Warning: include(../../blocks/do_head.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr2/131.php on line 10

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/do_head.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr2/131.php on line 10
логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Warning: include(../../blocks/verhonline.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr2/131.php on line 19

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/verhonline.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_zarklassic/online_zarstr2/131.php on line 19
Джек Лондон. Нам-Бок - лжец

Джек Лондон. Нам-Бок - лжец 

Джек Лондон
Нам Бок – лжец



– Байдарка, правда, байдарка! Байдарка, и в ней человек! Глядите, как неуклюже он ворочает веслом!
Старая Баск Ва Ван приподнялась на коленях, дрожа от слабости и волнения, и посмотрела в море.
– Нам Бок всегда неуклюже работал веслом, – пробормотала она в раздумье, прикрыв ладонью глаза от солнца и глядя на сверкающую серебром поверхность воды. – Нам Бок всегда был неуклюжим. Я помню…
Но женщины и дети громко расхохотались, и в их хохоте слышалась добродушная насмешка; голос старухи затих, и только губы шевелились беззвучно.
Кугах оторвался от своей работы (он был занят резьбой по кости), поднял голову и посмотрел туда, куда указывал взгляд Баск Ва Ван. Да, это была байдарка, она шла к берегу, хотя временами ее и относило далеко в сторону. Сидевший в ней греб решительными, но неумелыми движениями и приближался медленно, словно сознательно ставя лодку вдоль волны. Голова Кугаха снова склонилась над работой: на моржовом бивне он вырезал спинной плавник такой рыбы, какие никогда не плавали ни в одном море.
– Это, наверно, мастер из соседнего селения. Хочет посоветоваться со мной, как вырезывать на кости разные изображения, – сказал он наконец. – Но он неуклюжий человек. Никогда он не научится.
– Это Нам Бок, – повторила старая Баск Ва Ван. – Неужели я не узнаю своего сына? – раздраженно выкрикнула она. – Говорю вам: это Нам Бок.
– Ты это говорила каждое лето, – ласково стала увещевать ее одна из женщин. – Чуть только море очистится ото льда, ты садилась на берегу и целыми днями смотрела в море; и про всякую лодку ты говорила: «Это Нам Бок». Нам Бок умер, о Баск Ва Ван, а мертвые не возвращаются. Невозможно, чтобы мертвый вернулся.
– Нам Бок! – закричала старуха так громко и пронзительно, что все с удивлением оглянулись на нее.
Она с трудом встала на ноги и заковыляла по песку. По дороге она споткнулась о лежащего на солнышке младенца, мать бросилась унимать его и пустила вслед старухе грубые ругательства, но та не обратила на нее внимания. Ребятишки, обгоняя ее, помчались к берегу, а когда байдарка, едва не опрокинувшись из за неловкости гребца, подъехала ближе, за ребятишками потянулись и женщины. Кугах отложил моржовый клык в сторону и тоже пошел, тяжело опираясь на свою дубинку, а за ним по двое и по трое двинулись мужчины.
Байдарка повернулась бортом, и ее непременно захлестнуло бы прибоем, если б один из голых юнцов не вбежал в воду и не вытащил ее за нос далеко на песок. Человек поднялся и пытливо оглядел стоявших перед ним жителей селения. Грязная и изношенная полосатая фуфайка свободно облегала его широкие плечи, шея по матросски была повязана красным бумажным платком. Рыбачья шапка на коротко остриженной голове, грубые бумажные штаны и тяжелые сапоги дополняли его наряд.
Несмотря на все это, он был удивительным явлением для рыбаков с дельты великого Юкона: всю жизнь перед глазами у них было Берингово море, и они видели только двух белых – переписчика населения и заблудившегося католического священника. Они были народ бедный – ни золота в их земле не было, ни ценных мехов на продажу, поэтому белые и близко не подходили к их берегу. К тому же в этой стороне моря тысячелетиями скоплялись наносы горных пород Аляски, так что корабли садились на мель, даже еще не увидев земли. Вследствие этого болотистое побережье с глубокими заливами и множеством затопляемых островков никогда не посещалось большими кораблями белых людей, и рыбачье племя не имело понятия об их существовании.
Кугах Резчик внезапно побежал, зацепился за собственную дубинку и упал.
– Нам Бок! – закричал он отчаянно, стараясь подняться. – Нам Бок, унесенный морем, вернулся!
Мужчины и женщины попятились, ребятишки обратились в бегство, прошмыгнув между ног взрослых. Один Опи Куон, как и подобает старшине селения, проявил храбрость. Он вышел вперед и долго и внимательно разглядывал пришельца.
– Это в самом деле Нам Бок, – сказал он наконец, и женщины, поняв по его голосу, что сомнений больше нет, завыли от суеверного ужаса и отступили еще дальше.
Губы пришельца нерешительно раскрылись, и смуглый кадык задвигался, словно силясь вытолкнуть застревавшие слова.
– Ля ля, это Нам Бок! – бормотала Баск Ва Ван, заглядывая ему в лицо.
– Я всегда говорила, что Нам Бок вернется.
– Да, Нам Бок вернулся.
На этот раз говорил сам Нам Бок; он перешагнул через борт и стоял одной ногой на суше, другой – на байдарке. Опять его горло напряглось, и видно было, что он с трудом подыскивает забытые слова. И когда он их наконец выговорил, они были странны на слух, и гортанные звуки сопровождались каким то причмокиванием.
– Привет, о братья, – сказал он, – братья тех лет, когда я жил среди вас и попутный ветер еще не унес меня в море.
Он ступил на песок другой ногой, но Опи Куон замахал на него руками.
– Ты умер, Нам Бок, – сказал он.
Нам Бок рассмеялся.
– Взгляни, какой я толстый.
– Мертвые не бывают толстыми, – согласился Опи Куон. – Ты хорошо упитан, но это странно. Еще ни один человек, ушедший с береговым ветром, не возвращался по пятам лет.
– Я возвратился, – просто ответил Нам Бок.
– Тогда, быть может, ты тень. Проходящая тень Нам Бока, который был. Тени возвращаются.
– Я голоден. Тени не едят.
Но Опи Куон был смущен и в мучительном сомнении провел рукой по лбу. Нам Бок тоже был смущен; он обводил глазами лица стоявших перед ним рыбаков и не видел в них привета. Мужчины и женщины шепотом переговаривались между собой. Дети робко жались за спины старших, а собаки, ощетинившись, скалили морды и подозрительно нюхали воздух.
– Я родила тебя, Нам Бок, и кормила тебя грудью, когда ты был маленький, – жалостливо молвила Баск Ва Ван, подходя ближе. – И тень ты или не тень, я и теперь дам тебе поесть.
Нам Бок шагнул было к ней, но испуганные и угрожающие возгласы заставили его остановиться. Он сказал на непонятном языке что то очень похожее на «о черт!» и добавил:
– Я человек, а не тень.
– Что можно знать, когда дело касается неведомого? – спросил Опи Куон отчасти у самого себя, отчасти обращаясь к своим соплеменникам. – Сейчас мы есть, но один вздох – и нас нет. Это мы знаем, но мы не знаем, Нам Бок ты или его тень?
Нам Бок откашлялся и ответил так:
– В давно прошедшие времена, Опи Куон, отец твоего отца ушел и возвратился по пятам лет. И ему не отказали в месте у очага. Говорили… – Он значительно помолчал, и все замерли, ожидая, что он скажет. – Говорили,
– повторил он внушительно, рассчитывая на эффект своих слов, – что Сипсип, его жена, принесла ему двух сыновей после его возвращения.
– Но он не вверялся береговому ветру, – возразил Опи Куон. – Он ушел в глубь суши, а это так уж положено, что по суше человек может ходить сколько угодно.
– Так же точно и по морю. Но не в том дело. Говорили… будто отец твоего отца рассказывал удивительные истории о том, что он видел.
– Да, он рассказывал удивительные истории.
– Мне тоже есть что порассказать, – хитро заявил Нам Бок. И, заметив колебания слушателей, добавил: – Я привез и подарки.
Он достал из своей лодки шаль дивной мягкости и окраски и набросил ее на плечи матери. У женщин вырвался дружный вздох восхищения, а старая Баск Ва Ван стала щупать и гладить рукой яркую ткань, напевая от восторга, как ребенок.
– У него есть что рассказать, – пробормотал Кугах.
– И он привез подарки, – откликнулись женщины.
Опи Куон видел, что его соплеменникам не терпится послушать чудесные рассказы, да и его самого разбирало любопытство.
– Улов был хороший, – сказал он рассудительно, – и жира у нас вдоволь. Так пойдем, Нам Бок, попируем.
Двое мужчин взвалили байдарку на плечи и понесли ее к костру. Нам Бок шел рядом с Опи Куоном, прочие жители селения следовали за ними, и только несколько женщин задержались на минутку, чтобы любовно потрогать шаль.
Пока шел пир, разговору было мало, зато много любопытных взглядов украдкой было брошено на сына Баск Ва Ван. Это стесняло его, но не потому, что он был скромного нрава, а потому, что вонь тюленьего жира лишила его аппетита; ему же во что бы то ни стало хотелось скрыть это обстоятельство.
– Ешь, ты голоден, – приказал Опи Куон, и Нам Бок, закрыв глаза, сунул руки в горшок с тухлой рыбой.
– Ля ля, не стесняйся. Тюленей эти годы было много, а сильные мужчины всегда голодны.
И Баск Ва Ван обмакнула в жир особенно отвратительный кусок рыбы и, закапав все кругом, нежно протянула его сыну.
Однако некоторые зловещие симптомы скоро оповестили Нам Бока, что желудок его не так вынослив, как в былые времена, и он в отчаянии поспешил набить трубку и закурить. Люди шумно ели и наблюдали за ним. Не многие из них могли похвастаться близким знакомством с этим драгоценным зельем, хотя оно порой попадало к ним – понемножку и самого скверного сорта – от северных эскимосов в обмен на другие товары. Кугах, сидевший рядом с ним, дал ему понять, что и он не прочь бы разок затянуться, и в промежутке между двумя кусками рыбы вложил в рот янтарный мундштук и принялся посасывать его вымазанными жиром губами. Увидев это, Нам Бок дрожащей рукой схватился за живот и отвел протянутую обратно трубку. Пусть Кугах оставит трубку себе, сказал он, потому что он с самого начала намеревался почтить его этим подношением. И все стали облизывать пальцы и хвалить щедрость Нам Бока.
Опи Куон поднялся.
– А теперь, о Нам Бок, пир кончен, и мы хотим послушать об удивительных вещах, которые ты видел.
Рыбаки захлопали в ладоши и, разложив около себя свою работу, приготовились слушать. Мужчины строгали копья и занимались резьбой по кости, а женщины соскабливали жир с котиковых шкур и разминали их и шили одежду нитками из сухожилий. Нам Бок окинул взглядом всю эту картину и не увидел в ней той прелести, какую, по воспоминаниям, ожидал найти. В годы своих скитаний он с удовольствием рисовал себе такую именно картину, но сейчас, когда она была перед его глазами, он чувствовал разочарование. Убогая и жалкая жизнь, думалось ему; она не идет ни в какое сравнение с жизнью, к которой он теперь привык. Все таки кое что им расскажет, он приоткроет им глаза, – и при этой мысли глаза его заблестели.
– Братья, – начал он с благодушным самодовольством человека, готовящегося поведать о своих подвигах. – Братья, когда много лет назад я ушел от вас, было позднее лето и погода стояла такая точно, какая обещает быть сейчас. Вы все помните тот день: чайки летали низко, с суши дул сильный ветер, и я не мог одолеть его на своей байдарке. Я плотно затянул покрышку, чтобы вода не попала внутрь, и всю ночь боролся с бурей. А утром земли уже не было видно – одно море – и ветер с суши по прежнему держал меня в руках и гнал перед собой. Три раза ночь сменялась бледным рассветом, а земли все не было видно, и береговой ветер все не отпускал меня. И когда наступил четвертый день, я был как безумный. Я не мог работать веслом, потому что ослабел от голода, а голова моя кружилась и кружилась – так меня мучила жажда. Но море уже утихло, и дул теплый южный ветер, и когда я посмотрел вокруг, то увидел такое зрелище, что подумал, не сошел ли я и вправду с ума.
Нам Бок остановился, чтобы вытащить волоконце лососины, застрявшее в зубах, а окружавшие его мужчины и женщины ждали, бросив работу и вытянув шеи.
– Это была лодка, большая лодка. Если все лодки, какие я когда либо видел, сложить в одну, она все таки не будет такой большой.
Послышались возгласы сомнений, и Кугах, насчитывавший много лет жизни, покачал головой.
– Если б каждая байдарка была все равно что песчинка, – продолжал утверждать Нам Бок, – и если б байдарок было столько, сколько песчинок на этом берегу, и то из них не составилась бы такая большая лодка, какую я увидал на четвертый день. Это была очень большая лодка, и называлась она шхуна. Я увидел, что эта чудесная лодка, эта большая шхуна идет прямо на меня, а на ней люди…
– Стой, о Нам Бок! – воскликнул Опи Куон. – Какие это были люди? Большие люди?
– Нет, они были, как ты и я.
– Большая лодка шла быстро?
– Да.
Лодка была большая, люди маленькие, – отметил для точности Опи Куон.
– И люди гребли длинными веслами?
Нам Бок усмехнулся.
– Весел не было вовсе, – сказал он.
Разинутые рты открылись еще шире, и наступила продолжительная тишина. Опи Куон попросил у Кугаха трубку и несколько раз задумчиво затянулся. Одна из молодых женщин нервно хихикнула, чем навлекла на себя гневные взгляды.
– Значит, весел не было? – тихо спросил Опи Куон, возвращая трубку.
– Южный ветер дул сзади, – пояснил Нам Бок.
– Но ветер гонит лодку медленно.
– У шхуны были крылья – вот так.
Он набросал на песке схему мачт и парусов, и мужчины, столпившись вокруг, стали изучать ее. Дул резкий ветер, и для большей наглядности Нам Бок схватил за концы материнскую шаль и растянул ее, так что она надулась, как парус. Баск Ва Ван бранилась и отбивалась, но ветер подхватил ее и потащил по берегу; шагах в двадцати, еле дыша, она упала на кучу прибитых морем щепок. Мужчины крякали с понимающим видом, но Кугах вдруг откинул назад свою седую голову.
– Хо! Хо! – расхохотался он. – Одна глупость, эта твоя большая лодка! Чистая глупость! Игрушка ветра! Куда ветер подует, туда и она. В такой лодке не знаешь к какому берегу пристанешь, потому что она плывет всегда по ветру, а ветер дует куда ему вздумается, и никому не известно, в какую сторону он подует сейчас.
– Да, это так, – важно подтвердил Опи Куон. – По ветру идти легко, но, когда ветер противный, человеку приходится сильно бороться; а раз весел у этих людей на большой лодке не было, значит, они вовсе не могли бороться.
– Очень им нужно было бороться! – сердито воскликнул Нам Бок. – Шхуна идет и против ветра.
– А что, ты говорил, заставляет шх… шх… шхуну двигаться? – спросил Кугах, ловко одолев незнакомое слово.
– Ветер, – последовал нетерпеливый ответ.
– Ветер заставляет шх… шх… шхуну двигаться против ветра? – Тут старый Кугах без стеснения подмигнул Опи Куону и под общий смех продолжал:
– Ветер дует с юга, а шхуну гонит на юг. Ветер дует против ветра. Ветер дует сразу и в ту и в другую сторону. Это очень просто. Мы поняли, Нам Бок. Мы все поняли.
– Ты глупец!
– Уста твои говорят правду, – ответил Кугах кротко. – Я слишком долго не мог понять самую простую вещь.
Лицо Нам Бока помрачнело, и он быстро проговорил какие то слова, которых раньше они никогда не слыхали. Все снова принялись кто резать по кости, кто очищать шкуры, но он крепко сжал губы, чтобы не вырвались у него слова, которым все равно никто не поверит.
– Эта шх… шх… шхуна, – невозмутимо спросил Кугах, – она была сделана из большого дерева?
– Она была сделана из многих деревьев, – отрезал Нам Бок. – Она была очень большая.
Он опять угрюмо замолчал, а Опи Куон подтолкнул Кугаха, который в недоверчивом изумлении покачал головой и прошептал:
– Удивительное дело.
Нам Бок попался на удочку.
– Это еще что, – сказал он легкомысленно, – а вот посмотрели бы вы на пароход. Во сколько раз байдарка больше песчинки, во столько раз шхуна больше байдарки, во столько раз пароход больше шхуны. К тому же пароход сделан из железа. Он весь железный.
– Нет, нет, Нам Бок, – воскликнул старшина, – как это может быть? Железо всегда идет ко дну. Вот послушай: у старшины соседнего селения я выменял нож, и вчера нож выскользнул у меня из рук и сразу пошел вниз, в самую глубь моря. Всему есть закон. У каждой вещи свой закон. Мы знаем. Больше того: мы знаем, что для всех одинаковых вещей закон один, и потому для всего железного закон тоже один. Так что отрекись от своих слов, Нам Бок, чтоб мы не потеряли к тебе уважение.
– Но это так, – стоял на своем Нам Бок. – Пароход весь железный, а не тонет.
– Нет, нет, этого не может быть.
– Я видел своими глазами.
– Это противно природе вещей.
– Но скажи мне, Нам Бок, – перебил Кугах, опасаясь, как бы рассказ на этом не прекратился. – Скажи мне, как эти люди находят дорогу в море, если не видно берега?
– Солнце показывает им дорогу.
– Но как?
– У старшины шхуны есть такая штука, через которую смотрят на солнце, и вот в полдень он берет ее, и смотрит, и заставляет солнце сойти с неба на край земли.
– Но это колдовство! – ошеломленный таким святотатством, закричал Опи Куон. Мужчины в ужасе подняли руки, женщины заголосили. – Это гнусное колдовство! Очень нехорошо отклонять великое солнце от его пути: оно прогоняет ночь и дает нам тюленей, лососину и тепло.
– Что из того, что это колдовство? – грубо спросил Нам Бок. – Я тоже смотрел сквозь эту вещь на солнце и заставлял солнце сходить с неба.
Сидевшие поблизости поспешно отодвинулись, и одна женщина накрыла лицо ребенка, лежавшего на руках, чтобы не упал на него взгляд Нам Бока.
– Что же было на утро четвертого дня, когда шх… шх… шхуна погналась за тобой?
– У меня так мало оставалось сил, что я не мог уйти от нее. И вот меня взяли на борт, влили в горло воду и дали хорошую пищу. Братья мои, мы видели только двух белых людей. А на шхуне люди все были белые, и было их столько, сколько у меня пальцев на руках и ногах. И когда я увидел, что они добры, я осмелел и решил все запоминать, чтобы потом рассказать вам, что я видел. И они научили меня своей работе, и кормили хорошей пищей, и отвели мне место для сна.
И мы день за днем плыли по морю, и каждый день старшина стаскивал солнце с неба и заставлял его говорить, где мы находимся. И когда море бывало милостиво, мы охотились на котиков, и я очень удивлялся, потому что эти люди выбрасывали мясо и жир и оставляли себе только шкуры.
Опи Куон скривил рот и готов уже был высмеять подобную расточительность, но Кугах толчком заставил его молчать.
– Потом наступило трудное время – солнце ушло и мороз стал больно жечь кожу; и тогда старшина повернул шхуну на юг. Долгие дни мы плыли на юг и на восток, ни разу не увидав земли, и вот уже стали приближаться к селению, откуда все они были родом…
– Почем они знали, что приближаются? – спросил Опи Куон, который больше не в силах был сдержать себя. – Ведь земли не было видно.
Нам Бок метнул на него яростный взгляд.
– Разве я не сказал, что старшина спускал солнце с неба?
Но Кугах успокоил Опи Куона, и Нам Бок продолжал:
– Так вот, я говорю, когда мы стали приближаться к тому селению, разразилась сильная буря, и в темноте мы были беспомощны, так как не знали, где находимся…
– Ты только что говорил, что старшина знал…
– Молчи, Опи Куон! Ты дурак и не понимаешь. Я говорю, в темноте мы были беспомощны, и вдруг сквозь рев бури я услышал шум прибоя. И тотчас мы обо что то ударились, и я очутился в воде и поплыл. Берег был скалистый, и скалы тянулись на много миль, и только в одном месте была узенькая песчаная полоска, но мне суждено было выбраться из бурунов. Другие, должно быть, разбились о скалы, потому что ни одного из них не оказалось на берегу, кроме старшины, – я узнал его только по кольцу на пальце.
Когда наступил день и я убедился, что от шхуны ничего не осталось, я обратил свой взгляд на сушу и пошел в глубь ее, чтобы добыть себе пищу и увидеть человеческие лица. Когда я подошел к жилью, то меня впустили и дали поесть, потому что белые люди добры, а я выучился говорить на их языке. И дом, в который я попал, был больше, чем все дома, построенные нами, и больше тех, что до нас строили себе наши отцы.
– Велик же был этот дом, – сказал Кугах, скрывая свое недоверие под видом изумления.
– И на постройку его пошло много деревьев, в тон ему подхватил Опи Куон.
– Этот дом – еще пустяки, – пренебрежительно пожал плечами Нам Бок. – Как наши дома малы по сравнению с ним, так этот дом был мал по сравнению с теми, что я увидел потом.
– А люди там тоже были большие?
– Нет, люди были, как ты и я, – отвечал Нам Бок. – Я срезал себе палку, чтобы удобно было ходить, и, помня, что я обо всем должен рассказать вам, братья, на каждого из живших в этом доме я сделал на своей палке по зарубке. И я прожил там много дней и работал, и за это мне давали деньги, – и вы не знаете, что это такое, но это очень хорошая вещь.
Потом я ушел с этого места и отправился еще дальше. По дороге я встречал много народа и стал делать на палке зарубки поменьше, чтобы всем хватило места. И вдруг я увидел что то совсем удивительное. На земле передо мной лежала железная полоса толщиной в мою руку, а через широкий шаг от нее лежала другая железная полоса…
– Значит, ты стал богатым человеком, – заключил Опи Куон, – потому что железо дороже всего на свете. Из этих полос получилось бы много ножей.
– Но это железо было не мое.
– Это была находка, и она принадлежит тому, кто нашел.
– Нет. Эти полосы положили белые люди. Кроме того, полосы эти такие длинные, что ни один человек не мог бы их унести, такие длинные, что, сколько я ни смотрел, конца им не видел.
– Нам Бок, не слишком ли это много железа? – предостерегающе заметил Опи Куон.
– Да, мне самому трудно было поверить, хотя они лежали перед моими глазами; но глаза меня не обманывали. Я стоял и смотрел и вдруг услышал…
– Он быстро повернулся к старшине. – Опи Куон, ты знаешь, как ревет разгневанный морской лев? Представь себе столько морских львов, сколько волн в море, и представь себе, что все эти морские львы соединились в одного льва, – и вот если б заревел такой лев, то рев его был бы подобен тому, который я услышал.
Рыбаки в изумлении громко вскрикнули, а у Опи Куона отвисла челюсть.
– И вдалеке я увидел чудовище, равное тысяче китов. Оно было одноглазое, и изрыгало дым, и оглушительно фыркало. У меня от страха задрожали ноги, но я побежал по тропинке между двумя железными полосами. А оно приближалось с быстротой ветра, это чудовище; и только я успел отскочить в сторону, как оно обдало мне лицо своим горячим дыханием…
Опи Куон овладел собой, челюсть его стала на место, и он спросил:
– А потом? Что же было потом, о Нам Бок?
– Потом оно промчалось по железным полосам мимо и не причинило мне вреда; а когда ноги у меня перестали трястись, оно уже исчезло из вида. И в той стороне это – самое обыкновенное дело. Этих чудовищ не боятся даже женщины и дети, и люди заставляют их там работать.
– Как мы заставляем работать наших собак? – спросил Кугах, и глаза его недоверчиво блеснули.
– Да, как мы заставляем работать наших собак.
– А как разводятся эти… эти чудовища? – поинтересовался Опи Куон.
– Они не разводятся вовсе. Люди искусно делают их из железа и кормят камнями и поят водой. Камни превращаются в огонь, вода – в пар, а этот пар и есть дыхание их ноздрей и…
– Хватит, хватит, о Нам Бок, – прервал его Опи Куон. – Расскажи нам о других чудесах. Мы устали от таких, которых мы не понимаем.
– Вы не понимаете? – в отчаянии вскричал Нам Бок.
– Нет, не понимаем, – уныло откликнулись и мужчины и женщины. – Мы не можем понять.
Нам Бок подумал о сложных машинах, которые разом и жнут и молотят, и о машинах, показывающих изображения живых людей, и о машинах, из которых исходят человеческие голоса, – и ему стало ясно, что его народ ни за что этого не поймет.
– А если я скажу вам, что я ездил по стране на таком железном чудовище? – спросил он с горечью.
Опи Куон развел руками, не пытаясь скрыть свое недоверие.
– Говори, говори. Говори, что хочешь. Мы слушаем.
– Так вот, я поехал на железном чудовище и дал за это деньги…
– Ты же сказал, что его кормят камнями.
– Я ведь сказал тебе, глупец, что деньги – это такая вещь, о которой ты понятия не имеешь. Итак, я поехал на этом чудовище через всю страну и проезжал мимо многих селений, пока не приехал в большое селение на морском заливе. Дома там поднимали свои крыши к самым звездам небесным, и мимо них тянулись облака, и везде было полно дыма. И шум в этом селении был – как шум бурного моря, а народу было столько, что я бросил свою палку и перестал и думать о том, чтобы делать зарубки.
– Если бы ты делал маленькие зарубки, – укоризненно заметил Кугах, – ты мог бы рассказать нам все в точности.
– Если бы я делал маленькие зарубки! – вне себя накинулся на него Нам Бок. – Слушай, Кугах, ты, который только и умеешь, что царапать на кости! Если бы я делал даже самые маленькие зарубки, то не хватило бы не только той палки, но и двадцати палок, – нет, не хватило бы всех бревен, которые выбросил прибой на берег между этим селением и соседним. И если б всех вас с женщинами и детьми было в двадцать раз больше и если б у каждого было по двадцати рук и в каждой руке палка и нож, все равно невозможно было бы сделать зарубки на всех людей, которых я видел, – так много их было и так быстро проходили они мимо меня.
– На всем свете не может быть столько народа, – возразил Опи Куон, ибо он был ошеломлен и не мог охватить умом таких громадных количеств.
– А что ты знаешь обо всем свете и о том, как он велик? – спросил Нам Бок.
– Но не может быть столько народа в одном месте.
– Кто ты такой, чтобы решать, что может быть и чего не может быть?
– Да ведь ясно, что в одном месте не может быть столько народа. Их лодки запрудили бы все море, так что негде было бы повернуться. И каждый день они вылавливали бы из моря всю рыбу – и все равно на всех бы ее не хватало.
– Казалось бы, так оно и должно быть, – ответил Нам Бок, заканчивая беседу. – И, однако, это правда. Я видел все собственными глазами и потому бросил свою палку.
Он зевнул во весь рот и поднялся.
– Я приплыл издалека. День был долгий, и я устал. Сейчас я лягу спать, а завтра мы еще поговорим о том, что я видел.
Баск Ва Ван боязливо заковыляла вперед и гордясь своим удивительным сыном и в то же время испытывая перед ним благоговейный ужас. Она привела его в свою хижину и уложила на жирный вонючий мех. Но мужчины остались у костра, чтобы держать совет, и на этом совете долго шептались и спорили.
Прошел час и другой – Нам Бок спал, а разговор у костра все продолжался. Вечернее солнце склонилось к северу и в одиннадцать часов остановилось почти прямо на севере. Тогда старшина и резчик по кости покинули совет и разбудили Нам Бока. Он, мигая со сна, взглянул им в лица и повернулся на другой бок. Но Опи Куон беззлобно, но решительно начал трясти его за плечи, пока тот совсем не пришел в себя.
– Ну ну, Нам Бок, вставай! – приказал он. – Пора!
– Опять есть? – вскричал Нам Бок. – Нет, я не голоден. Ешьте сами и дайте мне спать.
– Пора уходить! – заревел Кугах.
Но Опи Куон был не так резок.
– Ты в паре со мной ходил на байдарке, когда мы были мальчиками, – сказал он. – Мы вместе первый раз вышли на охоту за тюленями и вытаскивали лососей из западни. И ты возвратил меня к жизни, Нам Бок, когда море сомкнулось над моей головой и меня стало затягивать под черные скалы. Вместе мы голодали, и дрогли от холода, и заползали вдвоем под одну шкуру, и лежали рядом, тесно прижавшись друг к дружке. Из за всего этого, из за того, что я дружил с тобой, мне очень жалко, что ты возвратился к нам таким необыкновенным лжецом. Мы ничего не понимаем, и головы у нас кружатся от всего, что ты рассказал. Это нехорошо, и в совете было много толков. И мы решили, что ты должен уйти, чтобы не смущать нас и не туманить нам разум необъяснимыми вещами.
– Все вещи, о которых ты говорил, – это тени, – подхватил Кугах. – Ты принес их из мира теней и в мир теней должен возвратить их. Твоя байдарка готова, и люди племени ждут. Они не уснут спокойно, пока ты не уйдешь.
Нам Бок растерянно смотрел на старшину, но не перебивал его.
– Если ты Нам Бок, – говорил Опи Куон, – то ты поразительный и опасный лжец; если ты тень Нам Бока, то ты говорил о тенях, а живым людям не годится знать то, что касается теней. Мы думаем, что большое селение, о котором ты нам рассказал, – это жилище теней. Там витают души мертвых; ибо мертвых много, а живых мало. Мертвые не возвращаются. Ни один мертвый еще не вернулся, ты первый с твоими удивительными рассказами. Не подобает мертвым возвращаться, и если мы это допустим, нам грозит большая беда.
Нам Бок хорошо знал свой народ и понимал, что решение совета непреложно. Поэтому он покорно пошел к берегу, где его посадили в байдарку и в руку сунули весло. Отбившийся от стаи дикий гусь одиноко кричал где то над морем, и волны с глухим плеском накатывались на песок. Мутные сумерки нависли над землей и водою, а на севере слабо тлело тусклое солнце, окутанное кроваво красным туманом. Чайки летали низко. Дул резкий и холодный береговой ветер, и черные, клубящиеся тучи предвещали непогоду.
– Из моря ты вышел, – точно произнося заклинание, нараспев проговорил Опи Куон, – и обратно в море уходишь. Так восстановится равновесие вещей и все придет в законный порядок.
Баск Ва Ван, прихрамывая, подошла поближе и закричала:
– Благословляю тебя, Нам Бок, ибо ты вспомнил меня!
Но Кугах, оттолкнув байдарку от берега, сорвал шаль с плеч старухи и кинул ее Нам Боку.
– Мне холодно в долгие зимние ночи, – жалобно простонала она, – мороз так и пробирает старые кости.
– Эта вещь – тень, – ответил резчик, – а тень тебя не согреет.
Нам Бок встал, чтобы ветер донес его слова до нее.
– О Баск Ва Ван, мать, родившая меня! – воскликнул он. – Слушай слова Нам Бока, твоего сына. В байдарке хватит места для двоих, и он хочет, чтобы ты ушла с ним. Там, куда он держит путь, вдоволь и рыбы и жира. Мороз туда не приходит, и жизнь там легка, и железные вещи работают на человека. Пойдем со мной, о Баск Ва Ван!
Она колебалась, а байдарку тем временем относило от берега; тогда, собрав силы, она крикнула высоким, дребезжащим голосом:
– Я стара, Нам Бок, и скоро отойду в жилище теней. Но мне не хочется уходить раньше, чем пришел мой срок. Я стара, Нам Бок, и мне страшно.
Луч света брызнул на сумрачное море и озарил лодку и человека сиянием пурпура и золота. Рыбаки притихли, и только слышался шум ветра да крики низко летавших чаек.


 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта