лого www.goldbiblioteca.ru


Читать книги он-лайн русская классика

 

Русская классика

Зарубежная классика

Куприн Александр Иванович. Начальница Тяги 

Куприн Александр Иванович

НАЧАЛЬНИЦА ТЯГИ
Самый правдоподобный святочный рассказ
Этот рассказ, который я сейчас попробую передать, был как-то рассказан
в небольшом обществе одним знаменитым адвокатом. Имя его, конечно, известно
всей грамотной России. По некоторым причинам я, однако, не могу и не хочу
назвать его фамилии, но вот его приблизительный портрет: высокий рост,
низкий и очень широкий лоб, как у Рубинштейна; бритое, точно у актера, лицо,
но ни за актера, ни за лакея его никто не осмелился бы принять; седеющая
грива, львиная голова, настоящий рот оратора, -- рупор, самой природой как
будто бы созданный для страстных, потрясающих слов.
Среди нашего разговора он вдруг расхохотался. Так искренно
расхохотался, как даже старые люди смеются своим юношеским воспоминаниям.
-- Ну, конечно, господа, -- сказал он, -- так пародировать святочные
рассказы, как мы сейчас делаем, можно до бесконечности. Не устанешь
смеяться... А вот я вам сейчас, если позволите, расскажу, как мы однажды
втроем... нет, виноват, вчетвером... нет, даже и не вчетвером, а впятером
встречали рождество... Уверяю вас, что это будет гораздо фантастичнее всех
541
святочных рассказов. Видите ли: жизнь в своей простоте гораздо
неправдоподобнее самого изощренного вымысла...


Мы трое были приглашены на елку к владельцу меднопрокатного завода
Щекину, в окрестностях Сиверской. Наутро нам обещали облаву на лисиц и на
волков с обкладчиками-костромичами, а если бы не удалось, то простую охоту с
гончими. В этом пригла-шении было много соблазнительного. Елку предполагали
устроить в лесу, -- настоящую живую елку, но только с электрическим
освещением. Кроме того, там была целая орава очаровательных детишек --
милых, свободных, ничем не стесненных, -- таких, с которыми себя чувствуешь
в сто раз лучше, чем со взрослыми, и сам, незаметно для себя, становишься
мальчуганом двенадцати л^т. А еще, кроме того, у Щекиных в эти дни
собиралось все, что только бывало в Петербурге талантливого и интересного.
А мы трое были: ваш покорный слуга, тогда помощник присяжного
поверенного, один начинающий' бас-теперь он мировая известность -- и третий,
ныне покойник, -- он умер четыре года тому назад-или, вернее, не умер, а его
съела служебная карьера.
Ехали мы в самом блаженном, в самом радужном настроении. Накупили
конфет, тортов, волшебных фонарей, фейерверков, лыж, микроскопов, коньков и
прочей дряни. Были похожи на дачных мужей. Но настроение наше начало
портиться уже на вокзале. Огромная толпища стояла у всех дверей, ведущих на
платформу, -- едва-едва ее сдерживали железнодорожные сторожа. И. уже
чувствовалась между этими людьми та беспричинная взаимная ненависть, которую
можно наблюдать только в церквах, на пароходах и на железной дороге.
По второму звонку все это стадо ринулось на дебаркадер. Опасаясь за
наши покупки, мы вышли последними. Мы прошли весь поезд насквозь, от хвоста
до головы. Мест не было. В третьем классе нас встретили сравнительно
спокойно какие-то добродушные мужички, даже потеснились, чтобы дать нам
место. Но было совсем стыдно злоупотреблять их гостеприим-
545 *


ством. Они и так сидели друг у друга на головах. Во втором классе было
почти то же самое, но уж с оттенком недружелюбия. Например: один чиновник
ехал явно по бесплатному билету; я попробовал намекнуть ему, что
железнодорожный устав строго требует, чтобы лица, едущие по бесплатному
билету, уступали свои места пассажирам по первому требованию. Но он
почему-то назвал меня нахалом и дураком и сказал: "Вы сами не знаете, с кем
имеете дело". Я подумал, что это переодетый министр, и мы перешли в первый
класс.
Тут нам сразу повезло. Конечно, все купе были закрыты, как это и всегда
бывает, но случайно одна дверка отворилась, и один из нас, именно третий
товарищ, успел просунуть руку в створку, помешав двери захлопнуться.
Оказывается, в купе сидела дама, так лет тридцати -- тридцати двух,
прехорошенькая, но в ту секунду очень озлобленная и похожая на пороховую
бочку, под которую только что подложили фитиль.
-- Куда вы лезете, разве вы не видите, что это 'купе ўанято?
Ах, боже мой, все мы хорошо знаем, как нелепо, нетактично и жестоко
ведут себя дамы, а особенно чиновные, в первых двух классах поездов и
пароходов. Они занимают вдвоем полвагона с надписью: "Дамское отделение", в
то время когда в следующей половине мужчины стиснуты, как сардины в
нераскупоренной коробке. Но попробуйте попросить у них гостеприимства для
больного старика или утомленного дорогой шестилетнего мальчика, -- сейчас же
крики, скандал, "полное право" и так далее. Однако такая же дама способна
влезть со своими баулами, картонками, зонтиками и всякой дрянью в соседнее
"мужское отделение", стеснить всех своим присутствием, заявить: "Я, знаете,
не переношу дамского общества", и завести на целую ночь утомительную
трескотню, с визгами, игривым хохотом, ахами, ломаньем и кокетством, от
которых наутро- чувствуешь себя разбитым гораздо больше, чем тряской и
бессонницей. В сопровождении бонны, кормилицы и четырех орущих чад она
входит в купе, где вы сидите тихонько, с послушным, скромным ребенком,
останавливается на пороге и с отвраще-
- 546


нием фыркает: "Фу! И здесь каких-то детей напихали!" Словом, все это .и
многое другое мы прекрасно изучили и были уверены, что никакие меры
кротости, увещевания и логика не помогут, но, как и всегда, в пятисотый раз
пробовали тронуть сердитую даму. .
-- Федор Иванович приложил руку к сердцу и на самой обольстительной
ноте своего изумительного голоса сказал:
-- Прелестная синьора... "ам только три станции... если прикажете, мы
будем сидеть у ваших ног.
Это оперное вступление нас и погубило. Почем знать, если бы он был
один?.. Может, она и смилостивилась бы. Но нас было трое. И, вероятно,
поэтому фитиль достиг своей цели, и бочка разорвалась. Откровенно говоря,,я
никогда не слышал ни раньше, ни позже такой ругани. В продолжение двух минут
она успела нас назвать: железнодорожными ворами, безбилетными зайцами,
убийцами, которые в своих гнусных целях прибегают к хлороформу, и даже...
.простите, барыня... поставщиками живого товара в Константинополь.
Потом, в своем гневе, она закричала:
-- Кондуктор!
Но разве мог прийти ей на помощь кондуктор? Вероятно^ эту минуту он с
трудом прокладывал себе дорогу в самом заднем вагоне по человеческим
головам.
Тогда, ошеломленный ее бурным натиском, я позволил себе робко спросить:
-- Сударыня, вы едете одни... Может быть, вы знаете случайно, кому
принадлежат вот эти вещи: четыре картонки, два чемодана, плетеная корзина,
деревянная лошадь почти в натуральную величину, вот эти горшки с гиацинтами,
игрушечные ружья, барабаны и сабли, этот порт-плед, наконец этот торт и
банки с вареньем?
-- Не знаю, -- сухо ответила она и отвернулась к окну.
-- Сударыня, -- продолжал я тоном рабской мольбы, -- вы сами видите,
что мы нагружены, как верблюды. Мы падаем с ног от усталости... Мы не
обеспокоим вас долго своим присутствием. Всего лишь три станции... Не
позволите ли вы положить эти чужие
547


вещи наверх, в сетки? Ну, хотя бы из христианского милосердия.
-- Не позволю... -- ответила дама. .
-- Но ведь все равно вещи не ваши. Не так ли? Если бы мы сами
попробовали их переместить.
Опять на нас повернулось красное, пылающее лицо.
-- Ого! Попробуйте. Попробуйте только! Да вы знаете, с кем имеете дело?
Нахалы! Вы сами не знаете, к кому пристаете. Я -- начальница тяги! Я вас в
двадцать четыре часа...
Мы не дослушали. Мы вышли в коридор для небольшого совещания. К нам
присоединился какой-то милый, чистенький, маленький, серебряный старичок в
золотых очках. Он все время был свидетелем наших перекоров. Он-то нам и дал
один очень простой, но ехидный совет.
Когда поезд стал замедлять ход перед второй станцией и^ама начала
суетиться, мы торжественно вошли в купе. Старичок злорадно шел за нами.
-- Итак, сударыня, вы все-таки подтверждаете, что эти вещи вам не
принадлежат? -- спросил третий, умерший.
-- Дурак! Я вам сказала, что эти вещи не мои.
-- Позвольте узнать, -- а чьи? -- спросил старичок голосом малиновки.
-- Не твое дело.
В это время поезд остановился. Вбежали носильщики. Дама велела одному
из них, -- она даже назвала его Семеном, -- взять вещи.
Ну, уж тут мы горячо вступились за чужую собственность! Мы все четверо
были свидетелями того, что вещи принадлежат вовсе не даме, а какой-то
забывчивой пассажирке. Конечно, это дело нас не касается, но принципиально и
так далее. Вчетвером мы проследовали в жандармскую контору. Дама извивалась,
как уж, но мы ее взяли в настоящие тиски. Она говорила "Да! Вещи мои!" Тогда
мы отвечали: "Не угодно ли вам заплатить за все места, которые вы занимали?
Железной дороге убыток, а мы, как честные люди, этого не можем допустить".
Тогда она кричала: "Нет, эти вещи не мои! А вы -- хулиганы!" Тогда мы
говорили: "Су-548


дарыня, вы на наших глазах хотели присвоить эти вещи". -- "Повторяю же
вам, болваны, что это мои собственные вещи... а вы обращались с беззащитной
женщиной, как свиньи!" Но тут уже выступал ядовитый старичок, пел соловьем и
в качестве беспристрастного свидетеля удостоверял наше истинно
джентльменское поведение, а также и то, что мы два часа с лишком стояли на
ногах (воображаю, как ему в его долгой жизни насолили дамы первых двух
классов!).
Кончилось тем, что она растерялась и заплакала. Ну, тут уж и мы
размякли. Дали ей воды, бас проводил ее до извозчика, и дурацкий протокол
был очень легко и быстро уничтожен. Один только старичок покачал укоризненно
на каждого из нас головою и безмолвно испарился в темноте.
Но когда мы опять сошлись втроем на платформе и поглядели на часы, то
убедились в том, что если и поспеем к- Щекиным, то только к девяти часам
утра. Это уже выходило за пределы нашей шутки. Стали расспрашивать у
сторожа, какая здесь лучшая гостиница, то есть где меньше клопов.
И вдруг слышим знакомый, но уже теперь славный, теплый голос:
-- Господа, куда вы собираетесь? Оглядываемся. Смотрим -- наша дама. И
совсем новое лицо: милое русское лицо.
-- Если вы не побрезгуете, поедемте ко мне на елку... Вы на меня не
сердитесь... я все-таки женщина... А с этими железными дорогами просто
голову растеряешь.
Скажу по правде, никогда мне не было так весело, как в этот вечер. Даже
фейерверки, против обыкновения, горели чудесно. И ребята там попались
чудесные. А с Анной Федоровной мы и до сих пор закадычные друзья.
Он нагнулся, чтобы его глазам не мешала тень, и спросил:
-- Правда, Анна Федоровна?
Густой смеющийся голос из темноты ответил:
-- Бесстыдник. Язык у вас, у адвокатов, так уж подвешен, что не можете
не переврать!..
 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта