсем забыл о своем приключении.
Генри все время был на свободе. Покорность его своей судьбе и его видимое равнодушие ко всем последствиям плена убедили бандитов, что его связывать не стоит. Да если бы даже он убежал, им тревожиться было нечего. Раньше, чем пленник доберется до Рима, их посыльный заберет деньги из его чемодана и вернется к своим. Рассчитывать же на богатый выкуп со стороны друзей, судя по его потертому костюму, было трудно.
Итак, когда наступила ночь, то больше по привычке, чем по надобности, к Генри подошли разбойники с веревками.
В одном из них Генри узнал первого разбойника, заговорившего с ним на площадке по английски. Физиономия его напоминала висельника. Видно было, что не всегда носил он такой фантастический костюм и что в шайке занимал он последнее место.
Когда он остановился перед Генри и стал хладнокровно распутывать веревку, у Генри похолодело сердце. Впервые приходится ему испытывать подобное унижение, особенно чувствительное для англичанина и недавно еще наследника миллионного состояния.
Сначала он энергично отказался позволить связать себе руки, находя это совершенно излишним, так как бежать он не намеревался, и бандиты обещали ему свободу при условии, что он внесет условленный выкуп.
– Какие там условия, – грубо возразил бандит, продолжая разматывать веревку, – это нас не касается, наше дело связать вас, как приказал начальник.
Положение казалось безвыходным. Генри вздумал прибегнуть к его чувствам, как соотечественнику.
– Ведь ты англичанин, – сказал он ему самым умиротворяющим тоном.
– Был, – резко ответил бандит.
– Надеюсь, что вы и продолжаете им быть?
– А вам какое дело?
– Оттого, что я сам англичанин.
– Кто ж с вами спорит об этом! Что вы меня за дурака принимаете? Неужели вы думаете, что я этого не заметил по вашему лицу и по вашему проклятому языку, которого я надеялся никогда больше не слышать.
– Послушай, голубчик! Ведь не часто попадаются англичане.
– Держи язык за зубами! Не называй меня голубчиком. Руки скорее, веревка готова. И так как вы англичанин, то я свяжу вас на славу. Провались я на этом месте!
Видя, что смягчить презренного преступника не удается и сопротивление невозможно, молодой человек протянул свои руки. Разбойник стал связывать их за его спиной.
В этот момент глаза его остановились на мизинце левой руки пленника, на котором был большой продольный рубец. Он выпустил обе руки Генри, точно они были из раскаленного железа и отскочил назад с криком удивления и злобной радости.
Пленник при этом неожиданном движении тоже застыл от изумления. В грубом разбойнике он узнал их бывшего егеря, контрабандиста и убийцу Догги Дика!..
– Хо, хо, хо! – вскричал Догги Дик, прыгая на месте, точно обезумел от счастья. – Хо, хо, хо! Неужели это вы, мистер Генри Гардинг? Кто бы мог подумать, что я встречу вас здесь, в горах Италии, и в таком костюме! Прежде вы были гораздо наряднее. Что же сталось со старым генералом и его чудным имением… и с фазанами? Да, с фазанами! Вы помните, не правда ли? Я помню и никогда не забуду!
Дьявольская гримаса искривила его черты при этих словах.
– Вероятно, ваш кроткий брат Нигель получил все? И леса, и фермы, и фазанов, и, клянусь, даже ту хорошенькую куколку, которая так была близка вашему сердцу, мистер Генри? Она не из тех, кто выйдет замуж за бедного! Ваше платье вы взяли точно от старьевщика.
До сих пор Генри отвечал презрительным молчанием на издевательства бандита, но при последних словах кровь Гардингов закипела в нем, и лицо его приняло страшное выражение. Догги Дик понял, что зашел слишком далеко и подумал об отступлении.
К несчастью, было уже поздно. Прежде чем он мог сделать шаг, левая рука Генри сжала его за горло, между тем, как правый кулак со страшной силой опустился на его череп. Ренегат безжизненной массой свалился на землю.
При виде этого все бандиты вскочили на ноги и с криками ярости окружили молодого человека.
В одну минуту Генри был опрокинут, связан и избит при одобрительных криках деревенских девушек.

Глава XVIII. СИМПАТИЯ

Эта дикая сцена имела, однако, одного сострадательного зрителя. Излишне говорить, что это была женщина, так как ни один мужчина в деревне не посмел бы пойти против разбойников. Последние считали себя полными хозяевами. Благодаря тому, что их логово находилось по соседству, они в любой момент могли ворваться в деревню и предать ее грабежу.
Молодая девушка, пожалевшая англичанина, была дочерью синдика или старшины этого местечка, но предпринять что нибудь для избавления иностранца не могла. Вмешательство ее отца могло бы только ухудшить положение англичанина.
Эта молодая девушка, стоявшая на балконе самого красивого дома в деревне, представляла собой идеальный тип классической красоты древнего Рима.
Она казалась одинокой овечкой среди волков, и молодой англичанин не мог не заметить ее.
Со времени прихода банды она не тронулась с места, и так как разбойники расположились недалеко от дома ее отца, молодой человек отлично разглядел ее в деталях.
Он заметил, что разбойники относятся к ней с известным уважением, а также и то, что взгляды ее останавливались на нем с сочувствием и состраданием.
Смотря на эту итальянку со смуглым лицом, он вспомнил о Бэле Мейноринг впервые без особой горечи.
Мало помалу он почувствовал какое то облегчение от прежних горестей, которые он приписал испытанному им унижению в настоящем.
Что то ему говорило, что если бы он мог подольше видеть эту римскую девушку, он мог бы, может быть, забыть Бэлу Мейноринг.
Находясь в плену, он чувствовал себя, однако, счастливее, чем последние два года на свободе. Созерцание чудной живой статуи произвело на него более сильное впечатление за один час, чем вся сокровищница искусства Вечного города в течение целого года.
Это нарождающееся счастье не лишено было некоторой тревоги. Генри заметил, что молодая девушка взглядывала на него украдкой, но как только взгляды их встречались, быстро отворачивалась.
Эта наивная стыдливость наполняла бы его сердце радостью, если бы он скоро не открыл причину. За молодой девушкой внимательно следил начальник бандитов, сидевший с кружкой в руке у дверей таверны и не сводивший глаз с дома синдика. Молодая девушка, казалось, была недовольна этим и даже ушла с балкона, куда привлек ее снова только шум борьбы между пленником и бандитами.
Связанный, избитый Генри не спускал с нее глаз, и чувство унижения, даже боли стерлось перед тем взглядом, какой она бросила и который как бы говорил ему: «мужайтесь и терпите! Если бы я могла, я бы спустилась к вам, бросилась бы в толпу ваших палачей, чтобы вырвать вас из их рук, но малейшее участие с моей стороны было бы сигналом вашей смерти».
Спустилась ночь, фигура молодой девушки потерялась во мраке.
Скоро из таверны, куда забрались все бандиты, раздались звуки скрипок и мандалин, сопровождаемые хохотом, звоном стаканов, проклятиями и ссорами, закончившимися ножами.
С того места, где был брошен связанный Генри, он отлично видел всю происходящую оргию. Впрочем, он не был один. Против обыкновения разбойники сторожили его с особой внимательностью.
Удивление Генри увеличилось еще, когда ночью начальник бандитов, выйдя из таверны, пошатываясь и ругаясь, приказал усилить надзор за ним, прибавив, что если пленник сбежит, то часовые будут немедленно расстреляны.
Что это была не простая угроза, Генри понял по тому, что часовые снова внимательно его осмотрели и затянули туже его веревки.
О бегстве нечего было и думать.
В этот момент Генри страстнее, чем когда либо, желал свободы. Приказ начальника и внимательное отношение часовых возбудило в нем подозрение. Разве стали бы так сторожить, если бы намеревались отпустить его на следующее утро?
Генри видел посланца, вернувшегося из города и вручившего начальнику его восемьдесят лир. Значит, этого выкупа было недостаточно.
Какие пытки предстоит ему еще вынести в отместку за его обращение с Догги Диком? Не сочла ли банда общим оскорблением удары, нанесенные им ренегату?
Перемена в обращении бандитов с ним могла объясняться только этим, и Генри горько раскаивался в своей несдержанности. Он бы не стал сожалеть о своей вспышке, если бы узнал истинную причину перемены отношения к нему бандитов. Причина эта была гораздо серьезней, чем ненависть, питаемая к нему Догги Диком.
Генри грозило не только долгое лишение свободы, но может быть, даже лишение жизни.
Глубоко врезавшиеся в тело веревки и жесткое ложе, иными словами, просто уличная мостовая, долго не давали ему возможности заснуть, но, наконец, сон смежил его веки. Он крепко спал до того момента, когда пение петухов и сильный удар ногой часового не напомнили ему о горькой действительности.

Глава XIX. В ПУТИ

На рассвете дня разбойники отправились в путь. Деревня, в которой они провели ночь, не была их постоянным убежищем. Здесь они останавливались случайно на один, на два дня, так как более продолжительное пребывание могло бы вызвать неожиданную встречу с папскими войсками, которые обыкновенно появлялись только после какого нибудь особенного преступления, совершенного бандитами.
Так было и на этот раз. Гонец, посланный в город, чтобы вскрыть чемодан Генри, принес важные известия. Бандиты тотчас же снялись с бивуака.
Пленников у них не было, кроме Генри, но добычи было много: серебро, посуда, драгоценные камни и другие вещи, выкраденные с виллы одного знатного римлянина. По этому то поводу папские войска и были отправлены в погоню.
Логовище разбойников было запрятано далеко в горах. Еще до конца путешествия ноги пленника были в крови. Поношенная обувь его совершенно развалилась при ходьбе по каменистой дороге.
Руки его, связанные позади, не давали возможности поддерживать равновесие, усталость от большой ходьбы накануне, почти бессонная ночь и упадок духа лишили его сил совершенно.
Строгий надзор за ним ясно показал ему, что не скоро ему вернут свободу. Разбойники не сдержали слова, хотя и получили условленный выкуп.
Когда банда снималась с бивуака, Генри нашел возможность заговорить с начальником и напомнил о его обещании.
– Вы сами освободили меня от него! – возразил бандит с диким проклятием.
– Каким образом? – наивно спросил пленник.
– Черт возьми, как вы наивны, синьор англичанин! Вы уже забыли об ударе, нанесенном одному из моих людей?
– Он его заслужил.
– Это уж мое дело судить. По нашим законам вы заслуживаете наказания. Око за око, зуб за зуб!
– В таком случае, вы отомщены. Ваши люди заплатили мне по двадцати ударов за один, о чем свидетельствуют мои бока.
– А, – возразил с презрением бандит. – Радуйтесь, что вы слишком дешево отделались. Благодарите Мадонну или, вернее, этот рубец на мизинце.
Последнее замечание сопровождалось каким то загадочным взглядом, не предвещающим ничего доброго, принимая во внимание строгий надзор.
На второй день вступили в гористую местность, заросшую высоким лесом. Идти было все труднее и тяжелее. То приходилось взбираться на почти отвесные скалы, то скользить по таким узким ущельям, где было место только для одного человека.
Путешественники страдали от жгучей жажды, которую, наконец, утолили снегом, найденным в горных закрытых лощинках.
Перед заходом солнца сделали остановку, и один из разбойников послан был на разведку на вершину одинокой конусообразной горы.
Минут двадцать спустя послышался вой волка, который затем повторился немножко дальше, потом блеяние козы. По последнему сигналу банда тронулась в путь.
Взобрались на коническую гору. Когда добрались до вершины, страшная картина развернулась перед глазами пленника. У его ног амфитеатром высились скалы, густо поросшие густым лесом. В глубине пруд, недалеко от него среди деревьев какие то сероватые стены, из которых подымался дым, свидетельствовавший о присутствии человека.
Эта выбоинка и была главным местом свидания всех бандитов. Отряд пришел на место как раз в момент заката солнца.
Жилище разбойников немного напоминало маленькую деревушку. Два или три дома были сложены из камня, остальные просто представляли соломенные хижины, которые обыкновенно встречаются в горных округах итальянского полуострова.
Деревушка была окружена буковым лесом. Старые ели высились на вершинах окружающих гор.
В центре этого природного цирка блестел пруд, по всей вероятности, жерло потухшего кратера, служившее в настоящее время хранилищем дождевых и снеговых вод, стекающих с гор.
Соломенные хижины, очевидно, были выстроены самими разбойниками, каменные дома, вероятно, были воздвигнуты когда то горными инженерами, занимавшимися здесь добыванием руды.
На севере и на юге возвышались две скалы, на которых стояли часовые.
По приказу начальника шайки два бандита отвели Генри в темную комнату одного из каменных домов и с грубым ругательством закрыли за ним дверь.
Генри услышал звук запираемого замка, и затем все погрузилось в молчание. Первый раз в жизни он находился в темнице.

Глава XX. ПИСЬМО

Как только закрылась за ним дверь, Генри Гардинг с облегчением растянулся на земле и заснул крепким сном.
Он проснулся при первых лучах солнца, ударявших ему прямо в лицо.
Он встал и огляделся кругом. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что он был в темнице.
Окно, находившееся на большой высоте, было такое узкое, что через него могла пролезть только кошка. Вертикальная железная полоса еще больше суживала отверстие.
Дверь же была настолько крепка, что нечего было и думать о бегстве без содействия часовых. Генри на это рассчитывать было нечего, и он решил по философски спокойно ожидать событий.
Он был голоден и съел бы все, что бы ему ни попалось на зубы.
Он прислушался, мысленно призывая разбойника с завтраком.
Но в коридоре раздавались только мерные шаги часового.
Через час нетерпеливого ожидания послышались еще и другие шаги в коридоре.
Послышался краткий разговор, ключ завизжал в замке, и дверь открылась настежь.
– Здравствуйте, мистер Генри! Хорошо почивали? Капитан шлет вам свой привет и хочет вас немедленно видеть.
Догги Дик грубо схватил за плечи пленника и потащил его к начальнику.
Как и следовало ожидать, это была лучшая комната в доме. Но артиста поразила роскошь обстановки. Богатая мебель, зеркала, часы, всевозможные шкафики и столики, серебро, люстры, – одним словом, предметы утонченной роскоши, но расставленные без всякого вкуса, в смешении разных стилей, они скорее напоминали лавку редкостей или лавку ростовщика.
Посредине комнаты сидели мужчина и женщина. Мужчина был начальник бандитов Корвино, как называла его сидевшая с ним рядом женщина, называемая им, в свою очередь Кара Попетта. «Кара» по итальянски значит «милая».
Это была большая женщина, почти одного роста с Корвино и так же живописно разряженная. На ней была масса украшений из жемчуга, золота и металлических вышивок. Благодаря своей бронзовой коже, черным, как вороново крыло, волосам, она могла бы служить украшением любого индейского стана.
По видимому, когда то она была удивительно хороша собой; когда улыбалась, она показывала двойной ряд блестящих белых зубов, хотя улыбка ее напоминала тигрицу, скалившую зубы, чтобы броситься на свою добычу.
Кара Попетта, которой не было еще и 30 лет, могла бы называться еще красавицей, если бы не багровый шрам, пересекающий правую щеку и совсем обезобразивший ее лицо.
Судя по выражению ее глаз, душа ее была тоже обезображена многими рубцами. Взгляд, который она бросила на пленника, заставил бы задрожать Генри, если бы он понял его значение.
Но Генри некогда было предаваться размышлению, начальник немедленно приказал ему сесть за стол.
– Бесполезно вас спрашивать, умеете ли вы писать, синьор artista, – проговорил бандит, указывая пальцем на перо и чернила. – Рука, умеющая владеть кистью, сумеет держать и перо. Пишите под мою диктовку, переводя на ваш язык. А вот и бумага. На столе лежало несколько листов почтовой бумаги.
Пленник взялся за перо, не будучи в состоянии представить себе, кому он будет писать. Впрочем, он недолго оставался в неизвестности.
– Сперва адрес, – приказал разбойник.
– Кому? – спросил пленник, приготовляясь писать.
– Синьору генералу Гардингу.
– Генералу Гардингу? – вскрикнул Генри, вскочив на ноги и уронив перо. – Моему отцу? Что вам от него надо?
– Без вопросов, синьор художник! Садитесь и пишите.
Генри снова сел и написал адрес. Он вспомнил о своем последнем письме, посланном из гостиницы, находящейся на границе владений его отца, но у него не было времени предаваться воспоминаниям, бандит торопил его.
«Дорогой отец», – продиктовал бандит.
Генри опять остановился. Он вспомнил, что он тогда не поставил слово «дорогой». Неужели он напишет его сегодня под диктовку разбойника?
Надо было повиноваться, начальник повторил фразу, сопровождая ее страшным ругательством.
– А теперь, – сказал Корвино, – пишите и не останавливайтесь, иначе это будет дорого стоить.
Эта угроза была произнесена тоном, не оставляющим сомнения в ее значении.
Генри написал следующее письмо:
«Дорогой отец, уведомляю вас, что я в плену в горах Италии на расстоянии сорока миль от Рима, на границе Неаполитанской территории. Люди, у которых я нахожусь в неволе, неумолимы и убьют меня, если не получат выкупа. Они будут ждать вашего ответа и с этой целью посылают вам гонца, за целость которого будет порукой моя голова. Если вы его арестуете или почему либо он не вернется сюда, это отразится на мне, и я буду подвергнут самым ужасным пыткам. Выкуп мой определен в тридцать тысяч лир. За эту сумму я получу свободу и знаю, что обещание свое они сдержат, так как эти люди, сделавшиеся разбойниками вследствие нелепых преследований деспотичного правительства, тем не менее исповедуют истинные принципы честности и порядочности. Если вы не пришлете денег, дорогой отец, могу вас заверить, вы никогда не увидите более вашего сына».
– Теперь подпишитесь, – сказал разбойник, видя, что Генри кончил писать.
Генри выпрямился и уронил перо. Он писал под диктовку и, занятый переводом, не мог осознать истинный смысл написанного.
Но когда у него потребовали подписаться под этим унизительным призывом к отцовскому милосердию, – а в нем еще жило воспоминание о его последнем гордом письме, – он почувствовал не только отвращение, но и стыд.
– Подпишитесь, – вскричал бандит, приподнимаясь на своем кресле, – подпишитесь же!
Генри колебался.
– Если вы сейчас же не возьмете пера и не подпишите своего имени под этим письмом, клянусь Мадонной, прольется кровь! Cospetto! – я не позволю насмехаться надо мной какому то мазилке, проклятому англичанину!
– О синьор, – вскричала Попетта, до сих пор не проронившая ни одного слова. – Послушайтесь его, duono cavaliere. Муж всегда так поступает с теми, которые слишком удаляются от большого города. Подпишите, саго mio, и все пойдет хорошо. Вы будете свободны и вернетесь к своим друзьям.
Произнеся эту маленькую речь, Попетта сошла с дивана, на котором отдыхала, подошла к молодому англичанину и положила ему руку на плечо.
Но ласковый тон ее голоса и мягкое выражение глаз не понравились ее мужу и господину. Корвино вскочил с места, схватил свою жену за талию и грубо отбросил в угол комнаты.
– Не вмешивайся не в свое дело! – крикнул он.
Затем, обратясь к пленнику и вытаскивая пистолет из кармана, он прохрипел: «Подписывайте»!
Дальнейшее сопротивление было бы безумием. Намерение бандита было ясно, послышался звук взводимого курка.
На один миг у пленника мелькнула мысль броситься на противника и схватиться с ним, но если бы даже он вышел победителем из этой борьбы, Догги Дик и десятка два других разбойников немедленно расстреляли его без всякого сомнения.
Оставалось или умереть, или подписать.
Генри наклонился и написал два слова: Генри Гардинг.
– Синьор Рикардо! – позвал начальник.
Вошел Догги Дик.
– Умеешь читать? – спросил Корвино, протягивая ему письмо.
– Я не больно учен, – ответил ренегат, – но думаю, что сумею разобрать эти каракули.
Он прочел письмо по складам и удостоверил перевод.
Конверт запечатали, надписали адрес под диктовку синьора Рикардо. После этого пленника опять связали и отвели в темницу.
В тот же вечер в Рим был послан гонец.

Глава XXI. ПОД КЕДРОМ

Целый год прошел с того дня, когда Бэла Мейноринг отвергла руку младшего сына генерала Гардинга.
Снова перепела свистели на полях, стонала кукушка в лесу и соловей наполнял рощу своими ночными мелодиями.
Мисс Мейноринг по прежнему оставалась царицей всех балов в округе, хотя две или три молодых девушки начинали оспаривать у ней пальму первенства.
Поклонники ее оставались все те же, за исключением Генри Гардинга.
Говорили, что место его занял его брат Нигель. Впрочем, это могло быть одно предположение, которое шепнул мне один молодой человек на балу, где был также и Нигель.
Сначала я не поверил, но к концу вечера должен был убедиться в этом собственными глазами.
Летние балы представляют гораздо больше случаев пококетничать для молодых девушек. Прогулки вдвоем по темной аллее особенно приятны после душной залы.
Ускользнув таким образом с одной молодой особой, я остановился возле величественного кедра, ветки которого, почти касаясь земли, образовали вокруг его ствола зеленую палатку днем и темный грот ночью.
Вдруг моя спутница проговорила: «Мне кажется, я забыла свой зонтик под этим деревом, подождите здесь, я поищу его».
С этими словами она скрылась под кедром.
Боясь, чтобы не случилось чего с молодой девушкой, я проскользнул следом за ней.
Мы искали несколько минут, но бесполезно.
– Вероятно, кто нибудь из слуг поднял его и снес в комнаты, – произнесла спутница.
Мы хотели вернуться на дорожку, как вдруг новая парочка остановилась у кедра. С первых их слов было ясно, что они продолжали начатый разговор.
– Я знаю, – говорил мужской голос, – что вы еще не забыли его. Не говорите, что он был всегда вам безразличен. Я отлично все знаю, мисс Мейноринг.
– В самом деле, какая удивительная проницательность, мистер Нигель Гардинг! Вы знаете гораздо больше, чем я и даже ваш брат. В таком случае, зачем же я ему отказала? Наоборот, это доказывает, что между нами ничего не было. С моей стороны, по крайней мере.
Наступило короткое молчание. Нигель, видимо, размышлял.
Я не знал, на что решиться и чувствовал, что моя спутница смущена, но мы уже достаточно много слышали, чтобы дать знать о своем присутствии, не говоря уже о том, что наше собственное положение могло дать повод к злословию. Я прижал ее руку к себе, и мы безмолвно решили дожидаться конца этой сцены.
– Если вы говорите правду, – продолжал Нигель, – если ваше сердце действительно свободно, так почему же вы не приняли моего предложения, мисс Мейноринг? Вы сами меня уверяли, что я вам немножко нравлюсь. Почему же вы не принимаете моей руки?
– Потому что… потому что… Вы хотите знать почему?.
– Я у вас спрашиваю об этом уже целый год.
– Если вы обещаете мне быть благоразумным, я скажу.
– Я вам обещаю все, что хотите. Приказывайте и располагайте мной. Мое состояние – ну, это ничто – моя жизнь, моя душа принадлежит вам.
Он произнес эти слова с таким чувством, на какое я не считал его способным.
– Так я буду откровенна, – отвечала молодая девушка тихим, но ясным голосом. – Между нами две преграды, мешающие соединить нашу судьбу. Во первых, нужно получить согласие моей матери, без которого я не хочу выходить замуж, я поклялась. Затем согласие вашего отца, без которого я не могу выйти замуж, в этом мать тоже взяла с меня клятву. Как бы ни была глубoкa моя привязанность к вам, Нигель, я никогда не нарушу моих клятв. Но идемте, мы уже довольно говорили об этом. Наше отсутствие может быть замечено.
Она быстро, как белка, скользнула под ветвями и направилась к бальной зале.
Разочарованный влюбленный не стал ее удерживать. Не будучи в состоянии сейчас низвергнуть эти преграды, он все таки не терял надежды на будущее.
Я с моей спутницей тоже тихо направился в залу.

Глава XXII. СТРАННЫЙ ПАССАЖИР

В один прекрасный полдень 1849 года на станции Паддингтон появился пассажир, обративший на себя внимание.
В сущности, в этом человеке ничего не было необыкновенного, кроме его появления на станции Паддингтон. В Лондоне таких господ сколько угодно. Поверх обыкновенного суконного костюма на нем был накинут мексиканский плащ, голову его украшала калабрийская шляпа.
Приехав в первом классе в Слау, путешественник подождал, пока выйдут все пассажиры, затем, выскочив из вагона с маленьким ручным чемоданом, немедленно вступил в переговоры с начальником станции.
Я случайно находился на станции, когда маленький смуглый человек в мексиканском плаще обратился к гиганту в зеленом мундире с золотыми пуговицами.
С сильным итальянским акцентом иностранец справился о точном адресе генерала Гардинга.
Я хотел подойти к нему поближе, но в эту минуту вспомнил, что мне нужно брать билет.
Я вернулся на платформу в тот момент, когда незнакомец садился в кэб.
Через десять секунд я уже сидел в пустом купе. Раздался свисток, поезд уже трогался с места, когда вдруг дверца моего купе открылась и начальник станции произнес:
– Сюда, пожалуйста, сюда.
Две дамы, шумя шелковыми платьями, сели на скамейке против меня.
Когда я поднял глаза от газеты, я, к моему удивлению, узнал Бэлу Мейноринг и ее мать.
На станции Ридинг, куда направился и я, мои спутницы сошли. Оказывается, мы ехали на один и тот же праздник.
Приехав к моему приятелю позднее их, я нашел всех гостей уже на лужайке. По обыкновению, мисс Бэла была окружена поклонниками, среди которых я, к удивлению, увидел и Нигеля Гардинга.
В течение всего бала он не выказывал ей особенного, заметного внимания, но, очевидно, пристально следил за каждым шагом молодой девушки.
Два или три раза, когда они оставались одни, я видел, как он говорил ей что то с бледным, искаженным лицом.
После бала Нигель проводил Бэлу и ее мать на вокзал. Все трое поместились в одном и том же кэбе.
Из того, что я слышал под кедром, и из того, что знал о характере молодых людей, я понял, что Бэла Мейноринг предназначена самой судьбой в жены Нигелю Гардингу, если последнему удастся добиться согласия отца.

Глава XXIII. ПРИТВОРСТВО

В тот же вечер, как и всегда, генерал Гардинг сидел за столом в столовой перед графином старого портвейна. По левую сторону сидела его сестра.
Обед уже кончился час тому назад, все было снято со стола, исключая вино и фрукты. Лакей был отпущен.
– Уже девять часов, – сказал генерал, – а Нигель еще не возвращался. Обедать он не должен был остаться. Не знаю, была ли Мейноринг там.
– Весьма вероятно, – отвечала старая дева, отличавшаяся недоброжелательностью.
– Да, – проговорил про себя генерал, – весьма вероятно, но за Нигеля я не боюсь. Он не такой человек, чтобы запутаться в сетях этой кокетки. Как странно, сестра, что ничего не слышно о мальчике с тех пор, как он нас покинул!
– Подождите, пока он растратит те деньги, которые вы ему послали; когда их не будет, вы снова услышите о нем.
– Разумеется, разумеется… Ни одного слова после того неприличного письма, присланного из гостиницы… Ни одной строчки, хотя бы о получении денег. Полагаю, что он их взял; я уже целую вечность не видал моей банковской книжки.
– О, ты можешь быть вполне уверен. Иначе он тебе давно бы написал. Генри не может обходиться без денег. Ты это хорошо знаешь. Не мучай себя напрасно, брат. Не питался же он воздухом!
– Где он может быть?.. Он сказал, что покинет Англию. Я думаю, что он так и сделал.
– О, это весьма сомнительно, – покачала старая дева головой. – Лондон для него самое подходящее место, пока есть деньги. Когда кошелек опустеет, он спова попросит у тебя, а ты, разумеется, пошлешь, не правда ли, брат? – прибавила она ироническим тоном.
– Ни одного шиллинга! – отвечал решительно генерал, ставя стакан на стол с такой силой, что тот чуть не разлетелся вдребезги, – ни одного шиллинга! Если он в один год растратил тысячу фунтов стерлингов, нет ему ни одного шиллинга до моей смерти, и после он получит ровно столько, чтобы не умереть с голоду! Нигель получит все, за исключением маленькой суммы, предназначенной тебе. Генри тоже получил бы все, что ему следует, но после всего происшедшего… Я слышу шум колес, это верно Нигель.
Через несколько минут в столовую вошел сын генерала.
– Ты опоздал, Нигель.
– Да, отец, поезд опоздал.
Он лгал: он опоздал потому, что слишком долго засиделся в коттедже вдовы Мейноринг.
– Хорошо веселился?
– Ничего.
– А кто же там был еще?
– О, народу было много из окрестностей и из Лондона.
– А из соседей кто?
– Да, кажется…
– Неужели не было вдовы Мейноринг?
– Ах, да, была, но я и забыл.
– И, конечно, дочка тоже?
– Да, и дочь тоже… Кстати, тетушка, – продолжал молодой человек, чтобы переменить разговор, – не предложите ли вы мне выпить с вами стакан вина, и мне ужасно хочется что нибудь съесть. Мы закусили только слегка, и теперь я чувствую такой аппетит, что готов съесть быка.
– За обедом была жареная утка и спаржа, – отвечала тетка, – но теперь это все холодное, дорогой Нигель. Хочешь подождать, пока разогреют или, может быть, лучше тебе дать кусок холодной говядины с пикулями?
– Все равно что, только дайте есть.
– Выпей портвейну, Нигель, – сказал генерал, пока его сестра отдавала приказание слуге. – Я вижу, тебе не нужен коньяк для возбуждения аппетита.
Нигель выпил портвейн и принялся за еду.

Глава XXIV. НЕОЖИДАННОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

Только успели убрать со стола, как вдруг послышался звонок и два удара молота в дверь.
– Кто это может быть так поздно? Уже 10 часов, – сказал генерал, смотря на свой хронометр.
Из передней доносились голоса камердинера Уильямса и чей то еще незнакомый голос с иностранным акцентом.
– Кто там, Уильямс? – спросил генерал появившегося камердинера.
– Не знаю, ваше превосходительство, какой то неизвестный, не говорит своего имени. Он уверяет, что принес очень важное известие и может передать его только вам.
– Очень странно… каков он из себя?
– Вероятно, иностранец, ваше превосходительство. Ручаюсь головой, что это не настоящий джентльмен.
– Очень странно, – повторил генерал, – он желает меня видеть?
– Да, ваше превосходительство, он говорит, что это дело гораздо важнее для вас, чем для него. Привести его сюда или вы выйдете к нему?
– Ну, нет, – живо отвечал старый солдат, – я, конечно, не выйду к иностранцу, не желающему ни сказать своего имени, ни дать своей карточки. Может, это нищий. Скажи ему, что я не могу принять его сегодня вечером. Пусть придет завтра утром.
– Я уже говорил ему, ваше превосходительство, но он настаивает на том, что должен немедленно видеть вас.
– Кто это может быть, Нигель? – сказал генерал, обращаясь к сыну.
– Не имею ни малейшего представления, отец. Может быть, это бумагомаратель Вуулет?
– Я ручаюсь, что это иностранец.
– Я не знаю ни одного иностранца, у которого могло бы быть дело ко мне. Однако, надо его принять. Что ты скажешь на это, сын мой?
– Дурного ничего не может выйти, – отвечал Нигель, – я останусь с вами, а если он будет нахален, Уильямс и другой лакей вышвырнут его вон.
– Ах, мистер Нигель, да он не больше вашего грума; я мог бы одной рукой схватить его за шиворот и вышвырнуть на лужайку.
– Хорошо, хорошо, Уильямс, – проговорил генерал, – приведи его сюда.
– Дорогая Нелли, – обратился он к сестре, – пройди лучше в гостиную, мы присоединимся к тебе, как только покончим с этим неожиданным визитером.
Старая дева, свернув вязание, вышла из столовой, оставив наедине брата и племянника.

Глава XXV. НЕЛЮБЕЗНЫЙ ПРИЕМ

Такое настойчивое требование свидания сильно взволновало старого ветерана и его сына. Оба стояли в молчаливом ожидании.
Но вот открылась дверь, Уильямс ввел иностранца и удалился по знаку генерала.
Никогда еще более странный представитель человеческого рода не переступал столовой богатого английского землевладельца.
Как и сказал Уильямс, ростом он не превышал грума, хотя на вид ему было лет около сорока. Бронзовое лицо, на голове лес черных волос и пара глаз, сверкавших, как раскаленный уголь.
По складу лица это был, очевидно, еврей, по покрою платья его можно было причислить к адвокатам и нотариусам.
В руках он держал шляпу, снятую им при входе в столовую. Этим, впрочем, и ограничился весь кодекс его знаний светских приличий.
Несмотря на малый рост и физиономию куницы, у него был очень самоуверенный вид, что объяснялось важностью его сообщения и уверенностью, что он не уйдет без утвердительного ответа.
– В чем дело? – резко спросил генерал.
Незнакомец уставился глазами на Нигеля, как бы спрашивая, может ли он говорить при нем.
– Это мой сын, – продолжал ветеран, – можете говорить при нем.
– У вас есть еще другой сын, синьор генерал? – отвечал незнакомец на ломаном английском языке.
Этот неожиданный вопрос заставил вздрогнуть генерала и побледнеть Нигеля. Многозначительный взгляд незнакомца показывал, что он знает Генри.
– Да есть… или, верней был, – отвечал генерал. – Почему вы заговорили о нем?
– Знаете ли вы, где находится в настоящую минуту ваш второй сын, генерал?
– Нет… а вы знаете? Кто вы и откуда вы?
– Синьор генерал, я отвечу на все ваши вопросы в том порядке, как вы мне их предложили.
– Отвечайте, как хотите, но скорее. Поздно, у меня нет времени на разговор с неизвестным мне человеком.
– Я прошу у вас только десять минут, генерал. Дело мое очень просто, и время мое также дорого. Во первых, я еду из Рима, который, мне нечего вам объяснять, находится в Италии. Во вторых, я нотариус. И, в третьих, я знаю, где ваш сын.
Генерал снова вздрогнул, Нигель побледнел еще более.
– Где он?
– Отсюда вы все узнаете, генерал.
Говоря это, незнакомец достал письмо и подал его генералу.
Это было письмо, написанное Генри под диктовку у Корвино, начальника бандитов.
Надев очки и придвинув лампу, генерал с удивлением и недоверием прочел письмо.
– Что за галиматья, – произнес он вполголоса, передавая письмо сыну.
Нигель тоже прочел письмо.
– Что ты скажешь на это?
– Ничего хорошего, отец. По моему, вас хотят обмануть и выманить деньги,
– Но Нигель, неужели Генри может быть в заговоре с этими людьми?
– Хотя мне тяжело огорчать вас, отец мой, – отвечал тихо Нигель, – но я должен сказать правду. К сожалению, все говорит против брата. Ведь если он попался в руки разбойникам – чему я не могу и не хочу верить, – так откуда же они могли узнать ваш адрес? Откуда они могут знать, что у Генри такой богатый отец, что может заплатить такой выкуп? Только он сам мог это сказать. Весьма возможно, что он действительно находится в Риме, как уверяет этот человек. Может, это и правда. Но в плену разбойников?.. Это нелепая басня.
– Это правда. Но что же мне делать?
– Поведение Генри мне кажется легко объяснить, – продолжал коварный советчик, – Он истратил свои деньги, как и надо было ожидать, и теперь хочет получить еще. Вся эта история, дорогой отец, по моему, только выдумана для того. Во всяком случае, он не стесняется, сумма кругленькая.
– Тридцать тысяч! – вскричал генерал, смотря в письмо. – Он не получит и тридцати пенсов. Даже если бы история с разбойниками была правдой.
– Но это сказки, хотя письмо написал он. Его почерк и его подпись.
– Бог мой! Кто бы мог думать, что я получу подобные известия о нем? Прекрасное средство вымаливать прощение! Это слишком грубо, я не дамся на обман.
– Я в отчаянии за его поступок. Боюсь, дорогой отец, что он нисколько не раскаивается в своем гнусном неповиновении. Но что нам делать с посланным?
– Ах! – вскричал генерал, вспоминая о странном вестнике. – Не арестовать ли его?
– Не советую, – отвечал Нигель, как бы размышляя. – Это доставило бы нам много неприятностей. Лучше, если никто не узнает о поведении Генри, а процесс предал бы это дело огласке, которой вы, верно, не захотите.
– Конечно, нет. Но этот наглец заслуживает наказания. Это уж слишком, позволять так нагло издеваться над собой, в своем собственном доме…
– Напугайте его и выгоните. Таким образом мы что нибудь еще узнаем. Во всяком случае, это не повредит, Генри увидит, как вы отнеслись к этой басне.

Глава XXVI. НЕЛЮБЕЗНОЕ ПРОЩАНИЕ

Во время этого разговора незнакомец стоял молча и неподвижно. Внезапно обернувшись к нему, генерал вскричал громовым голосом:
– Вы лжец, милостивый государь!
– Molte grazie, синьор, – отвечал нотариус с ироническим поклоном. – Это оскорбление, довольно неудачное для человека, приехавшего из Италии, чтобы оказать услугу вам или вашему сыну – это все равно.
– Берегитесь, сударь! – сказал угрожающим тоном Нигель. – Вы совершили большую неосторожность, явившись в нашу страну. Вас могут арестовать и заключить в тюрьму за вымогательство денег под вымышленным предлогом.
– Его превосходительство не арестует меня по двум причинам. – Во первых, я не выдумывал никаких предлогов; во вторых, подчиняясь гневу, он обрекает на ужасную судьбу своего сына. В тот момент, когда те, в чьих руках находится он, узнают, что я арестован в Англии, они поступят с ним так жестоко, как не можете вы поступить со мной. Помните одно, что я только посредник, и мне поручено только вручить вам это письмо. Я не знаю тех, кто послал его. Я только делаю свое дело. Я просто посланец от них и от вашего сына. Но смею вас заверить, что дело очень серьезно и что жизнь вашего сына зависит не только от моей безопасности, но и от того ответа, который вы мне дадите.
– Оставьте! – вскричал генерал, – нечего мне втирать очки! Если бы я поверил хоть одному слову вашей истории, мне нетрудно было бы освободить сына. Правительство, конечно бы, помогло мне, и вместо тридцати тысяч ваши бандиты получили бы то, чего они уже давно заслуживают – по веревке для виселицы.
– Боюсь, синьор генерал, что вы сильно заблуждаетесь. Ваше правительство не может вам оказать никакой услуги в этом деле, точно так же, как и правительства всей Европы. Ни король Неаполитанский, в подданстве которого они состоят, ни папа, во владения которого часто делают набеги бандиты, не могут справиться с ними. Чтобы освободить вашего сына, есть одно средство – заплатить требуемую сумму.
– Уходите, презренный! – зарычал генерал, истощив все свое терпение. Уходите немедленно, иначе я велю вас выбросить за окно!
– Вы сильно раскаетесь в этом, – отвечал маленький итальянец, со злобной улыбкой направляясь к двери. – Buona notte, синьор генерал! Утро вечера мудренее, может, вы успокоитесь и взглянете серьезно на мое предложение. Если у вас есть какое нибудь поручение к сыну, которого вы, верно не увидете, я исполню его, несмотря на оказанный мне прием. Ночь я проведу в соседней гостинице и уеду завтра в полдень. Buona notle, buona notte!
С этими словами иностранец вышел из столовой.
Генерал остался стоять на месте со сверкающими глазами и дрожащими губами. Только страх скандала не позволил ему достойно наказать наглого незнакомца.
– Вы не напишете Генри? – спросил Нигель с явным желанием получить отрицательный ответ.
– Ни слова! Пусть выпутывается, как знает! Сам виноват! Что же касается истории с разбойниками…
– О, это слишком нелепо! – перебил Нигель. – Бандиты, в руки которых он попал, просто римские мошенники. Они послали этого человека, чтобы привести в исполнение свой план.
– О, мой сын, о несчастное дитя! Быть в сообществе с подобными созданиями! Устраивать заговор против собственного отца, о Боже мой!
Ветеран упал на софу с раздирающими рыданиями.
– А если я ему напишу, отец? – спросил Нигель. – Только несколько слов, чтобы дать понять, как вас терзает его поведение. Хороший совет поможет ему.
– Как хочешь, но, я думаю, надежды нет. Ах, Люси, Люси! Как хорошо сделал Бог, что призвал тебя к себе! Это бы тебя убило.
В ту же ночь Нигель написал письмо виновному брату и отослал его итальянцу. Верный своему обещанию, итальянец оставался в гостинице до полудня, а потом отправился на станцию железной дороги.

Глава XXVII. ДОМАШНЯЯ ЖИЗНЬ РАЗБОЙНИКОВ

В течение нескольких дней Генри оставался в темнице, не видя иного человеческого лица, кроме разбойника, приносившего ему еду.
Этот субъект мрачного характера был нем, как рыба. Два раза в день он приносил ему чашку «pasta», нечто вроде похлебки с макаронами, заправленной жиром и солью. Он ставил полную миску на пол, брал пустую, оставленную накануне, и уходил, не произнеся ни слова.
Неоднократные попытки молодого англичанина заговорить с ним принимались или с полным равнодушием, или с грубыми ругательствами.
Генри вынужден был замолчать.
Только ночью он пользовался некоторым покоем. Остальное время дня до него ясно доносился шум извне. Очевидно, против его темницы находилось излюбленное место бандитов, проводивших здесь все свое время.
Время это проводилось в игре и в ссорах. Часу не проходило, чтобы не поднимался какой нибудь спор, переходящий зачастую в драку и общую свалку. Тогда раздавался громовой голос начальника, проклятия и палочные удары. Один раз раздался даже пистолетный выстрел, сопровождаемый стоном. Молодой англичанин справедливо предположил, что, верно, так был наказан кто нибудь, ослушавшийся начальника, ибо после выстрела наступила торжественная тишина, предвестница смерти.
Но это ужасное впечатление длилось недолго. Бандиты снова шумно принялись за игру.
Поднявшись на носки, пленник с любопытством следил за игрой.
Столом служил просто пригорок, находившийся прямо напротив темницы. Разбойники толпились вокруг, стоя на коленях или сидя на корточках. Один из них держал старую шляпу с оторванными полями, в которую были опущены три монеты. Потом шляпу встряхивали несколько раз и опрокидывали на траву таким образом, что она прикрывала все монеты. Затем держали пари на «сгосе» или «саро», попросту говоря, «орел» или «решка», поднимали шляпу и смотрели, кто выиграл, кто проиграл.
Эта игра составляла главный источник развлечения банды, без чего жизнь казалась совсем невыносимой даже для таких злодеев. Игра, ссоры, pasta, конфетти, овечий сыр, вино, песни и танцы, лежанье на солнце – вот радости жизни итальянского бандита.
В набегах на долину бандиты находили удовольствие другого рода: внезапные нападения, взятие в плен неосторожных путников, убегание от солдат, иногда схватки во время отступления к своим горам не давали скучать разбойникам.
Скука овладевала ими тогда, когда половина банды проигрывала всю полученную добычу и не на что было продолжать игру.
Тогда только разбойник начинал чувствовать утомление от своего бездействия и составлял планы нового набега, иными словами, захвата какого нибудь богатого дворянина, выкуп которого наполнил бы снова их кошельки.
Между подчиненными и начальником почти не было никакой разницы. Добыча обыкновенно делилась поровну между всеми. В игре существовало тоже полное равенство.
Власть начальника была безгранична только в деле наказаний. Никто не протестовал ни против его кулака, ни палки, ибо их иначе сменила бы пистолетная пуля или удар кинжала.
Достоинство начальника банды состояло в его неустрашимости и кровожадности. Начальник менее смелый и менее свирепый был бы быстро сменен или низложен.
В шайке Корвино находилось около двадцати женщин. Костюм их мало чем отличался от мужского. Они носили такие же панталоны, жилет и куртку, и только масса украшений на шее и на пальцах, снятых, конечно, с каких нибудь богатых дам, да округлость форм отличали их от мужчин.
Волосы они носили коротко остриженные. Многие были вооружены карабинами, а кинжалы и пистолеты были у всех. Они также принимали участие в опасных экспедициях своих мужей.

Глава XXVIII. НЕУТЕШИТЕЛЬНЫЕ НОВОСТИ

Много дней протекло без каких бы то ни было изменений в положении пленника, который поневоле пришел к заключению, что арест его не простая шутка и что рабство его может продолжиться без конца. В нем даже поднялся гнев против друга Луиджи, рекомендательное письмо которого повергло его в такое ужасное положение. Письмо это было при нем, так как разбойники удовольствовались его кошельком.
От нечего делать он вытащил письмо и стал его перечитывать. Следующая фраза, на которую он раньше не обратил внимания, теперь его сильно заинтересовала: «Я полагаю, – писал Луиджи, – что сестра моя Лючетта уже стала взрослой девушкой. Охраняйте ее до моего приезда. Я надеюсь тогда вытащить вас всех оттуда и избавить от опасности, которая грозит всем нам».
Раньше Генри думал, что эта фраза относится просто к материальному положению семьи его друга, которое надеялся улучшить молодой артист с помощью своей талантливой кисти.
Но теперь, раздумывая в одиночестве и имея перед глазами образ молодой девушки, которую он заметил в первый день своего плена, Генри пришел к другому заключению. Не говорил ли Луиджи о другой опасности, которая могла грозить очаровательной дочери синдика?
Сгущающиеся сумерки заставили Генри спрятать письмо в карман. Он еще размышлял о прочитанном, как вдруг услыхал громкие слова над своим окном. Все, что хоть немного нарушало монотонное существование Генри, привлекало его внимание. Генри вскочил и насторожился; ему показалось, что произнесли знакомое имя Лючетты.
Генри Гардинг уже раньше много слышал от Луиджи Торреани о его единственной сестре Лючетте. Теперь он весь превратился в слух. Конечно, Лючетт было много на свете, но только что прочтенное письмо приводило его к одной мысли.
– Эта Лючетта – наша будущая добыча, – проговорил разбойник, произнесший имя Лючетты, – ты можешь быть уверен в этом.
– Е perche? – спросил другой. – Старый синдик, несмотря на свою гордость и звание, не может уплатить выкупа и за щенка. На что нам подобная пленница?
– На что, – это уж дело начальника, а не наше. Я знаю только, что девушка ему приглянулась. Я это заметил в последний раз. Он бы ее, конечно, давно похитил, если бы не боялся Попетты, а она ведь настоящий бес в юбке и настоящая госпожа. Если только в дело не замешана женщина, она, не жалуясь, переносит ругань и даже побои Корвино. Ты помнишь сцену в долине Мальфи, происшедшую между начальником и его супругой?
– Да, но я не знаю подробностей.
– Все вышло из за поцелуя. Корвино понравилась одна молодая девушка, дочь угольщика. Он надел ей на шею ожерелье и, кажется, поцеловал ее. Попетта узнала ожерелье и с такой силой сорвала его, что девушка упала на землю. Затем бросилась с кинжалом на мужа и пронзила бы его насквозь, если бы он не извинился и не обратил дело в шутку. Вот фурия! Глаза ее сверкали, как раскаленная лава Везувия.
– А та девушка ушла из лагеря?
– Конечно, и хорошо сделала, хотя Корвино все равно не смел бы поднять глаз на нее.
– А виделся он когда нибудь с дочерью угольщика?
– Говорят, что виделся, но ведь после твоего отъезда мы скоро ушли из тех мест. Нас стали слишком теснить солдаты. У нас поговаривали между собой, что виной этому была Попетта. Но увлечение Корвино дочерью синдика гораздо серьезней. Он уж слишком часто останавливается в этой деревне, хотя это и очень рискованно. Но ему все равно. Он хочет добыть эту девушку, и он добьется своего любой ценой.
– Черт возьми, у него губа не дура! Она очаровательна и горда, что делает ее еще более привлекательной.
– О! Эта гордость скоро пропадет, когда Корвино захватит ее в свои лапы.
– Povera! Мне жаль ее!
– Ты с ума сошел, Томассо! Тебя подменили в тюрьме. Неужели при нашей собачьей жизни отказываться от такого лакомого кусочка, как Лючетта Торреани?
С грубым смехом разбойники удалились.
Генри был поражен, как молнией; предчувствия его оправдались. Молодая девушка, о которой они говорили, была сестра Луиджи, очаровательное создание, которое он видел на балконе.
Странное и ужасное совпадение! Генри не вынес удара и упал почти без чувств на землю.

Глава XXIX. ПЕЧАЛЬНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Молодой англичанин некоторое время оставался как бы в бреду. Плен его теперь превратился в пытку. Он уже не думал о своей судьбе; он весь ушел в размышления об опасности, угрожавшей сестре его друга, произведшей на него глубокое впечатление еще раньше, чем он узнал, кто она. По своему собственному опыту он знал могущество и силу бандитов, тем более опасные, что этим людям, находящимся вне закона, нечего было терять. Одним преступлением больше или меньше – для них было все равно, и для совершения преступления им нужен был только случай.
Корвино и его шайка могли в любой момент похитить Лючетту Торреани и половину всех девушек Валь д'Орно, без какого либо сопротивления со стороны крестьян. После подобного преступления их, конечно, будут преследовать жандармы или папские драгуны, или, вернее, будут делать вид, что преследуют, – и этим все кончится.
Только одна женщина, думал Генри, может спасти Лючетту от грозящей ей опасности. Эта женщина, если к ней применимо это слово, была Попетта.
Сам он был убежден, что он не выйдет из темницы до тех пор, пока за него не пришлют выкуп из Англии.
В первый раз за все время он порадовался, что повиновался Корвино. Он надеялся, что деньги придут вовремя и что он успеет с пользой употребить свою свободу.
А если выкуп не придет? Ведь это тоже было возможно. Теперь он с горем думал об отказе отца снабдить его небольшой суммой взамен наследства. Не откажется ли он также и теперь прислать выкуп?
Погруженный в эти тяжелые размышления, пленник не смыкал глаз, то лежа на своей постели из листьев, то шагая по своей келье. Но все его надежды основывались на сомнительной присылке выкупа и на столь же сомнительной помощи Попетты.

Глава XXX. ТОРРЕАНИ

В ту ночь, когда разбойники наводнили деревню Валь д'Орно, синдик подумал о своем бессилии в том случае, если бандитам вздумается произвести нападение на его семью.
Он заметил, что Корвино бросал пламенные взоры на его единственную дочь, Лючетту, славившуюся своей красотой не только в родной деревушке, но и во всей округе.
Корвино видел Лючетту Торреани только во второй раз, но синдик был убежден, что третья встреча принесет ему горе и одиночество.
Надо было избегнуть во что бы то ни стало третьей встречи с Корвино.
Но что делать?
В день посещения банды синдик заметил что то необычное в поведении своей дочери. Она казалась чем то подавленной.
– Ты на себя не похожа, дитя мое, – сказал отец.
– Это правда, папа.
– Кто нибудь тебя огорчил?
– Нет… я думаю об одном человеке.
– О ком же, дитя мое?
– Об этом молодом англичанине, уведенном в плен разбойниками. Что, если бы на его месте был мой брат Луиджи?
– Правда!
– Как ты думаешь, что они с ним сделают; его жизнь в опасности?
– Нет… если его друзья пришлют требуемый выкуп.
– Но если у него нет друзей? Он был бедно одет, хотя имел вид настоящего аристократа. Ты не согласен со мной, отец?
– Я не обратил внимания, дочь моя. Я был так занят.
– А знаешь, отец, наша служанка Аннета говорит, что он художник… как наш Луиджи… Как странно!
– Что ж, это возможно, много англичан приезжает в Рим изучить нашу живопись и скульптуру. Бедняжка! Если он аристократ, это для него еще хуже. Бандиты потребуют еще больший выкуп, но если он не может заплатить, может быть, его выпустят на свободу.
– Как я буду рада!
– Но отчего, мое дитя, ты так интересуешься этим молодым человеком? У Корвино было еще два пленника, однако ты их не пожалела.
– Я их не видела, папа. Но он… художник. Подумай, если бы мой брат Луиджи подвергся такому же испытанию в Англии?
– Он живет в стране, где царит порядок, где надежно охраняется и жизнь и состояние…
– Отчего бы нам не поехать в Англию к Луиджи? – спросила Лючетта. – В последнем письме он пишет, что дела его идут хорошо. Может быть, молодой англичанин остановится здесь, когда будет возвращаться в Рим. Ты его расспроси об его отечестве.
– Да, дорогая дочка, я решил покинуть Валь д'Орно. Я продам все за бесценок. Но… что это за шум?
Лючетта побежала к окну.
– Что там? – спросил отец.
– Солдаты, – отвечала она. – Они, вероятно, преследуют разбойников.
– Да, и никогда их не поймают. Отойди от окна, дитя мое. Я пойду их встретить. Им надо предоставить помещение, пищу, вино. И самое ужасное то, что они ни за что не заплатят. Неудивительно, что наши крестьяне предпочитают оказывать гостеприимство бандитам, которые за все хорошо расплачиваются.
Синдик взял свой официальный жезл и, надев шляпу, отправился встречать папских солдат.
– О! – вскричала молодая девушка, украдкой взглянув в окно, – папа идет сюда с командиром отряда и еще другим офицером, более молодым. Они, верно, будут обедать у нас. Я едва успею переодеться.
Она выскользнула из комнаты, куда вскоре вошли синдик с двумя гостями.

Глава XXXI. ГРАФ ГВАРДИОЛИ

Нового посещения бандитов бояться было нечего.
Сотня солдат была расквартирована по крестьянским домам, а офицеры расположились в гостинице.
Капитан, не желая оставаться под убогим кровом гостиницы, решил поселиться у первого лица местечка, т. е. у синдика.
В другое время, если бы разбойников поблизости не было, капитану не удалось бы воспользоваться этим гостеприимством.
Франческо Торреани, подозреваемый в причастности к либеральной партии, поневоле должен был удвоить любезность по отношению к папскому офицеру.
Последний попросил разрешения поселиться у синдика в необычайно вежливой, но чрезвычайно твердой форме, не допускающей отказа.
Синдик должен был согласиться, и капитан приказал своему денщику нести за ним его вещи.
– Это, вероятно, шпион Антонелли, – подумал Торреани.
Но он ошибался. Желание капитана поселиться у синдика явилось совсем по другой причине.
Он просто увидел дочь Торреани, а граф Гвардиоли был не такой человек, чтобы пропустить мимо хорошенькую девушку.
Граф Гвардиоли был из тех людей, которые считают себя неотразимыми сердцеедами. Умные живые глаза, двойной ряд белых зубов и черные закрученные усы должны были, по его мнению, производить неотразимое впечатление на каждую женщину.
И, действительно, в испорченной столице Италии тройной ореол графа, капитана и неотразимого ухаживателя привлекал к нему сердца молодых женщин.
При первом взгляде на Лючетту Торреани граф пришел в полный восторг. Ему показалось, что он нашел сокровище, скрытое от всех глаз. Какой фурор он вызовет, показав его свету!
Завоевать ее не казалось ему трудным. Деревенская девушка – простой полевой цветок! Могла ли она устоять перед таким блестящим кавалером!
Так рассуждал граф Гвардиоли и начал последовательную осаду сердца Лючетты Торреани.
Но прошла неделя, а он не произвел еще никакого впечатления на воображение простой поселянки, и, наоборот, сделался сам ее рабом. Любовь его была настолько сильна, что он не мог скрыть ее ни от солдат, ни от офицеров.
Солдаты, по обыкновению, не несли никакой службы. Время от времени они только отправлялись в долины искать разбойников, но никогда их не находили.
Ночью они напивались в кабаках, обижали женщин и скоро сделались всем так ненавистны, что жители Валь д'Орно с удовольствием бы променяли их на Корвино с его головорезами.
Через десять дней после оккупации солдатами деревни жители с нескрываемым удовольствием узнали, что маленький гарнизон отзывается в Рим для защиты папского престола от республиканцев.
Слух о смене правительства проник в самые отдаленные уголки, и граждане Валь д'Орно с синдиком во главе восторженно кричали: «Evviva la repubblica».



Глава XXXII. ПЕРЕМЕНА

Целая неделя прошла с того дня, как разбойники вернулись в горы.
Награбленная добыча сосредоточилась, благодаря игре, в немногих руках.
В числе выигравших был и начальник шайки. Известно, что в конце концов выигрывает тот, у кого больше денег. Попетта была вся обвешана драгоценностями.
Начали поговаривать о новой экспедиции, которая должна была дать новый приток золота для игры в «орел и решку».
Эта экспедиция не предполагалась долгой. Решено было спуститься в ближайшую долину и захватить какого нибудь мелкого помещика или просто ограбить деревню.
Надо же было как нибудь убить время до возвращения гонца, нетерпеливо ожидаемого из Англии! Разбойник англичанин достаточно ярко расписал богатство отца их пленника, и товарищи его строили самые блестящие надежды на выкуп, потребованный от генерала Гардинга. На тридцать тысяч лир они могли спокойно играть целый месяц и спать следующий, не заботясь о погоне.
Маленькая экспедиция была быстро организована. В ней приняла участие только треть банды. Женщины с Попеттой во главе оставались в лагере.
Пленник узнал об отъезде бандитов только по сравнительному спокойствию, воцарившемуся в лагере. Ссоры еще случались и теперь, но, очевидно, между женщинами.
Со времени отъезда бандитов луч надежды мелькнул в его келье. Во первых, мрачного и молчаливого тюремщика сменил, если и не более любезный, зато более болтливый. Это был тот разбойник Томассо, который пожалел Лючетту. Генри казалось, что его можно как нибудь умилостивить. Ему казалось, что он еще был доступен человеческим чувствам.
Вторая перемена тоже была утешительная. Первый же завтрак, который ему принес Томассо после отъезда банды, ничем не походил на предыдущие. Вместо макарон, часто плохо приготовленных, перед ним поставили жареного барашка, сосиски, сладкое и бутылку розолио.
«Кто мог мне прислать эти вкусные вещи?», – подумал с удивлением молодой человек.
После обеда, такого же вкусного, как и завтрак, он обратился за объяснением к своему новому служителю.
– По приказанию синьоры, – ответил Томассо таким вежливым тоном, что если бы не темница и не отсутствие мебели, пленник подумал бы, что он находится в одном из римских ресторанов.
Скоро после захода солнца в темницу вошла женщина. Генри вздрогнул от неожиданности.
Кто она?
Сомнение его быстро разрешилось. По высокой фигуре, по покрою платья, Генри узнал жену начальника банды. Он заметил, что она едва из всех женщин, здесь находящихся, сохранила одежду ее пола.
Женщина осторожно и бесшумно закрыла за собой дверь.

Глава XXXIII. КАРА ПОПЕТТА

Пленник вскочил на ноги и остановился посреди темницы.
– Не бойтесь ничего, синьор «Inglese», – произнесла странная посетительница почти шепотом.
Говоря это, она подошла к нему так близко, что Генри почувствовал ее дыхание на своей щеке, и тихо положила ему руку на плечо.
– В чем дело? – спросил он, вздрогнув, но не от страха.
– Не бойтесь, – повторил ласковый голос, – я не желаю вам зла… Я Попетта. Вы помните меня?
– Да, синьора, вы супруга Корвино.
– Ах, если бы вы сказали рабыня, это было бы вернее, но все равно, синьор, это вам неинтересно.
Глубокий вздох сопровождал эти слова.
Пленник молчал. Рука женщины упала с его плеча.
– Вы, вероятно, видя меня здесь, – заговорила снова Попетта, – вы, вероятно, думали, что вместо сердца у меня камень?
– Нет, – отвечал пленник, не скрывая своего удивления. – Вы, наверное, более несчастны, чем преступны.
– Да, да, – быстро заговорила она, как бы не желая распространяться на эту тему. – Синьор, я пришла сюда поговорить о вашем будущем.
– О моем будущем?
– Да, синьор, оно ужасно.
– Но почему же? – спросил молодой англичанин. – Вероятно, я буду скоро выпущен на свободу. Что значат еще несколько дней плена?
– Мой дорогой синьор, вы ошибаетесь. Я уже не говорю о вашем тяжелом плене. Но что с вами будет, когда Корвино вернется? Вы не знаете, как он жесток.
«Странный разговор для жены, говорящей об отсутствующем муже», – подумал Генри.
– Да, я боюсь, – продолжала она, – если написанное вами письмо не принесет выкупа. Я видела, что вам было неприятно подписывать его. У вас на это были свои причины?
– Конечно.
– Разногласие с вашей семьей? Вы не ладите с вашим отцом, не правда ли?
– Да, нечто в этом роде, – отвечал молодой человек, не видя причины скрывать правды вдали от своей родины.
– Я так и думала, – промолвила Попетта. – А это разногласие, – продолжала она с тревогой, – может помешать вашему отцу выслать деньги?
– Возможно.
– Возможно, ах, синьор! Вы слишком легко смотрите на это дело. У вас такая мужественная душа, что нельзя не восторгаться вами. Это то меня и привело сюда.
Слова эти сопровождались опять глубоким вздохом.
– Вы не знаете, – продолжала Попетта, – какая судьба ожидает вас, если выкуп не будет прислан.
– Какая же, синьора?
– Ужасная, ужасная!
– Что же, это уже предопределено заранее?
– Да… Корвино всегда так поступает.
– Объяснитесь, синьора.
– Во первых, вам отрежут уши, которые будут посланы в письме вашему отцу с новым требованием выкупа.
– А потом?.. – спросил пленник с нетерпением.
– Если деньги не будут присланы, вы будете изуродованы снова.
– Каким образом?
– Не могу вам сказать, синьор; у них много способов. Для вас было бы лучше, если бы ответ не оставлял никакой надежды на выкуп. По крайней мере, вы избегнули бы пыток и были бы немедленно расстреляны.
– Вы шутите, синьора?
– О нет… я видела сама… Это обычай Корвино… Чудовище, с которым я связана, к моему несчастью, и всей банды… Для вас он не сделает исключения.
– Вы пришли ко мне, как друг, не правда ли? – спросил пленник, чтобы испытать искренность собеседницы.
– Не сомневайтесь.
– Вы можете мне дать совет?
– Конечно… Напишите снова вашим друзьям. Просите их повидать снова вашего отца и объяснить ему необходимость высылки выкупа. Это единственный выход избегнуть грозящей вам опасности.
– Есть еще другой, – проговорил многозначительно пленник.
– Другой… какой же?
– Он от вас зависит, синьора.
– Но что же я могу сделать?
– Предоставить мне возможность бежать.
– Это возможно… но очень трудно… Мне пришлось бы пожертвовать своей жизнью. Вы хотите этого, синьор?
– Нет, нет… такой жертвы…
– Ах, вы не знаете, как за мной следят; чтобы прийти к вам, мне надо было подкупить Томассо. Ревность Корвино… Ах, синьор, я когда то была хороша, вы не верите?
Она снова положила руку на плечо англичанина, и он снова оттолкнул ее, но на этот раз более деликатно. Он боялся оскорбить самолюбие Попетты и разбудить зверя, дремавшего в душе этой странной итальянки.
– Если бы он узнал о нашем свидании, – продолжала Попетта, – я была бы присуждена к смерти… Наши законы строги… Верите вы теперь, синьор, что я серьезно хочу прийти к вам на помощь?
– Но как же я могу написать, каким образом мое письмо дойдет по назначению?
– Я позабочусь об этом. Вот бумага, чернила и перо. Я все принесла, но не смею дать вам света. Корвино очень жесток со своими пленниками. Подождите восхода солнца. Томассо возьмет ваше письмо, когда принесет завтрак. Об остальном я позабочусь.
– Благодарю, благодарю!.. – вскричал тронутый Генри. В его голове блеснула новая мысль. – Благодарю, я повинуюсь вам.
– Buona notte, – произнесла разбойница, многозначительно пожимая ему руку, – Buona notte, galantuorno, спите спокойно; если вам понадобится жизнь Кары Попетты, она вам принадлежит.
Последняя фраза молодому человеку очень не понравилась, и он был доволен, когда Попетта удалилась, притворив за собой дверь.

Глава XXXIV. ТРУДНАЯ ЗАДАЧА

Оставшись один, пленник бросился на свою постель из листьев и принялся думать о происшедшем между ним и Попеттой разговоре.
Что руководило ей? Не ловушка ли это?
Но он недолго останавливался на этой мысли; кому нужна эта ловушка? Разве он и не так в полной власти бандитов? Чего им желать еще более?
«А, – подумал он, – теперь я понимаю! Это штуки Корвино. Он принудил свою жену сыграть эту роль, чтобы вернее получить за меня выкуп. Он думает, что таким образом заставит меня написать отцу более красноречивое письмо.
Но к чему было бандиту пускаться на такие штуки? Не он ли продиктовал первое письмо? Если бы нужно было написать другое, разве он не сумел бы заставить?
Но в таком случае, если Попетта была искренна, что руководило ей?»
Генри Гардинг был слишком молод, чтобы знать женское сердце. У него мелькнула было мысль об истинной причине поведения Попетты, но он с отвращением отбросил ее.
Во всяком случае, он решил последовать совету странной женщины и написать убедительное письмо отцу о своем положении, которое теперь казалось ему очень серьезным. А также написать в Лондон Луиджи Торреани, чтобы предупредить об опасности, грозившей его сестре.
Генри, не смыкая глаз, нетерпеливо ждал восхода солнца.
Как только первые лучи начинающего дня прокрались в его темницу, он взял бумагу, оставленную Попеттой, лег на живот и написал два следующих письма:

«Дорогой отец,

вы, вероятно, получили мое письмо, написанное неделю тому назад, которое должно быть передано вам особым гонцом. Не сомневаюсь, что его содержание удивило и, может быть, огорчило вас. Признаюсь, мне не хотелось его вам писать, но оно было продиктовано разбойником с направленным в меня пистолетом. Теперь обстоятельства изменились. Я пишу вам, лежа на полу темницы, и мои тюремщики не подозревают об этом. Теперь я убедился, что если требуемый выкуп не будет выслан, начальник банды приведет в исполнение свою угрозу. Сперва мне отрежут уши и пошлют в письме к вам. Все сведения о нашей семье и адрес ваш им даны одним бандитом, Догги Диком, прогнанным когда то вами егерем. Он относится ко мне хуже всех здесь и изо всех сил старается отомстить мне за то, что я его когда то побил из за наших фазанов.
Теперь, дорогой отец, вы знаете мое положение и, если хотите спасти вашего недосгойного сына, поспешите выслать требуемую сумму.
Может быть, вы подумаете, что тридцать тысяч слишком большая сумма за такую жизнь, как моя. Я так же думаю, но, к несчастью, меня об этом никто не спрашивает. Если сумма вам покажется очень велика, то можете ли мне выслать десять тысяч, которые вы обещали мне после смерти, и я постараюсь выговорить для себя лучшие условия у мошенников, держащих меня в своих руках. Остаюсь в надежде получить ваш ответ, дорогой отец.

Ваш сын, Генри Гардинг».

«Дорогой Луиджи,

спешу тебе сказать два слова. Я в плену у шайки Корвино, о котором, мне кажется, ты говорил. Их логовище находится в неаполитанских горах, в сорока милях от Рима и в двадцати милях от твоей родины. Я видел твою сестру, когда проходили с бандитами через деревню. Я тогда еще ее не знал, но после того услышал такую вещь, что боюсь даже тебе сообщить. Лючетте грозит серьезная опасность. Начальник банды имеет на нее виды. Я нечаянно подслушал разговор двух разбойников. Больше объяснять мне нечего. Ты знаешь лучше меня, что тебе делать. Нельзя терять ни минуты…

Твой Генри Гардинг».

Оба эти письма были написаны и запечатаны задолго до прихода Томассо с завтраком.
Не говоря ни слова, разбойник опустил их в карман своей куртки и удалился. В эту же ночь они были в почтовом ящике парохода, совершающего рейсы между Чивитта Вегия и Марселем.

Глава XXXV. КОРОТКАЯ РАСПРАВА

Разбойники вернулись на два дня раньше, чем их ожидали.
Пленник узнал об их приезде по крикам, поднявшимся снаружи. В окно своей кельи он увидел бандитов, обозленных и ругавшихся более, чем когда либо.
Их экспедиция окончилась неудачно. Они наткнулись на солдат. Кроме того, они узнали, что в горы прибыли сильные отряды из Рима и Неаполя.
Говорили об измене.
Прямо против окна стоял Корвино и в присутствии всей шайки поносил Попетту самыми оскорбительными выражениями.
Рядом с начальником стояла разбойница, вероятно, соперница Попетты и что то нашептывала ему на ухо.
Попетта была смущена. Все говорили разом и так бурно, что Генри, еще недостаточно хорошо владевший итальянским языком, не мог схватить истинного смысла.
Скоро крики стихли. Корвино отделился от толпы и в сопровождении двух или трех подчиненных направился к темнице.
Минуту спустя кто то сильно толкнул дверь, и начальник бандитов ворвался в келью.
– Синьор! – крикнул он, скрежеща зубами, – я узнал, что вас великолепно кормили в мое отсутствие. У вас даже была собеседница, которая развлекала ваше одиночество. Очаровательная собеседница, не правда ли? Я думаю, что вы были довольны… Ха!.. ха!.. ха!..
Этот дьявольский смех, эти насмешки отозвались погребальным звоном в душе пленника. Значение их было ужасно для него или для Попетты… может быть, для них обоих.
– Что вы хотите сказать, капитан Корвино? – спросил машинально Генри.
– Ах, посмотрите, пожалуйста, на святую невинность, на безупречного агнца, на безбородого Адониса. Ха!.. ха!.. ха!..
Капитан снова разразился злым хохотом.
В эту минуту глаза его упали на белый предмет в углу темницы.
– Черт возьми! – начал он, внезапно меняя тон. – Это что такое?.. Бумага! Чернила и перо! Так вы, синьор, занимались корреспонденцией! Выведите его, – заревел он, – и захватите все!
Извергнув ужасное ругательство, он бросился на улицу, а два других разбойника потащили пленника. Третий взял бумагу и чернила, принесенные Попеттой.
Вся банда была в сборе.
– Товарищи, – крикнул начальник, – нам изменили! В темнице пленника мы нашли бумагу и чернила. Он писал письма, разумеется, чтобы нас предать. Обыщите его!
Пленника немедленно обыскали.
При нем нашли только одно письмо, видимо, давно написанное. Это было рекомендательное письмо к отцу Луиджи Торреани.
– Дьявол! – воскликнул Корвино, вырывая письмо и читая адрес. – Вот неожиданная корреспонденция?!
Он прочел письмо и улыбнулся, как хищник, уверенный, что добыча не уйдет из его рук.
– Итак, синьор, – сказал он, взглядывая на молодого человека, – вы уверяли, что у вас нет ни одного друга в Италии. Ложь! У вас есть друзья… богатые и сильные… первый магистрат деревни и, – прибавил он иронически на ухо пленнику, – очень красивая дочь. Какое несчастье, что вам не удалось передать рекомендательное письмо! Ничего! Вы можете с ней познакомиться… скоро, может быть, и даже здесь в горах. Это будет еще более романтично, синьор pittore.
Эти насмешливые слова отравленной стрелой вонзились в сердце Генри Гардинга. Со дня его плена его привязанность к сестре Луиджи Торреани росла не по дням, а по часам.
Подавленный горем, Генри хранил мрачное молчание. Да и что он мог сказать?
– Товарищи, – начал снова его палач, – доказательство измены у вас перед глазами. Не удивляйтесь теперь, что солдаты преследуют вас. Нам остается только узнать изменника.
– Да, да, – заревели разбойники, – изменника! Кто он?.. Давайте его нам!
– Пленник, – продолжал начальник, – написал письмо, оно отослано, раз его нет при нем. Кому оно было адресовано? Кто его снес? Кто ему достал бумагу, чернила и перо? – вот что надо узнать.
– Кто его стерег? – спросил один голос.
– Томассо, – отвечало несколько голосов.
– Томассо! Где Томассо? – заревели все.
– Здесь, – ответил разбойник, выступая вперед.
– Отвечай, это ты сделал?
– Что сделал?
– Доставил пленнику письменные принадлежности.
– Нет, – с твердостью отвечал Томассо.
– Не теряйте времени на расспросы этого человека, – воскликнула Попетта. – Если есть виновный, то это я.
– Это правда, – сказала ее соперница некоторым разбойникам, – она сама ему все принесла.
– Молчать! – крикнул громовым голосом начальник, заставив смолкнуть поднявшийся ропот.
– Зачем ты доставила пленнику письменные принадлежности, Кара Попетта?
– Для общей пользы, – отвечала разбойница, запинаясь.
– Это каким образом? – крикнули разбойники.
– Черт возьми, – возразила обвиняемая, – вы не понимаете! Между тем, это ясно.
– Говори, говори!
– Хорошо, замолчите, я буду говорить.
– Мы слушаем.
– Ну, так вот. Я так же, как и вы, хотела поскорее получить выкуп и думала, что письмо, которое он раньше написал, было недостаточно убедительно. Во время вашего отсутствия я уговорила его написать другое письмо.
– Значит, он написал своему отцу? – спросил один голос.
– Разумеется, – отвечала Попетта.
– Куда оно было отправлено?
– На почту, в Рим.
– Кто его носил в Рим?
Попетта отвернулась, точно не слыхала вопроса.
– Товарищи, – сказал начальник, – узнайте, кто отлучался во время нашего отсутствия.
Поиски были недолги. Обвинительница Попетты немедленно назвала разбойника, носившего письмо.
Это был новичок, недавно принятый в шайку, которого еще не брали в экспедиции. Подвергнутый перекрестным вопросам, он тотчас же во всем сознался.
К несчастью, он умел читать и знал настолько арифметику, чтобы отличить, что он снес два письма вместо одного. Он сознался, что одно письмо было писано к отцу пленника. До сих пор Попетта не солгала.
Погубило ее второе письмо, написанное Луиджи Торреани.
– Слышите, – крикнуло зараз несколько разбойников, не обращая внимания на имя Торреани… – синдик Валь д'Орло… вот почему нас преследуют солдаты! Всякий знает, что Франческо Торреани никогда не был нашим другом!
– И к чему это такое ухаживание за пленником? – заговорила опять доносчица, желавшая занять место обвиняемой. – К чему его закармливать нашими лучшими кушаньями? Поверьте, товарищи, нам изменили!
Бедная Попетта, ее час пробил! Супруг ее нашел, наконец, желанный повод, чтобы отделаться от нее. Теперь он мог сделать это безнаказанно и даже как бы справедливо.
– Товарищи, – начал он, скрывая свою звериную радость под видом глубокой грусти. – Мне нет надобности говорить вам, как тяжело мне слышать подобные обвинения моей любимой жены. И еще тяжелее, что я принужден признать эти обвинения справедливыми! Но мы все связаны одним законом, которому мы обязаны безоговорочно повиноваться. Мы все клялись, что всякий, кто нарушит его, будет немедленно предан смерти: будь это брат, сестра, жена или подруга… Вы меня избрали начальником, я хочу быть достойным вашего избрания!
С этими словами Корвино бросился на Попетту.
Раздался крик удивления и ужаса, немедленно сменившийся предсмертным стоном… Женщина тяжело упала на землю с кинжалом в груди, вонзенным по самую рукоятку.
Ни одной слезы сожаления, ни выражения ужаса, ни сострадания… Во всяком случае, если кто и жалел ее, то постарался это скрыть.
Убийца спокойно направился в свое жилище и заперся в нем скорее из приличия, чем от горя.
Несколько разбойников подняли тело и зарыли в долине, сняв предварительно все драгоценности.
Пленник, отведенный в свою темницу, смог там предаться размышлениям о виденной им драме. Убийство бедной Попетты показалось ему предзнаменованием еще более ужасной судьбы, ожидавшей его.

Глава XXXVI. ХИРУРГИЧЕСКАЯ ОПЕРАЦИЯ

Следующие три дня в логовище разбойников царила совершеннейшая тишина. Обычный шум и крики сменились мрачным спокойствием, постоянным спутником каких нибудь ужасных событий.
Начальник оставался у себя за запертыми дверями, как бы показывая этим, что он оплакивает убитую.
На четвертый день случилось событие, вернувшее жизнь шайки в обычную колею.
Незадолго до заката солнца часовой возвестил сигналом о прибытии гонца. Это был тот самый крестьянин, который ходил за деньгами Генри Гардинга.
На этот раз он принес известие начальнику шайки.
Генри узнал об этом только тогда, когда увидел входящего к нему Корвино с письмом в руке.
– Так вот как, – кричал раздраженный начальник, – синьор Inglese в ссоре со своим отцом! Тем хуже для вас. Непослушный сын заслуживает наказания. Если бы вы лучше себя вели, ваш почтенный отец действовал бы иначе и спас бы ваши уши. Теперь вы их лишитесь. Но утешьтесь! Они останутся в семье. Мы срежем их как можно осторожнее и пошлем в письме к вашему отцу. Товарищи, выведите его отсюда, такую операцию нельзя делать в темноте.
Молодого англичанина вывели или, вернее, вытащили из темницы. Он тотчас же был окружен всей шайкой, мужчинами и женщинами.
По знаку начальника Догги Дик пошел за ножом.
Два разбойника поставили молодого человека на колени, третий сорвал с него шляпу, четвертый поднял его прекрасные каштановые кудри и обнажил уши.
Мужчины и женщины с одинаковым удовольствием готовились к кровавому зрелищу.
Гнев сверкал во всех глазах. Ренегат умышленно распустил преувеличенные слухи о богатстве пленника и разжег их алчность. Раз выкуп ускользал из их рук, пленник должен расплатиться собственными страданиями за обманутые ожидания.
Блеснул нож, но в ту же минуту Генри нечеловеческим усилием высвободил руку и закрыл ею ухо. Это инстинктивное движение, конечно, не могло спасти его, и Генри это знал.
И тем не менее его уши были спасены.
Корвино, стоявший возле пленника, вдруг вскрикнул от удивления и приказал остановить экзекуцию.
Глаза его остановились на мизинце руки, которой он закрывал ухо.
– Э, черт! – проговорил он, схватывая пленника за руку. – Вы спасли ваши уши, по крайней мере, на этот раз. Вот подарок более приличный для вашего отца. Он укажет ему, в чем состоит его долг, о чем он, кажется, позабыл… Ваш мизинец спасет ваши уши, ха, ха, ха!
Разбойники захохотали, сначала не понимая, в чем дело, но скоро все заметили старый рубец на мизинце, конечно, хорошо известный отцу. Поведение начальника стало всем ясно.
– Мы не будем жестоки без надобности, – начал Корвино с усмешкой, – нам даже жалко уродовать красивую голову, победившую Попетту и могущую победить Лючетту.
Последнее слово сказано было шепотом на ухо пленнику.
Лишение ушей не было бы так больно Генри Гардингу, как этот шепот. Он вздрогнул. Никогда он еще не был в таком отчаянии от своего бессилия.
Но язык его был свободен, и он должен был говорить, хотя бы это стоило ему жизни.
– Презренный! – вскричал он, смотря прямо в глаза начальнику, – если бы мы могли помериться равным оружием, ваше лицемерное веселье скоро превратилось бы в мольбы о пощаде! Но вы не пойдете на это, потому что одного момента мне было бы достаточно, чтобы показать окружающим вас глупцам, что вы недостойны предводительствовать ими. Вы убили вашу жену, чтобы очистить место для другой, но не для вас, сударыня, – прибавил он с ироническим поклоном в сторону доносчицы на Попетту, – для другой, которую да спасет Бог от ваших рук! Вы можете меня убить, разрезать на куски, но поверьте, моя смерть будет отомщена. Англия узнает о вашем преступлении, вас найдут в ваших горах и перебьют, как собак или, вернее, как волков, потому что вы не стоите названия собак!
Последние слова его были покрыты яростным криком толпы.
– Что нам до вашей страны, – ревели они. – Плюем мы на вашу Англию!
– Будь она проклята! – крикнул Догги Дик.
– Будь проклята Франция, Италия и папа с ними! – ревели кругом. – Все к черту! Что могут они нам сделать? Мы не в их власти. Но вы в нашей, синьор, и мы вам это сейчас покажем.
Кинжалы засверкали перед глазами пленника.
Генри начал уже раскаиваться в своей неосторожности; он думал, что настал его последний час. Как вдруг, к его удивлению, начальник спас его от ярости бандитов.
– Остановитесь! – крикнул он громовым голосом, – глупцы, чего вы обращаете внимание на лай этого английского бульдога, да еще вашего пленника? Неужели вы хотите убить курицу, которая снесет золотое яйцо? А ведь яичко то стоит тридцать тысяч! Предоставьте мне это дело. Сперва с помощью Божьей достанем яичко из отцовского гнездышка, а затем…
– Да, да, – согласились разбойники, – сперва яйцо раздобудем!
– Довольно, – зарычал Корвино, – мы теряем напрасно время… и может быть, –прибавил он со свирепым видом, – мы истощаем терпение нашего друга. Итак, мы оставляем вам уши. Сейчас нам нужен только мизинец вашей левой руки. Если и после этого мы не добудем яйца, о котором мы только что говорили, мы пошлем всю руку; если и это не будет иметь успеха, нам придется отказаться от яичницы, на которую мы рассчитываем.
Общий смех покрыл эти слова.
– Правда, с вами то еще не все будет кончено, – прибавил коварный бандит. – Чтобы доказать вашему отцу, что мы не помним зла и насколько мы, итальянцы, великодушнее его, мы пошлем ему целую голову, вместе с ушами, кожей и всем, что полагается.
Эта ужасная фраза сопровождалась всеобщими аплодисментами, и кинжалы были вложены в ножны.
– Теперь, – приказал начальник разбойнику, исполнявшему роль палача, – отними этот палец. Режь по второму суставу и старайся не испортить такую красивую руку. Оставь ему кусочек для перчатки… Видите, синьор, – заключил бандит со злобной усмешкой, – я не хочу наносить лишнего вреда вашей драгоценной особе. После того, что произошло с Попеттой, я был бы в отчаянии помешать вашему успеху у очаровательной Лючетты.
По обыкновению, последние слова были произнесены почти шепотом.
Молодой англичанин ничего не отвечал, равно, как не оказал ни малейшего сопротивления, когда палач схватил его руку и одним ударом отсек ему палец.

Глава XXXVII. ФИРМА ЛАУСОН

Хотя генерал Гардинг жил на расстоянии одного часа пути по железной дороге от Лондона, он редко посещал столицу более одного раза в год. Приезжая туда, он посещал своих старых товарищей по индийской армии и Восточный клуб.
Но не все время проводил он в беседах со своими товарищами по оружию. Часть своего досуга он посвящал делам по имению и навещал своего поверенного.
На этот раз генерал Гардинг отправился в свое обычное путешествие в Лондон вскоре после визита итальянского нотариуса, присланного бандитами.
Эта поездка не имела никакого отношения к странному сообщению, принесенному бандитом. Он вспомнил об этом только как о горестном поведении своего сына и не верил ни одному слову из истории, рассказанной итальянцем.
Он не имел ни малейшего представления о том, как прожил эти 12 месяцев его младший сын.
Один раз он даже написал своему поверенному, но только для того, чтобы узнать, видел ли он Генри.
Поверенный ответил, что год тому назад он видел молодого Гардинга, но не обмолвился ни одним словом о тысяче фунтов. Педант и практический человек отвечал обыкновенно только то, о чем его спрашивали.
В прощальном письме Генри говорил о своем намерении покинуть родину, и генерал даже обрадовался, надеясь, что таким образом сын его избегнет дурных знакомств в Лондоне. Он был бы даже доволен, что сын его в Риме, если бы узнал об этом не от итальянца и не из ужасного письма, которое навело его на мысль, что его сын находится в дурном обществе.
Посетив по очереди свои излюбленные клубы, генерал отправился к своему поверенному, Лаусону.
– Вы ничего не узнали нового относительно моего сына Генри? – спросил генерал после того, как деловые разговоры были окончены.
– Нет, – отвечал Лаусон.
– Я получил от него странное послание… Вот… прочтите и приложите к прочим бумагам. Оно принесло мне много горя, и я не хочу его хранить у себя.
Лаусон надел очки и прочел письмо, продиктованное разбойником.
– Все это очень странно, генерал, – сказал он. – Каким образом это письмо попало к вам? На нем нет марок.
– Это очень любопытная история… Оно было вручено мне в моем собственном доме каким то странным типом. Не то евреем, не то итальянцем, адвокатом.
– Какой же ответ вы дали?..
– Никакого… Я не поверил ни одному слову из написанного… Я предположил, и мой сын Нигель тоже, что это просто уловка выманить деньги… Нигель ему написал, впрочем.
– А, ваш сын Нигель написал… А что именно, позвольте вас спросить.
– Я не знаю, что написал он. Я полагаю, что он написал, что сказкам этим я не поверил, и, вероятно, упрекал его за то, что он так бессовестно обманывает своего отца. Но я думаю, что на Генри это не произвело особенного впечатления, так как, по видимому, бедный мальчик попал в скверные руки и вряд ли оттуда выберется когда нибудь.
– Итак, вы не верите, что он попал в руки бандитов?
– Бандитов, подите вы! Конечно, мистер Лаусон, вы слишком опытный человек, чтобы поверить этому.
– Вот именно, генерал, опытность то моя и заставляет меня верить. Несколько лет тому назад я путешествовал по Италии и много наслышался о римских и неаполитанских разбойниках. Я сам счастливо избег возможности попасть им в руки, иначе пришлось заплатить бы им такой же выкуп, какой требуют за вашего сына.
– За моего сына?.. Скажите лучше – сам мой сын.
– Не думаю, генерал; к сожалению, должен вам заметить, что я совсем другого мнения на этот счет.
– Но я то знаю это хорошо… Я вам не рассказывал, что он уехал после ссоры со мной. Я не хотел, чтобы он женился на одной девушке, и употребил хитрость, чтобы помешать этому браку. Это мне удалось. После этого я вам написал, чтобы вы ему выдали тысячу фунтов. Эти деньги он, верно, промотал в обществе таких же шалопаев, как и он сам, и по их же совету попробовал выманить у меня еще. Но фокус не удался.
– Вы мне писали выдать ему тысячу фунтов! – вскричал старый адвокат, вскакивая с места и срывая с себя очки. – Что вы такое говорите, генерал?
– Я говорю о тысяче фунтов, которые я вам поручил взять из банка и передать моему сыну Генри.
– Когда же вы мне это писали?
– Когда?.. Год тому назад… да… именно год… Вы мне сами писали, что он был в вашей конторе.
– Был, два раза был, верно… но не спрашивал никаких денег. Он только осведомился, нет ли какого нибудь известия от вас. Впрочем, я его не видел, мой помощник говорил с ним. Прикажете позвать?
– Да, – проговорил пораженный генерал. – Это очень странно…
Раздался звонок, и тотчас же вошел старший клерк.
– Дженнингс, – обратился к нему адвокат, – вы не помните, приходил сюда год назад младший сын генерала?
– Да, – отвечал клерк, – хорошо помню. Он приходил два раза. Это у меня записано.
– Принесите книгу, – приказал адвокат.

Глава XXVIII. КНИГА ПОСЕТИТЕЛЕЙ

Генерал при таком неожиданном известии вскочил на ноги и забегал в страшном волнении.
– Если бы я знал, – бормотал он сквозь зубы, – все бы могло устроиться. И вы утверждаете, что он никогда не получал денег?
– От меня, по крайней мере.
– Я очень рад.
– И вы правы. Это все равно, что выиграть… Если вы, конечно, полагаете, что эти деньги были бы промотаны.
– Я не о том говорю. Вы меня не поняли…
В эту минуту вошел клерк с книгой.
– Вот, – сказал Лаусон, перелистав несколько страниц. – Вот запись 4 го апреля, а вот 6 го. Прочесть вам их, генерал?
– Пожалуйста.
Адвокат, надев очки, прочел громким голосом:
«4 го апреля. В половине двенадцатого утра младший сын генерала Гардинга Генри Гардинг приходил справляться, нет ли писем на его имя. Ответ: никаких».
«6 го апреля. В половине двенадцатого утра приходил опять мистер Генри Гардинг, задал тот же вопрос и получил тот же ответ. Молодой джентльмен ничего не сказал, но, видимо, был очень огорчен».
– Наша профессия, генерал, – прибавил, как бы извиняясь, адвокат, – обязывает нас подмечать мельчайшие подробности.
– Нет ли еще каких нибудь записей, мистер Дженнингс?
– Нет, сэр, больше ничего нет.
– Можете идти.
– Итак, вы никогда не давали денег моему сыну Генри? – спросил генерал после ухода клерка.
– Никогда… Ни одного пенса. Да он никогда и не просил… Да если б он и спросил, я не мог бы ему дать без вашего разрешения. Тысяча фунтов – слишком крупная сумма, генерал, чтобы выдать ее несовершеннолетнему молодому человеку по одной его просьбе.
– Вы меня все более и более удивляете, Лаусон. Неужели вы не получили от меня письма, уполномочивавшего вас выдать ему такую сумму?
– Впервые слышу об этом.
– Очень странно… Значит, возможно, что он в руках разбойников?…
– К несчастью, надо думать, что это так.
– Я был бы в восторге!
– О, генерал!
– Вы не понимаете меня, Лаусон. Ведь это доказывает, что мой сын не так испорчен, как я думал. Я ведь воображал, что он промотал эти деньги. А теперь я верю каждой строчке его письма.
– Но, генерал, ведь вы же не хотите, чтобы ваш сын очутился в плену у бандитов?
– Наоборот, хочу… я охотно заплатил бы пятьдесят тысяч, чтобы его освободить. Но что делать?
– Куда девался тот адвокат?
– Вероятно, вернулся к своим. Я его чуть чуть не выдал полиции. Только скандала побоялся. Послушайте, Лаусон, научите, что делать… Я думаю, что серьезной опасности нет?
– Ну, я в этом не уверен, – отвечал задумчиво адвокат. – Итальянские бандиты бесчеловечны… Итальянец не сказал вам, каким образом можно с ними снестись?
– Нет… Он сказал только, что я услышу еще о моем сыне… Великий Боже, не приведут же они в исполнение угрозу, о которой говорится в письме!
– Будем надеяться, что нет.
– Но что же для этого надо сделать? Обратиться в министерство иностранных дел? Просить вмешательства папского правительства?
– Конечно, генерал, это было бы лучше всего… Если только не поздно! Когда вы получили письмо?
– Неделю тому назад… а написано оно уже более двух недель тому назад.
– В таком случае вмешательство какого бы то ни было правительства уже не сможет помешать последствиям вашего ответа или вернее вашего сына Нигеля. Мне кажется, что теперь остается ждать нового известия от бандитов, чтобы послать им выкуп. Не мешает, конечно, прибегнуть и к помощи правительства.
– Да, да, я сейчас же иду в министерство. Едемте со мной, Лаусон!
– К вашим услугам, генерал… Надеюсь, что нам не придется иметь дела с разбойниками.
– А я именно надеюсь на обратное, – ответил генерал, ударив палкой о пол. – Для меня гораздо приятнее знать, что мой сын у разбойников, чем то, что он задумал такой план… Бог мне простит, но только я предпочел бы сотню раз найти его уши в письме, чем…
Адвокат молчал.

Глава XXXIX. КАРТИНА

Чтобы пройти к министерству иностранных дел, генералу Гардингу и Лаусону пришлось идти мимо лавок, торгующих старой мебелью и картинами.
Наши спутники не обращали никакого внимания на выставленный товар, как вдруг одна картина привлекла внимание старого офицера. Он так круто остановился, что чуть не сшиб с ног своего спутника.
– Боже мой, – проговорил генерал сдавленным голосом, – вы видите эту картину? Это поразительно!
– Да, что с вами, генерал? – проговорил адвокат, спрашивая себя, не потерял ли генерал рассудок. – Картина самая обыкновенная. Держу пари, что это еще новичок в искусстве, хотя и не без таланта. Что тут необыкновенного? Один мальчик держит нож и хочет ударить собаку, между тем, как другой защищает ее. Не понимаю!..
– Нет! – вскричал ветеран, стукнув палкой, – нет. Здесь не может быть сомнения! Это та самая сцена! Лица, портреты, костюмы я тоже узнаю. Тот, кто держит нож, – мой старший сын Нигель, другой – Генри. Человек, который находится на заднем плане, мой бывший егерь. Кто мог знать об этой сцене, кто автор этой картины?
– Может быть, эта женщина даст нам какие нибудь сведения. – Скажите, голубушка, откуда вы это достали?
– По случаю, сударь, купила за тридцать шиллингов вместе с рамой.
– Знаете вы, у кого вы купили?
– Очень хорошо. Это настоящий артист.
– А что это за человек?
– Молодой джентльмен. Оба молодые. Их двое. Один, кажется, итальянец, другой, помоложе, англичанин… Может быть, они оба рисовали. У меня было несколько картин от них…
– Знаете вы его имя? – спросил генерал с таким волнением, что продавщица взглянула на него и замялась.
– Мне картина эта очень нравится, и я покупаю ее, – поспешно прибавил генерал. –Мне бы хотелось заказать ему еще другую картину, потому и спрашиваю его имя и адрес.
– Ах, так!.. Так вот, имя иностранца я не помню, другой же, имя которого я никогда не слыхала, кажется, уехал; я его уже давно не видала.
– Знаете вы, по крайней мере, их адрес?
– О, да, я была у них, это очень близко. Я сейчас вам найду адрес.
– Пожалуйста, поскорее, – сказал генерал. – Вот тридцать шиллингов за картину. Пришлите ее к мистеру Лаусону, Линкольнс Инн Фильдс.
Продавщица написала адрес художника на клочке бумаги и подала его генералу, который быстро спрятал его в карман и потянул Лаусона к двери.
Но, выйдя из лавки, он пошел в сторону, противоположную прежнему маршруту.
– Генерал, куда мы идем? – спросил адвокат.
– К художнику, он может объяснить мне это странное дело, которое кажется мне сном.
Они скоро отыскали мрачный дом на одной из маленьких улиц, примыкающих к Хай Хол Борну.
Хозяйка квартиры объяснила, что, к несчастью, артист поспешно уехал три дня тому назад и распродал все свои картины. Ни его имени, ни того, куда он отправился, никто не знал.
Генерал спросил, не знала ли она другого художника, который жил с тем вместе? Хозяйка ответила, что вместе с иностранцем жил еще какой то англичанин, имени которого она тоже не знает и который уехал три месяца тому назад. Никаких других сведений генерал добиться не мог.
– Бедный мой мальчик! – сказал старый офицер, выходя на улицу… Он жил в такой конуре… а я воображал, что он мотает свои деньги… Ах, Лаусон, я, кажется, был очень несправедлив к моему Генри.
– Еще не поздно исправить ошибку, генерал.
– Надеюсь… и от всего моего сердца… Пойдемте скорее в министерство.
Министр обещал сделать все возможное со своей стороны, чтобы вырвать молодого человека из рук разбойников.
Генерал вернулся к себе в замок со стесненным сердцем. Он охотно заплатил бы любой выкуп, если бы знал, куда его послать. Он надеялся, что по приезде застанет письмо из Рима.
Надежды его оправдались. На письменном столе среди массы писем его ожидали два письма с итальянскими марками, но с разными датами.
На одном из них он узнал почерк Генри и поспешил его вскрыть.
– Слава Богу, – вскричал он, оканчивая чтение, – он жив и здоров.
Другое письмо было все заклеено марками. Беря его в руки, генерал вздрогнул. Он почувствовал там что то твердое. Дрожащей рукой он разорвал конверт и вынул оттуда маленький пакетик, из которого выпал маленький мертвенно бледного цвета предмет, дюйма два длиной.
Это был человеческий палец, отсеченный на втором суставе и носивший на себе следы продолговатого давно зажившего шрама. Болезненный стон вырвался из груди генерала. Он узнал палец своего сына.

Глава XL. СТРАШНАЯ УГРОЗА

Невозможно описать страданий и ужаса, выразившихся на лице генерала, когда он смотрел на палец своего сына.
Глаза его, казалось, хотели выскочить из орбит. Он как бы застыл на месте и только конвульсивные движения, пробегавшие по его лицу, показывали, что он еще жив.
Несколько минут прошло, пока он, наконец, собрался с силами и прочел приложенное к этой посылке письмо.

Вот что оно гласило:

«Синьор, вы найдете здесь палец вашего сына, который вы узнаете по зажившему шраму. Если же вы будете продолжать сомневаться и откажетесь выслать выкуп, вам будет прислана вся рука. Если через десять дней мы не получим вашего ответа и тридцати тысяч лир, со следующей почтой вы получите руку. Если же и тогда вы не захотите раскрыть ваш кошелек, мы будем принуждены заключить, что у вас нет сердца и что вы предпочитаете деньги вашему сыну. Не обвиняйте поэтому в жестокости нас, кого несправедливые законы заставили объявить войну всему человечеству и которые, преследуемые, как дикие звери, принуждены прибегать к крайней мере, чтобы добыть себе пропитание.
Одним словом, если вы откажетесь выслать деньги, мы обещаем вам, что похороним вашего сына по христиански. Только в доказательство вашей бесчеловечности вам будет прислана отрубленная голова, причем за пересылку уплатить придется вам.
Повторяем, не принимайте наших слов за пустую угрозу и будьте уверены, что в случае вашего отказа уплатить выкуп ваш сын будет предан смерти.

Н. Саро (за себя и за товарищей).

P.S. Если вы отправите деньги по почте, то адресуйте синьору Джакопи, улица Вольтурно, № 9, Рим. Если пошлете посыльного, адрес тот же.
Не советуем выдавать нас. Это ни к чему не приведет».

– Боже мой! Боже мой! – снова простонал генерал, окончив чтение.
Он больше не сомневался. На столе перед его глазами лежало доказательство истины… с запекшейся кровью.
Дрожащей рукой генерал тронул звонок.
– Передайте моему сыну Нигелю, чтобы он немедленно пришел, – проговорил генерал явившемуся лакею.
Наклонившись над столом, генерал не мог отвести пристального взгляда от ужасного предмета, но не мог ни взять его, ни даже дотронуться до него.
– Вы звали меня, отец, – произнес Нигель, входя.
– Да, взгляни, Нигель, узнаешь?
– Что я могу узнать… – я вижу кусок пальца… Но чей он, и каким образом попал к вам?
– Чей, Нигель, – проговорил дрожащим голосом генерал, – ты должен бы знать.
Нигель побледнел, заметив рубец на отрезанном пальце, но ничего не сказал.
– Ты и теперь не знаешь, кому он принадлежит?
– Нет, каким образом могу я знать.
– Увы, лучше, чем кто либо другой. Это палец твоего брата.
– Брата! – вскричал Нигель, притворяясь взволнованным и удивленным.
– Да… взгляни на этот рубец. Его ты помнишь, по крайней мере?
Нигель снова выразил на своем лице притворное изумление и волнение.
– Я не упрекаю тебя, – сказал генерал. – Все это уже давно прошло и не имеет ничего общего с настоящим несчастьем.
– Но как вы это узнали, отец?
– Прочти эти письма; я не могу говорить.
Нигель прочел оба письма, испуская по временам восклицания негодования и ужаса.
– Видишь, – сказал отец, когда он кончил, – все правда… все правда!.. Я предчувствовал это, читая первое письмо Генри. Бедное дитя!.. Но ты, Нигель, ты!..
– Кто же бы мог поверить подобной вещи? Она мне кажется и теперь невозможной.
– Невозможной! – повторил генерал с упреком. – Но взгляни на это… Вот она истина… Бедный Генри! Что он думает о своем отце!.. О таком бесчеловечном отце!.. Боже мой, Боже мой!..
Старик, терзаемый угрызением совести, вскочил и заметался по кабинету.
– Это письмо пришло из Рима, – заметил Нигель, рассматривая хладнокровно конверт, как самую обыкновенную вещь.
– Ну, понятно, из Рима, – отвечал возмущенный генерал. – Что, ты не видишь марок? Может быть, скажешь, что это опять уловка?
– Нет, нет, отец, – поспешно ответил Нигель, понимая свой промах. – Я думал только, какой послать ответ.
– Ответ может быть только один.
– Какой же, отец?
– Выслать деньги. Это единственное средство его спасти. Нельзя терять ни одной минуты. Из письма ясно, что презренные разбойники смеются над человеческими и божескими законами. Бедный этот палец служит доказательством того, что только высылка выкупа может помешать осуществлению угроз.
– Тридцать тысяч, – пробормотал Нигель, – крупная сумма.
– Крупная сумма?!. Да хоть бы сто тысяч!.. Разве жизнь твоего брата не стоит их? Да одна рука его стоит больше. Бедный Генри! Дорогое дитя!
– Я не об этом говорю, отец. Что, если мы вышлем выкуп, а негодяи не вернут моего брата?.. С подобными людьми надо быть очень осторожным.
– Теперь не до осторожности! Время не терпит. В нашем распоряжении только десять дней… Боже мой, когда послано это письмо?
– 12 го, – отвечал Нигель, смотря на конверт.
– А сегодня 16 е… Осталось только шесть дней. С экспрессом можно еще успеть в Рим. Надо все приготовить… Надо сейчас же ехать в Лондон к Лаусону… Нельзя терять ни минуты… Надо ехать… Нигель, вели закладывать.
Нигель с притворной поспешностью бросился вон из кабинета.
Когда карета была подана к подъезду, генерал вскочил в нее, и лошади помчались к ближайшей станции.
В это же самое время по дороге к коттеджу вдовы Мейноринг показался элегантный пешеход. Это был Нигель, тайком от отца изредка посещавший мать и дочь Мейноринг.

Глава XLI. АНОНИМНОЕ ПИСЬМО

После ужасной операции, лишившей его пальца, Генри провел два дня в грустном заточении. Грубая пища, хворост вместо постели, боль в раненой руке были ничто в сравнении с его нравственными страданиями.
Отказ генерала заплатить за него выкуп страшно терзал его еще потому, что брат его в своем письме не поскупился выставить отказ этот в самых мрачных красках. Генри думал, что лишился отца навсегда.
Другая мысль, менее эгоистичная, но еще более страшная, тоже не выходила у него из головы, – страх за участь сестры своего друга. Он не мог сомневаться в смысле слов, сказанных ему на ухо Корвино, он знал, что надо готовиться ко всему самому худшему.
Он почти не отходил от окна темницы в боязливом ожидании услышать что нибудь, свидетельствующее о захвате Лючетты.
Он бы охотно пожертвовал другой палец или даже целую руку, чтобы иметь возможность предупредить ее о грозящей опасности.
Он горько бранил себя за то, что упустил удобный случай и не написал письма синдику, в то время, когда писал Луиджи. Теперь ему оставалась только слабая надежда, что Луиджи приедет вовремя. Если бы он мог бежать!.. Но он понимал, что все его попытки были бы бесполезны.
Он внимательно исследовал устройство своей темницы. Толстые стены были сложены из камня; пол темницы тоже был выложен плитками. Окно представляло собой узкую щель, а дверь могла выдержать удары молота. Кроме того, по ночам один разбойник спал у его двери, а другой стоял на часах снаружи. Птичка, стоящая тридцать тысяч, была слишком лакомой добычей, чтобы ей дали возможность вылететь из клетки.
Потолок представлял единственную возможность к освобождению, если бы у него был нож и табурет. Над его темницей помещался, по всей вероятности, чердак; наверное, неплотно прилегающие балки потолка местами совсем сгнили и легко подались бы под ударом ножа.
На вторую ночь после потери пальца Генри, завязав тряпкой свою руку, лежал на своей жесткой постели и старался заснуть. Уже легкое дремотное оцепенение охватило его, как вдруг что то жесткое ударило его по лбу. Он приподнялся на локоть, с бьющимся сердцем ожидая, что будет дальше. Тотчас же вслед за этим на пол упал какой то легкий предмет.
Во мраке темницы, освещаемой только слабым светом звезд, пленник заметил на полу какой то продолговатый белый предмет. Это был сложенный лист бумаги.
Генри схватил письмо и, не спуская глаз с окна, ждал, что будет дальше.
Прождав полчаса напрасно, он стал искать вокруг себя предмет, который разбудил его и который был также брошен в окно. Тщательно обыскав пол, он наткнулся на нож в кожаном футляре. Такие ножи он видел на поясе у разбойников.
Что значила подобная посылка? Письмо, конечно, могло бы объяснить эту загадку. Генри с понятным нетерпением ожидал наступления дня. При первых лучах восходящего солнца молодой человек бросился к окну и развернул письмо. Оно было написано по итальянски и гласило следующее:
«Вы можете бежать только через потолок, нож вам поможет пробить отверстие. Спускайтесь по задней стене дома, так как часовой находится у переднего фасада. Затем направляйтесь к ущелью, по которому вы пришли. Если боитесь заблудиться, ориентируйтесь по полярной звезде; при входе в ущелье стоит часовой, вы легко можете обойти его, не возбудив подозрения. Но у подножия горы не привлечь внимания часового невозможно, ибо он знает, что каждый промах наказывается смертью, и вам придется пустить в дело нож. Но лучше спрячьтесь в какую нибудь пещеру до утра. На заре часовой вернется в лагерь, и пропустив его мимо себя, бегите без оглядки в ту деревню, где вы останавливались на пути сюда. Спасайте свою голову, спасайте Лючетту Торреани».
Удивление молодого человека было так велико, что он сначала не заметил приписки, гласившей:
«Если не хотите погубить написавшего это письмо, проглотите его».
Пробежав во второй раз бумагу, Генри в точности исполнил совет из постскриптума.

Глава XLII. ПОБЕГ

Генри задумался, кто бы мог быть неизвестный, написавший это письмо. Сперва ему пришло на ум, не ловушка ли это со стороны Корвино, пожелавшего воспользоваться его побегом, чтобы убить его? Но разбойник мог его убить и без всякого предлога. Но он, наоборот, желал сохранить жизнь ему до получения окончательного ответа от генерала.
Среди разбойников самым симпатичным казался ему Томассо, менее грубый, чем другие и, казалось, знавший лучшие дни. Но что могло побудить Томассо действовать таким образом?..
Генри пришли на память последние слова письма: «спасите Лючетту Торреани!».
Не должен ли он искать объяснение поведения Томассо в этих словах? Во всяком случае, раздумывать долго было нечего, надо было действовать.
Исполнение плана, конечно, надо было отложить до ночи, после того, как тюремщик принесет ему ужин. Поэтому молодой человек принялся за внимательный осмотр потолка своей темницы. Он наметил уже место, которое легче всего поддавалось бы ножу. Но как достать до потолка? Он вытянул руку во всю длину, оставалось еще около фута.
Он обвел свою темницу безнадежным взглядом – ни камня, ни табурета.
Автор письма не подумал о самом главном. Привести в исполнение задуманный план казалось невозможным.
Но «нужда – мать изобретательности», говорит старая поговорка. Обведя глазами еще раз свою келью, он остановился на хворосте, служившем ему постелью.
Он подумал, что, собрав его в кучу, он может использовать его, как подставку. Чтобы не возбудить подозрений тюремщика, он отложил и эту работу до ночи.
Как только удалился разбойник, принесший ужин, молодой англичанин собрал все ветви в кучу, взобрался на них с ножом в руках и стал работать.
Подгнившее дерево легко уступало остро отточенному ножу, но через некоторое время Генри почувствовал, что подставка под ним рассыпается, и он уже не может достать до потолка.
Он снова собрал все в кучу и снова принялся за работу, стараясь производить как можно меньше шума, зная, что находится под охраной двух часовых.
Куча рассыпалась и во второй раз.
Тогда пленник туго обвязал все ветви своим платьем. Таким образом получилась солидная опора, давшая ему возможность окончить работу.
До сих пор крики пировавших разбойников отвлекали внимание часовых.
Но к полуночи все стихло. Пора было бежать. Надев платье и схватившись за балку, он поднялся на руках и не без труда пролез в пробитое отверстие.
Как он и ожидал, он очутился на чердаке, но без выхода. Ломая себе голову, что делать дальше, он вдруг заметил на полу слабый свет, выходивший из окна без стекол с дряхлой ставней.
Он осторожно просунул голову и увидел, что окно находится на задней стороне дома. Перед ним не видно было ни жилья, ни человека.
На небольшом расстоянии от дома находилась группа деревьев. Если бы ему удалось добраться до этого прикрытия, не возбудив подозрения часовых!.. Надо было выбраться из окна и спуститься на землю.
Ночь была темная, хотя и звездная. Генри не видел земли, но, судя по вышине его темницы, дом был бы невысок, если, конечно, не стоял на утесе. Он вздрогнул при этой мысли, но медлить было нельзя. Он выскользнул из окна и, ухватившись за перекладину, повис в воздухе. Но предательская доска, не выдержав его тяжести, подломилась, и он тяжело рухнул на землю.
Ошеломленный падением, Генри с минуту пролежал без движения в какой то яме. Это его спасло. Оба сторожа прибежали на шум.
– Я слышал какой то шум, – проговорил один из них.
– Ты ошибаешься, – сказал другой.
– Клянусь тебе!.. Такой шум, точно упала вязанка хвороста.
– Да это ветер ставней стучит.
– А, правда! И на кой черт эта дрянь здесь!
Успокоенный разбойник повернул обратно в сопровождении своего более доверчивого товарища.
Пленник тем временем выбрался из ямы и спокойно добрался до намеченного прикрытия.

Глава XLIII. ГРАФ ГВАРДИОЛИ

Уже две недели прошло с тех пор, как папские солдаты были расквартированы в деревне Валь д'Орно.
Местные жители из боязни ночных встреч с нежелательными гостями заперлись по домам.
В то же время начальник этого якобы охраняющего отряда сидел в гостиной синдика и рассыпался в любезностях перед его красавицей дочерью.
Разговор, как это обыкновенно бывает, коснулся самой животрепещущей темы, т. е. бандитов.
Лючетта, как всегда, вспомнила о пленном англичанине, о котором уже несколько раз рассказывала капитану.
– Бедняжка, – проговорила вполголоса Лючетта, – я бы очень хотела знать, что с ним сталось. Как ты думаешь, папа, выпустили его на свободу?
– Сомневаюсь, дитя мое. Они выпустят его только после получения выкупа.
– А, как ты думаешь, сколько они хотят?
– Вы, кажется, синьорина, – заметил граф, – сами готовы заплатить за него выкуп?
– О, очень охотно, если бы могла!
– Вы относитесь, кажется, с большим интересом к этому англичанину. Какой то бедный художник!
– Какой то бедный художник! Знайте, граф Гвардиоли, что мой брат тоже бедный художник и очень гордится своим званием так же, как и я, его сестра.
– Тысяча извинений, синьорина, я не знал, что ваш брат артист. Я подразумевал только этого англичанина, который, может быть, вовсе не художник, а шпион мошенника Мадзини. Может быть, для него большое счастье, что он попал в руки бандитов. Если бы он попался мне, и я узнал бы, что он шпион, я бы не ждал выкупа, а немедленно бы надел ему галстук из веревки.
У Лючетты от негодования побледнели даже щеки и засверкали глаза. В это самое мгновение раздался тихий стук в дверь.
– Войдите! – крикнул капитан, расположившийся у синдика, как у себя дома.
Открылась дверь и вошел сержант.
– Что случилось? – спросил офицер.
– Пленника привели, – отвечал сержант, приложив руку к козырьку.
– Бандита?
– Нет, капитан, наоборот, этот человек говорит, что сам был у них в плену и бежал.
– Что он из себя представляет?
– Молодой человек, кажется, англичанин, хотя хорошо говорит по итальянски.
Лючетта не могла удержаться от радостного возгласа. Бежавший пленник не мог быть никем иным, как только тем, о котором она всегда думала.
– Синьор Торреани, – обратился капитан к своему хозяину, видимо, довольный полученными известиями, – позвольте мне удалиться и допросить пленного.
– Не беспокойтесь, капитан, – отвечал синдик, – вы можете приказать привести его сюда.
– Да, да, – прибавила Лючетта, – я уйду, если мое присутствие вас стеснит.
– Нисколько, синьорина. Этот молодой человек, если я не ошибаюсь, и есть тот бедный художник, который вас так интересует.
По знаку Гвардиоли сержант вышел и скоро вернулся с пленником.
Это был Генри Гардинг.
Молодой англичанин был очень удивлен тем, что, вырвавшись из рук бандитов, снова попал в плен, теперь к солдатам.
Несмотря на лохмотья, молодая девушка тотчас же узнала прекрасное, мужественное лицо Генри, горевшее в этот момент негодованием. Нечего говорить, что Генри сейчас же узнал в красавице сестру своего друга.

Глава XLIV. ДОПРОС

Капитан граф Гвардиоли поймал взгляд симпатии, которым обменялись Генри и дочь синдика.
Этот взгляд еще более подзадорил в нем желание выказать свою власть над молодым англичанином.
– Где вы поймали этого оборванца? – спросил он сержанта, бросая презрительный взгляд на Генри.
– Мы его схватили в тот момент, когда он тайком пробирался к деревне.
– Тайком! – вскричал молодой англичанин, пристально смотря на сержанта, опустившего глаза… – За мои лохмотья вам следует краснеть, г н офицер. Если бы вы и ваши солдаты лучше исполняли свои обязанности, моя одежда не была бы в таком состоянии.
– Ого, синьор, у вас слишком острый язык! Советую вам отвечать только на вопросы.
– Я имею право говорить первый… По какому поводу я в плену?
– А вот это сейчас выяснится. Есть у вас паспорт?
– Странный вопрос для человека, только что вырвавшегося из когтей разбойников!
– Почему мы можем это знать?
– Мое появление здесь и мой внешний вид служат неопровержимым доказательством моих слов. А если вам этого недостаточно, то я призову в свидетели синьорину, которая, может быть, вспомнит пленника, виденного ею со своего балкона.
– Конечно, конечно, папа, это тот самый.
– Я подтверждаю, капитан Гвардиоли, что этот человек и есть тот самый английский художник, о котором мы говорили.
– Возможно, – ответил Гвардиоли с недоверчивой улыбкой, – но, может быть, синьор играет и другую роль, о которой он умалчивает.
– Какую другую роль? – спросил Генри.
– Шпиона.
– Шпиона! – повторил пленник, – но для кого и зачем?
– А вот это я и хочу узнать, – иронически заметил Гвардиоли. – Ну, сознавайтесь! Ваша искренность сократит время вашего плена.
– Моего плена?.. Но по какому праву, милостивый государь, говорите вы о плене? Я британский подданный, а вы офицер папской армии, а не начальник бандитов… Берегитесь, вы рискуете!
– Чего бы мне это ни стоило, синьор, но вы мой пленник и останетесь им до тех пор, пока я не узнаю причин, приведших вас в эти места. Ваши рассказы очень подозрительны. Вы выдаете себя за художника?
– Я и есть художник, хотя очень скромный, но не все ли это равно.
– Совсем не все равно. Почему вы, бедный художник, очутились в этих горах? Если вы англичанин и артист, как вы утверждаете, то ведь вы приехали в Рим изучать искусство? Так с какой же целью вы очутились здесь? Отвечайте, синьор!
Молодой человек колебался, сказать ли правду?
Одного слова было достаточно, чтобы получить свободу.
– Синьор капитан, – сказал он после краткого размышления, – если вы считаете своим долгом узнать причины, приведшие меня сюда, я вам их скажу. Может быть, мой ответ удивит синьора Торреани и синьориту Лючетту.
– Откуда вы знаете наши имена? – вскричали с удивлением синдик и его дочь.
– От вашего сына, синьор.
– Моего сына? Он в Лондоне!
– Именно в Лондоне я впервые услышал имена Франческо и Лючетты Торреани.
– Вы знаете Луиджи?
– Так хорошо, как может знать человек, проживший с ним целый год под одним кровом…
– Спасший его кошелек и, может быть, жизнь, – прервал синдик, подходя к артисту и протягивая ему руку. – Если я не ошибаюсь, вы тот молодой человек, который его вырвал из рук разбойников и убийц? Это о вас Луиджи часто говорил в своих письмах?
– О, да! – вскричала Лючетта, подходя в свою очередь и смотря на иностранца с возрастающим интересом. – Вы так похожи на портрет, описанный нам Луиджи.
– Благодарю вас, синьорина, – отвечал улыбаясь, молодой артист. – Что же касается моей тождественности, синьор Торреани, то я мог бы вам ее засвидетельствовать лучше, если бы мой друг Корвино, лишивший меня денег, не отнял у меня рекомендательное письмо вашего сына. Я рассчитывал представить вам его лично, но известные вам обстоятельства мне помешали.
– Но отчего вы нам ничего не сказали, когда вы проходили здесь с бандитами?
– Тогда я не знал ни кто вы были, ни названия местечка, по которому мы проходили с разбойниками.
– Как жаль, – проговорил синдик, – что я не знал этого раньше! Я бы постарался освободить вас.
– Благодарю вас, синьор Торреани! Но это вам бы недешево обошлось, не менее 30 тысяч лир.
– 30 тысяч? – вскричали в один голос присутствующие.
– Вы слишком дорого себя цените, синьор художник! – заметил иронически офицер.
– Это точная сумма выкупа, требуемого Корвино.
– Он, вероятно, вас принял за какого нибудь милорда и, вероятно, отпустил бы, узнав свою ошибку.
– Да, и взяв у меня палец… разумеется, вместо выкупа, – добавил англичанин, показывая руку.
Лючетта вскрикнула от ужаса.
– Да, – проговорил взволнованный синдик, – вот неопровержимые доказательства. Я не мог бы быть вам полезен. Но скажите, как вы избавились от этих негодяев?
– Об этом мы поговорим завтра, – перебил Гвардиоли, недовольный всеобщей симпатией, возбуждаемой англичанином. – Сержант, отведите пленника и заприте в караулке. Утром я допрошу его снова.
«Опять в заключение», – подумали синдик и его дочь.
– Позвольте напомнить вам, – заметил англичанин, обращаясь к офицеру, – что вы берете на себя большую ответственность. Даже папа не сможет защитить вас от наказания, которое должно последовать за оскорбление британского подданного.
– Джузеппе Мадзини тоже не избавит вас от наказания, которое следует республиканским шпионам, синьор англичанин!
– Мадзини… республиканский шпион… да вы бредите!..
– Послушайте, граф, – сказал синдик убедительным тоном, – вы заблуждаетесь. Какой же он шпион? Это честный английский джентльмен… Друг моего сына Луиджи. Я вас прошу за него.
– Невозможно, синьор синдик! Я должен исполнить свой долг. Сержант, исполняйте ваш. Уведите пленника!
Сопротивление было бесполезно. Генри повиновался, обменявшись с Лючеттой взглядом, утешившим его за новое унижение, и бросив такой взгляд Гвардиоли, после которого благородный граф чувствовал себя весь вечер не в своей тарелке.

Глава XLV. ОБЪЯСНЕНИЕ

На следующее утро капитан Гвардиоли принужден был сбавить тон. После долгого допроса он должен был признать правдивость показаний молодого англичанина.
Да и какой интерес был англичанину вмешиваться в политические дела чужой страны? Капитан понял, что было бы совсем неблагоразумно вызывать неудовольствие могущественной нации и под видом уступки желаниям синдика отпустил Генри Гардинга на свободу.
По счастью, у синдика нашелся целый костюм, оставленный Луиджи, как неподходящий для Лондона. Зато к здешним горам он подходил как нельзя лучше и пришелся по росту молодому человеку. Генри, конечно, не мог отказаться от такого подарка, принимая во внимание, что его платье было совершенно изорвано.
Через час после своего освобождения он явился в бархатной куртке, коротких панталонах на пуговицах, классических гетрах и сдвинутой на ухо калабрийской шляпе с пером… Одним словом, настоящим бандитом. Лючетта улыбнулась, увидев его в этом костюме, который ему очень шел и напоминал брата Луиджи.
Генри должен был рассказать все свои приключения с момента пленения до возвращения в Валь д'Орно. Особенно подробно он должен был остановиться на побеге.
Он рассказал, как пробил потолок, как упал с крыши и что говорили его сторожа. Рассказал, как ему удалось проползти на руках мимо первого часового, как, не желая проливать кровь второго, он, спрятавшись в кустах, ожидал наступления дня и как после ухода второго часового снова пустился в путь. К счастью, туман, наполнивший долину, скрыл его от посторонних глаз. Вероятно, за ним была послана погоня, но не сразу, должно быть, а когда уже он был далеко. Дорога, по которой его вели в логово разбойников, хорошо запечатлелась в его памяти, а страх за собственную безопасность придал ему силы. По наступлении ночи он достиг деревни, где снова попал в плен.
Затем разговор перешел на Луиджи; излишне говорить, что Лючетта обожала своего единственного брата. И она засыпала вопросами молодого англичанина о том, как живет ее брат, как себя чувствует и т. д.
Ответив на все вопросы, Генри должен был рассказать, как он спас Луиджи от мошенников. Затем Лючетта спросила, нравятся ли Луиджи белокурые англичанки и намекнула на то, что Луиджи обязан оставаться верным одной молодой римлянке, родственнице Торреани. Затем спросила, не считает ли англичанин грехом брак между протестантами и католиками.
Генри чувствовал себя так хорошо у гостеприимного синдика, что теперь без всякой горести вспоминал о своей прежней жизни и Бэле Мейноринг.
В тот же день вечером молодой человек, оставшись наедине с синдиком, сообщил ему о замыслах Корвино относительно Лючетты и о письме, которое он написал Луиджи, чтобы ускорить его возвращение в Италию.
Торреани не скрывал своего огорчения, но не выказал большого удивления.
Его уже предупредили об этом раньше. Сообщение же о письме, посланном его сыну при таких критических обстоятельствах, удивило старика и растрогало. Он обнял и прижал к сердцу молодого человека.
Этот разговор разъяснил Генри также один вопрос, над которым он тщетно ломал голову. А именно: кто был его таинственный покровитель?
При имени Томассо синдику все стало ясно. Томассо, бывший фермер Торреани, служил в папских войсках и за какую то провинность был посажен в тюрьму. Затем бежал оттуда и, конечно, искал убежища в горах у разбойников. Воспоминание о некоторых услугах, оказанных ему синдиком, подвигло его эти благородные поступки.
Синдик, как известно, уже давно решил покинуть Валь д'Орно и увезти Лючетту. Не далее, как сегодня, он уже продал свой дом и теперь мог спокойно искать себе новое местопребывание.
Впрочем, спешить было нечего. Папские солдаты оставались еще на некоторое время в Валь д'Орно. Синдик мог спокойно ожидать возвращения своего сына.
Лючетта была очень удивлена известием о неожиданном приезде брата. Все свободное время она проводила теперь в разговорах с молодым англичанином и не уставала слушать о его совместной жизни с Луиджи, его таланте и т. п.
Очарование этих бесед нарушалось иногда присутствием несносного капитана Гвардиоли. Не лучше ли ему было преследовать разбойников во главе своего отряда, ведь встретить их было нетрудно?
Генри, еще под впечатлением недостойного поведения с ним бандитов, страстно желал отомстить им за свою обезображенную руку и охотно взялся бы служить проводником папским солдатам. Он даже предложил свои услуги капитану, но последний отклонил их таким тоном, что взаимная антипатия между молодым англичанином и знатным итальянцем еще более обострилась. С этого момента они не обменялись ни одним словом, даже в присутствии Лючетты.
В один прекрасный день молодая девушка в сопровождении своих двух кавалеров отправилась осмотреть грот, расположенный на вершине горы, в котором, по преданию, когда то жил отшельник.
По совету своего отца Лючетта предложила молодому англичанину сопровождать ее.
Капитан Гвардиоли приглашен не был, но он сам вызвался сопровождать Лючетту в случае опасности.
Молодые люди стали взбираться на гору.
Гвардиоли, пожираемый ревностью, шел немного позади. Мысленно он проклинал молодого англичанина, и, если бы явилась возможность, он, не задумываясь, сбросил бы его в пропасть или пронзил бы шпагой.

Глава XLVI. ВОЛКИ В ОВЕЧЬЕЙ ШКУРЕ

Молодые люди достигли вершины горы и осмотрели грот. Лючетта своим мелодичным голоском рассказывала легенду.
Отшельник прожил несколько лет в этой пещере, никогда не спускаясь к деревне. Питался он добровольными подаяниями пастухов и набожных душ. Вдруг он исчез бесследно. Одни говорили, что его увели разбойники, а другие уверяли, что он сам был разбойником и надел монашеское платье только с целью шпионства.
– А что же говорили пастухи? – спросил капитан, – они должны были лучше его знать. Или он, может быть, как некоторые другие, умел прекрасно скрывать свою личину?
– Вы можете их сами спросить, синьор, – отвечала Лючетта на этот туманный намек. – Вот и они.
Говоря это, молодая девушка указала пальцем на глубокое ущелье с противоположной стороны горы, по которому поднимались пять пастухов с овечьим стадом впереди. В эту минуту расстояние между ними и Лючеттой было не более ста шагов.
Люди эти были одеты в грубые овечьи шкуры, доходящие до колен, в традиционных соломенных шляпах и сандалиях на ногах. В руках у них были палки. Несмотря на удушающую жару, на лицо одного из них был опущен капюшон.
– Некоторые обычаи вашей страны меня удивляют, – проговорил Генри, обращаясь к сестре своего друга. – В Англии на 500 овец было бы достаточно одного пастуха, между тем, как здесь стадо гораздо меньше, а при нем пять человек.
– О, – отвечала с живостью Лючетта, задетая в своей национальной гордости, – у наших пастухов стада тоже обыкновенно гораздо больше. Эти, вероятно, оставили часть своих овец на другой стороне горы, потому что…
Слова ее затерялись в оглушительном звоне колокольчиков и приближающегося стада. А пастухи, оставив стадо, подошли к нашим путешественникам. Прежде чем капитан успел открыть рот, один из них заговорил:
– Buono giorno, signoril Molto buono giorno signora bella! 4
Эту фразу можно было бы принять за комплимент, если бы тон, которым она была произнесена, не придавал ей другого значения. Звук этого голоса неприятно отозвался в ушах англичанина.
«Однако, эти итальянские пастухи не очень то застенчивы», – подумал он про себя.
– Мы ищем одну пропавшую овцу, – продолжал тот же пастух. – Мы полагали, что она здесь. Не видели ли вы ее случайно?
– Нет, друзья мои, – отвечал капитан, приятно улыбаясь.
– Вы убеждены в этом, капитан?
– О, вполне! Поверьте, что мы были бы счастливы помочь вам найти животное.
– Вашей овцы здесь нет, – перебил англичанин, выведенный из себя наглостью пастуха. – Вы сами это видите, чего же вы настаиваете?
– Вы лжете! – вскрикнул пастух с капюшоном, до сих пор молчавший. – Беглец, которого мы ищем, это вы, молодой англичанин, и мы находим вас в прекрасном обществе. Благодарение Мадонне! Вместо одного животного мы теперь возьмем трех и среди них великолепнейшую овцу, как бы созданную для наших гор.
С первых же слов Генри узнал голос говорившего, а откинутый капюшон открыл мрачное лицо начальника бандитов.
– Корвино! – невольно вырвалось у Генри.
В этот момент два разбойника схватили его за руки, двое других набросились на офицера, между тем, как начальник захватил Лючетту.
Отчаянными усилиями Генри высвободился из их рук. К несчастью, он был безоружен, а как бы ни были сильны его кулаки, они не могли оказать ему большой пользы в борьбе с разбойниками, вооруженными кинжалами.
Молодая девушка билась в руках атамана, испуская пронзительные крики.
Гвардиоли стоял неподвижно и безмолвно, дрожа всем телом. Он даже не вытащил своей шпаги из ножен.
Генри это заметил. В один миг он бросился мимо наступавших на него разбойников, схватил за эфес шпагу, вытащил из ножен и, как лев, бросился на своих противников.
Трусы отступали, вытащив пистолеты из за пояса и стреляя, не целясь. Пули пролетели мимо молодого англичанина, который бросился теперь на Корбино.
Разбойник с криком ярости выпустил свою добычу и приготовился к нападению. Он выхватил револьвер и прицелился в молодого человека.
К счастью, револьвер дал осечку, но прежде чем он успел спустить курок во второй раз, шпага Гвардиоли, направленная более искусной рукой, пронзила ему руку и пистолет упал на землю.
Генри хотел повторить удар, как вдруг почувствовал, что он во власти восьми рук; бандиты, державшие Гвардиоли, решили прийти на помощь товарищам, и капитан Гвардиоли бежал с горы с такой быстротой, как только могли его дрожащие ноги.
Молодой англичанин теперь остался один против четырех, ибо когда Корвино увидал, что его товарищи заняты одним противником, то обхватил рукой стан Лючетты и, подняв ее, как перышко, бросился к ущелью.

Глава XLVII. ОДИН ПРОТИВ ЧЕТЫРЕХ

Почти обезумев от горя и ярости при виде похищения молодой девушки, Генри немедленно хотел броситься вслед за похитителем, но разбойники окружили его, и прежде всего ему надо было подумать о себе. Только благодаря силе и ловкости, приобретенной им на атлетических играх в школе и в университете, он мог устоять против противников.
К счастью, их пистолеты были разряжены, и у них оставались только кинжалы, но разбойники превосходили численностью и ловко отбивали нападения англичанина.
Отчаянный бой этот длился около пяти минут. Молодой человек чувствовал, что теряет силы, как вдруг взгляд его упал на грот отшельника. Расчистив себе путь последним отчаянным усилием, он бросился к гроту и остановился на пороге со шпагой в руке.
Бандиты с криком разочарования заметили выгодную позицию, занятую их противником. Благодаря длине своей шпаги Генри мог защищаться теперь против двух десятков кинжалов.
Немедленно все четверо вложили свои кинжалы в ножны и стали заряжать пистолеты. Положение становилось критическим. Молодой англичанин чувствовал, что наступает последний момент его жизни.
Он считал себя уже погибшим. Не желая служить простой мишенью бандитам, он решил броситься на них, чтобы как можно дороже продать свою жизнь, как вдруг раздались выстрелы, и пули градом посыпались на окружающие скалы.
При этом неожиданном нападении испуганные разбойники бросились бежать со всех ног.
Молодому англичанину теперь приходилось защищаться от пуль солдат, взбиравшихся на гору. Но не думая о них, он пустился за беглецами, уже спустившимися в ущелье. На противоположной стороне горы он заметил Корвино, взбирающегося на гору с Лючеттой на руках.
Молодая девушка, казалось, была без сознания. Она не кричала, не вырывалась, и подол ее белого платья заметал следы на горной скалистой тропинке.
При входе в ущелье солдаты с Гвардиоли во главе остановились, не переставая стрелять, хотя разбойники были уже давно недосягаемы для выстрелов. Корвино со своей драгоценной ношей давно скрылся из виду; сообщники его тоже скрылись за скалами.
Между тем отряд продолжал бесцельную стрельбу.
Генри, пораженный таким странным преследованием бандитов, спросил довольно резко у Гвардиоли, намерены они преследовать разбойников и вырвать добычу или нет?
– Вы не в своем уме, г н англичанин, – отвечал капитан со спокойствием труса. – Вы, как иностранец, не знаете обычаев неаполитанских бандитов. Все происшедшее не больше, как уловка заманить нас в засаду. Может быть, за теми скалами находится более двухсот негодяев, приготовившихся нас хорошо встретить. Я не настолько безумен, чтобы подвергать моих людей такой опасности. Мы подождем подкрепления.
В эту самую минуту появился синдик, удрученный таким страшным несчастьем, и присоединил свои мольбы к настояниям англичанина пуститься в погоню за разбойниками.
Но ничего не помогло, трусливый папский комиссар больше думал о своей безопасности, чем о спасении молодой девушки.
Это трусливое поведение капитана совершенно убило синдика. А молодой англичанин обратился к окружающим крестьянам со странной для них речью:
– Деревня ведь густо населена, – говорил он, – неужели здесь не найдется людей достаточно храбрых, чтобы броситься в погоню за разбойниками и вырвать у них дочь синдика?
Эти слова, совершенно новые для бедных людей, привыкших покорно сгибаться перед физической силой, произвели впечатление электрической искры. Они ответили громкими криками, поняв впервые, что могут сопротивляться.
– Соберем старшин! – кричали они, – пусть они скажут, что нам делать!
С этими словами все бросились в деревню, оставив капитана Гвардиоли и его солдат стеречь скалы и деревья, за которыми мог скрываться неприятель, страшный даже тогда, когда он бежал.

Глава XLVIII. ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕСПУБЛИКА!

При входе в деревню синдик и его друзья были поражены странным зрелищем.
Мужчины, женщины, дети бегали по улице с какими то отрывочными восклицаниями.
Что такое могло случиться? Не заняли ли бандиты деревню, воспользовавшись тем, что солдаты были отвлечены погоней?
На площади стояла большая толпа перед домом синдика и таверной.
Обе эти группы состояли из крестьян, землевладельцев и горожан в разнообразных одеяниях, но вооруженных ружьями, саблями и пистолетами. Это не были бандиты, хотя часть солдат, оставшихся в деревне, и была захвачена ими в плен.
Кто же были эти люди? Синдик и его друзья, подходя к площади, услышали крики: «Да здравствует республика! Долой тирана, долой папу!»
Эти характерные возгласы и развевающиеся знамена ясно показывали, что Валь д'Орно было занято республиканцами.
Рим подвергся той же участи. Папа бежал, а триумвират Мадзини – Сафо – Армелли управлял Вечным городом.
Синдика ожидала еще одна неожиданность. В центре группы, стоящей у его дома, он увидел своего сына Луиджи.
Обнимая сердечно отца, Луиджи заметил мрачное выражение его лица.
– Что случилось, отец?.. Говорят, бандиты появились на горах. Где Лючетта?
Глубокий вздох и рука, простертая по направлению к горам, была единственным ответом.
– Боже мой, – вскричал Луиджи, – я опоздал! Говори, отец, говори, где сестра?
– Бедная… бедная… дочь моя… погибла… Луиджи… ее похитили разбойники… Корвино…
И с рыданиями упал в объятия сына.
– Друзья! – вскричал Луиджи, обращаясь к присутствующим, растроганным этой сценой, – нужно ли мне говорить вам, что если бы я не жил в чужой земле, я бы стал под ваши славные знамена! Отныне я ваш и навсегда… Это мой отец Франческо Торреани… Вы слышали – его дочь и моя сестра похищена разбойниками на глазах сотни солдат, присланных сюда под предлогом вашей охраны. Вот какова охрана этих мужественных защитников веры!
– Защитников дьявола! – крикнул один голос.
– Они хуже бандитов! – крикнул другой. – Я думаю, что между ними давно существует соглашение. Потому то та банда вечно и ускользает от них.
– Весьма вероятно! – подтвердил третий голос. – Мы знаем, разбойники на жаловании у папы и у Неаполитанского короля! Это одна из уловок тирании!
– Так значит, – спросил артист с надеждой в голосе, – вы согласитесь помочь мне искать сестру?
– Да, да! – кричали со всех сторон.
– Вы можете рассчитывать на нас, синьор Торреани, – проговорил один человек важного вида, по видимому, начальник республиканцев. – Разбойников мы догоним, вашу сестру вернем, если это в нашей власти. Но прежде всего нам надо избавиться от этих барышников. Видите, они спускаются с горы. Товарищи, скроемся в дома… захватим их врасплох!.. Страмони, Джинглетта, Паоли – расположитесь у входа на улицу и после предупреждения немедленно расстреливайте всякого, кто попытается бежать. Скорей!
Незнакомцы быстро рассыпались по домам, уведя с собой пленных солдат.
Площадь опустела в одну минуту.
Жителей, оставшихся на улице, предупредили, что малейшая попытка измены будет наказана смертью, но о предательстве никто не думал, так как жители смотрели на новых пришельцев, как на своих освободителей, и с радостью приветствовали провозглашение республики.
Гвардиоли со своим отрядом между тем приближался. У капитана был озабоченный вид, теперь, когда опасность миновала, он думал о своем поведении, как начальника и солдата, и должен был сознаться, что оказался не на высоте положения.
Мнение жителей его не особенно трогало, но ведь свидетелями его трусости были солдаты и офицеры. Слух об этом может дойти до Рима и даже до Ватикана.
Капитан, офицеры и солдаты подходили к деревне, не подозревая, какой прием их ожидает.
Начальник республиканцев хорошо подготовился к нему. На каждом углу площади за домами были спрятаны отряды людей, таким образом, чтобы образовать перекрестный огонь. Прибывающий отряд должен был очутиться в полной власти революционеров.
Тишина, царившая в деревне, не ускользнула от внимания папских стрелков, и их удивило, что товарищи не вышли к ним навстречу.
Их размышления были прерваны неожиданным окриком из таверны:
– Сдавайся, капитан! Отдай свою шпагу солдатам республики!
– Что значит эта наглость! – вскричал Гвардиоли, поворачиваясь к таверне, – Сержант, отыщите этого человека, приведите его сюда и всыпьте ему горячих!
– Ха! ха! ха! – раздался смех. Затем последовало вторичное требование о сдаче.
Солдаты прицелились, готовясь по первому сигналу поразить насмерть предполагаемых жалких мужиков.
– Мы не жаждем вашей крови! – говорил тот же иронический голос, – если, конечно, вы не заставите нас ее пролить. Папские солдаты! Вы окружены солдатами законного правительства республики. Вашего властелина нет в Риме, он постыдно бежал. Мадзини управляет городом, а мы пришли управлять здесь… Вы в нашей власти… Первый, кто откроет огонь, будет виновником смерти всех своих товарищей, мы не пощадим никого. Будьте благоразумны. Сдайтесь добровольно. Сложите оружие, и мы вас примем, как военнопленных. В противном случае вы получите по заслугам, как разбойники и продажные души.
Эта речь, наполовину насмешливая, наполовину угрожающая, повергла солдат Гвардиоли в неописуемое удивление. Что могло значить это требование, повторяемое с такой дерзостью и в то же время самоуверенностью? Они стояли в нерешительности.
– Товарищи! – крикнул тот же голос, – эти молодцы, кажется, колеблются, они сомневаются в правдивости моих слов. Покажите им ваши карабины. Когда они сосчитают их, может быть, их недоверие пропадет.
Едва были произнесены эти слова, как послышался стук ружейных прикладов, и окна домов ощетинились высунувшимися штыками. Испуганный Гвардиоли и солдаты очутились между двухсот направленных на них дул.
Но и четверти этого количества было бы достаточно, чтобы образумить их.
Они поняли, что попали в ловушку, что разразилась давно ожидаемая революция и, не ожидая приказания капитана Гвардиоли или младших офицеров, солдаты побросали оружие.
Через десять минут они уже столпились под трехцветным знаменем, крича во все горло: «Да здравствует республика!», между тем как расстроенный и обезоруженный Гвардиоли шагал по той же самой комнате, в которой три дня тому назад был заключен Генри.
Сегодня он был сам пленником республиканских солдат.

Глава XLIX. ПОХИЩЕНИЕ

То волоча девушку, то неся ее на руках, Корвино быстро бежал по горному ущелью. Наконец, считая себя в безопасности от погони, он остановился за утесом и стал поджидать товарищей.
Он слышал ружейные выстрелы и догадался, что пришли солдаты, но рассчитав время, какое им понадобится для того, чтобы взобраться на гору, он решил, что раньше, чем они достигнут вершины, его люди, забрав другого пленника, нагонят его в ущелье.
Четверо против одного… Он отлично заметил трусливое бегство офицера. Успех не вызывал никакого сомнения. Потому то он и бежал раньше, чтобы выиграть время, так как ноша сильно мешала ему.
Покидая место боя, он крикнул своим, чтобы они захватили англичанина, по возможности, живым, потому то разбойники и не пускали в ход своих пистолетов. Им не хотелось лишиться богатого выкупа.
Молодая девушка не оказывала никакого сопротивления. Она была без чувств. В таком состоянии ее и тащил Корвино.
Она очнулась на лужайке довольно дикого вида, окруженной деревьями и скалами. Она не плакала, не кричала. Она сознавала, что находится в полной власти бандита.
Мысли ее были смутны и неясны. Ей казалось, что она еще не вполне очнулась от страшного кошмара.
Она вспомнила пастухов, крик Генри при виде Корвино, борьбу между молодым англичанином и разбойниками, кинжалы, бегство Гвардиоли. Она потеряла сознание в тот момент, когда Корвино взял ее на руки.
Когда она снова открыла глаза, она заметила кровь на платье разбойника и на своем собственном. Она вспомнила удар шпаги молодого англичанина, попавший в правую руку разбойника.
Каков был результат неравного боя? Убит ли англичанин или снова взят в плен? Она слышала приказ, данный Корвино, захватить его живым. Она задрожала при мысли, что разбойники исполнили этот приказ.
Она огляделась кругом и увидела, что разбойник перевязывает себе рану куском полотна, оторванным от рубашки.
Она смотрела на него с ужасом и отвращением. Кровь на его руках и лице делали его еще более отвратительным, чем обычно.
Молодая девушка задрожала, как лист под дуновением ветра.
– Лежите смирно, синьорина, – произнес бандит, заметив, что она пришла в себя. – Подождите, пока я забинтую себе руку. Я снесу вас тогда на более мягкое ложе. Клянусь Мадонной! Англичанин дорого заплатит мне за эту рану!.. Сперва ушами, а потом двойным выкупом.
Забинтовав и подвязав руку, он снова заговорил:
– А теперь идем! Здесь оставаться дольше нельзя. Этот храбрый капитан вернется со своими солдатами. Идите, синьора. Теперь вам придется идти самой, я и так долго вас нес.
С этими словами он схватил молодую девушку за руку, поставил ее на ноги и тронулся в путь, как вдруг услыхал шаги четырех своих спутников.
Они крались между скал одни, без пленника.
Выпустив молодую девушку, Корвино бросился на них с криками ярости.
– Где же англичанин!.. Проклятие!.. Неужели вы его убили?..
Лючетта, затаив дыхание, насторожилась.
Люди замялись, боясь сказать правду. Это молчание показалось молодой девушке зловещим. Вероятно, бандиты боялись сознаться в убийстве. Она вспомнила приказание Корвино и вздрогнула.
– Я слышал звук ваших пистолетов раньше залпа солдат. Вы, очевидно, стреляли в него?
– Да, начальник, – отвечал один из бандитов.
– И что же?
– Он спрятался в грот, и мы не могли подойти к нему близко, потому что у него была длинная шпага. Окружить его тоже не было возможности. Его можно было только убить… Но ты нам не велел.
– И вы оставили его живым… без малейшей царапины… на свободе?..
– Нет, начальник. Он должен был пасть под нашими пулями. Мы не могли убедиться в этом, так как солдатские пули сыпались на нас градом, но он, верно, убит.
Начальник, понимая, что они лгут, впал в неописуемую ярость. Забыв про раненую руку, он бросился на своих сообщников.
– Скоты, подлецы, – кричал он, колотя их по очереди левой рукой и сбивая с них шляпы. – Четверо не могли справиться с одним! С ребенком! Потерять тридцать тысяч!.. Опять эта проклятая рана! – вдруг остановился он, чувствуя, что рана его открылась. – Возьмите девушку! Ведите ее… и берегитесь, чтобы она тоже не скрылась от вас. В путь!
Проговорив эти слова, он повернулся к ним спиной и пошел вперед, оставив молодую девушку под надзором сообщников.
Один из них грубо схватил ее за руку и, повторив «в путь!», потащил ее следом за Корвино. Другие пошли за ним. Лючетта не сопротивлялась.
Ее свирепые спутники грозили ей кинжалом при малейшей остановке.
Молодая девушка машинально повиновалась, погруженная в самое глубокое отчаяние; она не думала о настоящем. Все ее мысли устремлялись к горе отшельника, хотя она не питала никакой надежды на освобождение.
Позорное поведение Гвардиоли ясно показало ей, что у графа не хватит мужества преследовать разбойников.
Последние, очевидно, тоже об этом не думали. Они спокойно шли себе по горному ущелью. Они бы, наверно, поторопились, если бы знали о перемене гарнизона в Валь д'Орно.

Глава L. ПО СЛЕДУ

Надо ли говорить, что призыв брата и отца пропавшей молодой девушки нашел отклик в сердцах тех, к кому он относился. Республиканцы по двум причинам горячо отозвались на это: во первых, из человеколюбия, во вторых, из убеждения, что разбойничество являлось частью системы деспотичного правления, только что ими свергнутого.
Синдик давно уже был тайным сторонником республиканцев.
Случайно приехавший Луиджи тоже немедленно перешел на сторону республики, и потому республиканцы немедленно решили спасти сестру своего нового товарища.
Заперев Гвардиоли и солдат в надежное место, они решили заняться Корвино и его сообщниками. Томимые ужасными предчувствиями, Луиджи Торреани и молодой англичанин желали немедленно начать преследование. Командир республиканцев, по имени Росси, повинуясь голосу рассудка, понял, что несвоевременная поспешность могла испортить все дело.
Росси, бывший офицер неаполитанской армии, имел большой навык в преследовании сицилийских и калабрийских бандитов и знал, что открытым нападением на разбойников ничего не добьешься и только подвергнешься насмешкам самих же разбойников, спрятавшихся за скалы.
Правда, на этот раз условия были другие. Логовище разбойников было известно. Их бывший пленник мог указать его.
По мнению большинства, все складывалось как нельзя лучше для немедленного преследования, но опытный охотник на неаполитанских бандитов думал иначе.
– Это преимущество, – говорил Росси, – было бы сведено к нулю, если бы мы вздумали нападать на бандитов днем. Часовые немедленно бы заметили нападающих и вовремя бы предупредили товарищей. Идти надо ночью, и так как дорога известна, то можно надеяться на какой то успех.
«Какой то успех»! Эти слова зловеще отозвались в ушах Луиджи Торреани, его отца и друга. Они дрожали при мысли, что должны ждать до вечера, когда по меньшей мере миль двадцать отделяли их от самого дорогого существа, которому их преданность и присутствие были необходимы теперь более, чем когда либо.
Для трех этих людей, так глубоко заинтересованных в успехе экспедиции, всякая отсрочка была невыносима, и, правду говоря, это чувство разделяли большинство из присутствующих: граждане и волонтеры. Нельзя ли было немедленно принять какие нибудь меры? Всякий понимал, что преследовать пятерых разбойников, похитивших дочь синдика, было бесполезно.
Прошло уже несколько часов, и, благодаря отличному знанию местности, похитители были уже давно в безопасном месте. Оставалась только одна надежда: захватить их в притоне, указанном беглым пленником.
Не было никакой возможности приблизиться к этому логовищу днем. Ночь настанет раньше, чем они достигнут его, так как им нужно было пройти миль двадцать.
Сумерки, конечно, должны были благоприятствовать нападению, но все эти двадцать миль надо было идти с большой осторожностью, иначе застать врасплох разбойников невозможно, так как весь путь охраняется если не часовыми, то наемными крестьянами, пастухами и т.п.
Так говорил Росси, и он был прав.
Кто мог предложить такой план, посредством которого можно бы было захватить в плен в эту же ночь всех разбойников и предупредить преступление, мысль о котором наполняла ужасом не только родственников и друзей несчастной Лючетты, но и всех волонтеров?
– Я, – сказал один человек, выступая вперед, – если вы захотите следовать моим советам и взять меня в проводники. Я вам помогу не только освободить дочь вашего почтенного синдика, но и изловить всю шайку Корвино, с которой я принужден был прожить три года.
– Томассо! – воскликнул синдик.
Это был действительно его старый фермер.
– Томассо! – повторил начальник революционеров, узнав в говорившем человека, пострадавшего за идею, который предпочел жить с разбойниками, чем гнить в римской тюрьме.
– Синьор Томассо, это вы?
– Да, синьор Росси, это я, счастливый тем, что не должен больше скрываться в горах, избегать присутствия друзей и жить среди отбросов общества. Благодарение Богу и Джузеппе Мадзини! Да здравствует республика!
Последовали дружеские приветствия между Томассо и волонтерами, старыми заговорщиками.
Не менее дружески приветствовал его и молодой англичанин, убедившийся теперь, что его спасителем был не кто иной, как Томассо.
Но туча, омрачившая все умы, не дала развиться радостным чувствам. Время летело, а Томассо был не такой человек, чтобы терять его в пустых разговорах.
– Следуйте за мной, – сказал он, обращаясь к Росси, синдику и Луиджи. – Я знаю дорогу, по которой мы доберемся до их логовища, не замеченные никем… даже до захода солнца, если это необходимо. Но Корвино не будет там раньше полуночи, и мы захватим всю шайку, как в мышеловку. Только идем немедленно, ибо путь, по которому я поведу вас, труден и длинен.
Это предложение было тотчас же принято без всяких дальнейших обсуждений. Десять минут спустя волонтеры, оставив в деревне отряд для охраны папских солдат, уходили из Валь д'Орно и направлялись к неаполитанской границе под предводительством проводника в костюме калабрийского бандита.

Глава LI. ОПАСНЫЙ НАПИТОК

За час до полуночи разбойник, стоявший на часах у подножия гор, услышал троекратное завывание волка.
«Вероятно, начальник», – подумал он, отвечая на сигнал.
Хорошо скрытый в чаще деревьев, часовой мог отлично видеть, кто были вновь пришедшие. Особым знаком он известил часового, стоявшего на вершине горы, тот в свою очередь другого и, таким образом, крик докатился до самого логовища банды.
Часовой скоро заметил, что предположение его было правильно. Прибыл начальник и, задав несколько вопросов, прошел мимо.
За ним следовала женщина в кисейном платье, видневшимся из под грубой овечьей шкуры, наброшенной на плечи. Ее унылый вид и медленная принужденная поступь ясно указывали, что эта женщина явилась сюда не по своей воле. Капюшон, наброшенный на голову, скрывал ее черты, но нежные руки, поддерживающие плащ, указывали на благородное происхождение.
За ней шли четыре бандита, одетые пастухами.
Во время их прохождения угрюмое завывание волка передавалось, как эхо, от одного часового к другому. Затем снова наступила мертвая тишина, прерываемая треском сучьев под ногами бандитов.
«Вот, очевидно, новая жена начальника, – сказал себе часовой. – Я бы очень желал видеть ее лицо. Вероятно, молодая девушка, иначе бы Корвино не старался так ею завладеть… У него рука на перевязи… птичка то взята с бою… Не дочь ли это синдика, о которой столько говорили?.. Весьма возможно… Однако, начальник отхватил себе царский кусочек! Впрочем, что может быть приятнее положения жены бандита! Ожерелья, кольца, серьги, браслеты, лакомства… поцелуи, а также и колотушки! Хе, хе, хе!»
Развеселившийся часовой плотнее завернулся в плащ и впал в прежнюю неподвижность.
Час спустя он снова был выведен из своего оцепенения хорошо знакомым завыванием волка.
Как и в первый раз сигнал несся из долины со стороны римской границы.
– Опять! – воскликнул он. – Кто еще отправлялся в экспедицию в эту ночь? Я думал, что только капитан и его люди. Ах, помню, Томассо выходил сегодня утром. Какие нибудь штуки, разумеется. Удивляюсь, что начальник доверяет этому человеку после приключения с Карой Попеттой. Бедняжка, если бы она видела, что здесь творится… Опять… Подождешь, синьор Томассо. Уаа, уаа, уаа! – завыл он по волчьи… Ну, теперь иди!
Немного погодя, в темноте приблизился человек, идущий осторожным, но твердым шагом.
– Кто идет? – крикнул часовой, как бы под влиянием какого то предчувствия.
– Друг, – отвечал вновь пришедший. – Чего ты спрашиваешь? Разве ты не слышал сигнала?
– А, синьор Томассо! Я забыл, что вы выходили… я думал, что вы вернулись вместе с другими…
– Какими другими? – спросил Томассо, скрывая свое любопытство под недовольным тоном.
– С начальником и его спутниками. Тебя разве не было в лагере, когда они отправились?
– А, правда, – отвечал небрежно Томассо, – я думал, что они вернулись раньше. Они прошли давно?
– Да, с час тому назад.
– А что, экспедиция удалась? Привели кого нибудь?
– Овцу и очень молодую, клянусь Мадонной. И, вероятно, были очень острые рога в том стаде, где она паслась. Я заметил кровь на рубашке начальника.
– Ты думаешь, он ранен?… Как?
– В правую руку… она у него на перевязи. Вероятно, была схватка. Ты ничего не знаешь?..
– Как же я могу знать, я был занят в другом месте.
– Но твои занятия не помешали тебе наполнить фляжку, не правда ли, Томассо?
– Нет, конечно, – ответил последний, довольный таким замечанием. – Не хочешь ли убедиться в этом?
– Охотно, Томассо, ночь свежа, и я продрог. Глоток розолио был бы очень полезен.
– Я не прочь, но у меня нет ни стакана, ни кружки. Не отдать ли тебе всю бутылку?
– Ну зачем! Мне довольно одного глотка.
– Ну, вот! – сказал Томассо, протягивая ему фляжку, – пей, пока я буду считать до двадцати. Довольно тебе?
– Да, большое спасибо. Ты хороший товарищ, Томассо.
Поставив возле себя карабин, разбойник взял фляжку, из которой Томассо раньше вытащил пробку, всунул горлышко в рот и, уставившись глазами в небо, стал тянуть драгоценную влагу.
Томассо только и ждал этого момента.
Выступив внезапно вперед, он правой рукой поддержал фляжку, а левой схватил пившего за затылок и сильным ударом ноги свалил его на землю. Бандит упал на спину, а Томассо к нему на грудь.
Удивление часового было так велико, что он даже не крикнул. Но он скоро заметил, что это внезапное нападение не шутка, и хотел крикнуть, но не мог этого сделать, так как Томассо продолжал придерживать флягу, и жидкость заливала ему горло.
Тем не менее, несколько проклятий вырвались у разбойника. Но в этот момент три или четыре человека, явившиеся на легкий свист Томассо, бросились на бандита и положили конец борьбе.
Несколько секунд спустя, связанный по всем правилам искусства, часовой лежал на земле, как чурбан.
А вслед за тем Томассо в сопровождении целого отряда людей начал в полном молчании взбираться на гору.

Глава LII. ЛЮБОВЬ БАНДИТА

Корвино, его пленница и свита поднялись на вершину и проникли в глубину кратера.
Дойдя до площади, где были выстроены дома, они были еще раз окликнуты двумя часовыми, расставленными по обе стороны лагеря.
Бояться, что они заснут, было нечего.
Недавно они получили очень хороший урок.
Двое часовых, стерегших молодого англичанина, были расстреляны через час после того, как было обнаружено бегство пленника.
Таковы строгие законы бандитов. Точное исполнение таких драконовских законов есть лучшее средство к самозащите шайки.
Всякий член шайки, которому доверяется охрана пленника, отвечает за него собственной головой. Поэтому бегство пленника, за которого ожидается выкуп, почти неслыханная вещь.
Кроме завывания волка, повторенного три раза, ничто другое не ознаменовало встречу начальника.
Один из переодетых пастухов открыл дверь его жилища, вошел туда, зажег лампу и внес ее в комнату, уже известную читателю. Потом он вышел, и четверо разбойников тихо разошлись по своим жилищам.
Корвино остался наедине со своей пленницей.
– Входите, синьорина, – сказал он, указывая на дом, – это ваше будущее жилище. Сожалею, что оно недостойно вас. Во всяком случае, вы здесь полная госпожа. Позвольте мне вам помочь.
Со всей грацией, на какую он был способен, он протянул ей руку. Молодая девушка не шевельнулась.
– Ну, ну! – крикнул он, сам схватывая ее за руку и втаскивая за собой. – Не будьте так суровы, синьорина. Входите же! Помещение гораздо комфортабельней, чем вы предполагаете. Вот комната, приготовленная специально для вас. Вы, конечно, устали… Прилягте на софу, пока я поищу для вас что нибудь подкрепляющее. Любите вы розолио? Ах, подождите, есть кое что получше. Бутылка шипучего капри.
В то время, как он говорил, повернувшись спиной к двери, на пороге появилось третье лицо.
Это была женщина необычайной красоты, но взгляд ее, полный злобы, говорил о темном прошлом.
Она бесшумно, как кошка, скользнула в комнату и молча направилась к Лючетте Торреани. Глаза ее сверкали таким нестерпимым блеском, что казалось, из них посыпятся искры.
Это была разбойница, продавшая Попетту в надежде занять ее место.
При виде новоприбывшей надежды ее рушились, и физиономия ее приняла выражение такой страшной ярости, что Лючетта вскрикнула от испуга.
– Что такое? – спросил разбойник, быстро повернувшись и тут только замечая разбойницу.
– А, это ты! К чему ты сюда пришла? Иди в свою комнату сию минуту или ты почувствуешь тяжесть моего кулака!
Испуганная его словами и угрожающим жестом, женщина удалилась, но зловещий блеск ее глаз и глухие гневные восклицания должны были бы дать понять Корвино о всем неблагоразумии и опасности его поведения.
Может быть, он и понял это, но гордость не позволяла ему обратить на это внимание.
– Это одна из моих служанок, синьорина, – сказал он, обращаясь к своей жертве. – Она должна уже давно спать. Не обращайте на нее внимания и выпейте это. Это вас подкрепит.
– Я не нуждаюсь в подкреплении, – отвечала молодая девушка, даже не сознавая, что она говорит, и отталкивая протянутый кубок.
– Вы ошибаетесь, синьорина. Выпейте, очаровательница… Потом вы поужинаете… Вы, верно, настолько же голодны, насколько устали…
– Я не хочу ни есть, ни пить.
– Что же вам надо в таком случае? Кровать? В соседней комнате есть одна… Я в отчаянии, что не могу предложить вам горничной. Девушка, которую вы видели сейчас, не годится для услуг этого рода… Вам надо отдохнуть, не правда ли?
Молодая девушка не отвечала. Она вся сжалась на софе, склонив голову на свою почти обнаженную грудь, так как в борьбе платье ее было разорвано. Глаза ее были сухи, хотя следы слез виднелись на щеках. Она дошла до той степени отчаяния, когда уже не хватает сил.
– Послушайте, – сказал разбойник медовым голосом и со взглядом змеи, готовящейся загипнотизировать свою добычу. – Ободритесь, я немного резко поступил с вами, это правда, но кто мог бы устоять против искушения приютить под своим кровом такую очаровательную женщину? Ах, синьорина, вы, вероятно, не знаете, но я уже давно восторженный поклонник вашей красоты, слава о которой дошла до самого Рима. Приковав меня к себе, вы не можете меня порицать за то, что я желаю приковать вас к себе.
– Что вам нужно от меня? Зачем вы привели меня сюда?
– Что мне нужно, синьорина?.. Чтобы вы любили меня, как я вас люблю. Зачем я вас привел сюда? – Чтобы сделать вас своей женой.
– Madonna mia! – прошептала молодая девушка. – Пресвятая Мадонна! Чем я заслужила такое…
– Что заслужили? – спросил резко разбойник. – Стать женой Корвино? Вы слишком горды, синьорина. Правда, я не синдик, как ваш отец, я не бедный художник, как та собака англичанин, общества которого я вас лишил. Но я властелин этих гор. Кто осмелится противиться моей воле?.. Воля моя – закон, синьорина, даже до самых предместий Рима.
Разбойник стал ходить по комнате большими шагами, с поднятой головой и блестящими гордостью глазами.
– Я люблю вас, Лючетта Торреани! – воскликнул он наконец. – Я люблю вас с такой страстью, которая не заслуживает такого холодного отпора. Вам неприятна мысль сделаться женой бандита. Но подумайте, в то же время вы сделаетесь царицей! Во всей Абруции не найдется человека, который бы не склонился перед вами. Отбросьте вашу гордость, синьорина! Не бойтесь снизойти и сделаться моей женой. Женой капитана Корвино!
– Вашей женой! Никогда!
– Вам это звание не нравится, выберите другое… В наших горах обходятся и без этих формальностей, хотя мы можем иметь и священника, когда надо. Вы желаете непременно церковного брака, синьорина? Хорошо, достанем священника.
– Лучше смерть… Я скорее умру, чем обесчещу дом Торреани.
– Ваша энергия мне нравится, синьорина… так же, как ваша красота… Но придется на нее наложить узду… О, совсем легкую… достаточно двадцати четырех часов для этого, а, может быть и двенадцати, но я вам предоставлю целый день. Если к концу этого срока вы не согласитесь, чтобы наш брак был совершен по всем правилам церковного обряда, тогда мы обойдемся и без священника. Вы понимаете?
– Святая Мадонна!
– Бесполезно призывать Мадонну. Она вас все равно не спасет. Здесь никто не может вырвать вас из моих рук, даже Его Святейшество. Здесь, в горах, один властелин – Корвино, и Лючетта Торреани будет его невольницей!
Внезапно раздавшийся крик извне заставил вздрогнуть разбойника. Торжествующее выражение его лица сменилось выражением страшной тревоги.
– Что такое? – пробормотал он, подскочив к двери и тревожно прислушиваясь.
Снова раздалось завывание волка. Но этот сигнал шел не с обычной стороны. Завывание доносилось с юга и ответ шел оттуда же.
Что это значило? Кого из членов недоставало в шайке?
Корвино вспомнил о Томассо, которого он утром послал с поручениями, но не могло быть сразу двух Томассо, с юга и с севера.
Пока он размышлял об этом, стоя у дома, до него донеслись звуки борьбы, крики и выстрелы.
Это стреляли часовые.
Разрядив свои ружья, они бросились вперед с криком, прозвучавшим как похоронный звон в ушах начальника:
– Измена!

Глава LIII. ПОБЕДА

Действительно, это была измена. Все разбойники были связаны и захвачены в плен.
Соломенные хижины бандитов и дом начальника были окружены вооруженным отрядом.
Отдельные выстрелы смешивались с глухими стонами умирающих и удивленными возгласами бандитов, захваченных во время сна в постелях.
Борьба была скоро окончена… прежде, чем Корвино успел принять в ней участие.
За всю свою долгую преступную жизнь это с ним случилось впервые… В первый раз он был захвачен врасплох и в первый раз испытал чувство, похожее на отчаяние… И это в тот момент, когда приближалось осуществление долго лелеянной им мечты!
Откуда шла эта напасть? Кто изменник?
Измена была несомненна… иначе как же можно было обмануть бдительность часовых? Кто мог знать сигналы? Но предаваться размышлению было некогда. Приходилось заботиться о собственном спасении.
Первым движением рассвирепевшего начальника было желание принять участие в борьбе между его сообщниками и таинственным неприятелем.
Но борьба была тотчас же и окончена. Это скорей был просто захват сонных людей, сдавшихся без сопротивления. Даже громовой голос начальника не мог им внушить необходимой храбрости для борьбы.
Повинуясь инстинкту самосохранения, Корвино запер за собой дверь и вернулся в комнату, решив защищаться до последней крайности.
Сперва он хотел потушить огонь. Темнота все таки несколько защищала бы его.
Но рано или поздно будут принесены факелы, да и недолго еще оставалось до восхода солнца.
Стоило ли затягивать на два или три часа неизбежное решение своей судьбы?
Он вспомнил о Лючетге. Она одна представляла еще средство, если не торжества, то, по крайней мере, спасения.
Как это он не подумал раньше? Напротив, пусть огонь горит ярче, дабы враги его могли вдоволь налюбоваться представившейся их глазам картиной.
Ярко освещенная картина эта представляла собой на середине комнаты Лючетту Торреани, лицом к окну, а позади нее самого Корвино. Левой рукой он держал за талию молодую девушку, а в грудь ее упиралось острие кинжала.
Правая рука его оставалась на перевязи, но он нашел средство удерживать в прямом положении молодую девушку: он зажал в зубах прядь ее волос.
Волонтеры через окно наблюдали эту странную сцену. Двое из них обезумели от ярости и горя. Это были Луиджи и Генри Гардинг.
Если бы не железные перекладины, защищающие окно, они уже давно заскочили бы в комнату. Они были вооружены карабинами и пистолетами, но не смели воспользоваться ими и должны были молча выслушивать следующие слова Корвино:
– Синьоры, – начал он, разжимая зубы, но не выпуская волос. – Я не стану тратить лишних слов… Я вижу ваше нетерпение… Вы жаждете моей крови… Я в вашей власти… Придите, пейте мою кровь!.. Но если я должен пасть под вашими ударами, Лючетта умрет со мной. Как только кто нибудь из вас коснется курка карабина или попробует взломать мою дверь, я вонжу ей в сердце мой кинжал.
Все молчали, затаив дыхание, не спуская сверкающих глаз с оратора.
– Не принимайте моих слов за простую угрозу, – продолжал он. – Время дорого… Я знаю, что я вне закона, и что вы отнесетесь ко мне, как к бешеному волку… Но, убивая волка, вы хотели бы спасти ваших овец… Так нет же, клянусь Мадонной, Лючетта Торреани умрет вместе со мной… Если она не может быть моей спутницей в жизни, так она будет таковой в смерти! Лицо бандита выражало при этом такую неукротимую энергию и жестокость, что сомневаться в истине его слов было невозможно.
При одном невольном движении Корвино все присутствующие вздрогнули, думая, что он немедленно исполнит свою ужасную угрозу, и кровь застыла у них в жилах.
Но намерения у бандита были совсем другого рода.
– Чего же вы хотите от нас? – спросил Росси, начальник республиканского отряда. – Вы, вероятно, знаете, что мы не папские солдаты.
– Еще бы, – отвечал презрительно разбойник, – ребенок бы мог догадаться об этом. Я нисколько не опасался, что сюда придут храбрые папские солдаты. Им вреден горный воздух… Потому то вы и смогли застигнуть нас врасплох. Конечно, я знаю, кто вы… выслушайте теперь меня, мои условия.
– Говорите скорее! – вскричали некоторые из присутствующих, нетерпеливо ожидавшие конца этих переговоров и не в состоянии более выносить зрелища дрожащей девушки в руках разбойника. – Каковы же ваши условия?
– Я требую полной свободы для себя и для своих товарищей и обещания не преследовать нас. Вы согласны?
Начальник отряда стал обсуждать этот вопрос с другими.
Конечно, им была отвратительна мысль выпустить на свободу преступников, давно уже обагрявших кровью всю страну и творивших разного рода насилия и жестокость. И не стыдно ли, более того, не преступно ли было теперь, когда они могли очистить от них эту местность, снова дать им возможность продолжать бесчинствовать?
Так говорили некоторые из республиканцев.
С другой стороны, была очевидна опасность, грозившая молодой девушке, и убеждение, что в случае отказа Лючетта будет немедленно умерщвлена.
Бесполезно говорить, что Луиджи Торреани, молодой англичанин и несколько других, в числе которых был Росси, настаивали на принятии условий.
– Хорошо, – сказал Росси. – Передадите ли вы нам немедленно девушку, если мы примем ваши условия?
– О нет! – отвечал разбойник иронически, это значило бы вручить вам товар без денег. – Мы, бандиты, никогда не заключаем подобных сделок.
– Так что же вы желаете сделать?
– Чтобы вы отвели ваших людей в северную сторону горы. Мои люди, отпущенные на свободу, отправятся на южную сторону. Вы, синьор, останетесь здесь, чтобы принять мою пленницу. Я для вас не опасен, у меня только одна рука, и то левая. Вы, со своей стороны, обязуетесь действовать честно.
– Я согласен, – отвечал Росси, зная, что такого же мнения его спутники.
– Мне мало простого обещания. Мне нужна клятва.
– Охотно даю.
– Подождите, когда настанет день. Ждать недолго.
Рассуждение было правильным. Исполнить на деле оговоренные условия в потемках было невозможно без риска измены с той или другой стороны.
– А пока я потушу огонь, – продолжал Корвино, чтобы вы не могли напасть на меня с тыла. В темноте я буду спокойнее, синьоры!
Холодная дрожь пробежала по жилам зрителей, в числе которых был Луиджи Торреани и молодой англичанин.
Молодая девушка оставалась одна в потемках с грубым бандитом.
Они были возле нее, но бессильны защитить ее. Тщетно ломали они себе голову, как бы вывести ее из этого ужасного положения, не подвергая ее жизнь опасности.
Карабины их были заряжены, и они каждую минуту готовы были уложить Корвино, но последний не предоставлял им для этого удобного случая. Прячась все время за молодой девушкой, которую не выпускал из рук, Корвино подскочил к лампе с целью потушить ее.
В эту же минуту дверь открылась, и в комнате появилось третье лицо.
Это была женщина дикого вида; в руках у нее сверкал кинжал.
Одним прыжком, как пантера, она бросилась к бандиту и вонзила ему в грудь кинжал по самую рукоятку.
Рука, державшая Лючетту, разжалась, и Корвино тяжело рухнул на пол.
Молодая девушка бросилась к окну.
Но убийца, с окровавленным оружием в руке, бросилась на вторую жертву.
Лючетта, однако, уже находилась под охраной своих защитников, ружья которых теперь были просунуты сквозь перекладины окна.
Раздалось десять выстрелов… Затем последовало мертвое молчание. Когда дым рассеялся, на полу лежали два трупа: Корвино и его убийцы.
Лючетта Торреани была спасена.

Глава LIV. РИМСКАЯ РЕСПУБЛИКА

«Да здравствует Римская республика!»
Таков был общий клич, раздававшийся иа улицах Рима в 1849 году. В числе самых ярых энтузиастов были Луиджи Торреани и его друг Генри Гардинг.
Но в это же самое время в Лондоне уже заседал тайный конгресс из представителей всех царствующих домов континента, целью которого было изыскать пути и средства потушить искру свободы, вспыхнувшую в Италии.
За английское золото французские солдаты восстановили владычество папы.
Через три месяца республика была низвергнута, впрочем, скорее изменой, чем силой. Правда, вся Европа приложила здесь свое старание.
Луиджи Торреани, его отец и его друг Генри вместе сражались за республику.
Но после падения республики и торжества деспотизма Рим не мог служить надежным убежищем друзьям свободы, и потому Франческо Торреани должен был направить свои стопы в другую сторону.
Италия его более не привлекала. Австрийцы завладели Венецией, и Франческо всюду видел врагов своей родины.
Естественно, что мысли его направились к Новому Свету и, некоторое время спустя, океанский пароход уносил всю семью Торреани в далекую Америку.

Глава LV. № 9 УЛИЦЫ ВОЛЬТУРНО

Генерал Гардинг быстро окончил свое дело, приведшее его в Лондон, в чем ему немало содействовал старый Лаусон.
Доверять 30 тысяч лир почте, когда дело шло о спасении человека, казалось очень рискованным, потому это дело и было поручено сыну Лаусона, который должен был завязать личные сношения с синьором Джакопи.
Молодой Лаусон отправился с первым же поездом из Дувра в Италию, захватив с собой мешочек с золотом.
Он прибыл в Рим до истечения десяти дней срока, данного бандитами, и сейчас же принялся отыскивать улицу Вольтурно.
Он без труда нашел улицу и дом под № 9. Сомнений быть не могло, так как на дверях было написано: синьор Джакопи, нотариус.
Лаусон постучался, но дверь открылась только после второго удара. На пороге показалась ужасная старуха, лет семидесяти, по крайней мере. Но англичанина это не смутило. Он принял ее за служанку нотариуса.
– Здесь живет синьор Джакопи? – спросил Лаусон, знавший итальянский язык.
– Нет.
– Как же нет, когда на дверях висит его карточка?
– Это правда, ее еще не сняли, но это не мое дело. Мое дело стеречь дом.
– Так значит, синьор Джакопи больше здесь не живет?
– Господи, что за вопрос, вы шутите, синьор!
– Мне не до шуток, уверяю вас… У меня есть очень важное дело к нему.
– Дело к синьору Джакопи! Пресвятая Дева! – прибавила старуха, осеняя себя крестным знамением.
– Ну, конечно, чего тут странного?
– Дело к покойнику! Боже милостивый!
– Покойник! Синьор Джакопи!
– А то кто же, синьор? Все знают, что он был убит в первый день восстания, а потом поднят и повешен на фонаре, потому что его обвинили в… о, синьор, даже страшно повторять, в чем его обвинили.
В страхе и удивлении англичанин даже выронил свой мешок с золотом. Неужели он не добьется никакого результата!
Опасения его оправдались. Все, что он узнал о Джакопи, заключалось только в том, что это был алжирский еврей по происхождению, который перешел в католичество и по временам куда то надолго и таинственно отлучался. И что вследствие какой то непонятной причины он навлек на себя народную ярость, жертвой которой и пал в первый день революции.

Глава LVI. БЕСПОЛЕЗНЫЕ ПОИСКИ

– Что делать?
Таков был вопрос, который себе задал молодой Лаусон, вернувшись в гостиницу.
Вернуться в Лондон с нетронутым золотом и с сознанием неисполненного поручения?
Но последствия этого могли быть ужасны. По истечении десяти дней рука Генри Гардинга должна быть послана отцу. Прошло уже девять дней. Теперь оставался только один день. Но каким образом войти в сношения с бандитами, во власти которых находился сын генерала, раз посредник Джакопи отправился на тот свет?
Генри писал, что он был захвачен в плен шайкой разбойников на неаполитанской границе, в 50 милях от Рима.
Это было единственное указание, находившееся в руках Лаусона.
Но не мог же он, не рискуя своей собственной свободой, узнать место пребывания каждой разбойничьей шайки на границе!
Даже если бы ему и удалось это, то успеет ли он сделать это вовремя? Конечно, нет.
Никогда еще за всю его долгую практику почтенному дому «Лаусон и сын» не приходилось решать такой трудной задачи. Что делать, на что решиться? Каким образом помешать совершению преступления?
Лаусон не мог найти никакого выхода из своего положения. В конце концов он решил написать в Лондон о своей неудаче, вполне уверенный, что со следующей почтой получит грустное извещение о приведенной в исполнение угрозе разбойников.
Но вдруг ему пришла другая мысль в голову: что, если письмо его затеряется? Не лучше ли ему самому съездить в Лондон? Такое важное дело нельзя подвергать никаким случайностям.
Он разорвал начатое письмо и стал готовиться к отъезду.
В Лондоне он ничего нового не узнал, и на общем совете было решено, что молодой Лаусон снова отправится в Италию.
Но на этот раз Лаусон не так скоро попал в Рим.
Вечный город в это время был осажден французскими войсками под начальством Удино.
Два раза осаждавшие были отбиты, улицы Рима были залиты кровью храбрых защитников республики, предводительствуемых великим Гарибальди, будущим объединителем Италии.
Этот неравный бой длился недолго. Республиканцы пали от гнусной измены, и когда, наконец, французы вступили в город, Лаусон мог продолжать свои розыски.
На этот раз ему удалось узнать, что молодой англичанин был захвачен шайкой Корвино, что потом ему удалось освободиться из рук бандитов, что шайка эта была уничтожена и начальник их убит республиканцами и что затем бывший пленник участвовал в защите Рима от французов.
Был ли он убит во время осады, неизвестно, но с тех пор след его затерялся.
Таковы были сведения, собранные Лаусоном во время второго путешествия в Италию. Генерал Гардинг никогда больше ничего не узнал о судьбе своего младшего сына.
С того дня, когда он получил ужасное письмо с пальцем Генри, генерал не знал ни одной светлой минуты. Горе его еще больше усилилось после неудачной поездки Лаусона в Рим.
С этой минуты генерал находился в состоянии возбуждения, близкого к помешательству. С каждой почтой он ожидал страшного послания с еще более страшной посылкой. Он даже думал, что второе письмо просто затерялось, и он сразу получит голову сына.
Эти постоянные волнения кончились параличом, и он вскоре умер, обвиняя себя в убийстве своего сына. Но полной уверенности в смерти Генри у старика не было, и в последних своих распоряжениях он наказал своему поверенному Лаусону продолжать поиски во что бы то ни стало до тех пор, пока не получит достоверных сведений о судьбе сына. Если последний умер, то тело его должно быть привезено в Англию и похоронено рядом с ним.
Что касается распоряжений генерала в том случае, если Генри жив, то их никто не знал, кроме Лаусона.
Последний слепо повиновался предсмертной воле генерала и посвятил большую сумму, оставленную ему стариком, на розыски и печатание объявлений в газетах.
Но все было тщетно. Ничего нового не узнал он о Генри и по истечении известного времени прекратил розыски и помещение объявлений в газетах.

Глава LVII. МОЛОДОЙ СКВАЙР

После смерти генерала Гардинга сын его, Нигель, вступил во владение Бичвудом и вскоре, несмотря на траур, он сделался супругом, но не господином сердца Бэлы Мейноринг.
Никто не оспаривал его права на наследство. Слух о смерти младшего сына во время осады Рима пронесся в графстве и не вызвал ни у кого сомнений.
Но если бы даже Генри был жив, то это бы ничего не изменило, так как всем было известно, что Нигель единственный наследник. Интересующихся этим вопросом без труда удовлетворял мистер Вуулет, поверенный Нигеля, нового владельца Бичвуда, рассказывавший о завещании генерала, лишившего младшего сына наследства.
Нигель теперь мог считаться если не самым счастливым, то самым богатым сквайром в Букингемском графстве.
Против желания Нигеля мир и покой, царствовавший в Бичвуде, исчез, как по волшебству, с того дня, когда Бэла Мейноринг стала его властительницей.
Под скипетром новой госпожи Бичвуд сделался центром всяких удовольствий: пикники, кавалькады, празднества, охоты, обеды и балы шли непрерывной чередой,
В таких праздниках и удовольствиях прошло несколько лет.
Внимательному наблюдателю, однако, можно было заметить, что под внешним весельем хозяина скрывалось грустое чувство.
Нигелю часто приходилось ревновать свою красавицу жену, окруженную поклонниками и всегда очаровательно любезную к гостям, но не к мужу. Но Бэла, по видимому, никогда не ревновала своего мужа; наоборот, она с трудом переносила его присутствие и с облегчением вздыхала, когда он уходил из дома.

Глава LVIII. В ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ

После пятилетнего путешествия по Новому Свету я очутился в Южной Америке на берегах Рио де ла Платы.
Я хотел посетить одного английского колониста, моего школьного товарища, занимавшегося скотоводством и продажей шерсти.
Лошадь у меня была отличная, и я рассчитывал сделать 50 миль до захода солнца.
Надо сказать, что дороги в этой части Америки изборождены глубокими ямами от тяжелых следов бизонов и очень опасны для лошадей.
Лошадь моя была настолько неосторожна, что ступила в одну из таких ям и увлекла меня за собой. Я отделался легким ушибом, но лошадь моя повредила переднюю ногу. Мне оставалось пройти пешком, ведя на поводу хромающую лошадь, еще миль тридцать до жилища моего друга.
Я уже стал проклинать свою судьбу, как вдруг невдалеке заметил группу персиковых деревьев, окруженных белой стеной.
С намерением оставить там больную лошадь и, если можно, взять себе другую, я направился к небольшому дому, выстроенному в стиле итальянских вилл, с чудной верандой.
Я приблизился к калитке и постучал.
В ожидании, пока откроют, я рассматривал сад и веранду, всю уставленную розами. Очевидно, хозяином этой виллы мог быть только англичанин, немец, француз или итальянец, так как в Южной Америке можно встретить колонистов всех этих национальностей.
Мое любопытство было скоро удовлетворено. На дорожке, ведущей к калитке, показался человек. Густая черная борода, орлиные глаза, нос с горбинкой и чудные зубы ясно указывали в нем итальянца.
Но несмотря на почти черный цвет кожи, выражение его лица было очень симпатичное. На его вопрос, что мне угодно, я на ломаном итальянском языке объяснил ему, что случилось с моей лошадью, и попросил одолжить мне другую, чтобы доехать до моего друга.
Итальянец с удивлением переводил глаза с лошади на меня и затем повернулся к дому.
В ту же минуту дверь отворилась, и на веранде показалась женщина с ангельски красивым лицом.
Она сделала несколько шагов вперед и обратилась к моему собеседнику с вопросом:
– В чем дело, Томассо?
Выслушав рассказ Томассо, она кротко сказала ему:
– Передай иностранцу, что он может оставить здесь свою лошадь и что ему дадут другую. А также прибавь, что я приглашаю его войти в дом и подождать возвращения моего мужа.
Нечего говорить, что я с удовольствием принял это приглашение.
Томассо взял из моих рук повод и повел лошадь в конюшню.

Глава LIX. ГОСТЕПРИИМСТВО НОВОГО СВЕТА

Я был в восторге от моей прекрасной хозяйки и благословлял случай, забросивший меня сюда.
Кто она была? По ее словам – итальянка, но она довольна сносно говорила по английски и объяснила, что ее муж англичанин.
– Он будет очень рад увидеть вас, – прибавила она, – так как ему редко приходится видеть своих соотечественников. Он с моим отцом и братом Луиджи отправился на охоту на страусов. Он скоро вернется, так как на страусов охотятся только до полудня. А пока не желаете ли посмотреть картины? Некоторые написаны моим мужем, другие – братом Луиджи. Я же пока пойду позаботиться о завтраке для охотников.
Я стал рассматривать картины, изображающие разные сцены из колонистской жизни и могущие занять место в первоклассном музее.
Я не успел еще придти в себя от изумления, как шум голосов привлек меня к окну.
В тени гигантского дерева несколько всадников спешились с лошадей.
Двое из них, очевидно, были слуги или пастухи, а двое других, должно быть, муж и брат Луиджи, которого я тотчас же узнал по ярко выраженному итальянскому типу.
В этот момент на дорожке появилась моя прелестная хозяйка и присоединилась к настояниям своего мужа, уговаривавшего молодого итальянца остаться завтракать.
Через минуту молодые люди входили в комнату.
– Мой муж Генри и мой брат Луиджи, – представила их очаровательная хозяйка.
Она не прибавила больше ничего и, прежде чем я успел назвать свою фамилию, стала им объяснять причину, приведшую меня сюда.
– О, разумеется! – вскричал англичанин, – мы с удовольствием дадим вам лошадь. Но отчего вам не остаться с нами один или два денька, может, за это время и лошадь ваша поправится?
Сказано это было таким приветливым тоном, что я не мог сомневаться в искренности его слов и остался.
Я провел три самых приятных дня моей жизни – часть у Генри, часть у Луиджи, жившего недалеко в другом доме, со своей женой, молодой американкой и почтенным отцом.
Честный Томассо так чудно ухаживал за моей лошадью, что через три дня она, к моему огорчению, совсем выздоровела, и я должен был проститься с моими очаровательными хозяевами, пообещав навестить их еще раз.

Глава LX. ХОЗЯИН НЕЗНАКОМЕЦ

До самого моего отъезда я не знал фамилии моего хозяина.
Фамилия отца моей прекрасной хозяйки, синьора Франческо Торреани, переселившегося в Аргентинскую республику, упоминалась при мне несколько раз.
Живя совершенно новой жизнью, полной свободы, мои хозяева ничего не рассказывали о своем прошлом, а мне не доводилось их спрашивать.
Поэтому, как я уже сказал, я прощался с гостеприимным хозяином, не зная даже его имени.
Я заметил, что мой соотечественник избегал разговоров об Англии. Но его манеры, язык, умственное и нравственное развитие – все указывало в нем если не на высокое происхождение, то на прекрасное воспитание. Кто он и откуда?
Мое любопытство было так сильно, что я решился, наконец, его удовлетворить.
– Вы простите меня, – сказал я, – если после такого радушного приема я желал бы узнать ваше имя. Это не любопытство, а просто мне бы хотелось знать, кому я обязан своей благодарностью.
– Это правда, капитан, вы прожили у меня три дня и даже не знаете моего имени; это совсем не в английских привычках. Я прошу меня извинить, я, вспомнив старину, даже преподнесу вам свою визитную карточку. Кажется, у меня еще сохранилось несколько.
Он вернулся в дом и через минуту принес мне старую пожелтевшую карточку. Я поблагодарил, спрятал ее в карман и еще раз простился с гостеприимным хозяином.
Отъехав немного от дома, я не вытерпел, вытащил карточку и прочитал: «Генри Гардинг».
– Прекрасная фамилия, – подумал я. Мне совершенно не пришло в голову, что молодой «estanciero» пампасов мог иметь какое нибудь отношение к Гардингам из Бичвуда.

Глава LXI. НАЙДЕННЫЙ НАСЛЕДНИК

Читатель, конечно, удивится моей непонятливости – каким образом я не узнал в Генри Гардинге моего старого знакомого?
Но я должен оговориться, что раньше видел его всего один раз, и то, когда он был мальчиком; мог ли я узнать в человеке с бронзовым лицом и большой бородой, более похожем на итальянца, чем на англичанина и предпочтительно говорящем на итальянском языке, школьника, совершенно мной забытого? Это, пожалуй, могло еще случиться, если бы я раньше узнал его имя.
Прибыв в эстансио моего друга, я нашел его в большой тревоге. Он опасался, не случилось ли со мной какого либо несчастья.
Я объяснил ему причину моего опоздания и с удовольствием рассказал о гостеприимстве своих новых знакомых. Вдруг мой друг прервал меня вопросом:
– Вы знавали когда нибудь некоего генерала Гардинга из графства Букс? Он умер пять или шесть лет тому назад.
– Я знавал генерала Гардинга из Бичвуда, но виделся с ним чрезвычайно редко. Он умер действительно пять лет тому назад. Тот ли это самый, не знаю.
– Тот самый, конечно… Как странно!.. Я сам хотел отправиться в эстансио, где вы сейчас были… Хотя мистер Гардинг больше знается с итальянцами аргентинцами, но мне кажется, он вполне достойный человек.
– Точно такое впечатление я вынес после моего пребывания в их доме. Но скажите, что же общего между ним и генералом Гардингом?
– А вот что, – сказал мой друг. – Поджидая вас, я от нечего делать стал читать старые английские газеты. Между прочим, мне попался в руки номер «Times'a». От скуки я стал читать даже объявления, и вдруг наткнулся на следующее… вот, прочтите сами.
Я взял газету и прочел объявление:

«Генри Гардинг. – Если мистер Генри Гардинг, сын покойного генерала Гардинга из Бичвуд парка в графстве Букс, потрудится посетить контору „Лаусон и сын“, он узнает для себя нечто важное. Мистера Гардинга видели в последний раз в Риме во время революции. Солидное вознаграждение тому, кто укажет его настоящее местопребывание, а в случае смерти – его могилу».
– Что вы думаете об этом? – спросил мой друг, когда я кончил чтение.
– Я уже видел это объявление, – отвечал я, – но не знаю, дало ли оно какие то результаты, так как сам давно оставил Англию.
– Не думаете ли вы, что Генри Гардинг, о котором говорит «Times'a», и ваш недавний знакомый – одно и то же лицо?
– Возможно и весьма вероятно. Может быть, он уже даже получил свое наследство, которое не могло быть велико, так как генерал Гардинг все оставил старшему сыну. Вероятно, с этими деньгами Генри и переселился в Америку.
– Нет, могу вас заверить. Он поселился здесь задолго до объявления и с тех пор ни разу не ездил в Англию.
– Для получения тысячи фунтов ему не нужно было самому ездить в Англию. Он мог получить их и по почте.
– Это правда, но у меня есть основательные причины думать, что он этих денег не получал и даже никогда не видел этого объявления. Свое эстансио он арендует у отца своей жены, и его очень огорчает его зависимое положение и неумение хозяйничать. И он бы принял с радостью эту тысячу фунтов, ничтожную сумму для Лондона, но большое состояние для пампасов.
– Что же вы хотите сделать? – спросил я.
– Так как вас приглашали приехать еще раз, то вы поезжайте и захватите этот номер «Times'a». А теперь я постараюсь развлечь вас, хотя мой холостяцкий дом покажется вам очень скучным после того общества, которое вы покинули.

Глава LXII. НОМЕР «TIMES'A»

Против ожидания я не скучал у моего школьного товарища и с удовольствием провел у него восемь дней.
На десятый день мы вместе с моим другом отправились в эстансио Генри Гардинга.
Синьора Лючетта была еще очаровательней, чем прежде, и обе семьи собрались под одной кровлей, чтобы отпраздновать наше посещение.
Наш хозяин действительно оказался сыном генерала Гардинга, тщетно разыскиваемым добровольным изгнанником.
– Знали вы об этом объявлении? – спросил я, указывая на газету.
– Впервые об этом слышу, – отвечал он.
– Но вы знали о смерти вашего отца?
– О да! Я узнал об этом из газет. Бедный отец! Может быть, я поступил неосмотрительно, но теперь уже поздно об этом думать, – грустно добавил он.
– А о женитьбе вашего брата вы слышали?
– Нет, – отвечал он, – разве он женат?
– Давно уже, о его свадьбе столько писали в газетах. Странно, что вы не читали.
– После смерти отца я не открыл ни одной английской газеты. Я избегал даже знакомств с моими соотечественниками. А вы знаете женщину, которую мистер Гардинг удостоил осчастливить?
– Он женился на некоей мисс Бэле Мейноринг, – сказал я с невинным видом, но с тревожным любопытством вглядываясь в его лицо.
Но молодой человек был невозмутим.
– О, я ее знаю, – отвечал он с иронической улыбкой. – Она и мой брат созданы друг для друга.
Для меня был ясен смысл этих слов.
– Но, – сказал я, возвращаясь к объявлению, – что вы рассчитываете делать с этим? Вы видите, вопрос идет «о чем то важном для вас»…
– Я думаю, что это пустяки… Вероятно, тысяча фунтов стерлингов, которые отец оставил мне после смерти. Об этом было упомянуто в завещании…
Он остановился, и горькая усмешка показалась на его устах, но тотчас же лицо его прояснилось.
– И тем не менее, я должен этому завещанию радоваться, хотя оно и лишило меня наследства. Без него я бы никогда не узнал моей дорогой Лючетты, а это было бы самым ужасным несчастьем моей жизни.
Я, конечно, мог только согласиться с ним и затем спросил, опять возвращаясь к той же теме:
– Но и тысяча фунтов стоит все таки того, чтобы ими заняться, – проговорил я.
– Это правда, – отвечал он, – за последнее время я уже подумывал о них. В сущности, я был так глубоко огорчен всем случившимся со мной в Англии, что сначала решил отказаться и от этой маленькой суммы, но правду говоря, я так мало зарабатываю здесь денег, что часто нуждаюсь в помощи моего тестя. Тысяча фунтов мне все таки поможет встать на ноги.
– Что же, вы решились ехать в Англию?
– О нет! Тысячу раз нет! Если бы даже дело шло о десяти тысячах фунтов стерлингов, я все таки не согласился бы расстаться со здешней счастливой жизнью. Деньги мои ведь находятся у Лаусона, и я могу получить их, дав кому нибудь доверенность… Ведь вот вы, если не ошибаюсь, собираетесь отсюда скоро уехать прямо в Англию?
– С первым пароходом, и очень буду рад, если могу быть вам чем нибудь полезен.
– Да, – проговорил он, – вы можете оказать мне очень большую услугу. Съездите, пожалуйста, к Лаусону, поверенному. Если у него есть мои деньги, он, без сомнения, вручит их вам. Я вам дам доверенность, и вы препроводите деньги в Буэнос Айрес какому нибудь банкиру. А теперь пойдемте слушать пение наших дам.

Глава LXIII. ЗАВЕЩАНИЕ ГЕНЕРАЛА

Два месяца спустя я уже находился под туманным небом Лондона и входил в сумрачную контору «Лаусон и сын».
Меня принял сам старый адвокат.
– Чем я могу вам служить, капитан? – вежливо спросил он, смотря на мою визитную карточку.
– Вот какое дело привело меня к вам, – отвечал я, доставая старый номер «Times'a» и указывая на объявление, обведенное красным карандашом. – Мне кажется, что к вам нужно обращаться по этому поводу.
– Да? – вскричал он, подпрыгивая на месте, точно я приставил к его горлу дуло пистолета, – это напечатано уже давно. Но скажите, пожалуйста, мистер Генри Гардинг жив?
– Я видел его два месяца назад.
У адвоката вырвалось такое выражение, которое неудобно привести в печати и которое объяснялось только его волнением.
– Это очень и очень серьезно, – продолжал он. – Расскажите, пожалуйста, капитан… Только, позвольте спросить: вы не друг мистера Нигеля Гардинг?
– Если бы я был им, мистер Лаусон, я бы не пришел к вам с таким поручением. Насколько мне известно, Нигель Гардинг меньше всего обрадуется, узнав, что брат его здравствует.
Мои слова, видимо, произвели хорошее впечатление на адвоката. Я уже знал, что он больше не состоял поверенным Гардинга.
– И вы подтверждаете, что он жив? – торжественно спросил он.
– Лучшим доказательством этого может послужить вам следующее.
Я передал ему в руки письмо Генри Гардинга и доверенность на получение тысячи фунтов стерлингов.
– Тысяча фунтов стерлингов! – вскричал адвокат, прочитав письмо. – Сто тысяч фунтов, ни более, ни менее… и наросшие проценты… А, попался теперь, презренный плут Вуулет!.. И достойное наказание для мистера Нигеля Гардинга и его прекрасной половины!
Дав время успокоиться адвокату, я попросил его объясниться.
– Объясниться! – вскричал он, величественно смотря на меня. – Слава Богу, мы можем теперь наказать похитителя и в то же время этого мошенника Вуулета… Какое счастье! Так значит, любимый сын генерала Гардинга жив! Какая чудная новость!
– Но что все это значит, мистер Лаусон? Я пришел к вам получить тысячу фунтов, завещанных отцом Генри Гардингу.
– Тысячу фунтов!.. Да разве Бичвуд стоит тысячу фунтов? Читайте, капитан, читайте!
С этими словами он подал мне большой лист пергамента, вынутый из ящика.
В этом завещании генерала уничтожалось завещание, сделанное раньше. Единственным наследником объявляется младший сын Генри и только тысяча фунтов предназначается Нигелю.
«Лаусон и сын» по этому акту назначались душеприказчиками с условием, что последняя воля покойного будет открыта Нигелю только в том случае, если Генри окажется в живых. На розыски же пропавшего всевозможными путями были оставлены большие суммы.
В ожидании результатов розысков Нигель вступал в полное владение наследством по смыслу первого завещания, и в случае, если смерть Генри будет доказана, последнее завещание теряет всякую силу.
– Из всего этого, – сказал я, возвращая завещание, – следует, что мистер Генри Гардинг становится единственным обладателем Бичвуда?
– Это неоспоримо, – отвечал Лаусон. – Он делается наследником всего за исключением тысячи фунтов стерлингов. Не очень приятная новость для мистера Нигеля, а также и для мистера Вуулета! Они оба делали все возможное, чтобы помещать мне публиковать это объявление, хотя были уверены, что дело идет только о тысяче фунтов. Теперь эта сумма принадлежит Нигелю. Ну, мы посмотрим, насколько она покроет расходы, сделанные под управлением мистера Вуулета. Для них это будет громовым ударом.
– Хотя я уполномочен мистером Генри Гардингом получить только тысячу фунтов, но если могу быть вам полезен, то весь к вашим услугам.
– Я очень счастлив, что мы можем рассчитывать на ваше содействие. Оно нам будет необходимо. Они будут цепляться за это состояние руками и ногами и без борьбы нам не уступят. В особенности, такой господин, как Вуулет, не брезгающий никакими средствами.
– Но каким же образом могут они оспаривать завещание, раз оно подписано генералом и свидетелями?
– Да, и тем не менее, нам придется удостоверить личность истца. В этом вся суть. Скажите мне, очень изменился молодой человек с тех пор, как покинул Англию?
– Не могу вам сказать, так как раньше я его встречал мало и совсем забыл его лицо.
– Тогда он был очень молод, – задумчиво проговорил адвокат, – разумеется, он сильно изменился. Плен у разбойников… борьба на баррикадах… борода… бронзовый цвет лица, приобретенный под южным американским солнцем, – все это делает совершенно непохожим нынешнего Генри Гардинга на юношу, покинувшего шесть лет назад Англию. Вот в чем страшное затруднение. За деньги всегда можно найти людей, готовых поклясться в чем угодно, а Вуулет и мистер Нигель не остановятся ни перед чем, не говоря уже о миссис Нигель и ее почтенной матушке. Нам предстоит серьезная борьба, капитан.
– Но вы ведь не боитесь проиграть дело?
– О нет! – отвечал он с торжествующим видом. – У меня есть средства победить все затруднения.
– Когда же вы начнете действовать?
– Прежде всего, для этого надо вызвать сюда мистера Генри… Подождите… Эстансио Торреани, через Розарио, Парана, – вы говорите. Мой сын сейчас едет в Южную Америку. Теперь, капитан, я попрошу у вас одолжения: во первых, написать вашему другу Генри о том, что вы здесь услышали, а затем дать мне слово хранить секрет до приезда самого Генри Гардинга.

Глава LXIV. ПЕРСТ СУДЬБЫ

Шесть месяцев спустя я был вызван свидетелем в суд по делу об оспаривании завещания.
Дело, само по себе обыкновенное, на этот раз вызвало общий интерес особыми обстоятельствами и социальным положением тяжбущихся сторон.
«Гардинг против Гардинга» – так называлось это дело. Ответчиком был Нигель Гардинг, а истцом Генри Гардинг, сводный брат ответчика.
Оспаривалось завещание, сделанное генералом Гардингом за год до смерти, подписанное провинциальным нотариусом Вуулетом и его клерком и завещавшее старшему сыну Нигелю все наследство, за исключением тысячи фунтов стерлингов, предназначенных второму сыну Генри.
Завещание было сделано по форме, но вся суть состояла в том, что было предъявлено другое завещание, более позднее, совершенно противоположное первому и завещавшее все состояние младшему сыну, за исключением тысячи фунтов, предназначаемых старшему.
Это завещание тоже было написано по форме, но особенность его заключалась в том, что в момент его составления завещатель не знал, жив его младший сын или нет.
И вот единственный наследник по второму завещанию явился на сцену, но вступить в обладание наследством по смыслу завещания не мог, так как ответчик утверждал, что явившийся истец под именем Генри Гардинг никогда не был его братом.
В подтверждение своих слов, Нигель Гардинг представил письма своего брата, которые он писал, будучи в плену у бандитов, угрожавших ему смертью в случае неполучения выкупа.
Приведены были доказательства, что выкуп не был заплачен, так как был послан очень поздно, за что, по всей вероятности, пленник поплатился жизнью. Таково было впечатление, произведенное на судей красноречивым адвокатом, которому Вуулет доверил защиту интересов своего клиента.
Со стороны истца рассказывались невероятные вещи.
Присяжные сочли нелепостью, чтобы сын богатого, знатного джентльмена взялся за жалкую профессию художника и затем переселился в Южную Америку, отказавшись от блестящего положения в Англии.
Одним словом, несмотря на свидетельские показания со стороны истца, было почти невозможно установить тождество между загорелым бородатым человеком, претендентом на Бичвуд, и пропавшим без вести сыном генерала Гардинга.
Прения уже почти были закончены, когда вдруг адвокат истца вызвал еще одного свидетеля, показывавшего раньше по первому завещанию и, казалось, в пользу ответчика.
Свидетель этот был никто иной, как Лаусон старший. Заняв место на скамье свидетелей, старый законник обвел всех присутствующих ироническим взглядом, значение которого стало понятно только после окончания допроса.
– Вы утверждаете, что генерал Гардинг получил второе письмо от своего сына Генри? – спросил адвокат истца, после того, как Лаусон приложился к библии.
– Да.
– Я не говорю о письмах, уже предъявленных суду. Я спрашиваю о письме, написанном начальником бандитов, Корвино. Получил ли его генерал?
– Да.
– Вы можете это доказать?
– Он дал мне его на хранение.
– Когда это происходило?
– Незадолго до смерти генерала. В тот самый день, когда он продиктовал завещание.
– Какое завещание?
– Исполнения которого требует истец.
– Знаете ли вы, когда генерал получил это письмо?
– На письме есть число и на конверте штемпель.
– Есть у вас это письмо?
Свидетель вынул из кармана пожелтевший листок бумаги, подал его адвокату, который передал его судьям..
Адвокат попросил разрешения у судей прочесть письмо вслух.
Это было письмо Корвино, написанное генералу Гардингу, заключавшее в себе ужасный подарок.
Чтение этого послания произвело волнение среди присутствующих.
– Мистер Лаусон, – продолжал адвокат, – можете ли вы нам указать, какой предмет находился в этом письме?
– Генерал сказал, что это был палец его сына, который он хорошо признал по глубокому шраму… след от удара ножом, нанесенного его братом на охоте, когда оба были детьми.
– Можете вы сказать, что сталось с пальцем?
– Вот он!
Свидетель представил палец. Это ужасное доказательство заставило вздрогнуть присутствующих. Мистер Лаусон вернулся на свое место.
– Теперь, – обратился адвокат к суду, – я желал бы вызвать мистера Генри Гардинга.
Истец занял место на скамье свидетелей и немедленно привлек к себе общее внимание.
Одет он был просто, но изящно, на руках были лайковые перчатки.
– Будьте любезны, мистер Гардинг, – сказал адвокат, – снимите перчатку с левой руки.
Свидетель повиновался.
– Теперь, будьте добры, поднимите руку.
Генри протянул руку… На ней недоставало одного пальца.
Новое и сильное волнение.
– Видите, господа судьи, на руке нет одного пальца… а вот и он.
С этими словами адвокат приблизился к свидетелю. Приподняв слегка руку своего клиента, он приставил палец к оставшемуся суставу.
Сомнений быть не могло. Белая линия старого шрама как раз подошла к продолжавшейся линии на отрезанном пальце.
Общее волнение достигло высшего предела.
Прения закончились. Через несколько минут был вынесен приговор суда. «Дело Гардинга против Гардинга» единодушно было решено в пользу истца, и противник должен был уплатить судебные издержки.

Глава LXV. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Несколько месяцев спустя после процесса я получил приглашение из Бичвуд парка с известием, что его леса кишат дичью.
Это приглашение было не от Нигеля Гардинга и не от его жены. Новыми владельцами были мои южноамериканские друзья, Генри Гардинг и его красавица жена итальянка.
Помимо меня, в замке была еще масса друзей, среди которых я увидел старого синдика из Валь д'Орно, Луиджи Торреани и его очаровательную жену аргентинку. Я никогда больше не видал ни Нигеля, ни его жену. Но я узнал, что Генри, не помнивший зла, вместо тысячи фунтов, завещанных генералом, дал брату десять тысяч, оградив, таким образом, его и его жену от всякой нужды даже в Англии.
Но Нигель, возненавидевший теперь Англию так же, как его жена и теща, отправился служить в Индию.
Догги Дик, которому наскучило заниматься разбоем, вернулся в Англию и принялся за свое прежнее ремесло браконьера, но не прошло и года, как он попал на виселицу.
Мистер Вуулет по прежнему занимается мошенническими проделками и угнетает бедных невежественных крестьян.
Синдик, Луиджи и его жена вернулись снова в свое любимое эстансио Парана.
Возможно, что за ними последуют Генри и Лючетта. Среди окружающей роскоши Генри и его жена часто с грустью вспоминают о своем скромном жилище в Южной Америке.
Оно и понятно. Благородные сердца не удовлетворяются одним богатством! Свободный физический труд не предпочтительней разве лихорадочной жизни нашего так называемого цивилизованного общества? Какая страна Европы, как бы она прекрасна ни была, может идти в сравнение с чудесами американской природы, ее девственными лесами, прериями и пампасами!
Там будущее царство свободы, на нее указывает человечеству перст судьбы.


1
Около двух миллионов рублей на российские деньги. (На время перевода романа, очевидно, до гиперинфляции – ББ.)

2
Рупия – индийская монета, около 90 коп. на российские деньги.

3
Кто знает?

4
Здравствуйте, господа, здравствуйте, прекрасная дама!


 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта