логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Читать книги он-лайн русская классика

 

Русская классика

Зарубежная классика

Куприн Александр Иванович. Убийца 

Куприн Александр Иванович
УБИЙЦА
Говорили о теперешних событиях: о казнях и рас-' стрелах, о заживо
сожженных, об обесчещенных женщинах, об убитых стариках и детях, о нежных
свободолюбивых душах, навсегда обезображенных, затоптан-(ных в грязь
мерзостью произвола и насилия.
Хозяин дома сказал:
-- Как изменился масштаб жизни -- страшно подумать! Давно ли? -- лет
пять тому назад -- все русское общество волновалось и ужасалось по поводу
какого-нибудь одиночного случая насилия. Городовые избили в кутузке
чиновника, земский начальник арестовал приезжего студента за непочтение. А
теперь! Там расстреляна целая толпа без предупреждения; там казнили по
ошибке одного однофамильца вместо другого; там стреляют людей просто так
себе, от нечего делать, чтобы разрядить заряд; там хватают и секут нагайками
молодого человека, секут без всякого повода, для дарового развлечения
солдатам и офицерам. И уже -- вот! -- это не возбуждает в нас "и удивления,
ни переполоха. Все стало привычным...
Кто-то нервно завозился в углу дивана. Все оберну-'лись туда, чувствуя,
что этот человек сейчас заговорит, хотя не видели его. И он начал говорить
тихим, преувеличенно-ровным тоном, но с такими частыми паузами между словами
и с такими странными вздрагиваниями

в голосе, что всем стало ясно, как трудно ему сдерживать внутреннее
волнение и скорбь.
-- Да... я вот что хотел... По-моему, это... неправда, что можно...
привыкнуть к этому. Я понимаю еще убийство..: из мести -- тут есть какая-то
громадная... какая-то звериная радость. Понимаю убийство в гневе, в
ослеплении страстью, из ревности. Ну, наконец, убийство на дуэли... Но когда
люди делают это механически... без раздражения, без боязни какой бы то ни
было ответственности... и не ожидая даже сопротивления... нет, это для меня
так же дико, ужасно и непостижимо, как непостижима для меня психология
палача... Когда я читаю или дудоаю о погромах, об усмирительных экспедициях
или о том, как на войне приканчивают пленных, чтобы не обременять ими
отряда, я теряю голову. Я стою точно над какой-то черной, смрадной
бездной,--в которую способна падать иногда человеческая душа... И я ничего
не понимаю'... мне жутко и гадко... до тошноты... но... странное,
мучительное, больное любопытство приковывает меня... к ужасу... ко всей
безмерности этого падения.
Он помолчал немного, прерывисто вздохнул, и когда опять заговорил, то
по его изменившемуся голосу, ставшему внезапно глухим, можно было
догадаться, что он закрыл глаза руками.
-- Ну, что же... все равно... я это должен рассказать... На моей душе
тоже лежит этот давнишний кровавый бред... Около десяти лет тому назад я
совершил убийство... Я никому до сих пор не говорил... но... все равно...
Видите ли -- у меня в имении, в людской избе, жила кошка. Такая худая,
маленького роста, заморыш... скорее похожая на котенка... белой шерсти... но
так как она жила всегда под печкой, то всегда была грязно-серой, какой-то
голубой...
Все это произошло зимой... да, поздней зимой. Было утро -- чудесное,
тихое, безветренное. Светило солнце, . уже теплое, и на снег было невозможно
смотреть, так он сверкал. В этот год навалило снегу необыкновенно много, --
и все мы ходили на лыжах. И вот в это утро я надел лыжи и пошел осмотреть
плодовый питомник, который за ночь попортили зайцы. Я двигался тихонько



вдоль правильных рядов молодых яблонек, и, как теперь помню, -- снег
казался розовым, а тени от маленьких деревьев лежали совсем голубые и такие
прелестные, что хотелось стать на колени около них и уткнуться лицом в
пушистый снег.
И вот ко мне подходит старый работник Языкант. Его как-то иначе звали,
но такое уж у него было прозвище. Идем с ним рядом, -- он тоже на лыжах, --
говорим о том, о сем. Вдруг он засмеялся:
-- А наша кощенка, барин, без ноги осталась. , Я спросил: почему?
-- Да, должно быть, попала в волчий капкан. Полноги начисто.
Тогда я захотел поглядеть на нее, и мы пошли к людской избе. Вскоре нам
дорогу пересек тоненький следок из частых красных пятнышек. Он вел к
завалинке, под которой сидела раненая кошка. Увидев нас, она зажмурилась,
жалобно разинула рот и длинно мяукнула. Мордочка у нее была необыкновенно
худенькая и грязная. Правая передняя лапка была перекушена повыше коленного
сустава и странно торчала вперед, точно раненая рука, и из нее редкими
каплями капала кровь и высовывалась наружу белая тонкая косточка.
Я приказал Языканту:
-- Поди ко мне в спальню и принеси ружье. Оно на ковре, над кроватью.
-- Да что ей сделается? Залижет! -- возразил рабочий.
Но я настоял на своем. Мне хотелось прекратить мучение изуродованного
животного. Кроме того, я был - уверен, что рана непременно будет гноиться и
кошка все равно издохнет от заражения крови.
Языкант принес ружье. Один его ствол был заряжен мелкой дробью для
рябчиков, другой волчиной картечью. Я поманил кошку -- кись, кись, кись. Она
тихо замяукала и сделала несколько шагов. Тогда я зашел вправо, так, чтобы
она пришлась ко мне левым боком, прицелился и выстрелил. До животного было
не более шести-семи шагов, и сейчас же после выстрела мне показалось, что в
боку у нее образовалась черная дыра величиною в моих два кулака. Но я не
убил ее. Она



пронзительно закричала и бросилась бежать от меня с необыкновенной
быстротой, совсем не прихрамывая.
Я видел, как она перебежала широкий, шагов в полтораста, двор и юркнула
в темный четырехугольник открытой сушилки. Мне сделалось стыдно, и досадно,
и противно. Я побежал вслед за нею. По дороге моя нога выскочила из лыжного
стремени. Я упал б"ком в снег и насилу выбрался. Движения мои были
неловки.'в рукав полушубка набрался снег, а руки сильно дрожали.
Я вошел в сушилку. Там было совсем темно. Я хотел покликать кошку, но
почему-то застыдился. Но вдруг я услышал наверху тихое, злобное урчание. Я
поглядел вверх и увидел только ее глаза --две зеленых горящих точки. Она
сидела на печке.
Я выстрелил по этим точкам наугад, почти не целясь. Кошка фыркнула,
закричала, заметалась... Потом затихла... Я уже хотел уйти, но опять с печки
послышалось длительное, злое урчание. Я оглянулся. Два зеленых огонька
светились из темноты с выражением такой дьявольской ненависти, что волосы у
меня на голове зашевелились и кожа на темени похолодела.--
Я быстро пошел домой. Готовых ружейных патронов у меня больше не было,
но зато был револьвер Смита и Вессона и к нему целая коробка патронов. Я
зарядил все шесть гнезд и вернулся --в сушилку.
Кошка издали встретила меня своим ужасным урчаньем. Я выпустил в нее
все шесть патронов, потом вернулся домой, опять зарядил оружие и снова
сделал шесть выстрелов. И каждый раз бешеное фырканье, царапанье и метанье
на печке, мучительные крики и потом два зеленых огня и яростное долгое
урчанье.
Мне уже не было ее жалко, но и не было во мне раздражения. Я точно
отупел, и холодная, тяжкая, ненасытная потребность убийства управляла моими
руками, ногами, всеми моими движениями. Но сознание мое спало, окутанное
какой-то грязной, скользкой пеленой. И самому мне было холодно, и в груди и
в животе я чувствовал противную щекочущую близость обморока. И я не мог
остановиться.
Помню я также, что светлое, милое зимнее_утро 1 как-то странно
изменилось и потемнело: пожелтел снег,



посерело небо, а во мне самом было деревянное, скучное равнодушие ко
всему -- и к небу, и к солнцу, и к деревьям, с их чистыми "голубыми тенями.
Я возвращался из дому к сушилке в третий раз и опять с заряженным
револьвером. Но из сушилки вышел Языкант, держа в руке за задние ноги что-то
красное, истерзанное, с вывалившимися кишками, кричащее.
Увидев меня, он сказал грубо:
-- Чего уж там... не надо... иди... я сам...
Он старался не глядеть мне в глаза, но я ясно увидел вокруг его рта
выражение сурового отвращения, и я знал, что это отвращение относится ко
мне.
Он зашел за угол и, сильно размахнувшись, ударил кошку головой о
бревно. И все было кончено...
Рассказывающий помолчал немного. Слышно было, как он сморкался и
возился на диване. Потом он продолжал еще тише, чем прежде,-- с оттенком
тоски и недоумения:
-- Так вот... .Целый день этот кровавый сон не выходил из моей головы.
И ночью я долго не спал и все думал о грязной белой кощенке. И все ловил
себя на той мечте, что я опять иду на сушилку, и опять слышу страдальческое
и злобное урчание, вижу эти зеленые точки, полные ужаса и ненависти, и все
стреляю, стреляю в.них... Я должен признаться, господа... что это -- самое
тяжелое, самое отвратительное впечатление из всей моей жизни!.. Мне вовсе не
жаль этой шелудивой белой кошки... Нет... Мне приходилось стрелять лосей,
медведя... Три года тому назад я пристрелил на скачках лошадь. Наконец я был
на войне, черт возьми!.. Нет, нет, это не то. Но до конца моих дней я не
забуду, как внезапно со дна моей души поднялась и завладела ею, ослепила,
залила ее какая-то темная, подлая, но в то же время непреодолимая,
неведомая, грозная сила. Ах, этот кровавый туман, это одеревенение, это
обморочное равнодушие, это тихое влечение убивать!..
Он опять примолк. Чей-то низкий голос произнес из дальнего угла:
-- Да, правда,.. Какое тяжелое воспоминание,,



Но тот, что рассказывал, вдруг перебил его с горячностью:
-- Нет, нет, вы подумайте только, вы ради бога подумайте об этих
несчастных, которые шли и убивали, убивали, убивали. Я думаю, день им
казался черным, как ночь! Я думаю, их тошнило от крови, но они все равно не
могли остановиться. Они могли в эти дни спать, есть, пить, даже
разговаривать, даже смеяться, но это были не они, а владевший ими дьявол с
мутными глазами и с липкой кожей... Я говорю "несчастные", потому что
воображаю себе их не сейчас, а потом,_ гораздо позднее, когда они будут
стариками. Ведь они иикогда, никогда не забудут той мерзости и того ужаса,
которые в эти дни навеки исковеркали и опоганили их души. И я воображаю себе
их длинные, бессонные старческие ночи, их отвратительные сны! Им все будет
грезиться, что они идут по длинным унылым дорогам, под темным небом, и что
п.о обеим сторонам пути стоят бесконечной цепью обезоруженные, связанные
люди, и они бьют их, стреляют в них, разбивают головы прикладами... И нет
уже в убийцах ни гнева, ни сожаления, ни раскаяния, но не могут они
остановиться, ибо кровавый грязный бред овладел их мозгом. И они будут
просыпаться в ужасе, будут дрожать, увидев свое отражение в зеркале, будут
плакать и богохульствовать и будут завидовать тем, чью жизнь еще раньше, еще
в цвете лет, прекратила мстительная рука. Но дьявол, выпивший их душу,
никогда не оставит их. И даже в предсмертной агонии их глаза будут видеть
пролитую ими кровь.

 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта