Warning: include(../../blocks/do_head.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr2/188.php on line 10

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/do_head.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr2/188.php on line 10
логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Warning: include(../../blocks/verhonline.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr2/188.php on line 19

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/verhonline.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr2/188.php on line 19
Джек Лондон. Планшетка

Джек Лондон. Планшетка 

Джек Лондон
Планшетка



– Я должна знать, – сказала девушка.
В голосе ее слышалась железная решимость. В нем не было просительных интонаций, но она долго умоляла, прежде чем эта решимость пришла к ней. По свойствам своего характера она не могла умолять вслух. С губ ее не срывалось ни единого слова, но лицо, глаза, весь облик ее давно уже красноречиво говорили о том, как ей хотелось знать. Мужчина чувствовал это, но ничего не говорил, и теперь она вслух потребовала ответа.
– Я должна, – повторила девушка.
– Понимаю, – сказал он упавшим голосом.
Наступила тишина. Она ждала, что он скажет, и не отрывала глаз от солнечных лучей, которые пробивались сквозь высокие кроны и заливали мягким светом стволы секвой. Эти лучи, смягченные и насыщенные красноватым цветом коры деревьев, казалось, исходили из самих стволов. Девушка глядела на них и ничего не видела, как не слышала она громкого рокота потока, доносившегося со дна глубокого каньона.
Она взглянула на мужчину.
– Ну? – спросила она уверенным, не допускающим возражений тоном.
Девушка сидела, прислонившись спиной к стволу упавшего дерева, а мужчина лежал возле нее на боку, подперев голову рукой.
– Милая, милая Лют, – прошептал он.
Она вздрогнула от звука его голоса, но не потому, что он был ей неприятен, нет, просто ей не хотелось поддаваться его ласковым чарам. Она хорошо знала обаяние этого человека, то состояние покоя и счастья, которое наступало, когда она слышала его ласковый голос или ощущала на своей шее или щеке его дыхание и даже когда он просто касался рукой ее руки. В каждое слово, взгляд, прикосновение он вкладывал свои сокровенные чувства, и всякий раз ей казалось, что ее нежно гладит чья то заботливая рука. Но эта непременная ласковость не была приторной; она не была порождением болезненной сентиментальности или любовного безумия. Она была властной, ненавязчивой, мужской. В большинстве случаев эта ласковость проявлялась у него бессознательно. Это было заложено в нем, и он, не раздумывая, следовал первому же движению души.
Но теперь, полная решимости и отчаяния, она старалась оставаться равнодушной. Он попытался заглянуть ей в лицо, но ее серые глаза так сурово смотрели на него из под нахмуренных бровей, что он не выдержал и положил голову к ней на колени. Она нежно коснулась рукой его волос, и лицо ее стало заботливым и нежным. Но когда он вновь взглянул на нее, глаза ее были суровы, а брови нахмурены.
– Что я могу еще сказать тебе? – спросил мужчина. Он приподнял голову и поглядел ей в глаза. – Я не могу жениться на тебе. Я вообще не могу жениться. Я люблю тебя больше собственной жизни, и ты знаешь это. Ты мне дороже всего на свете. Я отдал бы все, лишь бы ты была моей. Но я не могу… Я не могу жениться на тебе. И никогда не смогу.
Она крепко сжала губы, чтобы не выдать своих чувств. Он хотел было снова положить голову к ней на колени, но она остановила его.
– Ты женат, Крис?
– Нет, нет! – горячо запротестовал он. – И никогда не был женат. Я хочу жениться только на тебе и… не могу.
– Тогда…
– Нет! – перебил он ее. – Не спрашивай меня!
– Я должна знать, – повторила она.
– Я понимаю, – снова перебил он. – Но я не могу сказать тебе.
– Ты не думаешь обо мне, Крис, – нежно продолжала она.
– Я все понимаю, – вставил он.
– Ты должен считаться со мной. Ты не знаешь, что мне приходится выносить от родных из за тебя.
– Я не думал, что они так плохо относятся ко мне, – сказал он с обидой.
– Да, это так. Они едва выносят твое присутствие. Они не показывают тебе этого, но они почти ненавидят тебя. И терпеть все это приходится мне. Хотя раньше все было иначе. Сначала они любили тебя так же, как… как я люблю тебя. Но это было четыре года тому назад. Время шло… год, два… и их отношение к тебе стало меняться. Их нельзя винить. Ты не говорил решающего слова. Они чувствовали, что ты коверкаешь мне жизнь. Прошло уже четыре года, а ты им не сказал ни слова о женитьбе. Что им оставалось думать? Только то, что ты коверкаешь мне жизнь.
Говоря, она ласково пропускала пальцы сквозь его волосы, сожалея, что причиняет ему боль.
– Сначала ты им нравился. А кому ты можешь не понравиться? Все живые существа тянутся к тебе, как булавки к магниту. И у тебя это словно врожденное. Тетя Милдред и дядя Роберт считали, что таких людей, как ты, больше нет. Они не чаяли в тебе души. Они считали меня счастливейшей девушкой на свете, потому что я завоевала любовь такого человека, как ты. «Похоже, что дело будет», – говаривал дядя Роберт и лукаво покачивал головой. Конечно, ты им нравился. Тетя Милдред, бывало, вздыхала и, поддразнивая дядю, говорила: «Когда я думаю о Крисе, то почти жалею, что сама не молода». А дядя отвечал: «И я нисколько не осуждаю тебя, дорогая». А потом оба они поздравляли меня и осыпали похвалами за то, что я сумела увлечь такого человека, как ты.
Они знали, что я тоже люблю тебя. Разве это скроешь? Это большое и удивительное, вошедшее в мою жизнь и заполнившее ее! Вот уже четыре года, Крис, я живу только тобой. Каждая минута моей жизни принадлежит тебе. Я просыпаюсь с мыслью о тебе. Я вижу тебя во сне. Что бы я ни делала, я всегда думала: «А как бы это сделал он?» Я всегда ощущала твое незримое присутствие. Не было события в моей жизни, большого или малого, не связанного с тобой.
– Мне и в голову не приходило навязывать подобное рабство, – пробормотал он.
– Ты ничего не навязывал. Ты всегда предоставлял мне полную самостоятельность. Наоборот, ты был моим покорным рабом. И ты не был навязчив. Ты предупреждал мои желания, но я не замечала этого, таким естественным и неизбежным было все, что ты делал для меня. Я сказала, что ты был ненавязчив. Да, ты не плясал под мою дудку. Ты не носился со мной. Понимаешь? Казалось, ты вообще ничего не делал для меня. Но почему то все всегда оказывалось сделанным, словно это было в порядке вещей.
Это рабство было рабством любви. Именно любовь к тебе заставила меня посвятить тебе всю мою жизнь. Сам ты не прилагал к этому никаких усилий. Я не могла не думать о тебе, я думала о тебе всегда, ты даже представить себе не можешь, как много я думала о тебе.
Но время шло, и у тети и дяди появилась неприязнь к тебе. Они стали бояться за меня. Что со мной станет? Ты коверкал мне жизнь. А моя музыка? Ты помнишь, как развеялись мои мечты о том, что я буду заниматься музыкой. В ту весну, когда я впервые встретила тебя, мне было двадцать лет, и я собиралась поехать в Германию. Я хотела серьезно заниматься. Прошло четыре года, а я все еще в Калифорнии.
У меня были поклонники. Но ты всех разогнал… Нет, нет! Я не то хотела сказать. Я сама отвадила их. Какое мне было до них дело, когда рядом был ты? Но, как я уже говорила, тетя Милдред и дядя Роберт стали бояться за меня. Начались разговоры, сплетни… А время шло. Ты ничего не говорил. Я могла только удивляться. Я знала, что ты любишь меня. Сначала на тебя ополчился дядя, а потом и тетя Милдред. Ты знаешь, они заменили мне отца с матерью, я не могла защищать тебя. Но я тебя не осуждала. Я просто отказывалась говорить о тебе. Я стала замкнутой. В моих отношениях с домашними появился холодок, дядя Роберт ходил с похоронным лицом, а у тети Милдред разрывалось сердце. Но что я могла поделать, Крис? Что я могла поделать?
Мужчина, голова которого снова лежала на коленях у девушки, только тяжело вздохнул.
– Тетя Милдред заменила мне мать. Но я уже больше не делилась с ней своими мыслями. Книга моего детства была прочитана. И это была чудесная книга, Крис. У меня выступают слезы на глазах, когда я думаю о своем детстве. Но что было, то прошло. Я по прежнему очень счастлива. Я рада, что могу так откровенно сказать тебе о своей любви. И эта откровенность доставляет мне великую радость. Я люблю тебя, Крис. Я не могу найти слов, чтобы сказать тебе, как сильна моя любовь. Ты для меня все… Ты помнишь рождественскую елку, которую устроили для детишек? Мы еще тогда играли в жмурки? Ты поймал меня за руку и так сильно стиснул ее, что я вскрикнула от боли. Я ничего не сказала тебе, но у меня на руке остались синяки. И ты не можешь себе представить, как это было приятно мне. Здесь остались синяки, отпечатки твоих пальцев… твоих пальцев, Крис, твоих пальцев. Я видела то место, куда они прикоснулись. Синяки не сходили неделю, и я целовала их… часто часто! Мне не хотелось, чтобы они сходили, у меня даже было желание исщипать свою руку, чтобы не расставаться с синяками. Я испытывала неприязнь к белой коже, проступившей на месте синяков. Это трудно объяснить, но я так любила тебя!
В наступившей тишине она продолжала ласково гладить его волосы и рассеянно следила за подвижной и веселой белкой, скакавшей с дерева на дерево в глубине леса. Потом взгляд ее остановился на дятле с малиновым хохолком, энергично долбившем поваленное дерево.
Мужчина не поднимал головы. Он еще плотнее уткнулся лицом в ее колени, а его бурно вздымавшиеся плечи указывали на то, как он тяжело дышит.
– Ты должен сказать мне, Крис, – мягко уговаривала девушка. – Эта таинственность… она убивает меня. Я должна знать, почему мы не можем пожениться. Неужели ничего не изменится? И мы останемся просто возлюбленными? Правда, мы часто встречаемся, но какими долгими кажутся промежутки между встречами! Неужели это все, что мы можем взять от жизни? Неужели мы никогда не сможем стать друг для друга чем то большим? Конечно, я знаю, любить просто так – это тоже очень хорошо… Ты сделал меня безумно счастливой, но человеку временами хочется чего то большего! Я хочу, чтобы ты весь принадлежал мне. Я хочу всегда быть с тобой. Я хочу, чтобы мы стали неразлучными друзьями, сейчас мы не можем быть ими, но мы будем, когда поженимся… – У нее перехватило дыхание. – Но мы никогда не поженимся. Я забыла. И ты должен сказать мне, почему…
Мужчина поднял голову и поглядел ей в глаза. Он всегда глядел прямо в глаза своему собеседнику.
– Я все время думаю о тебе, Лют, – сказал он, насупившись. – Я думал о наших отношениях с самого начала. Я не должен был ухаживать за тобой. Мне следовало удалиться… Я знал это и все же… не уехал. Господи! А что мне было делать? Я любил тебя и не мог уехать. Это было выше моих сил. Я остался. Я давал зароки и нарушал их. Я стал чем то вроде алкоголика. Я был пьян тобой. Это слабость, я знаю. Я не мог совладать с собой, не мог уехать. Я сделал попытку. Ты помнишь, я уехал, и ты не знала, почему. Теперь ты знаешь. Я уехал, но не мог оставаться вдали от тебя. Зная, что мы никогда не сможем пожениться, я вернулся к тебе. Теперь я здесь, с тобой. Прогони меня, Лют. У меня не хватает сил уйти самому.
– Но почему ты должен уйти? – спросила она. – Должна же я узнать это перед тем, как расстаться с тобой.
– Не спрашивай…
– Скажи мне, – уговаривала она мягко и вместе с тем настойчиво.
– Не надо, Лют, не заставляй меня, – сказал мужчина умоляющим голосом, глаза его молили о том же.
– Но ты должен сказать мне, – настаивала она. – Будь справедлив ко мне.
Мужчина колебался.
– Если я скажу… – начал он и вдруг решительно закончил, – я никогда не прощу себе этого. Нет, я не могу сказать. Не заставляй меня, Лют. Ты пожалеешь об этом так же, как и я.
– Если есть что нибудь… если есть препятствия… если это тайна и ее действительно нельзя… – Она говорила медленно, делая большие паузы, стараясь как можно деликатней выразить свою мысль. – Я люблю тебя, Крис. Я уверена, что люблю тебя так сильно, как только может любить женщина. Если бы ты сказал мне сейчас: «Пойдем!», – я бы пошла с тобой. Я бы последовала за тобой, куда бы ты ни повел меня. Я была бы твоим пажом, как в старые времена, когда дамы отправлялись вместе со своими рыцарями в дальние края. Ты мой рыцарь, Крис, и ты не можешь сделать ничего дурного. Я охотно покорюсь твоей воле. Когда то я боялась, что свет осудит меня. Но теперь, когда ты вошел в мою жизнь, я уже не боюсь. Ради тебя да и ради себя самой я готова посмеяться над светом и над его осуждением. Я посмеялась бы, потому что ты был бы моим, а ты мне более дорог, чем хорошее мнение и одобрение света. Если ты скажешь: «Пойдем!», – я…
– Нет, нет! – воскликнул он. – Это невозможно! Будем ли мы женаты или нет, я не могу сказать тебе: «Пойдем». Я не осмелюсь. Вот увидишь. Я расскажу тебе…
Он решительно уселся рядом с девушкой, взял ее руку и крепко сжал. Он был уже готов сказать. Тайна вот вот должна была слететь у него с языка. Казалось, воздух дрожал в ожидании решающего слова. Девушка затаила дыхание, словно она собиралась выслушать окончательный приговор. Но он глядел прямо перед собой и молчал. Она почувствовала, как ослабла его рука, и сочувственно, ободряюще пожала ее. Но она ощущала, как расслабилось все его тело, и знала, что дух и тело слабеют одновременно. Решимость его убывала. Она знала, что он не скажет, и в то же время верила, что ему нельзя говорить.
Девушка с отчаянием глядела прямо перед собой, грудь ее теснило, словно она потеряла всякую надежду на счастье. Она смотрела отсутствующим взглядом, как мерцают солнечные блики на стволах деревьев. Она наблюдала за всем как бы издалека, без всякого интереса, словно она была чужая в этом хорошо знакомом уголке земли, среди деревьев и цветов, которые она так любила.
Таким далеким ей показалось все это, что она стала с каким то странным, неопределенным любопытством разглядывать окружавшие ее предметы. Она смотрела на росший поблизости, усыпанный цветами каштан так, словно видела его впервые. Она долго рассматривала желтые пучки «диогеновых фонариков», росших на краю полянки. Она всегда испытывала удовольствие, когда видела цветы, но теперь они ее не трогали. Она всматривалась в цветок задумчиво, упорно, как одурманенный курильщик гашиша, наверно, всматривается в причудливое видение, созданное воображением под влиянием наркотика. В уши врывался голос потока – охрипшего сонного великана, невнятно пересказывавшего свои сны. Обычно у нее разыгрывалось воображение, но сейчас она слышала только шум воды, бегущей по камням на дне глубокого каньона.
Она перевела блуждающий взгляд с «диогеновых фонариков» на поляну. Там, на склоне холма, по колено в овсюге паслись две лошади, обе гнедые, превосходно подобранные. На их по весеннему гладкой, золотистой шерсти временами загорались солнечные блики, сверкавшие, как алмазы. Она вдруг осознала почти с умилением, что одна из этих лошадей ее Долли, спутница ее детства и девичества, уткнувшись в шею которой она не раз выплакивала свои печали и пела о своих радостях. На глазах девушки выступили слезы, и к ней, как это свойственно всякой страстной натуре, легко поддающейся настроению, вернулась прежняя живость.
Мужчина приподнялся, тело его ослабло, и он со стоном уронил голову к ней на колени. Она склонилась над ним и нежно прижала губы к его волосам.
– Ну пошли, – почти шепотом сказала девушка.
Она всхлипнула, но, встав на ноги, крепко сжала губы. Лицо мужчины было мертвенно бледным, так тяжело пришлось ему в той борьбе, которую он вел с самим собой. Не глядя друг на друга, они пошли прямо к лошадям. Пока мужчина подтягивал подпруги, девушка прижалась к шее Долли. Потом она сжала в руках поводья и стала ждать. Наклоняясь, он посмотрел на нее, глаза его молили о прощении. Она ответила ему сочувственным взглядом. Он подставил руки, и она, опершись о них ногой, прыгнула в седло. Не говоря ни слова и не глядя больше друг на друга, они повернули лошадей и поехали узкой тропинкой через мрачные лесные чащи и поляны к лежащим внизу пастбищам. Тропинка становилась все шире и шире. Выехав из лесу, они оказались на проселке, спускавшемся по пологим склонам рыжевато коричневых калифорнийских холмов к тому месту, где деревянные брусья загораживали въезд на шоссе, проложенное по дну долины. Девушка осталась в седле, а мужчина соскочил с коня и стал разбирать загородку.
– Нет… погоди! – закричала она, когда он взялся за два последних нижних бруса.
Она послала кобылу вперед, и животное легко взяло этот невысокий барьер. Глаза мужчины заблестели, и он зааплодировал.
– Красавица, моя красавица! – воскликнула девушка, перегнувшись в порыве через луку седла и прижимаясь щекой к шее кобылы, лоснившейся на солнце.
– Давай поменяемся лошадьми, – предложила она, когда он вывел лошадь на дорогу и кончил прилаживать загородку. – Ты всегда недооценивал Долли.
– Нет, нет! – запротестовал он.
– Ты думаешь, она слишком стара, слишком степенна, – настаивала Лют.
– Ей уже шестнадцать, но она обгонит девять молодых лошадей из десяти. Только она никогда не горячится. Она слишком спокойна, и поэтому не нравится тебе… да, да, не отрицайте этого, сэр. Я знаю. И я также знаю, что она обгонит вашего хваленого Уошо Бэна. Ну! Я вызываю тебя на состязание! Более того, ты можешь скакать на ней сам. Ты знаешь, на что способен Бэн, а теперь ты должен сесть на Долли и убедиться сам, на что способна она.
Они поменялись лошадьми, радуясь развлечению и стараясь продлить его как можно дольше.
– Я рада, что родилась в Калифорнии, – заметила Лют, сев верхом на Бэна. – Езда в женском седле неприятна женщине, да и лошади под ним не сладко.
– Ты похожа на юную амазонку, – одобрительно сказал мужчина, бросив нежный взгляд на девушку, разворачивавшую лошадь.
– Ты готов? – спросила она.
– Готов!
– К старой мельнице! – крикнула она, когда лошади рванулись вперед. – Это меньше мили.
– Кто первый? – спросил он.
Она кивнула, и лошади, чувствуя понукания, быстро поняли, чего от них хотят. Они понеслись по ровной дороге, поднимая клубы пыли. Лошади распластались, всадники припали к лукам, им не раз приходилось прижиматься к шеям лошадей, чтобы не задеть за ветви деревьев, росших у самой дороги. Копыта дробно постукивали на маленьких деревянных мостах, гремели на больших железных. Угрожающе потрескивали плохо скрепленные бревна.
Они скакали бок о бок, сберегая силы животных для бурного финиша, но и не снижали темпа скачки, что говорило о большом запасе энергии и выносливости у лошадей. Обогнув дубовую рощицу, дорога выпрямилась, и всадники увидели футах в семистах впереди развалины мельницы.
– Теперь вперед! – воскликнула девушка.
Она всем телом послала лошадь вперед и в то же время, ослабив поводья, дотронулась левой рукой до ее шеи. Она стала обгонять соперника.
– Похлопай ее по шее! – крикнула девушка.
Он послушался, кобыла прибавила ходу и стала постепенно обходить Бэна. Крис и Лют взглянули друг на друга. Кобыла обгоняла, и Крису пришлось уже смотреть на Лют через плечо. До мельницы оставалось ярдов сто.
– Можно пришпорить его? – крикнула Лют.
Крис кивнул, и девушка быстро и резко пришпорила коня, заставив его напрячь все силы, но он уже не мог догнать ее собственную лошадь.
– Обошла на три корпуса! – торжествовала Лют, когда они пустили лошадей шагом. – Признайтесь, сэр, признайтесь! Вы не думали, что в старой кобыле может таиться такая сила.
Лют наклонилась и положила руку на мокрую шею Долли.
– Да, Бэн по сравнению с ней просто лентяй, – подтвердил Крис. – Долли в прекрасной форме. Она переживает сейчас свое бабье лето.
Лют одобрительно кивнула.
– Хорошо сказано – «бабье лето». Очень точная характеристика. Но она не ленива. Она сохранила свой темперамент и избавилась от всех глупостей. Она очень мудра, а годы здесь ни при чем.
– Все дело именно в годах, – возразил Крис. – Вместе с молодостью прошла и глупость. И много она доставляла тебе неприятностей?
– Нет, – ответила Лют. – Я не помню, чтобы она когда нибудь по настоящему капризничала. Единственный раз она заупрямилась, когда я учила ее проходить в ворота. Она пугалась, когда они захлопывались позади нее… возможно, она, как всякое животное, боялась западни. Но она преодолела свой страх. Она никогда не была норовистой, ни разу не понесла, не поскакала сломя голову, не брыкалась.
Лошади продолжали медленно брести, все еще тяжело дыша после скачки. Дорога вилась по дну долины, то и дело пересекая речку. По обе стороны дороги слышалось монотонное стрекотание косилок, изредка доносились крики людей, убиравших сено. На западной стороне долины возвышались темно зеленые холмы, а вся восточная сторона была выжжена солнцем и стала рыжевато коричневой.
– Там лето, а здесь весна, – сказала Лют. – Как прекрасна долина Сонома!
Глаза ее блестели, а все лицо лучилось от переполнявшего ее чувства любви к этому краю. Ее взгляд блуждал по заплаткам садов и широким полосам виноградников, отыскивая багрянку, которая, подобно легкому дымку, казалось, висела в складках холмов и далеких узких ущельях. А еще выше, среди массивных вершин, крутые склоны которых были покрыты мансанитой, она увидела еще зеленую лужайку.
– Ты когда нибудь слышал о тайном пастбище? – спросила она, не сводя глаз с зеленого пятна.
Испуганное фырканье заставило ее быстро обернуться. Долли, встав на дыбы и раздувая ноздри, с дикими глазами, бешено колотила по воздуху передними ногами. Крис всем телом навалился ей на шею, чтобы не дать опрокинуться на спину, и одновременно пришпоривал, чтобы заставить лошадь броситься вперед и опустить передние ноги на землю.
– Что с тобой, Долли! – укоризненно сказала Лют. – Ничего не понимаю.
Но, к ее удивлению, кобыла резко опустила голову, выгнула спину, взвилась в воздух и с силой ударила о землю всеми четырьмя негнущимися ногами.
– Вот так прыжок, – воскликнул Крис, и в следующий же момент кобыла вновь взвилась под ним в воздух.
Лют была ошеломлена необыкновенным поведением своей кобылы и восхищена тем, как был ловок в седле ее возлюбленный. Он не потерял присутствия духа и, по видимому, сам наслаждался этим приключением. Вновь и вновь, раз пять, Долли выгибалась, взвивалась в воздух и падала на негнущиеся ноги. Потом она вздернула голову, встала на дыбы и начала поворачиваться на задних ногах, колотя передними. Лют тотчас ускакала в более безопасное место. Взглянув на выпученные, готовые выскочить из орбит глаза Долли, она увидела в них слепое звериное бешенство. Розоватые белки ее глаз побелели, теперь они напоминали тусклый мрамор и, несмотря на это, горели каким то внутренним огнем.
Сдавленный, испуганный крик сорвался с губ Лют. Одну из задних ног кобылы, казалось, свело судорогой, и какое то мгновение все ее дрожащее тело, вскинутое на дыбы, встало перпендикулярно земле и начало раскачиваться, и было непонятно, упадет ли она на ноги или на спину.
Крис, соскользнувший с седла вбок, чтобы не быть подмятым, если лошадь упадет на спину, всем телом навалился ей на шею. Этим он нарушил опасное равновесие, и кобыла снова опустилась на ноги.
Но это было еще не все. Долли вытянулась так, что морда казалась продолжением шеи: такое положение позволило ей закусить удила и понестись стрелой по дороге.
В первый раз Лют испугалась по настоящему. Она пришпорила Уошо Бэна и поскакала за Крисом. Но Бэн не мог догнать взбесившейся кобылы и постепенно отстал. Лют увидела, как Долли остановилась и снова взвилась на дыбы. Как только Лют поравнялась с Долли, та снова понесла. Проскочив мимо поворота, она резко остановилась. Лют увидела, как от неожиданного рывка разжались ноги Криса и, хотя его выбросило из седла, он не упал, и, когда кобыла рванулась вперед. Лют увидела, что Крис висит у нее на боку, вцепившись рукой в гриву и закинув одну ногу через седло. Потом он быстро оказался на спине у лошади и вновь стал пытаться обуздать ее и остановить.
Но Долли свернула с дороги и поскакала по травянистому склону, усеянному бесчисленным множеством желтых полевых лилий. Кустарник на дне долины не мог служить серьезным препятствием. Она проскочила через него, как сквозь паутину, и исчезла в зарослях. Не колеблясь ни секунды, Лют направила Бэна через просвет в кустарнике и нырнула в чащу. Она плотно прижалась к шее коня, чтобы не сорваться, наткнувшись на какую нибудь ветку или лиану. Она почувствовала, что лошадь соскочила с покрытого листьями склона в русло речки, усыпанное прохладной галькой. Впереди плескалась вода, и Лют увидела Долли, махнувшую на невысокий берег к рощице низкорослых дубов, о стволы которых она пыталась сокрушить своего всадника.
Лют почти догнала Криса у деревьев, но потом безнадежно отстала на вспаханном поле, по которому, не обращая внимания на вязкую землю и сусличьи норы, мчалась кобыла. Когда лошадь Криса резко повернула в заросли позади поля, Лют поскакала наискосок, обогнула кустарник и остановила Бэна на другой стороне. Она оказалась здесь раньше. Из чащи доносился страшный треск ломаемых кустов и веток. Потом кобыла выскочила на открытое место и в изнеможении рухнула на колени на мягкую землю. Встав на ноги, она, пошатываясь и хромая, сделала еще несколько шагов и остановилась. У нее был жалкий вид, она была вся в мыле и дрожала.
Крис был в седле. Рубаха его была изодрана в клочья, руки в кровоподтеках и царапинах, из глубокой ранки возле виска бежала кровь. До этого Лют не теряла присутствия духа, но теперь она почувствовала приступ тошноты, и у нее закружилась голова.
– Крис! – почти шепотом сказала она. И вздохнула. – Слава богу!
– У меня все в порядке! – крикнул он, бодрясь через силу, так как нервы у него самого были напряжены не меньше, чем у нее.
Реакция наступила, когда он соскочил с седла. Он ловко и смело перенес ногу через круп, но, встав на ноги, был вынужден прислониться к Долли, у которой тоже подкашивались ноги. Лют живо соскочила с седла и обняла его, радуясь избавлению от опасности.
– Я знаю, где здесь родник, – сказала она немного погодя.
Не привязав лошадей, они пошли в прохладную чащу, где у подножия горы бил кристальный ключ.
– Ну, так что ты говорила о спокойном характере Долли? – спросил Крис, когда кровь была остановлена, а нервы и пульс пришли в нормальное состояние.
– Я поражена, – ответила Лют. – Я ничего не понимаю. Такого не было с ней ни разу в жизни. Все животные так любят тебя. Значит, дело не в тебе. Да на нее можно спокойно посадить даже ребенка. Я была совсем маленькой, когда впервые села на нее, и до сегодняшнего дня…
– Да, сегодня она была чем угодно, только не детской лошадкой, – перебил Крис. – Она превратилась в настоящего дьявола. Она пыталась сбить меня о деревья и вышибить мне мозги сучьями. Она находила самые низкие и узкие проходы. Ты, должно быть, видела, как она продиралась. А как она брыкалась?
Лют кивнула.
– Как необъезженный мустанг.
– Но откуда у нее эти повадки? – спросила Лют. – С ней никогда не было ничего подобного… никогда.
Он пожал плечами.
– Может быть, какой нибудь позабытый инстинкт, исчезнувший, а потом снова возродившийся.
Девушка решительно встала.
– Я хочу выяснить причину, – сказала она.
Они вернулись к лошадям и подвергли Долли тщательному осмотру, который ничего не дал. Удила, копыта, ноги, рот, круп – все было в порядке. В седле и потнике не было ни шипа, ни колючки; на спине не было потертостей и царапин. Они искали следы укуса змеи или насекомого, но ничего не нашли.
– Одно ясно: какая то субъективная причина у нее была, – сказал Крис.
– В нее вселился злой дух, – предположила Лют.
При этой мысли оба они рассмеялись, так как были здравомыслящими и нормальными детьми двадцатого века, которые любили погоню за зыбкими идеалами, но никогда не переходили грани, где начинаются суеверия.
– Злой дух, – смеялся Крис, – но что я сделал дурного, за что меня нужно наказывать?
– Вы слишком много думаете о себе, сэр, – возразила Лют. – Скорее всего это зло, я уж не знаю какое, лежит на совести Долли. Ты поехал на ней совершенно случайно. В этот момент на ней могла оказаться я, или тетя Милдред, или еще кто нибудь.
Разговаривая, она взяла стремя и стала укорачивать ремень.
– Что ты делаешь? – спросил Крис.
– Обратно на Долли поеду я.
– Нет, ты не поедешь, – возразил он. – Лошадь надо воспитывать. После того, что случилось, я просто вынужден ехать на ней сам.
Но теперь это была слабая и больная лошадь. Она все время спотыкалась и останавливалась, кожа ее нервно подергивалась, мускулы то и дело сводило судорогой – все это было последствием чудовищного напряжения, перенесенного ею.
– Теперь мне бы только книжку стихов – и в гамак… – сказала Лют, когда они въехали в лагерь.
Это был летний лагерь, разбитый в роще высоких секвой соскучившимися по природе горожанами. Солнечные лучи дробились в густых ветвях, и внизу царили рассеянный свет и прохлада. Кухня и палатки слуг находились в стороне от главного лагеря; между ними была устроена большая столовая, отгороженная сплошной стеной деревьев. Там всегда разгуливал ветерок, и не требовалось никакого навеса для защиты от солнца.
– Бедная Долли, она действительно больна, – сказала Лют после того, как они с Крисом вечером приходили взглянуть последний раз на кобылу. – Но ты цел и невредим, Крис, и для одной маленькой женщины это главное. Я думала, что знаю, какое место ты занимаешь в моем сердце, но по настоящему я узнала это только сегодня, когда я потеряла тебя из виду, когда ты мчался сквозь заросли и боролся с лошадью, когда я не знала, что с тобой.
– Я думал о тебе, – ответил Крис и почувствовал, как она благодарно сжала его руку.
Лют запрокинула голову и поцеловала его в губы.
– Покойной ночи, – сказала она.
– Милая, милая Лют! – нежно сказал он, когда она скрылась в темноте.

– Кто поедет за почтой? – донесся из за деревьев женский голос.
Лют закрыла книгу, которую читала вместе с Крисом, и вздохнула.
– Мы сегодня не собирались кататься, – сказала она.
– Давай я поеду, – предложил Крис. – А ты оставайся здесь. Я слетаю в одно мгновение.
Она отрицательно покачала головой.
– Кто поедет за почтой? – настойчиво вопрошал женский голос.
– А где Мартин? – крикнула Лют.
– Я не знаю, – ответил голос. – Наверное, Роберт взял его с собой покупать лошадь или ловить рыбу… я уж не знаю, куда… Кроме тебя и Криса, здесь никого не осталось. И кроме того, вы нагуляете аппетит перед обедом. Вы валялись в гамаке целый день. А дяде Роберту н е п р е м е н н о нужна газета.
– Хорошо, тетя, мы едем! – крикнула Лют, выбираясь из гамака.
Несколько минут спустя они уже были в костюмах для верховой езды и седлали лошадей. Под палящими лучами полуденного солнца они выехали на проселочную дорогу и свернули к Глен Эллену.
Городок дремал на солнцепеке. Продавец газет и почтмейстер едва разлепили глаза, чтобы вручить пачки писем и газет.
Через час Лют и Крис свернули с дороги и стали спускаться по тропе с высокого берега реки, чтобы напоить лошадей перед возвращением в лагерь.
– У Долли такой вид, словно она и не помнит, что с ней было вчера, – сказал Крис, когда лошади зашли по колено в бурлящую воду. – Взгляни на нее.
Кобыла подняла голову и насторожила уши, услышав, как в чаще зашелестел перепел. Крис наклонился и почесал у нее за ухом. Долли явно наслаждалась, она потерлась головой о плечо Бэна.
– Совсем как котенок, – заметила Лют.
– И все же после вчерашней безумной выходки я никогда не смогу полностью довериться ей, – сказал Крис.
– Понимаю, ты, конечно, на Бэне чувствуешь себя в большей безопасности. – Лют засмеялась. – Странно, мое доверие к Долли совсем не поколебалось. Относительно себя я уверена, но мне ни за что не хотелось бы увидеть тебя вновь верхом на ней. А в Бэна я верю непоколебимо. Погляди, какая у него шея. Как он красив! Он будет таким же мудрым, как Долли, в ее годы.
– Разумеется, – сказал, улыбаясь, Крис. – Уж Бэн то, наверное, никогда меня не подведет.
Они повернули лошадей и стали выезжать из воды. Долли остановилась, чтобы смахнуть мордой муху, севшую на колено, и Бэн вышел первым на узкую тропинку. Разъехаться, чтобы пропустить вперед Лют, здесь места не было, и Крис не стал останавливать коня. Лют, ехавшая позади, любовалась очертаниями обнаженной шеи и могучих плеч своего возлюбленного.
Вдруг она натянула поводья. Лют не успела даже вскрикнуть, так быстро все произошло. Тропинка проходила по обрывистому берегу, почти отвесно спускавшемуся к воде. По тропинке карнизу с трудом прошел бы даже пешеход. И вдруг Уошо Бэн встал на дыбы, закрутился и, покачавшись мгновение в воздухе, свалился с тропинки спиной вниз.
Все произошло так быстро и неожиданно, что Крис не успел соскочить на тропинку. Он почувствовал, что падает, и сделал единственно возможную вещь: вынул ноги из стремян и спрыгнул в сторону и вниз. До камней внизу было двенадцать футов. Крис падал вытянувшись, подняв голову и глядя на лошадь, которая валилась прямо на него.
Крис упал на ноги, как кошка, и тут же отпрянул в сторону. В следующее мгновение рядом с ним рухнул Бэн. Животное стало биться, но вскоре оно издало тот страшный крик, который иногда издают лошади, получив смертельную рану, и затихло. Бэн рухнул на спину и так и остался лежать. Голова его была немного подвернута, задние ноги обмякли и замерли, а передние еще дергались.
Крис взглянул вверх, чтобы подбодрить Лют.
– Я начинаю привыкать к этому, – сказала она, улыбаясь ему. – Я вижу, ты опять цел и невредим. Нужна ли моя помощь?
Он тоже улыбнулся и подошел к упавшему животному, чтобы отпустить подпругу и высвободить подвернувшуюся голову.
– Я так и думал, – сказал он после беглого осмотра. – Я так и думал. Ты слышала, как что то хрустнуло?
Лют содрогнулась.
– Это был конец. Бэн больше не существует.
Он обошел коня и стал подниматься по тропинке.
– Сегодня я ехал на Бэне в последний раз. Пошли домой.
Поднявшись на берег, Крис обернулся и поглядел вниз.
– Прощай, Уошо Бэн! – крикнул он. – Прощай, старина!
Животное пыталось приподнять голову. На глазах у Криса выступили слезы. Он отвернулся и увидел, что и Лют всплакнула. Она сочувственно молчала и только крепко сжимала его руку, когда он шел рядом с ее лошадью по пыльной дороге.
– Это было сделано умышленно, – неожиданно вырвалось у Криса. – Не было и намека на то, что он сделает. Он умышленно опрокинулся на спину.
– Да, это было совершенно неожиданно, – согласилась Лют. – Я видела все. Он закрутился и тут же опрокинулся, словно ты сам изо всей силы дернул за поводья.
– Клянусь, это сделал не я. Я даже не думал о коне. Когда он поднимался, я по обыкновению опустил поводья.
– Я бы увидела, если бы ты сделал это, – сказала Лют. – Да ты бы и не успел. Ты не мог этого сделать даже невольно.
– Значит, это сделал кто то невидимый, протянувший руку неведомо откуда.
Он бросил на небо озорной взгляд и улыбнулся нелепости этого предположения.
Когда они подъехали к той части рощи, где располагались лошади, навстречу им вышел Мартин. Он принял Долли и, казалось, совершенно не удивился при виде Криса, идущего пешком.
Лют пошла, а Крис немного задержался.
– Вы можете застрелить лошадь? – спросил он.
Конюх кивнул, сказал: «Да, сэр», и еще раз кивнул.
– Как вы это делаете?
– Провожу две линии от глаз к ушам… то есть, от каждого глаза к уху на противоположной стороне головы, сэр. И где линии пересекаются…
– Достаточно, – перебил его Крис. – Вы знаете водопой у второго поворота. Там вы найдете Бэна с переломанной спиной…
– А, вот вы где, сэр. Я ищу вас с самого обеда. Вас срочно требуют.
Крис бросил сигару и придавил подошвой светящийся огонек.
– Ты никому не говорила об этом… о Бэне? – спросил он.
Она покачала головой.
– Скоро они сами узнают. Завтра Мартин расскажет обо всем дяде Роберту, – сказала Лют. – Но ты не расстраивайся, – добавила она, помолчав, и взяла его за руку.
– Он мне достался еще жеребенком, – сказал Крис. – Кроме меня и… тебя, на нем больше никто не ездил. И я сам погубил его. Я знал его с самого рождения. Я знал его как свои пять пальцев, мне были известны все его причуды и шалости, и я даю голову на отсечение, что он не мог сделать ничего подобного. Не было никаких признаков, что это может случиться. Он не закусывал удил, не выходил из повиновения. Я вспомнил все до мельчайших подробностей. Он слушался узды. Все произошло в мгновение ока. Это был импульс, и он с быстротой молнии подчинился ему. Я поражаюсь, как быстро все случилось. Не прошло и секунды, как мы были уже на краю и падали… Это было умышленное… умышленное самоубийство. И покушение на мою жизнь. Это была ловушка, и я был жертвой. В седле был я, и он бросился вниз вместе со мной. Но ненавидеть меня он не мог. Он любил меня, как только может любить лошадь. Не знаю, что и думать. Я разбираюсь в этом не больше, чем ты во вчерашнем поведении Долли.
– Но ты знаешь, Крис, ведь лошади иногда впадают в бешенство, – сказала Лют. – И это чистое совпадение, что под тобой в течение двух дней взбесились две лошади.
– Да, это – единственное объяснение, – согласился он и пошел следом за Лют. – Но для чего я им срочно понадобился?
– Планшетка.
– Да, помню. Я впервые сталкиваюсь с этим явлением. Когда то оно было в моде, но я как то не удосужился заинтересоваться им.
– Мы все тоже, – сказала Лют, – кроме миссис Грантли. Кажется, это ее любимый фантом.
– Таинственная маленькая женщина, – заметил Крис. – Комок нервов с черными глазами. Держу пари, что в ней не более девяноста фунтов, и большая их часть приходится на магнетизм.
– Положительно в ней есть что то сверхъестественное… временами. – Лют невольно вздрогнула. – Когда я вижу ее, у меня мурашки бегут по коже.
– Столкновение здорового и патологического начал, – сухо объяснил Крис. – И заметь, мурашки появляются всегда у здорового человека, а больному хоть бы что. На то он и больной, чтобы вызывать отвращение. Где это вы ее откопали?
– Не знаю… нет, знаю. Тетя Милдред познакомилась с ней в Бостоне, кажется… а впрочем, не знаю. Во всяком случае, миссис Грантли приехала в Калифорнию и, конечно, сочла своим долгом посетить тетю Милдред. Ты же знаешь, кто только у нас не бывает!
Они остановились под двумя большими секвойями, которые обозначали вход в столовую. Сквозь ветви виднелись звезды. Свечи освещали площадку, огороженную, словно колоннами, могучими стволами деревьев. За столом, изучая устройство планшетки, сидели четыре человека. Крис стал рассматривать их и, почувствовав угрызения совести, задержал на мгновение свой взгляд на тете Милдред и дяде Роберте, добродушной и жизнерадостной пожилой паре. Потом он недоумевающе поглядел на черноглазую хилую миссис Грантли и воззрился на дородного и крупноголового человека, седые виски которого так не вязались с моложавостью лица.
– Кто это? – шепнул Крис.
– Некий мистер Бартон. Поезд опоздал, и потому ты не видел его за обедом. Он всего навсего капиталист, занимается постройкой линий электропередач от гидроэлектростанций или чем то в этом роде.
– На вид он пороха не выдумает.
– Ты прав. Свои капиталы он получил в наследство. Но у него достаточно соображения, чтобы не выпускать их из рук и нанимать умных людей. Он очень консервативен.
– Этого и следовало ожидать, – заметил Крис. Он снова поглядел на мужчину и женщину, которые заменили девушке, стоявшей рядом с ним, отца и мать. – Знаешь, – сказал он, – вчера я расстроился, когда ты сказала мне, что их отношение ко мне изменилось и что они едва выносят меня. После этого вчера вечером, встречаясь с ними, я чувствовал себя виноватым и был вне себя от страха… да и сегодня тоже. Но я не заметил, чтобы их отношение ко мне изменилось.
– Дорогой мой, – вздохнула Лют, – гостеприимство у них в крови. Но не в этом главное. Они настоящие, хорошие люди. Как бы резко они ни осуждали тебя во время твоего отсутствия, стоит тебе появиться, и они сразу отходят и становятся воплощением доброты. Стоит им увидеть тебя, как источники симпатии и любви начинают бить с новой силой. Таков уж ты. Все живые существа, все люди любят тебя. Они не могут не любить. Тебя нельзя не любить. Тебя любят все, и самое примечательное, что ты не знаешь о своем обаянии. Вот я говорю тебе сейчас, а ты не понимаешь, не хочешь понять… И сама твоя неспособность понять является одной из причин, почему тебя так любят. Ты не веришь и трясешь головой, но я ведь знаю, знаю, я, твоя рабыня, и все люди знают, потому что они тоже твои рабы. Вот через минуту мы войдем и присоединимся к ним. Обрати внимание на чувство почти материнской привязанности, которое будет светиться в глазах тети Милдред. Прислушайся, каким тоном дядя Роберт скажет: «Ну как, Крис, мой мальчик?» Погляди, как будет таять миссис Грантли, буквально таять, как снежинка на ладони.
Или возьми мистера Бартона. Ты видишь его впервые. Но ты пригласишь его пройтись с тобой и выкурить сигару перед сном… ты, человек, не имеющий веса, и он, обладающий многими миллионами и облеченный властью, человек тупой и глупый, последует за тобой, как собачонка, твоя маленькая собачонка, трусящая у ног. Он не будет знать, что с ним происходит, но так или иначе он пойдет с тобой. Разве я не знаю, Крис? Я наблюдала за тобой, так часто наблюдала за тобой и люблю тебя все больше и больше, потому что ты так восхитительно не ведаешь, что творишь.
– Я чуть не лопаюсь от тщеславия, слушая тебя.
Крис засмеялся, обнял Лют и прижал ее к себе.
– Да, – прошептала она, – и сейчас, когда ты смеешься надо всем, что я сказала, ты всем своим существом, душой, назови это, как хочешь, требуешь, чтобы я отдала тебе всю свою любовь.
Она прижалась к нему еще крепче и томно вздохнула. Он поцеловал ее в голову, не выпуская из мужественных и нежных объятий.
Тетя Милдред зябко шевельнулась и оторвала взгляд от планшетки.
– Ну, давайте начинать, – сказала она. – Становится прохладно. Роберт, где дети?
– Мы здесь, – отозвалась Лют, выскальзывая из объятий Криса.
– Теперь пошли к этому «комку мурашек», – прошептал Крис, и они вошли.
Предсказание Лют о том, как встретят ее возлюбленного, сбылось. Миссис Грантли, вся какая то неестественная, болезненная, сверкающая холодным магнетизмом, потеплела и растаяла, словно она действительно была снежинкой на ладони Криса. Мистер Бартон широко осклабился и был сама любезность. Тетя Милдред приветствовала его, излучая, казалось, любовь и материнскую доброту, а дядя Роберт добродушно и сердечно спросил:
– Ну, Крис, мой мальчик, как покатались?
Тетя Милдред поплотнее закуталась в шаль и поторопила их. Ей не терпелось приступить к делу, для которого они собрались. На столе лежал лист бумаги. На бумаге на трех подпорках лежала треугольная дощечка. Две подпорки представляли собой легко вращающиеся колесики. Третьей подпоркой служил карандаш, закрепленный на вершине треугольника.
– Кто первый? – решительно спросил дядя Роберт.
После секундного колебания тетя Милдред положила руку на дощечку и сказала:
– Кто нибудь непременно должен быть дураком к удовольствию остальных.
– Храбрая женщина, – одобрительно сказал ее муж. – Ну, миссис Грантли, покажите, на что вы способны.
– Я? – спросила дама. – Я ничего не делаю. Эта сила, или как уж вы ее там назовете, существует вне меня и вне вас. Что она собой представляет, я не могу вам объяснить. Но такая сила есть. У меня есть доказательства ее существования. Вы, несомненно, убедитесь в этом тоже. А теперь прошу вас сохранять тишину. Дотроньтесь до дощечки легонько, но твердо, миссис Стори, только ничего не делайте по собственной воле.
Тетя Милдред кивнула и встала, держа руку на планшетке, остальные молча и выжидающе обступили ее. Однако ничего не случилось. Проходили минуты, а планшетка не двигалась.
– Наберитесь терпения, – посоветовала миссис Грантли. – Не сопротивляйтесь никаким влияниям, которые, как вы, возможно, почувствуете, будут оказываться на вас. Но сами ничего не делайте. Вы почувствуете, как на вас будет действовать влияние. Оно заставит вас что нибудь делать, и вы будете не в силах ему противиться.
– Хотелось бы, чтобы это влияние поторопилось! – запротестовала тетя Милдред, простояв неподвижно минут пять.
– Еще немного, миссис Стори, еще чуть чуть, – успокаивающе сказала миссис Грантли.
Вдруг рука тети Милдред стала двигаться. Она озадаченно глядела на движение своей руки и слушала царапанье карандаша, укрепленного на острие планшетки.
Это продолжалось в течение последующих пяти минут, пока тетя Милдред с усилием не оторвала руку и не сказала с нервным смешком:
– Я не знаю, сама я это делала или не сама. Знаю только, что нервничала, стоя здесь буквально как дура. И потом эти ваши торжественные физиономии, обращенные ко мне…
– Как курица лапой, – отметил дядюшка Роберт, рассматривая каракули, которые она нацарапала на бумаге.
– Совершенно неразборчиво, – авторитетно заявила миссис Грантли. – И это вообще не похоже на буквы. Влияния еще не вступили в действие. Попробуйте вы, мистер Бартон.
Названный джентльмен, желая доставить удовольствие присутствовавшим, неуклюже выступил вперед и положил руку на дощечку. И в течение десяти тягучих минут он стоял без движения, как статуя, как окаменелое олицетворение эпохи коммерции.
У дяди Роберта стало что то твориться с лицом. Он щурился, стискивал зубы, издавал какие то глухие горловые звуки и, наконец, не выдержал и расхохотался. Смех его заразил всех, включая миссис Грантли. Мистер Бартон смеялся тоже, но он был немного уязвлен.
– Попробуйте вы, Стори, – сказал он.
Лют и тетя Милдред уговорили хохочущего дядю Роберта занять место у дощечки. Вдруг лицо его стало серьезным. Рука его начала двигаться, и слышно было, как карандаш заскрипел по бумаге.
– Черт побери! – пробормотал дядя Роберт. – Это любопытно. Поглядите ка. Я ведь не пишу. Я знаю, что не пишу. Смотрите, как ходит рука! Вы только поглядите.
– Роберт, прекрати свои шутки, – предупредила его жена.
– Я говорю тебе, что я не пишу, – ответил он с негодованием. – Мной овладела та самая сила. Спроси миссис Грантли. Если ты хочешь остановить меня, попроси ее. Пусть она остановит. Я сам не могу остановиться. Черт побери! Погляди на эти завитушки. Я так не пишу. В жизни никогда не писал с завитушками.
– Постарайтесь быть серьезными, – предупредила миссис Грантли. – Легкомысленная атмосфера не способствует успешной работе планшетки.
– Думаю, пока хватит, – сказал дядя Роберт, убирая руку с дощечки. – Теперь посмотрим.
Он наклонился и надел очки.
– Во всяком случае, здесь что то написано, и гораздо разборчивей, чем у других. Прочти, Лют, у тебя глаза помоложе.
– Вот это завитушки! – воскликнула Лют, взглянув на бумагу. – И посмотрите, здесь два разных почерка.
Она начала читать:
– «Это первое наставление. Вдумайтесь в такую фразу: „Я дух положительный, а не отрицательный“. Затем сконцентрируйтесь на положительной любви. После этого мир и гармония будут трепетать в вашем теле и вокруг него. Ваша душа…» Тут начинается другой почерк. Вот что им написано: «Буллфрог 95, Дикси 16, Голден Энкор 65, Голд Маунтин 13, Джим Бутлер 70, Джамбо 75, Норт Стар 42, Рескью 7, Блэк Бьютт 75, Браун Хоуп 16, Айрон Топ 3».
– Акции «Айрон Топ» довольно сильно упали, – пробормотал мистер Бартон.
– Роберт, это все твои шуточки! – осуждающе воскликнула тетя Милдред.
– Нет, нет! – запротестовал дядя Роберт. – Я просматривал биржевой курс. Но за каким дьяволом, простите, он попал на этот клочок бумаги, хотел бы я знать.
– Так подсказало ваше подсознание, – предположил Крис. – Вы, наверное, читали биржевой курс в сегодняшней газете.
– Нет, сегодня я не читал, но на прошлой неделе просмотрел его.
– Для подсознания не имеет значения, прошел ли день или год, – сказала миссис Грантли. – Подсознание ничего не забывает. Но мне кажется, что подсознание здесь ни при чем. Что же касается моих соображений по этому вопросу, то я отказываюсь их изложить.
– А что вы скажете о другой тарабарщине? – спросил дядя Роберт. – По моему, это что то вроде христианской науки.
– Или теософии, – вставила тетя Милдред. – Какое нибудь наставление неофиту.
– Продолжай, читай остальное, – потребовал ее супруг.
– «Это приведет тебя к общению с более могущественными духами, – читала Лют. – Ты станешь одним из нас, и имя твое будет Ария, и ты будешь… Конкэрор 20, Эмпайр 12, Коламбиа Маунтин 18, Мидуэй 140…» и… и это все! Нет! Вот последние завитушки… «Ария из Кандора…» – это должно быть, Махатма.
– Хотелось бы знать, Крис, как вы объясните эту теософскую тарабарщину с точки зрения подсознания, – вызывающе спросил дядя Роберт.
Крис пожал плечами.
– Объяснения нет. Вы, должно быть, получили послание, предназначенное для кого то другого.
– Провода перепутались, а? – Дядя Роберт захихикал. – Я бы назвал это спиритическим беспроволочным телеграфом.
– Это чепуха, – сказала миссис Грантли. – Ни разу не видела, чтобы планшетка так неистово вела себя. Мешают какие то посторонние влияния. Я почувствовала их с самого начала. Наверное, это потому, что вы превратили сеанс в забаву. Вы слишком много смеетесь.
– Некоторая приличествующая торжественность, конечно, должна украсить сие событие, – согласился Крис, кладя руку на планшетку. – Давайте я попробую. И никто из вас не должен смеяться, или хихикать, или даже думать о смехе или хихиканье. И если вы еще раз осмелитесь фыркнуть, дядя Роберт, вся оккультная месть обрушится на вас.
– Я буду вести себя тихо, – ответил дядя Роберт. – Но если мне действительно захочется фыркнуть, можно мне тихонько выскользнуть отсюда?
Крис кивнул. Рука его уже начала двигаться. Не было никаких предварительных подергиваний, никаких пробных росчерков. Рука сразу медленно и плавно повела дощечку по бумаге.
– Поглядите на него, – шептала Лют своей тете. – Смотрите, как он побледнел.
Услышав шепот, Крис беспокойно зашевелился, и вновь воцарилось молчание. Слышно было только непрерывное царапанье карандаша. Неожиданно Крис, как ужаленный, отдернул руку. Зевнув, он отступил от стола и с удивлением, как только что проснувшийся человек, взглянул на лица окружающих.
– Кажется, я что то написал, – сказал он.
– Да, вы написали, – с удовлетворением отметила миссис Грантли, взяв лист бумаги и вглядываясь в него.
– Прочтите вслух, – сказал дядя Роберт.
– Тогда слушайте. Запись начинается словом «берегись», повторенным три раза и написанным гораздо большими буквами, чем все остальное. «Б е р е г и с ь! Б е р е г и с ь! Б е р е г и с ь! Крис Донбар, я намерен уничтожить тебя. Я уже дважды покушался на твою жизнь, но потерпел неудачу. И все же я убью тебя. Я так уверен в успехе, что не боюсь сказать тебе об этом. Нет нужды объяснять тебе причину. Ты сам чувствуешь вину за собой. Зло, которое ты делаешь…» На этом запись обрывается.
Миссис Грантли положила бумагу на стол и посмотрела на Криса, на которого и так были устремлены все взоры и который зевал, словно его одолела сонливость.
– Я бы сказал, что дело приобретает кровожадный оборот, – заметил дядя Роберт.
– «Я уже дважды покушался на твою жизнь», – прочла миссис Грантли, вторично просматривая бумагу.
– На мою жизнь? – спросил Крис между двумя зевками. – Но на мою жизнь никто никогда не покушался. Ох! Как я хочу спать!
– Но, мой мальчик, ты думаешь о людях из плоти и крови, – смеясь, сказал дядя Роберт, – а это дух. Он покушался на твою жизнь невидимым путем. Может быть, какие нибудь призрачные руки пытались задушить тебя во сне.
– О Крис! – неожиданно воскликнула Лют. – А сегодня днем! Ты говорил, что какая то невидимая рука схватила поводья!
– Но я пошутил, – возразил Крис.
– И все таки… – Лют не досказала своей мысли.
Миссис Грантли напала на след.
– А что произошло сегодня днем? Ваша жизнь была в опасности?
Сонливость Криса как рукой сняло.
– Я сам заинтересовался этим, – признался он. – Мы еще ничего не говорили о происшествии. Сегодня днем Бэн сломал себе спину. Он бросился с берега, и я рисковал угодить под него.
– Странно, странно, – размышляла вслух миссис Грантли. – В этом что то есть… Это – предупреждение… А вчера вы поранились, когда ехали на лошади мисс Стори! Вот вам и два покушения!
Она с торжеством оглядела присутствующих. Планшетка была реабилитирована.
– Чепуха! – рассмеялся дядя Роберт, но смех его был чуть чуть нервным. – В наше время таких вещей не случается. Мы живем в двадцатом веке, уважаемая миссис Грантли. А это пахнет по меньшей мере средневековьем.
– У меня были такие удивительные опыты с планшеткой, – начала миссис Грантли, но вдруг замолчала, подошла к столу и положила руку на дощечку.
– Кто вы? – спросила она. – Как вас зовут?
Дощечка стала медленно писать. Тут уж все, за исключением мистера Бартона, склонились над столом и следили за движениями карандаша.
– Это Дик! – вскрикнула тетя Милдред, и в ее голосе прозвучала истерическая нотка.
Муж ее выпрямился, но лицо впервые стало серьезным.
– Это подпись Дика, – сказал он. – Я узнал бы его почерк из тысячи.
– «Дик Кэртис», – прочла вслух миссис Грантли. – А кто такой Дик Кэртис?
– Черт возьми, это удивительно! – присоединился мистер Бартон. – Почерк в обоих случаях один и тот же. Ловко, скажу я вам, очень ловко, – добавил он с восхищением.
– Дайте я посмотрю, – попросил дядя Роберт, взяв бумагу и внимательно изучая ее: – Да, это почерк Дика.
– Но кто такой Дик? – настаивала миссис Грантли. – Кто этот Дик Кэртис?
– Дик Кэртис, ну, это капитан Ричард Кэртис, – ответил дядя Роберт.
– Это отец Лют, – добавила тетя Милдред. – Лют носит нашу фамилию. Она никогда не видела отца. Он умер, когда ей было всего несколько недель. Это был мой брат.
– Замечательно, великолепно, – сказала миссис Грантли, раздумывая над смыслом записи. – Два покушения на жизнь мистера Данбара б ы л о. Это нельзя объяснить подсознательными явлениями, так как никто из нас не знал о сегодняшнем происшествии.
– Я знал, – ответил Крис, – и я же держал руку на планшетке, когда она писала о покушениях. Все объясняется просто.
– А почерк? – вмешался мистер Бартон. – В вашей записи и в записи миссис Грантли один и тот же почерк.
Крис наклонился и сравнил написанное.
– И кроме того, – воскликнула миссис Грантли, – мистер Стори узнал почерк!
Она взглянула на дядю Роберта, ожидая, что тот подтвердит ее слова.
Дядя Роберт кивнул и сказал:
– Да, это почерк Дика. Готов поклясться.
Перед Лют предстало видение. Пока остальные спорили, пересыпая свою речь терминами «психологические явления», «самогипноз», «остаток необъяснимой истины», «спиритизм», Лют вспоминала, каким ей в детстве рисовался образ отца солдата, которого она ни разу не видела. У нее была его сабля, несколько старинных дагерротипов. Ей много рассказывали о нем. Всего этого было достаточно, чтобы воссоздать его облик в детском воображении.
– Есть вероятность того, что один ум подсознательно подсказывает другому, – говорила миссис Грантли, а воображение Лют рисовало ей отца, едущего на своем большом чалом боевом коне. Вот он едет впереди своего отряда. Она видела, как он один отправляется в разведку, как он сражается с завывающими индейцами на Соленых Лугах, когда от его отряда осталась только десятая часть. И в созданном ее воображением физическом облике отца отражались его душевные качества. Со свойственной ей артистичностью она создала образ, пленявший ее своей цельностью, выразительный образ человека храброго, горячего, страстного, страшного в гневе, когда он боролся за правое дело, щедрого, великодушного, отходчивого и благородного, когда дело касалось законов чести, с идеалами примитивными, как у средневекового рыцарства. И все же она видела, что главными его чертами были всепоглощающая страстность и горячность, из за которых его называли «Отчаянным Диком Кэртисом».
– Разрешите мне проверить это, – услышала она голос миссис Грантли. – Пусть попытается мисс Стори. Планшетка, возможно, напишет новое послание.
– Нет, нет, умоляю вас, – вмешалась тетя Милдред. – Это слишком сверхъестественно. Тревожить мертвецов – это кощунство. И, кроме того, я расстроилась. Пойду ка я лучше спать, а вы тут продолжайте свои эксперименты без меня. Да, так будет лучше всего, а утром вы мне расскажете, что у вас получилось.
Несмотря на нерешительные протесты со стороны миссис Грантли, она попрощалась.
– Роберт может вернуться, как только проводит меня до палатки, – сказала она и ушла.
– Было бы стыдно отказаться от продолжения сеанса именно сейчас, когда нам еще не сказали, на грани чего мы находимся, – сказала миссис Грантли. – Не хотите ли попробовать, мисс Стори?
Лют подчинилась, но, положив руку на дощечку, она почувствовала какой то смутный, безотчетный страх перед этим заигрыванием со сверхъестественным. Она была человеком двадцатого века, а эта штука, как говорил ее дядя, в сущности, отдавала средневековьем. И все таки она не могла избавиться от инстинктивного страха, охватывавшего ее, страха, унаследованного человеком с тех диких и мрачных времен, когда его волосатый, обезьяноподобный предок, для которого стихии были олицетворением страха, боялся темноты.
Но, когда таинственная сила завладела ее рукой и заставила писать, все необычное вдруг отошло на задний план, и она испытывала лишь какое то смутное чувство любопытства, потому что перед ее глазами предстал еще один образ, на этот раз образ матери, которую она тоже не помнила. Образ матери рисовался не так ярко и отчетливо, как образ отца. Она видела, как в тумане, головку, окруженную ореолом святости, доброты и кротости, и в то же время что то говорило о спокойной решимости и воле, упорной и ненавязчивой, которая в жизни выражается главным образом в смирении.
Движение руки Лют прекратилось, и миссис Грантли уже читала запись.
– Это другой почерк, – сказала она. – Рука женщины. Подписано «Мартой». Кто такая Марта?
Лют не удивилась.
– Это моя мать, – просто сказала она. – Что она говорит?
Ее не бросило в сонливость, как Криса, но чувства ее как то притупились, и она ощутила приятную усталость. И пока читали запись, перед ее глазами все стоял образ матери.
– «Дорогое дитя, – читала миссис Грантли, – не бойся его. Слова и поступки его всегда были необдуманны. Не скупись на любовь. Любовь не причинит тебе вреда. Отвергать любовь грешно. Поступай по велению своего сердца, и ты не совершишь ничего дурного. Если ты будешь подчиняться мирским условностям, прислушиваться к голосу гордыни и тех, кто советует идти против веления сердца, то ты согрешишь. Не бойся отца. Он теперь раздражен, таким он часто бывал и при жизни, но он еще поймет мудрость моего совета, потому что так тоже бывало при жизни. Люби, дитя мое, и люби сильно. Марта».
– Дайте мне взглянуть, – воскликнула Лют, схватила бумагу и жадно прочла. Ее охватила невыразимая любовь к матери, которую она никогда не видела, и это послание с того света, казалось, придавало больше реальности тому, что она когда то существовала, чем туманный образ, только что стоявший перед глазами.
– Это замечательно, – повторила миссис Грантли. – Я никогда не видела ничего подобного. Вы только подумайте, милая: и ваш отец и ваша мать – оба они сегодня были с нами.
Лют дрожала. Усталость прошла, и она снова была сама собой, и трепетала от инстинктивного страха перед непонятным. И для нее было оскорбительным, что реальное или иллюзорное присутствие родителей или память о них как то связаны с присутствием этих двух, по сути дела, чужих людей: миссис Грантли, болезненной и страшной, и мистера Бартона, плотного и глупого, грубого душой и телом. Ей показалось кощунством, что эти чужие оказались посвященными в ее отношения с Крисом.
Она услышала шаги дяди, и ей сразу стало ясно, как быть. Она быстро свернула лист бумаги и засунула его за корсаж.
– Пожалуйста, ничего не говорите ему об этой второй записи, миссис Грантли, и вы, мистер Бартон. И тете Милдред не говорите. Это только расстроит их и напрасно обеспокоит.
Ею руководило также желание защитить своего возлюбленного, так как она знала, что если дядя и тетя прочтут эту странную запись планшетки, то их и без того недоверчивое отношение к Крису бессознательно ухудшится.
– И пожалуйста, не будем больше заниматься планшеткой, – торопясь, говорила Лют. – Давайте забудем всю ту нелепость, которая здесь произошла.
– Нелепость, дитя мое? – с негодованием запротестовала миссис Грантли, но дядя Роберт уже подошел к ним.
– Что здесь происходит? – спросил он.
– Вы опоздали, – сказала Лют беспечным тоном. – На вашу долю не осталось больше записей. Мы уже не занимаемся планшеткой и кончаем обсуждать теорию ее работы. Вы не знаете, который час?

– Ну, что ты делал вчера вечером, когда мы расстались?
– Я прогулялся.
Глаза Лют лукаво сощурились, словно она спрашивала на всякий случай то, что само собой подразумевалось.
– С мистером… мистером Бартоном?
– Да.
– И вы курили?
– Да, а что?
Лют весело рассмеялась.
– А что я говорила? Чем я не прорицательница? Я уже узнала, что мое предсказание сбылось. Я только что видела мистера Бартона, и он сказал мне, что гулял с тобой вчера вечером. Он клянется всеми своими фетишами и идолами, что ты блестящий молодой человек. Могу представить себе. На него обрушилось все обаяние Криса Данбара. Но я еще не кончила задавать вопросы. Где ты был все утро?
– Там, куда я возьму тебя с собой днем.
– Ты строишь планы, не зная, чего хочу я.
– Твои желания мне хорошо известны. Мы пойдем смотреть лошадь, которую я нашел.
– Это замечательно! – воскликнула Лют, выдавая свой восторг.
– Конь – красавец, – сказал Крис.
Но вдруг ее лицо стало серьезным, а в глазах появился испуг.
– Его зовут Команч, – продолжал Крис. – Он красавец, настоящий красавец, отличный тип калифорнийской ковбойской лошади. А линии… но что с тобой?
– Давай больше не ездить верхом, – сказала Лют, – по крайней мере некоторое время. К тому же, мне кажется, я немножко устала от поездок.
Он удивленно посмотрел на нее, но она смело встретила его взгляд.
– Я вижу гробы и цветы, – начал он, – и слышу похоронные речи, а скоро я увижу конец мира и звезды, падающие с неба, и небеса, свертывающиеся, как свиток; я увижу, как живые и мертвые собираются в судный день, я увижу овец и козлов, козлят и ягнят, одетых в белое, святых и прочих и прочих, я услышу звуки золотых арф и вопли падших душ, проваливающихся в преисподнюю, – все это я увижу и услышу в тот день, когда ты, Лют Стори, не осмелишься больше сесть на лошадь. На лошадь, Лют! На лошадь!
– Погоди хотя бы немного, – умоляла она.
– Смешно! – воскликнул он. – Что случилось? Уж не больна ли ты? Ты, которая всегда была так восхитительно, так непростительно здорова!
– Нет, не потому, – ответила она. – Я знаю, что это смешно, Крис, я знаю, но меня одолевают сомнения. Я ничего не могу поделать. Ты всегда говоришь, что я не витаю в облаках и трезво отношусь к действительности и тому подобное, но… возможно, это – преувеличение, я не знаю… но все, что произошло, записи планшетки, возможность того, что рука отца, уж я не знаю как, схватила поводья Бэна и толкнула его и тебя на смерть, связь между словами моего отца, что он дважды покушался на твою жизнь, и тем, что за последние два дня твоя жизнь дважды была в опасности из за лошадей,
– а ведь мой отец был хорошим наездником, – все это вызывает у меня сомнения. А вдруг в этом что то есть? Я не уверена в обратном. Наука, может быть, слишком догматична в своем отрицании невидимых явлений. Невидимые, духовные силы могут быть такими неосязаемыми, такими утонченными, что наука не в состоянии их обнаружить, опознать и объяснить. Разве ты не знаешь, Крис, что в каждом сомнении есть рациональное зерно? Мои сомнения могут быть маленькими… очень маленькими, но я люблю тебя так сильно, что мне не хочется подвергать тебя ни малейшему риску. И, кроме того, я женщина, что уже само говорит о моей предрасположенности к предрассудкам. Да, да, я знаю, ты назовешь это нереальным. Но я помню твой парадокс о реальности нереального – реальности галлюцинаций больного ума. И, если тебе угодно, то же самое происходит и со мной. Это галлюцинации и нереальность, но для меня, такой, как я есть, все это реальность, как реален кошмар, которым мучается человек, пока не проснется.
– Я никогда не слышал более логичного обоснования нелогичной просьбы,
– сказал, улыбаясь, Крис. – Во всяком случае, это неплохой довод. Ты сумела лучше изложить свои взгляды, чем я. Это напоминает мне Сэма, садовника, который служил у вас года два тому назад. Я случайно подслушал, как они с Мартином спорили в конюшне. Ты знаешь, какой Мартин фанатичный атеист. Так вот Мартин буквально забил Сэма своей логикой. Сэм подумал немного и сказал: «Что же это получается, мистер Мартин, вы все говорите и говорите, а меня не хотите послушать». «А что такое?» – спрашивает Мартин. «Понимаете ли, мистер Мартин, у меня есть два шанса против вашего одного». «Не понимаю», – говорит Мартин. «А вот что получается, мистер Мартин. У вас есть всего один шанс, как вы говорили, – это стать пищей для червей и пойти на удобрение огорода. А у меня есть один шанс – восславить господа, когда я буду в раю разгуливать по улицам, мощенным золотом, и другой шанс
– пойти на корм червям вместе с вами, мистер Мартин».
– Ты все шутишь, – сказала Лют, одобрительно рассмеявшись.
– А как я могу воспринимать серьезно весь этот вздор с планшеткой? – спросил он.
– Но ты не объяснил, откуда появился почерк моего отца, который узнал дядя Роберт… Ты вообще ничего не объяснил.
– Я не знаю всех тайн человеческого ума, – ответил Крис. – Но я считаю, что все подобные явления в недалеком будущем получат научное объяснение.
– Все равно, у меня есть тайное поползновение узнать у планшетки еще что нибудь, – призналась Лют. – Дощечка все еще лежит на столе в столовой. Мы можем сейчас ее испробовать. Только ты и я, и никто об этом не узнает.
Крис взял ее за руку и воскликнул:
– Пойдем! Это будет забавно!
Взявшись за руки, они побежали в столовую, в которой колоннами служили стволы деревьев.
– Лагерь пуст, – сказала Лют, положив планшетку на стол. – Миссис Грантли с тетей Милдред спят, а мистер Бартон уехал с дядей Робертом. Никто нам не помешает.
Она положила руку на дощечку.
– Ну, начнем.
В течение нескольких минут ничего не происходило. Крис пытался было заговорить, но Лют шикнула на него. Сначала она почувствовала, как задергалась рука. Потом карандаш начал писать. Они читали запись, слово за словом:
«Есть мудрость большая, чем мудрость разума. Любовь не является порождением холодного умственного расчета. Любовь рождается в сердце и стоит над разумом, над логикой, над философией. Верь своему сердцу, дочь моя. И если сердце твое приказывает верить возлюбленному, смейся над разумом и холодной мудростью, слушайся сердца и верь в своего возлюбленного. Марта».
– Но ведь вся эта запись продиктована твоим собственным сердцем, – воскликнул Крис. – Разве ты не понимаешь, Лют? Это твоя собственная мысль, а твое подсознание выразило ее на бумаге.
– Одно только мне непонятно, – возразила она.
– Что?
– Почерк. Взгляни. Он совсем не похож на мой. Он мелкий и старомодный, такой почерк был у женщин прошлого поколения.
– Ты что же, в самом деле хочешь убедить меня в том, что это пишет мертвая? – перебил он.
– Я не знаю, Крис, – заколебалась Лют. – Я ни о чем не могу сказать с уверенностью.
– Это абсурд! – горячился Крис. – Причуды воображения! Когда человек умирает, он становится покойником. Он превращается в прах, становится пищей для червей, как говорит Мартин. Покойники? Я смеюсь над покойниками. Они не существуют. Их нет. Я отрицаю загробные силы, люди умирают, сгнивают и исчезают!
– А что ты скажешь на это? – вызывающе спросила она, положив его руку на планшетку.
В тот же момент рука начала писать. От неожиданности оба вздрогнули. Запись была короткой:
«Б е р е г и с ь! Б е р е г и с ь! Б е р е г и с ь!»
Крис насторожился, но продолжал смеяться.
– Чудеса, да и только! У нас даже смерть подает свой голос из могилы. А где вы, добрые поступки? А родственные чувства? А радость? А дружба? А прочие добродетели?
Но Лют не разделяла его бравады. Лицо ее исказилось от страха. Дрожа, она схватила его за руку.
– Крис, не надо больше. Я сожалею, что мы затеяли это. Оставим покойников в покое. Тут что то не так. Этого не может быть. Признаюсь, на меня действует все это. Я ничего не могу поделать. Во мне все трепещет: и тело и душа. Эта речь из могилы, эта рука покойника, протягивающаяся из загробного мира, чтобы защитить меня от тебя… А смысл в этом есть. Есть же какая то тайна, которая не позволяет тебе жениться на мне. Если бы мой отец был жив, он бы защитил меня. Мертвый, он все еще старается защитить меня. Его руки, его мертвые руки хотят лишить тебя жизни!
– Успокойся, – мягко сказал Крис. – Послушай меня. Все это не больше, чем забава. Мы играли с субъективными силами, которые существуют в нас самих, с явлениями, которые наука еще не объяснила, вот и все. Психология еще такая молодая наука! Подсознание, можно сказать, еще только открыто. Еще многое в нем неясно, его законы еще не сформулированы. Явления эти просто еще не объяснены. Но нет никаких причин, из за которых мы тотчас же должны приклеивать им ярлык спиритизма. Мы еще не знаем, вот и все. А что касается планшетки…
Вдруг Крис замолчал, потому что в этот момент, жестикулируя, он положил руку на планшетку, и в тот же миг его руку свело, как в пароксизме, и он волей неволей задергал ею по бумаге. Со стороны казалось, что это пишет рука рассерженного человека.
– Нет, я больше не хочу этого видеть, – сказала Лют, когда он кончил писать. – Это все равно, что быть свидетельницей драки между тобой и живым отцом. Все это очень похоже на драку, на удары.
Она указала на бумагу, на которой было написано: «Ты не уйдешь ни от меня, ни от справедливого наказания, которого заслуживаешь!»
– Быть может, я слишком впечатлительна, но я даже отчетливо представила себе, как его руки тянутся к твоему горлу. Я знаю, что он, как ты говоришь, прах и тлен, но, несмотря на это, я представляю себе его как человека живого и ходящего по земле, я вижу гневное и мстительное выражение его лица и вижу, что его гнев и месть направлены против тебя.
Она скомкала исчерканные листки бумаги и отложила в сторону планшетку.
– Забудем об этом, – сказал Крис. – Не думал, что это подействует на тебя так сильно. Все это чисто субъективное явление, я уверен; возможно, с каким то намеком на что то такое… ну, и больше ничего. А сложившееся положение создало необыкновенно благоприятные условия для поразительных явлений.
– Кстати, о сложившемся положении, – сказала Лют, когда они медленно шли по той же дорожке назад. – Не знаю, как нам быть. Неужели все будет оставаться, как прежде? Как сделать лучше? Ты ничего не придумал?
Он молча сделал несколько шагов.
– Я решил сказать твоим родственникам.
– То, что ты не можешь сказать мне? – быстро спросила Лют.
– Нет, – медленно проговорил он, – то же самое, что я сказал тебе. Я не имею права сказать им больше, чем говорил тебе.
На этот раз задумалась она.
– Нет, не говори им, – сказала она наконец. – Они не поймут. Я тоже не понимаю, но я верю в тебя, а у них, само собой разумеется, нет такой слепой веры. Ты сказал мне, что есть тайна, не позволяющая нам жениться, и я верю тебе, но они не смогут поверить тебе и будут сомневаться, нет ли в твоей тайне чего то дурного. И потом, они еще больше расстроятся.
– Я должен уйти из твоей жизни, я знаю, – тихо сказал он. – И я могу уйти. Я не слабовольный человек. Один раз мне это не удалось, но нет причин думать, что я снова не выдержу характер.
У Лют перехватило дыхание.
– Мне очень тяжело слышать, что ты уйдешь и не вернешься. Я не могу примириться с мыслью, что не увижу тебя. Это ужасно. И не упрекай себя за слабость. Во всем виновата я. Это я заставила тебя вернуться. Я так хотела, чтобы ты был со мной! Я так хочу, чтобы ты был со мной! Что делать, Крис, оставим все, как есть, а там что будет, то будет. Мы можем быть уверены только в одном: все как нибудь разрешится.
– Было бы легче, если бы я ушел, – предположил Крис.
– Но я счастлива с тобой!
– Эх, жизнь! – пробормотал он в ярости.
– Уйдешь ты или останешься – это еще ничего не решает. Но я не хочу, чтобы ты уходил, Крис. А теперь хватит об этом. Разговоры ничего не могут изменить. Не будем говорить об этом, пока… пока в один прекрасный день, в один удивительный, счастливый день ты не придешь ко мне и не скажешь: «Лют, у меня все в порядке. Тайна больше не связывает меня. Я свободен». А до того времени забудем планшетку и все остальное и постараемся взять как можно больше от того малого, что дано нам.
А теперь, чтобы показать, как я собираюсь брать многое от малого, я даже готова поехать с тобой сегодня днем смотреть лошадь… хотя мне не хотелось бы, чтобы ты ездил верхом… во всяком случае, несколько дней или неделю. Как, ты говорил, его зовут?
– Команч, – ответил Крис. – Я знаю, он тебе понравится.

Крис лежал на спине. Голова его покоилась на каменном выступе. Он внимательно наблюдал за тем, что происходило на поросшем деревьями склоне по ту сторону каньона. Трещали ломающиеся кусты, звенели о камни стальные подковы, временами по мшистому склону скатывался вывернутый валун и с плеском обрушивался в поток, несшийся по хаотическому нагромождению камней. То там, то здесь в зеленой листве мелькали золотисто коричневая вельветовая амазонка Лют и гнедая лошадь, на которой она сидела.
Она выехала на открытое место, на котором оползень не оставил ни деревьев, ни травы. Лют остановила лошадь на самом краю обрыва и смерила его взглядом. Сорокафутовый обнаженный склон кончался небольшой площадкой с твердым покрытием, которую образовала сползшая земля и камни.
– Здесь я его и испытаю! – крикнула она через каньон. – Я хочу съехать на нем вниз.
Животное осторожно ступило на предательскую почву, перебирая задними ногами и не сгибая передних ног. Оно уверенно и спокойно, без всякой паники и нервозности вытягивало передние ноги, как только они слишком глубоко погружались в оползавшую землю, которая вздымалась небольшой волной перед скатывавшейся лошадью. Достигнув твердой почвы, конь загарцевал на маленькой площадке, играя всеми мускулами, быстро и упруго перебирая ногами, что так не вязалось со спокойными и осторожными движениями его во время спуска.
– Браво! – крикнул Крис, аплодируя.
– Никогда не видела такой умной и осторожной лошади, – отозвалась Лют, сворачивая по усыпанному камнями склону в лесную чащу.
Крис следил за ее продвижением по шуму, изредка он видел ее в просветах листвы по мере того, как она делала зигзаги, спускаясь по крутому, нехоженому склону. Она появилась внизу, на неровном берегу потока, заставила лошадь спрыгнуть с трехфутового обрывчика и остановилась, раздумывая, как ей перебраться через поток.
Над поверхностью воды нависал четырехфутовый выступ. Под ним клокотал бешеный водоворот. Слева от выступа, в нескольких футах ниже, находилась усыпанная гравием площадка. Но путь к ней преграждал огромный валун. Достичь площадки можно было, только прыгнув сначала на выступ скалы. Она внимательно осмотрела все и стиснула поводья, что говорило о принятом решении.
Встревоженный Крис сел, чтобы лучше видеть, что она задумала.
– Не надо! – крикнул он.
– Я верю в Команча! – ответила ему Лют.
– Он не сможет прыгнуть в сторону, на гравий, – предупредил Крис. – Он не удержится на ногах и опрокинется в воду. Вряд ли одна лошадь на тысячу способна на такой трюк.
– И Команч именно такая лошадь, – ответила она. – Смотри.
Она послала коня вперед, и он прыгнул точно на выступ, поставив все четыре ноги на узкую площадку. И в тот же момент Лют коснулась поводом его шеи, посылая его влево. Конь, осторожно перебирая соскальзывающими в воду ногами, взвился на дыбы и, сделав пол оборота на задних ногах, прыгнул влево, приземлившись прямо на маленькую усыпанную гравием гряду. Потом он легко перескочил через поток. Лют заставила его выскочить на берег и остановиться перед возлюбленным.
– Хорошо? – спросила она.
– Я так волновался, что даже не дышал, – ответил Крис.
– Купи его во что бы то ни стало, – сказала Лют, слезая с коня. – Это будет выгодная покупка. Я не могу сказать о нем ничего плохого. Ни разу в жизни я не испытывала такого доверия к лошади.
– Его владелец говорит, не было случая, чтобы он оступился.
– Купи его, купи его сейчас же, – посоветовала она, – а то этот человек еще передумает. Если ты не купишь, то куплю я. Какие ноги! Он проворен, как кошка, и очень послушен. Он так хорошо идет на поводу, что я не могу найти слов! Он будет слушаться, даже если вместо поводьев взять шелковые ниточки. Знаю, я очень восторженна, но если ты не купишь его, Крис, я куплю сама. Только откажись…
Менявший седла Крис улыбнулся в знак согласия.
– Конечно, по масти он не так подходит к Долли, как Бэн, – с сожалением сказала Лют, – но все равно шерсть его тоже весьма великолепна. И подумай, какая лошадь под этой шкурой!
Крис помог ей сесть в седло и последовал за ней вверх по склону на полевую дорогу. Вдруг она натянула поводья и сказала:
– Прямо в лагерь мы не поедем.
– Ты забыла про обед.
– Но я помню о Команче, – возразила Лют. – Мы поедем прямо на ранчо и купим его. Обед подождет.
– А вот кухарка ждать не будет, – сказал, смеясь, Крис. – Она уже грозилась уйти из за наших опозданий.
– Что ж, – последовал ответ, – тетя Милдред может подыскать себе другую кухарку, но мы во что бы то ни стало купим Команча.
Они повернули лошадей в другом направлении и поехали вверх по дороге, которая вилась по склону каньона Нан, пересекала водораздел и спускалась в долину Напа.
Подъем был крут, и они ехали очень медленно. Иногда они поднимались на сотни футов над руслом реки, потом снова спускались и пересекали ее вновь и вновь.
Они ехали то в густой тени гладкостволых кленов и высоких секвой, то по открытым горным уступам, где земля была суха и потрескалась на солнце.
На одном из таких уступов дорога на протяжении почти четверти мили была ровной. С одной стороны поднималась громада горы, с другой – крутая стена каньона падала почти отвесно до самого потока на дне его. В красивое зеленое и мрачноватое ущелье еле проникали трепещущие солнечные лучи, и лишь местами на стенах каньона лежали широкие полосы солнечного света. В безветренном воздухе стоял грохот бушующего потока и жужжание горных пчел.
Лошади пошли легкой рысью. Крис ехал по краю обрыва и глядел в пропасть, наслаждаясь прекрасным зрелищем. Заглушая жужжание пчел, рос грохот падающей воды. Он нарастал с каждым шагом лошадей.
– Гляди! – крикнул Крис.
Лют наклонилась в сторону, чтобы лучше видеть. Под ними вода, пенясь, скатывалась по гладкой скале к порогу и оттуда прыгала вниз пульсирующей белой лентой, вечно падающей и никогда не обрывающейся, всегда меняющей свое содержание и никогда форму. Это воздушное русло, бесплотное, как дымка, и вечное, как горы, начиналось в воздухе у самого порога и кончалось далеко внизу у верхушек деревьев, за зеленой завесой которых оно скрывалось, чтобы уйти в невидимый омут.
Всадники пронеслись мимо. Снова раздавался только отдаленный рокот падающей воды и жужжание пчел. А потом и его не стало слышно. Всадников охватили одинаковые чувства, и они взглянули друг на друга.
– О, Крис, как хорошо жить… и видеть рядом тебя!
Он ответил ей нежным взглядом.
Казалось, все способствовало их приподнято радостному настроению: и движения их тел, покачивающихся в такт лошадиному бегу, и быстро бегущая по жилам кровь, создающая ощущение бодрости и здоровья, и теплый ветер, овевающий лица, нежащий кожу ароматными бодрящими прикосновениями и купающий их в изысканном, немного чувственном восторге, и красота мира, еще более изысканная, переполнявшая их и вызывавшая чувство восхищения, то есть все духовное, все сокровенно личное и святое, что нельзя выразить словами, но можно передать сиянием глаз, в которых светится раскрытая душа.
Так они глядели друг на друга, не замедляя бега лошадей. Весна мира и весна юности разгоняла их кровь, тайна жизни трепетала в их глазах и была вот вот готова раскрыться и с помощью одного лишь магического слова рассеять все неясности и печали бытия.
На повороте дороги открывался вид на ущелье, дно которого где то вдалеке круто поднималось вверх. Всадники мчались по повороту, прижимаясь к внутренней стороне и глядя на быстро раскрывавшуюся панораму.
Все произошло внезапно. Лют не услышала ни звука, но еще до того, как лошадь упала, она почувствовала перебой в согласном беге животных. Она так быстро повернула голову, что успела увидеть падающего Команча. Он не оступился, не споткнулся. Он упал, словно вдруг умер на полном скаку или получил ошеломляющий удар.
И в то же мгновение она вспомнила планшетку; мысль о ней, словно ярким светом, пронзила сознание Лют. Она натянула поводья, и лошадь осела на задние ноги. Взгляд Лют не отрывался от упавшего Команча. Он ударился грудью о полотно дороги, подмяв под себя непослушные, безвольные ноги.
Все произошло в какую то долю секунды, которая, казалось, длилась целую вечность. Ударившись о землю, тело Команча несильно, но заметно подскочило. От жестокого удара из его больших легких со стоном вырвался воздух. По инерции Команч прокатился к краю обрыва. Под тяжестью всадника, навалившегося на его шею, Команч перевернулся через голову и полетел под уклон.
Не помня себя, Лют соскочила с лошади и бросилась к краю. Ее возлюбленный вылетел из седла, но правая нога его зацепилась за стремя. Склон был так крут, что ни лошадь, ни Крис не могли остановиться. Они увлекали за собой землю и мелкие камни, катившиеся маленькой лавиной. Лют стояла неподвижно, держась рукой за сердце и глядя вниз. И тут же перед ее глазами возникло видение: ее отец наносит призрачный удар, на полном скаку сбивающий Команча с ног и швыряющий лошадь и всадника к краю обрыва.
Крутизна, по которой катились человек и лошадь, кончалась у небольшого вала, а за ним начинался новый склон, продолжавшийся до нового вала. Третий склон кончался у последнего вала на дне каньона футах в четырехстах ниже дороги, где стояла и смотрела девушка. Она видела, как Крис дергал ногой, тщетно пытаясь высвободить ее из капкана, в который превратилось стремя. Команч сильно стукнулся о выступ скалы. Это на секунду задержало его падение, и человек успел ухватиться за кустик мансаниты. Лют видела, как он вцепился в кустик и другой рукой. Потом Команч покатился дальше. Она видела, как натянулся ремень стремени, как вытянулось тело и руки ее возлюбленного. Кустик мансаниты был вырван с корнем, лошадь и человек перевалили через пригорок и скрылись с глаз.
Лют увидела их ниже, на следующем склоне; человек и лошадь вновь и вновь перекатывались друг через друга. Крис уже не боролся. Так вместе перевалили они и на третий склон. Почти у самого низа Команч зацепился за каменистый бугорок. Он лежал тихо и рядом с ним, все еще привязанный к нему стремянным ремнем, навзничь лежал всадник.
– Только бы Команч не шевелился, – прошептала Лют, думая, как помочь Крису.
Но Команч снова стал биться, и Лют показалось, что призрачная рука ее отца стиснула поводья и потащила животное. Команч, барахтаясь, перекатился через бугорок, увлекая за собой безжизненное тело Криса, потом и лошадь и человек скрылись с глаз. Больше они не появлялись. Они достигли дна каньона.
Лют оглянулась. Она была одна в целом мире. Ее возлюбленного не стало. Ничто не говорило о том, что он был, кроме следов подков Команча на дороге и отпечатка его тела там, где он соскользнул с края обрыва.
– Крис! – крикнула она, потом еще раз, но это был уже крик отчаяния.
Из глубины доносилось только жужжание пчел и рокот потока.
– Крис! – крикнула она в третий раз и опустилась на пыльную дорогу.
Она почувствовала, как Долли коснулась мордой ее руки, прижалась щекой к шее кобылы и стала ждать. Она не знала, почему она ждет, но ничего другого ей не оставалось делать.


 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта