Warning: include(../../blocks/do_head.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr3/283.php on line 10

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/do_head.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr3/283.php on line 10
логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Warning: include(../../blocks/verhonline.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr3/283.php on line 19

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/verhonline.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr3/283.php on line 19
Майн Рид. Испытание любви. Случай в Гаване

Майн Рид. Испытание любви. Случай в Гаване 


Томас Майн Рид
Испытание любви: Случай в Гаване.

В прекрасном Гаванском заливе стоит на якоре шлюп; сходство с клиппером, четкий рангоут, стройная оснастка свидетельствуют, что это частная яхта; в то же время паруса, хотя и свернутые, говорят об английской принадлежности судна. В расправленном состоянии они соединяются только с гафелем; будь корабль американским, паруса крепились бы не только к гафелю, но и к гику. Это английская яхта – «Снежинка», порт Коус, остров Уайт.
Белые полированные палубы, начищенный нактоуз и аккуратно свернутые тросы свидетельствуют, что хозяин яхты – подлинный моряк; а обстановка кают говорит об утонченном вкусе, элегантности и богатстве.
Если бы мы заглянули в каюту в то время, к которому относится наш рассказ, то увидели бы в ней двух джентльменов разного возраста. Младшему около тридцати, это высокий красивый молодой человек с военной выправкой и аристократическими чертами лица; кожа его, от природы смуглая, еще больше потемнела от пребывания на солнце и морском воздухе. Будучи военным, он служил в Индии и в других тропических странах, а на этой самой яхте проделал не одно плавание. Он владелец яхты, и зовут его сэр Чарлз Торнтон.
Второй джентльмен по крайней мере на десять лет старше; у него сильная фигура и спокойный, склонный к юмору характер; наружность его выдает возраст, а также роль ментора, которую он и исполняет в данный момент. Это майор Лоуренс, в прошлом сослуживец сэра Чарлза, вышедший в отставку; на борту яхты он гость и спутник ее владельца.
«Снежинка» уже три месяца стоит в Гаванской бухте, и все это время баронет и его друг живут на борту. Сэр Чарлз как истинный яхтсмен не любит жить в отелях и всегда остается на своем корабле. Если не считать экипажа и парусного мастера, на борту больше никого нет; яхта стоит уже гораздо дольше, чем первоначально намечалось; причина задержки – в женщине, в которую баронет безвозвратно влюбился.
Отплытие «Снежинки» задержала мисс Изабель Мейсон, единственная дочь англичанина, гаванского купца, недавно скончавшегося; мать ее – прирожденная кубинка. Вдова приняла сэра Чарлза у себя в доме как соотечественника покойного мужа; сверкающие глаза Изабель нанесли непоправимый ущерб его сердцу. Ущерб, впрочем, был взаимным; красивый яхтсмен произвел не менее благоприятное впечатление на красавицу полуиспанку, и они уже обручены.
Именно о ней и говорят джентльмены. Сэр Чарлз доверился майору, надеясь получить от него совет.
– Вы считаете, что завоевали ее сердце! – говорит старший офицер. – Вы в этом уверены, Чарли?
– Да, насколько мужчина может быть в этом уверен. Я знаю, Лоуренс, вы скептически относитесь к женской любви. Но будь вы на моем месте, когда прекрасная девушка положила руку мне на плечо, посмотрела прямо в глаза и призналась, что любит меня…
– Она в этом призналась?
– Так, что невозможно усомниться в ее искренности. Я скорее поверю, что лжет ангел, чем Изабель Мейсон.
– В таком случае я думаю, «Снежника» простоит здесь на якоре еще месяца два – или шесть?
– Ни одного – ни одной недели!
– Ни одной недели! Совсем немного времени для церемонии.
– Какой церемонии?
– Брачной! Вы ведь намерены жениться?
– Конечно. Но перед этим совершу кругосветное плавание – в течение года. Это самое меньшее. А потом вернусь сюда и сделаю Изабель своей женой.
Секунду или две майор сидит в задумчивости. У него просят совета, дело серьезное, и он не может отвечать легкомысленно.
– Сэр Чарлз Торнтон, – наконец серьезно говорит он, – вы просите у меня совета. Дело слишком деликатное, чтобы давать советы; но поскольку уж вы обратились ко мне, позвольте спросить: а вы не считаете опасным оставить девушку так надолго? Не забывайте, Изабель Мейсон – совсем молодая девушка; к тому же она наполовину испанка, выросла здесь, в Гаване; а тут некоторые обычаи и привычки не совсем соответствуют английскому идеалу.
– Тем больше оснований проверить ее. По правде говоря, именно по этой причине я решил отсутствовать – по крайней мере год. – Сэр Чарлз встает и начинает расхаживать по каюте. Говорит он совершенно искренне. – Но я не боюсь: она меня любит и будет мне верна до самого моего возвращения.
– Значит вы в ней уверены? Тогда к чему рисковать?
– Что касается опасности, на которую вы намекаете, то я ее не боюсь. Если что то произойдет, пусть произойдет до брака, а не после.
– Верно, верно, – соглашается его друг.
– Если бы я считал, что девушка, которая призналась мне в любви и пообещала быть моей, могла бы передумать, подумать о ком то другом, я бы…
– Что вы бы сделали? – прерывает его майор.
– Могу вам сказать только, что я не сделал бы – не сделал бы ее своей женой. Вы смеетесь, Лоуренс; я так и знал. Ваши представления о браке отличаются от моих: не зря вы решили на всю жизнь остаться холостяком. Для меня брак – это священный союз, и я считаю, что в брак можно вступать только раз в жизни. Я отдал сердце Изабель Мейсон, и если бы она сейчас умерла или была бы для меня утрачена, а никогда не посватался бы к другой. Я хочу убедиться, что она так же любит меня; даже если она будет считать меня мертвым, останется мне верна и никогда никому не даст согласия на брак.
– Довольно необычно – привязать к себе так женщину.
– Я низко оценил бы женщину, не способную на это.
– Ну что ж, – со смехом отвечает майор. – Мне кажется, это довольно трудно проверить. Если вы даже предъявите такое условие мисс Мейсон, как вы проверите, соблюдает ли она его; я предполагаю при этом, что вы умрете, исчезнете из мира.
– Ага! У меня есть план, с помощью которого я сумею проверить ее постоянство. В должно время я его обсужу с вами, Лоуренс. Мне понадобится ваша помощь в его осуществлении, и думаю, что могу на вас рассчитывать.
– Конечно, можете.
– Спасибо, спасибо! Я знал, что могу на вас положиться. Начнем операцию и сделаем первый шаг для проверки моей возлюбленной. Я сегодня увижусь с ней в последний раз, а в следующий…
– Когда будет следующий?
– Только когда я буду знать, что она выдержала испытание. Поэтому, майор, если у вас есть какие то дела в Гаване, уладьте их сегодня. Завтра «Снежинка» отплывает.

* * *

Сала , или гостиная в испано американском стиле, с крашеным и натертым полом, с окнами, открывающимися на веранду, с китайскими циновками вместе ковров – так прохладней, с дорогой элегантной мебелью, изготовленной из различных редких сортов древесины, с несколькими картинами в позолоченных рамах на стенах, и среди них – изображением святой девы, Мадонны, с ореолом вокруг головы, с распятием, прижатым к груди, – работы старого испанского мастера. Это гостиная в доме миссис Мейсон – в Гаване она известна как сеньора Мейсон, – расположенная в самом фешенебельном пригороде столицы Кубы. Картина с изображением девы Марии и другие признаки католической религии, которые заметны в помещении, показывают, что вдова английского купца, который был протестантом, все еще придерживается религии своих предков или вернулась к ней. Будучи кубинской креолкой, она, конечно, родилась католичкой и выросла в этой вере.
Недавно миновал полдень, и жаркое тропическое солнце, которому мешают прорваться спущенные жалюзи, освещает помещение неярким приглушенным сиянием. Однако света достаточно, чтобы разглядеть двоих: одна из присутствующих очень красивая девушка с явно испанскими чертами лица, но с кожей слишком светлой, чтобы быть чисто андалузской крови. Короче, она наполовину англичанка. Это Изабель Мейсон. Второй человек, находящийся в гостиной, сэр Чарлз Торнтон.
Они сидят рядом – она на диване, он на стуле поблизости – и заняты разговором, который ведут уже некоторое время. Судя по оживленным возбужденным лицам, разговор очень интересует их обоих. Но вот он приблизился к критической точке; баронет ближе придвигает стул, наклоняется и берет руку девушки, затем одевает ей на палец кольцо – знак обручения– и в то же время вопросительным тоном произносит:
– Вы обещаете быть мне верной? Обещаете, Изабель?
На это слова, произнесенные страстным лихорадочным тоном, следует столь же страстный ответ:
– Обещать? Но почему вы об этом спрашиваете? К чему вам обещания? Если вы во мне сомневаетесь, я готова поклясться.
– Я не сомневаюсь в вас, Изабель. Как я могу сомневаться, когда вы смотрите на меня с такой искренностью и любовью?
– Но зачем вам уплывать? И на такое долгое время? Больше года, вы говорите! О Чарлз! Если с вами что то случится, какое нибудь несчастье, это убьет меня.
– А меня убьет, если я вернусь и узнаю, что вы неверны.
– Опять сомнения! Чарлз, дорогой Чарлз, как вы можете? Почему вы так говорите? Неверной вам – никогда! В таком случае я не отпущу вас с простым обещанием! Вы получите мою клятву – мой обет. Клянусь!
С этими словами она встает с дивана и поворачивается лицом к изображению святой девы на стене. Опустившись на колени и перекрестившись, она одну руку прижимает к сердцу, другую протягивает к Мадонне и говорит:
– Матерь Божья! Будь свидетельницей моего обета! Если любовь, которую я испытываю к Чарлзу Торнтону, не будет принадлежать ему всю жизнь – после моей смерти не прижимай меня к своей святой груди!
Баронет наклоняется, обнимает девушку и поднимает ее; прижав ее к сердцу, осыпает ее губы дождем благодарных поцелуев.
Выпустив ее, он некоторое время стоит молча, почти жалея о своем замысле. Это может быть поспешно, неблагоразумно, даже опасно, как говорит майор. Однако вскоре решимость возвращается к нему; отбросив колебания, он в последний раз целует девушку и говорит:
– Адиос , моя возлюбленная Изабель! Бог поможет тебе сдержать твою клятву! – И с этими словами торопливо уходит.
– Мадре де Диос (Матерь Божья)! –шепчет девушка на языке матери. – Почему он меня покидает так надолго? Ай де ми (Горе мне)!
Слова ее закончиваются долгим вздохом, она снова поворачивается к картине, встает на колени и принимается молиться за его благополучное возвращение.

* * *

Яхта плывет по Нью Йоркскому заливу мимо Стейтен Айленда, направляясь в гавань. Это «Снежинка» из Гаваны, благополучно прибывшая после недельного плавания. День отличный, и владелец яхты вместе со своим другом майором Лоуренсом сидит на юте. Сидят они на стульях, принесенных из капитанского салона, держат в руках стаканы с вином, а в зубах – сигары и наслаждаются великолепным видом, который предлагает Нью Йоркский залив приплывающим и уплывающим.
– Если ветер продержится, – замечает баронет, – мы еще сможем выбраться в город и пообедать у Дельмонако.
Замечание показывает, что сэр Чарлз знаком со столицей западного мира; это на самом деле так: перед плаванием на Кубу он провел здесь несколько недель и много раз обедал в знаменитом ресторане Дельмонако.
– Сколько времени вы намерены провести в Нью Йорке? – спрашивает майор.
– Думаю, хватит пары дней.
– Пары дней! Стоило ли ради этого плыть сюда? Вы не шутите, Чарли?
– Нисколько, я говорю серьезно. Не собираюсь оставаться в великом Готеме (Одно из прозвищ Нью Йорка. – Прим. перев. ) ни на час дольше, чем необходимо. Для моей цели может хватить и одного дня или даже меньше, если удастся найти нужного человека, не затратив много времени.
– О ком вы говорите?
– О том типе, с которым мы здесь познакомились. Он пишет в газеты.
– А! Райан, репортер – из «Уорлд» или «Геральд», не помню точно. Найти его нетрудно – когда он трезв. Он будет в том же баре, в котором мы его впервые увидели. Говорят, он там всегда пьет. Но зачем он вам, Чарли? Вам нужна газетная заметка?
– Именно.
– И вы не намерены оставаться дольше двух дней?
– Даже меньше, если удастся. Конечно, если вы не возражаете, майор.
– О! Мне все равно. С меня хватило нью йоркской жизни в первый раз. Но вы – вам здесь нравилось. Помните, я с трудом уговорил вас уплыть.
– Ах! С тех пор многое изменилось.
– Да, понимаю. Девушки янки вас больше не привлекают. Вам больше нравятся красавицы креолки с Кубы – и особенно одна из них, прозванная «красавицей Гаваны».
– Послушайте, майор. Не нужно больше шутить. Я не в настроении, как вы могли заметить. Дело, которое привело нас в Нью Йорк, слишком серьезно для шуток. И оно не позволяет мне показываться на улицах и в общественных местах. Когда я говорил об обеде у Дельмонако, то имел в виду отдельный кабинет. Там будем только мы с вами и этот Райан. Все остальное время мы будем инкогнито; вы ведь заметили, что я даже убрал название «Снежинка» с борта яхты: теперь она называется «Изабель».
– Но зачем все это, Чарли? Могу я узнать?
– Да, майор, можете и должны. Я вам объясню. Дело в том, что Изабель Мейсон должна считать меня мертвым.
– Ага! Теперь понимаю. Для этого вам нужен газетный репортер. Так вы собираетесь испытать ее?
– Совершенно верно. Я все продумал. В Нью Йорке издается газета на испанском языке, хорошее иллюстрированное издание. Называется «Ла Иллюстрасьон». Она распространяется во всех испано американских республиках и особенно популярна на Кубе. Я видел ее в доме миссис Мейсон и знаю, что она эту газету выписывает. Райан должен напечатать заметку в этой газете, сколько бы это ни стоило.
– Он, конечно, сможет это сделать – легко и недорого. Нью йоркская газета – как раз то, что нужно, для распространения такой «затонувшей утки», как здесь говорят.
– Затонувшая утка! Очень подходящее название для заметки, которую я собираюсь спустить на воду: она действительно имеет отношение к потоплению. Ха ха!
– Понимаю вас, Чарли. Но дело может оказаться совсем не смешным. Я прошу вас еще раз подумать, прежде чем печатать сообщение. Я еще раз предупреждаю, что вы задумали опасное дело.
– А я еще раз говорю вам, майор, что намерен – нет, принял твердое решение – рискнуть опасностью, на которую вы намекаете. Лучше это, чем то, что возникает в моем воображении. То, о чем я говорю, должно быть сделано любой ценой.
В тот же вечер все было сделано – у Дельмонако; именно там сэр Чарлз Торнтон и его друг майор Лоуренс встретились с газетным репортером; там репортер получил небольшой текст, который за плату пообещал напечатать в «Ла Иллюстрасьон».
На следующий день заметка появилась в газете – газета еженедельная, но как раз был день ее выхода. А еще через день почтовый пароход, отправляющийся в вест Индию, увез множесто экземпляров; и на одном было написано «Сеньора Мейсон, Гавана, Куба».
Выходя из Нью Йоркского залива, пароход обогнал яхту, которая тоже направлялась в океан. Это была бывшая «Снежинка», теперь «Изабель». Никто, кроме Райана, не знал, что ее владелец побывал в Нью Йорке.
* * *
Мы возвращаемся на Кубу, в дом сеньоры Мейсон, и, заглянув в гостиную, снова видим дону Изабель – домашние называют ее «ла нинья». Прошло примерно три недели с необычной сцены ее расставания с возлюбленным, и с тех пор у нее не было от него никаких сообщений и никаких известий о нем. Ее это не очень тревожит: расставаясь, он говорил, что не знает точно, когда сможет ей написать. Он собирался совершить кругосветное плавание, пересечь все океаны, Заходить во множество портов и увидеть мир, насколько это может сделать богатый владелец яхты, – короче говоря, продолжительность и направление путешествия совершенно неизвестны. Но со временем он вернется. Она это знает; и хотя его отсутствие ее сердит, она утешает себя мыслью, что через какое то время он снова будет с ней. Сидя в гостиной, в которой видела его в последний раз, девушка не сомневается в нем и ни в чем не подозревает. Она думает только о часах, проведенных с ним, – сейчас эти часы кажутся краткими мгновениями. Разве это не благословенные мгновения? Ежедневно с его отплытия она одна приходит в эту комнату и, встав на колени перед изображением Мадонны, молится за него – мужчину, завоевавшего ее сердце. Вот и сегодня, спустя три недели после «Адиос !», она снова стоит на коленях и произносит:
– Святая дева! Взгляни с небес и услышь молитву твоей служанки. Матерь Божья! Я знаю, ты слышишь даже самых ничтожных просителей. Если грешно обращаться к тебе с земными мыслями, чистая дева, прости меня! Я всего лишь мирская девушка. Но ты, знающая все желания, все стремления человеческого сердца, все самые тайные склонности, знаешь, какая чистая моя любовь к нему. Руководи его шагами, защити от несчастий, направляй его странствия так, чтобы он вернулся ко мне невредимым телесно и не изменившимся духовно, с тем же самым сердцем. Иначе мое сердце перестанет биться. О мать Христа! Услышь мольбу твоей ничтожной служанки, которая всегда будет молиться за твою честь и славу. Аминь!
Так ежедневно молится Изабель Мейсон, воспитанная в монастырской школе и привыкшая к строгой дисциплине. В вере она так же предана, как и в любви.
Она встает с колен и смотрит на кольцо на пальце – кольцо, которое подарил ей жених. Девушка смотрит на него с удовольствием и гордостью; ей приятно думать, что однажды она станет женой такого красивого и благородного мужчины. И прославленного: вдобавок к титулу и древнему роду сэр Чарлз Торнтон прославился на военной службе и был героем не одного доблестного сражения. Она слышала об этом; возможно, эта репутация отчасти и благоприятствовала тому, что она его полюбила. К тому же она знает, что английский баронет богат. Впрочем, это ее мало интересует. Она сама единственный ребенок и наследница всего состояния отца. Многие домовладельцы в Гаване и хозяева плантаций по всему острову платят миссис Мейсон арендную плату. И все это после смерти матери будет принадлежать ей.
Но она думает не об этом, глядя на кольцо на пальце; только о долгом ожидании, на которое обрек ее жених; она думает, зачем он так сделал, но даже не догадывается, что это проверка ее верности. Тем не менее ей грустно, и грусть эта слегка окрашена раздражением. Он мог бы по крайней мере указать ей причину.
Так рассуждая, она слышит звон колокольчика входной двери: кто то просит впустить его. Это оказывается почтальон с письмами и газетами; впрочем, все адресованы ее матери. Девушка знает, что одна газета, отличающаяся большим размером, с нью йоркским штемпелем, «Ла Иллюстрасьон» – любимое чтение кубинских леди, потому что сообщает им последние моды; в газете, помимо чертежей и рисунков туалетов, можно найти прекрасные иллюстрированные любовные истории. Разорвав конверт, Изабель садится на диван – тот самый, на котором сидела, слушая прощальные слова своего любимого, – и начинает разглядывать картинки, разрезая страницы перламутровым ножом. Но вот ее взгляд падает на небольшую заметку. В заметке говорится:
«Только что прибывшая в Нью Йорк шхуна из Саванны сообщает, что английская яхта, принадлежавшая сэру Чарлзу Торнтону, попала в бурю у мыса Гаттерас и затонула со всем экипажем; наряду с остальными погиб и ее благородный владелец. Хотя торговый корабль попытался отправить на помощь лодки, это оказалось невозможно из за шторма. Ни одного человека с яхты не удалось спасти».
Когда Изабель Мейсон дочитала заметку, газета выскользнула у нее из руки; девушка побледнела, болезненно вскрикнула и без чувств опустилась на пол.

* * *

Прошел год и месяц; яхта «Изабель», бывшая «Снежинка» прошла под пушками «Эль Морро» в Гаванскую бухту. Краска на ее бортах потускнела, паруса и оснастка местами порвались – все это свидетельствовало, что весь этот период или большую его часть яхта провела в море. Так оно и было: яхта проплыла четыре или пять океанов, бросала якорь в десятках портов, но нигде не останавливалась надолго. Все это время персонал яхты не менялся. Тот же экипаж и те же пассажиры; пассажиры – владелец яхты и его старый друг и сослуживец. Они повидали жизнь во всех частях земного шара; и вот английский баронет выполняет обещание, данное невесте, и возвращается на Кубу – конечно, если невеста оставалась ему верна. С тех пор, как в последний раз видел ее – она стояла на коленях и мелодичным голосом давала клятву верности, – сэр Чарлз ничего о ней не слышал. Отчасти из суеверия, отчасти по более важным стратегическим соображениям он нигде о ней не расспрашивал. И она не должна была ничего о нем знать, кроме той поддельной заметки в «Ла Иллюстрасьон». Она не могла получить о нем другую информацию, даже если усомнится в известии о его смерти, – не могла, как бы тщательно ни искала. Не сэр Чарлз Торнтон обошел вокруг земного шара на яхте «Изабель», а джентльмен под имени Томпсон – без всякого титула. Под этим именем баронет посетил множество портов, а там, где случайно встречал знакомых, узнававших его, дружеский разговор и просьба позволяли сохранить инкогнито. Все это было заранее рассчитано, все направлено на исполнение плана.
Заходя в бухту Гаваны, сэр Чарлз чувствует, как ускоренно бьется его сердце. Он близок к концу игры, которую сам организовал. И какие ставки в игре – счастье или несчастье всей его жизни! Выиграл он или проиграл? На вопрос, который так его волнует, вскоре будет получен ответ. Нетрудно будет разузнать о судьбе девушки. В прежнее посещение Кубы он приобрел много знакомых, даже друзей. Они расскажут ему о случившемся, и он будет знать, сдержала ли Изабель Мейсон свою клятву, свой обет, сохранила ли верность ему, вернее, его памяти. Он надеется на это; но если другой мужчина нашел дорогу к ее сердцу, она может быть уже замужем. Горя от нетерпения, нервничая и тревожась, он, как только яхта бросает якорь, приказывает спустить лодку; спрыгнув в нее вместе с Лоуренсом, просит грести к берегу. Небольшой переход позволяет им выйти из района верфей, они оказываются на главной улице города и видят большое количество горожан, стоящих группами или прогуливающихся взад и вперед. Ничего удивительного, можно даже не спрашивать. Идет неделя «Ла Навидад» (рождественская) – во всех католических странах это время демонстраций нарядов и церемоний. Однако внимание путников привлекает особенно большая и плотная толпа. Она собралась у входа в большое здание, похожее на церковь или монастырь. Это действительно женский монастырь – монастырь святой …
– Зачем они собрались? – спросил английский баронет у комисарио (полицейский), который «подметил» иностранцев и сразу предложил свои услуги.
– О, сегодня большая церемония.
– Что за церемония?
– Ну, это называется брак, но не совсем обычный. Сегодня постригается новая монашка – или, как говорят наши падре, выходит замуж за Спасителя.
– Правда? – без особого интереса отзывается сэр Чарлз. Потом, подумав о судьбе монашки, добавляет:
– Бедная девочка! Мне ее жаль. Она молода, по видимому?
– Си, синьор, мучача , не старше двадцати. Мне тоже ее жаль, – искренне продолжает комисарио, – да и кто бы ее не пожалел? Каррамба ! Должно быть, невесело всю жизнь провести в этих мрачных стенах, и никаких развлечений, кроме четок и бормотания патер ностеров ! А ведь девушка не только красива – она богата! Так богата, что может купить пол Гаваны! Но ведь это ее решение, никто ее не заставлял. Ну, разве что мать, у которой за спиной стоят падре. Но все равно не могу поверить, чтобы они заставили ее надеть черную вуаль, если она не хотела. Двенадцать месяцев она носила белую вуаль; конечно, это дало ей время поразмыслить и уйти из монастыря, если бы она не захотела в нем оставаться. Но, наверно, она считает, что есть вещи похуже, чем стать монашкой.
– Какие вещи?
– Ах, сеньоры, значит вы ничего не знаете? Наверно, вы только что приехали. Если бы пробыли здесь неделю, даже день, услышали бы. Все в Гаване говорят об этом.
– Расскажите нам, пожалуйста.
– Видите ли, мучача была обручена с мужчиной, который уехал и оставил ее. После этого ее ничего в мире не интересовало, и она только хотела стать монашкой. И вот становится ею. Так говорят; но я в это не верю.
– Почему?
– Потому что это не имеет смысла. Чтобы такая молодая леди, богатая и красивая, добровольно согласилась всю жизнь провести в мрачном монастыре! Правда, в нем немало таких, и многие хотели бы выбраться. Я знаю это от своего двоюродного деда, который работает привратником в этом монастыре. Каспита (Черт возьми)! Если бы это была моя милая или сестра, я бы ее вытащил – даже если бы это привело меня к гарроте !
– Все же, любезный, – замечаетл майор, – из ваших слов не следует, что девушка становится монахиней против воли.
– Из слов, может, и нет, сеньор. Но я кое что слышал и кое что знаю сам – о ее матери.
– Ага! Что же вы о ней знаете?
– Что сеньора ужасно ападреадо .
– То есть находится под влиянием священников?
– Вот именно. Падре охотятся за ее собственностью и, конечно, получат ее в конце концов. Так они часто поступают, поэтому в монастырях так много богатых девушек. А бедные их не очень интересуют: ведь это невыгодно.
– Похоже, вы не очень высокого мнения о священниках?
– Каррамба, си ! А кто бы подумал по другому, зная их привычки? Но послушайте, кабаллерос! Позвольте провести вас в монастырскую церковь, чтобы вы сами увидели церемонию. Она еще не кончилась. При помощи моего родственника привратника я могу раздобыть для вас хорошее место, откуда вы все увидите. Я и сам хочу бросить последний взгляд на дону Изабель, пока ее прекрасное лицо не скроется навсегда от мира.
– Как ее зовут? – спросил сэр Чарлз, с тревогой посмотрев на собеседника. – Вы сказали, что ее зовут Изабель?
– Си, сеньор. Дона Изабель Мейсон. Она дочь…
Но баронет его не слышал. Схватив Лоуренса за руку, он потащил его в монастырскую церковь. Внутри комисарио , который пошел с ними, остановился и, указав на проход, шепотом сказал:
– Мира, кабаллерос (Смотрите, господа)! Вот она идет! Все кончено. Ее уводят в келью!
Никогда не представала взору человека такая горькая сцена, как та, что увидел сэр Чарлз. Он смотрел, но видел все словно в тумане, голова у него кружилась, сердце сжималось. Он увидел лицо своей невесты под черной вуалью, увидел бледные худые щеки с красным пятном на каждой, вызванном возбуждением от церемонии. Увидел покорное выражение, с которым она уходила в сопровождении священников, как беспомощная невинная голубка в когтях хищников, которые уносят ее в свое отвратительное гнездо!
Теперь опечаленный возлюбленный может воскликнуть: «Поздно, слишком поздно!» Та, которая должна была стать его новобрачной, стала новобрачной Спасителя!

* * *

На следующий день после церемонии миссис Мейсон сидит в сала своего дома. Он все еще во вдовьем наряде, хотя сейчас печалится не о покойном муже, а о дочери, которая для нее почти так же потеряна. Изабель, ее единственный ребенок, заключена в монастырь, больше она не оживляет дом! Монастырь очень строгих правил и жесткой дисциплины, и теперь она сможет видеться с дочерью очень редко и ненадолго! Опечаленной матери кажется, что ее дочь в гробу. Но она согласилась на это, хотя и пыталась отговорить дочь. Ибо девушка вступила в монастырь по собственному желанию; она высказала его в тот самый день, когда увидела злополучную заметку в «Ла Иллюстрасьон». Считая, что ее возлюбленный утонул, ни на мгновение не усомнившись в этом, она сразу отказалась от мыслей о мире, в котором для нее больше нет радости; и неделю спустя поступила в монастырь святой… в качестве послушницы. Это было двенадцать месяцев назад – именно такова продолжительность послушничества, прежде чем стать монахиней. Теперь этот период кончился, и девушка сделала последний безвозвратный шаг.
Мать, хотя и не побуждала дочь, в то же время и не противилась ей. Женщина недалекая, но преданная религии, она легко поддавалась влиянию священников. Они у нее часто бывали , но чаще других – ее исповедник монах францисканец.
Этот человек сейчас сидит рядом с ней, в сутане из синей саржи, с капюшоном, с четками и в наплечнике; это худой мужчина, с бледным лицом, с кротким выражением, но с властным взглядом. Он добился своего, он победил, и теперь между ним и желанной собственностью только эта слабоумная женщина. Никакой опасности больше нет: ее состояние все равно что уже принадлежит монастырю, то есть самому монаху и его собратьям. Внешне утешая, монах продолжает льстить. Пока еще не пришло время отбросить маску.
Конечно, говорят они о новообращенной монахине.
– Вы отдали ее Богу, – говорит монах, – и чего еще можно желать в это мире? В том вы получите награду, и ее разделит с вами ваша дочь. Не горюйте, сеньора, и не раскаивайтесь в сделанном. Это грех.
– Я не раскаиваюсь, отец. Но как мне не горевать? Только подумать: моя единственная дочь Изабель навсегда меня покинула!
– Нет, не навсегда. В этом вы ошибаетесь. Только на короткое время – а потом она будет с вами вечно.
Одновременно с последними словами раздается стук в дверь, входит слуга негр и объявляет о том, что пришел джентльмен. Он не назвался, сказал только, что он старый друг сеньоры и хочет повидаться с ней.
– Странный способ представляться леди – для джентльмена, – замечает монах, раздраженный тем, что прервано тет а тет. Ибо в этот час, когда сердце матери опечалено и, следовательно, смягчилось, он собирался попросить у нее очередное пожертвование в пользу церкви.
– Скажите джентльмену, что госпожа не может с ним встретиться, – резко сказал монах слуге. – По крайней мере не сейчас.
Негр уже собирается исполнять приказание, когда сеньора, которую раздражает такое властное вмешательство, нерешительно говорит:
– Погоди минутку, Педро! Ты говоришь, что джентльмен не назвался. А не знаешь, откуда он приехал?
– Прошу прощения, сеньора. Я это забыл. Он сказал, что он из Инглатерры.
– Англия! Должно быть, старый друг моего мужа. Я должна с ним увидеться, отец.
– О! Если хотите, – коротко отвечает исповедник – уступая, чтобы не вызвать более решительное сопротивление, – и уходит в соседнюю комнату.
Вскоре дверь открывается, в комнату входит мужчина; увидев его, леди вздрагивает, удивленно восклицает – почти кричит; а потом просто сидит и смотрит на него со страхом и недоверием. Только через несколько секунд она настолько приходит в себя, что называет его по имени:
– Сэр Чарлз Торнтон!
– Да, мадам, это я!
– Вы не утонули! Не умерли! Что это значит?
– Что я жив, сеньора Мейсон; и пришел к вам, чтобы униженно сознаться в ошибке – в преступлении!
– О, моя дочь! – прерывает она его. – Моя бедная Изабель! Что будет, когда она узнает? Считая вас мертвым, она постриглась в монашки – только вчера надела черную вуаль.
– Я знаю – слишком хорошо. Все знаю, сеньора. Но я не упрекаю. Виноват только я, и несчастье тоже мое – ах, горькое горе! Оно разобьет мне сердце.
– Ее тоже, я уверена, когда она узнает. О сэр! Изабель любила вас всем сердцем. Я, ее мать, говоряю вам.
– Это грех! – прерывает ее серьезный укоризненный голос, и в комнате снова появляется исповедник
– Сеньора! – продолжает он. – Вы не должны так говорить, это неправильно. Вы позорите нашу святую церковь. Как один из ее священников, я не могу это слышать.
– Сэр! – восклицает английский баронет, поворачиваясь к францисканцу и глядя на него с таким же свирепым выражением, как и тот. – Разве кто то мешает вам удалиться?
– О, сэр Чарлз! – вмешивается сеньора, охваченная страхом при появлении исповедника. – Не говорите так с достойным отцом. Он мой друг, мой исповедник.
– Кабаллеро! – насмешливо говорит священник, сознавая свою власть. – Вы навязываетесь этой благожелательной леди. Как ее духовный советник и защитник, я настаиваю на вашем уходе.
Баронет потрясен; несколько мгновений он смотрит в глаза той, которая, если бы не его безрассудный поступок, стала бы его тещей. И не видит ничего, кроме страха – страха перед этим человеком в монашеской сутане. С отчаянным вздохом и поклоном в сторону сеньоры он поворачивается спиной к ним обоим и выходит из комнаты.

* * *

В капитанском салоне «Изабели», все еще стоящей на якоре в бухте Гаваны, майор Лоуренс расхаживает взад и вперед с сигарой в зубах; владелец яхты лежит на диване. Не лежит спокойно и расслабленно, а непрерывно ворочается, словно в боли или нетерпении. Английский баронет страдает от того и другого, и майор Лоуренс пытается утешить его. Но пока тщетно, о чем свидетельствуют отчаянные слова сэра Чарлза:
– Безнадежно! – восклицает баронет. – Все потеряно!
– Ничего подобного, Чарли. В жизни всегда есть надежда; а вы ведь еще живы!
– Нет, нет! Она мертва для мира – и для меня. Ну почему, почему она так поторопилась? Так скоро погребла себя? Ах, почему она так сделала?
– По одной единственной причине: и эта причина должна доставить вам не печаль, а радость!
– Радость!
– Конечно. Вы должны радоваться, зная, что женщина – прекрасная женщина, так любит вас, что пошла на такую жертву. И в том, что она так поступила, виноваты только вы. Мало кто из женщин согласился бы отказаться от мира и его удовольствий ради одного мужчины. Чарли, вам повезло, и это должно утешить вас в такой – да, неприятности, согласен.
– Утешить? Ах, майор, утешить меня может только смерть!
– Вздор! Не говорите о смерти и не думайте о ней. Разве я не сказал, что в жизни всегда есть надежда? Поговорка стара, как сам Адам, но всегда справедлива. Есть возможность и вам доказать ее справедливость.
– Ни малейшей. Я ее не вижу.
– В таком случае вы слепы – слепы, как летучая мышь. Я предвижу возможность того, что вы с мисс Мейсон еще раз обнимите друг друга – вы ведь уже обнимали ее, Чарли? Ну, неважно, прошу простить вольность моей речи. Я хочу сказать, что вижу способ снова свести вас – не в стенах монастыря, но на борту яхты «Изабель».
– Невозможно, майор! Никакая сила не может извлечь ее из монастыря – не может даже генерал губернатор Кубы. Это можно сделать только по особому разрешению папы; но я протестант и не могу получить такое разрешение.
– В этом вы полностью ошибаетесь. Есть колесики в колесах, и в монастыре тоже, и их можно повернуть в нужную сторону, конечно, если хорошо смазать. Мы в Индии называем это «бакшиш». У вас есть деньги, Чарли, и если вы согласны их потратить – в конце концов может понадобиться не так уж много, – двери монастыря раскроются без скрипа и в одну из ночей выпустят прекрасную птицу, о заточении которой вы так сожалеете.
Баронет вскакивает, возбужденно восклицая:
– Пятьдесят тысяч фунтов, все мое состояние, чтобы достичь этого!
– Тысяча или даже меньше; возможно, хватит и сотни.
– Но как, Лоуренс, как?
– Неважно. Предоставьте это мне; дайте только полномочия действовать и деньги.
– Даю вам то и другое – карт бланш.
– Достаточно! Нет, кое что еще. Вы должны своей рукой написать записку под мою диктовку.
– Но как она попадет в ее руки?
– Ну, это самое легкое. Вы, похоже, забыли комисарио , с которым мы вчера познакомились. В своей поглощенности вы не подумали поблагодарить его за услугу. Но я это сделал; в то же время записал его имя и адрес – «Кристофоро Куларес, Калле де Сан Фелипе, нумеро 9» – счастливый номер. Так вот, если названный Кристофоро с помощью своего дедушки не сумеет пронести эту записку, а если понадобится, и что нибудь более существенное в стены монастыря, я признаю, что не разбираюсь в человеческой природе, особенно в том, что относится к испанским обычаям. А я о них кое что знаю: не зря десять лет прослужил на Пиренейском полуострове.
С нетерпением слушает сэр Чарлз многословные объяснения своего друга и, когда тот заканчивает, восклицает:
– Я напишу записку немедленно. Скажите, что я должен написать.
Записка написана; менее чем через час майор с запиской в кармане и с кошельком, полным дублонов, отправляется на берег, оставив баронета на борту яхты в ожидании добрых известий.

* * *

Третий день после пострига, и Изабель Мейсон, теперь сестра Мерседес, сидит в своей келье. Келья совсем крошечная; стены даже не оклеены обоями, а просто побелены, а мебель очень простая и грубо изготовленная. Жесткая кровать свидетельствует, что келья одновременно является и спальней. Помимо кровати, здесь несколько плетеных стульев, рукомойник и туалетный столик, и то и другое крошечные, второй маленький стол, на котором лежит неоконченная вышивка, предназначенная для украшения монастыря, – вот и все. Остается назвать несколько изображений святых, приклеенных облатками к стенам, статую Девы в нише, молитвенник, четки, распятие и другие обычные принадлежности монастырской жизни. Все это давно знакомо Изабель Мейсон. Двенадцать месяцев, как послушница, она провела в этой или похожей на нее келье. Единственное изменение в том, что она знает: ей суждено всю жизнь провести в этой келье. Эта ли мысль затуманивает ее лицо и придает ему печальное выражение? Солнечные лучи, проходя в узкое окно, не разгоняют печаль девушки. Она думает о той торжественной церемонии, в которой играла главную роль, – люди монастыря называют ее «браком». Как не похожа она на другую церемонию, гораздо более счастливую. Она тоже была бы героиней той церемонии, если бы жестокая судьба не унесла ее жениха. Какова бы ни была причина, девушка страдает душой и телом. Все время послушничества она чахла, и легкая краска у нее на щеках не признак здоровья; она больше похожа на розовое прикосновение солнца к снежной вершине; вскоре солнце уйдет, и все застынет в холоде.
Кто может обвинить ее, если в этот момент печали и одиночества, когда весь мир и его радости навсегда для нее потеряны, девушка мысленно возвращается к тому краткому счастливому периоду, когда он был рядом с ней, к часам любви, самым счастливым и солнечным часам в ее жизни? Она вспоминает эти часы; но спустя немного словно спохватывается, пугается того, что позволила воображению вмешаться в чисто духовное существование, которому отныне посвящает себя; девушка встает на колени и начинает молиться и каяться. Потом, снова встав, покорно решает посвятить себя новой жизни и спокойным обязанностям.
Как мало она знает о том, что ее ждет! И не подозревает, что через десять минут страсть снова вспыхнет в ее сердце, келья станет невыносимой, стены отвратительными, как стены тюрьмы для осужденного на пожизненное заключение.
Она едва успевает сесть и взять в руки вышивку, как ее слуха достигает легкий звук; такой легкий, что она могла бы не расслышать его; но вслед за ним раздается шелест, и что то падает на пол к ее ногам. Взглянув вниз, она видит при тусклом освещении что то белое. Подняв, она видит это письмо, адресованное ей самой – «сестре Мерседес». Гадая, что бы это могло быть, она разрывает конверт, и пальцы ее слегка дрожат. Девушка читает:

«Изабель, вы считаете меня мертвым. Как бы я хотел, чтобы так и было! После того, чему я стал свидетелем – ибо я присутствовал на церемонии вашего пострижения – смерть меня не пугает; больше того, она принесла бы мне облегчение. Я знаю, что ошибся, согрешил, оставив вас. Но если бы вы знали, как я страдаю, вы бы меня простили. Ах! Неужели так все кончится? Неужели мы никогда не встретимся в этом мире? Если так, то я тоже вскоре покину его. Без вас жить не стоит, и я подыщу самый верный и скорый способ прервать свою жизнь. Да, Изабель! Вы понесете в своей душе – не вину, но сознание, что из за вас я умру преждевременно. О, любимая и утраченная! Неужели вы это допустите? В вашей силе предотвратить такой конец. Да, вопреки всему, это возможно. Есть еще способ нам соединиться. Нужно ли мне говорить вам, каков этот способ? Это будет напрасно, если вы в глубине души его не одобрите. Но я рассчитываю на вашу любовь; я надеюсь, что вы все еще меня любите; эта надежда подкрепляется сознанием, что только любовь заставила вас предпринять такой шаг. Такое самопожертвование – и ради меня, недостойного его! Слабое утешение, если я скажу, что по прежнему вас люблю, что остаюсь верным вам и не утешусь теперь, пока мое сердце не перестанет биться. Так скоро и произойдет, если вы откажете мне в моей просьбе – в моей искренней мольбе. Я прошу вас оставить монастырь, вернуться в мир, ко мне, и стать – на что я когда то так надеялся – стать моей женой. Если вы так сделаете, в этом не будет греха. Обет, который вы дали, дан по недоразумению, и Бог, если не люди, освободит вас от него. Я придумал план вашего бегства, и вам остается только дать согласие. Ответьте на этом же листке и выбросьте ответ из окна кельи. Снаружи ждет человек, который подберет его и отдаст мне. Помните, Изабель! Согласившись, вы спасете мне жизнь; отказавшись – погубите ее. Отвечайте, любимая, и скажите «да». Если не ответите или скажете «нет», я сойду в могилу с такой печалью, какой никогда не знало сердце человека.
Чарлз Торнтон»

Еще не дочитав это необычное послание до конца, девушка в глубине души возблагодарила небо за то, что ее любимый жив. Дочитав, она восклицает:
– Сантиссима ! Он любит меня! Он по прежнему любит меня!
Никогда в груди женщины не возникали такие противоречивые чувства, какие боролись в Изабель Мейсон. Борьба между двумя видами любви, имеющими мало общего: любви к Богу и любви к мужчине. Но в ее случае эти чувства не были враждебны друг другу. Она выполнила свой долг по отношению к одному; и будет грехом, если она не сделает того же по отношению к другому. Она хорошо знает характер человека, который к ней обратился; знает его решительность; она верит, что он говорит искренне, что отказать ему – все равно что совершить убийство. Человеческая любовь побеждает, и дрожащими пальцами девушка отрывает чистую половину листка и пишет на ней:
– Я согласна!
Подойдя к окну и осторожно выглянув, она видит старика, который прохаживается внизу. Она узнает в нем привратника монастыря. Взгляды, которые он украдкой бросает на ее окно, говорят о его цели красноречивей слов. Убедившись, что старик внизу один, девушка перебрасывает листок бумаги через подоконник. И, не дожидаясь, пока внизу ее подберут, снова встает на колени перед изображением Девы и просит прощения за то, что сделала и собирается сделать.

* * *

Хотя главный вход в монастырь святой… находится спереди, есть и задний, выходящий в сад. Тень прекрасных широколиственных деревьев свидетельствует о тропической растительности. За высокой стеной монастырского сада узкая улица, ее почти закрывают ветви деревьев. В стене калитка с прочной дверью на железных петлях; она всегда закрыта. Хотя за стеной городская улица, на ней редко показываются прохожие и еще реже – экипажи. Тем не менее в одну из последних декабрьских ночей на этой улице появляется экипаж – но не движется, а стоит в тени стены и нависающих деревьев в двадцати или тридцати ярдах от ведущей в монастырь калитки. Экипаж закрытый, с одной лошадью; впрочем, некому его разглядывать, потому что ночь темная, и уже почти полночь. В экипаже никого нет, на облучке сидит кучер – человек, лицо которого удивительно напоминает Кристофоро Кулареса. Иначе и быть не может, потому что это он и есть. Он здесь недавно, и был не один: два джентльмена, которых он привез, только что выскользнули из экипажа, своим ключом открыли калитку – ключ раздобыл для них комисарио – и ушли внутрь, закрыв калитку за собой. Оказавшись внутри, они направились к темной задней стене монастыря, держась в тени деревьев и кустов. Оба в плащах, лица у обоих закрыты широкими полями шляп; в таком виде их не узнают самые близкие знакомые. Но читатель легко узнает в них сэра Чарлза Торнтона и его друга майора Лоуренса. Легко догадаться и о цели их проникновения в женский монастырь – похитить недавно постриженную сестру Мерседес. Благодаря Кристофоро Куларесу и его деду, старику привратнику, влюбленные обменялись еще несколькими письмами и обо всем договорились; план был обсужден в самых мелких подробностях. Теперь остается лишь искусно его осуществить.
Идя по темному саду, бесшумные, словно призраки, они не обращают внимания на сладкие трели кубинского соловья, льющиеся с вершины пальмы. Если им и приятно слышать ночного певца, то только потому, что его пение заглушает звуки их шагов, когда они ступают по усыпанным морскими раковинами и песком дорожкам монастырского сада.
Вскоре майор останавливается – ему предстоит выполнять роль часового; сэр Чарлз идет дальше и подходит к самой стене здания. Он ищет в темноте каменную лестницу с дверью наверху. Он знает, что она должна быть здесь.
В тот момент как он ее обнаруживает, монастырские часы своим большим колоколом и тяжелым языком начинают отбивать двенадцать – полночь. Первый удар вспугивает соловья, который перестает петь. Но почти в то же мгновение сэр Чарлз слышит другой звук, более резкий, чем птичье пение, хотя ему он кажется гораздо слаще, – скрип петлей двери. Посмотрев вверх по лестнице, он видит, как в верху ее осторожно отворяется дверь, появляется закутанная в белое фигура, заполняет отверстие и начинает неслышно спускаться. И вот сэр Чарлз, у которого сердце готово выскочить из груди, принимает в объятия свою возлюбленную Изабель. Сестры Мерседес больше нет; руки его смыкаются, и крепко, словно тигр, но осторожно, как будто девушка стеклянная, он несет ее по саду и на улицу; майор выходит следом, тщательно закрывает калитку и уносит ключ, который будет возвращен Куларесу.
Все заканчивается меньше чем за полчаса; еще через полчаса баронет вместе с невестой на борту яхты; тут же поднимают якорь, ставят паруса, и яхта выходит из Гаванской бухты. Еще не начинается рассвет, а она уже уходит от Кубы.

* * *

Стоит ли рассказывать о завершении этой маленькой драмы? Читатель без труда догадается, что заканчивается она счастливо: Изабель Мейсон становится леди Торнтон вскоре после прибытия в Англию. Иерархи Гаваны никак не могут догадаться, куда девалась монашка. В некоторой степени загадку разъясняет рассказ монаха, исповедника ее матери. Ужасное разочарование – держать почти в руках такое состояние и лишиться его! Потому что сеньора Мейсон, уступая просьбам дочери с противоположной стороны океана, вскоре продает свои кубинские владения; и, прихватив с собой деньги, присоединяется к своей единственной дочери в стране, где священники пользуются гораздо меньшим влиянием.


 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта