лого www.goldbiblioteca.ru


Читать книги он-лайн русская классика

 

Русская классика

Зарубежная классика

Куприн Александр Иванович. Искушение 

Куприн Александр Иванович
ИСКУШЕНИЕ

-- Вот вы все говорите: случай, случай... Да ведь в том-то и дело, что
на всякий пустячный случай можно взглянуть поглубже.
Позвольте заметить, что мне теперь уже шестьдесят лет. А это -- как раз
такой возраст, когда человеку, после всех его мьжаний, страстей и бурления,
остаются три пути: стяжательство, честолюбие и философия. Даже, собственно,
два. Честолюбие, как-никак, а все-таки состоит в стяжании, накоплении и
расширении мирских или небесных возможностей.
Философом я себя назвать, конечно, не смею: слишком громоздкий титул
и... как-то не к лицу-с. К тому же всегда .на меня можете цыкнуть: "А покажи
твой багаж и твой аттестат!" Но зато прожил я жизнь чрезвычайно большую и
весьма пеструю. Видел богатство, и нищету, и болезнь, и войну, и утрату
близких, и тюрьму, и любовь, и падение, и веру, и безверие. И даже -- хотите
верьте, хотите нет, -- даже людей видел. Это немудрено, по-вашему?
Мудрено-с. Чтобы другого человека рассмотреть и понять, нужно первым долгом
уметь совершенно забыть о собственной персоне: о том, какое пленительное
впечатление произвожу я на окружающих и сколь я великолепен на лоне природы.
А это мало кто умеет, уверяю вас.
И вот, грешный человек, люблю я на склоне моих дней поразмышлять над
жизнью. К тому же я теперь
412


одинок и стар; ночи-то наши, стариковские, знаете, какие длинные? А
память и сердце сохранили мне живьем тысячи событий -- своих и всяческих. Но
одно дело пережевывать воспоминания, как корова крапиву, а другое --
сопоставлять их умно и с толком. Что я и называю философией.
Вот мы с вами коснулись случая и судьбы. Охотно соглашусь с вами:
случай бестолков, капризен, слеп, бесцелен, попросту глуп. Но над жизнью, то
есть над миллионами сцепившихся случаев, господствует -- я в этом твердо
уверен -- непреложный закон. Все проходит и опять возвращается, рождается из
малого, из ничего, разгорается, мучит, радует, доходит до вершины и падает
вниз, и опять приходит, и опять, и опять, точно обвиваясь спирально вокруг
бега времени. А этот спиральный путь, сделав в свою очередь многолетний
оборот, возвращается назад и проходит над прежним местом и делает новый
завиток -- спираль спиралей... И так без конца.
Вы, конечно, возразите мне, что если бы этот закон на самом деле
существовал, -- люди давным-давно открыли бы его и читали бы будущее, как по
какой-нибудь картограмме. Нет, не то. Мы, люди, знаете ли, похожи на ткачей,
посаженных вплотную около бесконечно длинной и бесконечно широкой основы.
Какие-то краски перед глазами, цветочки, лазурь, пурпур, зелень, и все это
бежит, бежит и уходит... но рисунка, по близости расстояния, нам не
разобрать. Только людям, стоящим выше жизни, над нами, -- гениальным ученым,
пророкам,. сновидцам, блаженным, юродивым и поэта!М иногда удается уловить в
жизненной суматохе острым и вдохновенным взором начало гармоничного узора и
предсказать его конец.
Вы находите, что я пышно выражаюсь? Не правда ли? Подождите, дальше
будет еще курчавее. Конечно, если вам не скучно... Впрочем, что же и делать
в 'вагоне, как не болтать?..
С законом, управляющим одинаково мудро как течением созвездий, так и
пищеварением таракана, я охотно мирюсь, верю ему и благословляю его. Но есть
Некто или Нечто, что сильнее судьбы <и мира. Если оно
413


¶Г§
Нечто, то я назвал бы его законом логической нелепости или нелепой
логичности, как хотите... Я не умею выразиться. Если же это Некто, то это
такой Дух, перед которым наш библейский дьявол и романтический сатана
оказываются маленькими шутниками и совсем незлобивыми проходимцами.
Вообразите себе власть над миром, почти божескую, и рядом отчаянную
мальчишескую проказливость, не ведающую ни зла, ни добра, но всегда
беспощадно жестокую, остроумную и, черт возьми, как-то странно справедливую!
Может быть, вам непонятно? Тогда позвольте высказаться пообразнее.
Возьмем Наполеона: сказочная жизнь, невероятно грандиозная личность,
неистощимая власть, -- и, глядь, под конец: крошечный островишко, болезнь
мочевого пузыря, жалобы на пищу " докторов, старческое брюзжание в
одиночестве... Конечно, этот жалкий закат был только насмешкой, одной кривой
улыбкой моего таинственного Некто. Однако вдумайтесь хорошенько в эту
трагическую биографию, отбрасывая толкования ученых (у них ведь все
объясняется просто и законно), и вот, не знаю, как вы, но я ясно вижу, что в
ней уживаются рядом нелепость и логичность, а объяснить этото себе я не
могу.
Генерал Скобелев. Крупная, красивая фигура. Отчаянная храбрость и
какая-то преувеличенная вера в свою судьбу. Вечная насмешка над смертью.
Эффектная бравада под убийственным огнем и вечное стремление к риску,
какая-то неудовлетворенная жажда опасности. И вот -- смерть на публичной
кровати, в захватанном номере гостиницы, в присутствии потаскушки. Опять
повторяю: нелепо, жестоко, но почему-то логично. Как будто обе эти жалкие
смерти своим контрастом округлили, оттенили, дорисовали два пышных
существования.
Древние знали этого таинственного Некто и боялись его (вспомните
Поликратов перстень), но они ошибоч--но принимали его шутки за зависть
судьбы.
Уверяю вас, то есть не уверяю, а я сам глубоко в этом уверен, что
когда-нибудь, лет тысяч через тридцать, жизнь на нашей земле станет дивно
прекрасною.
414


Дворцы, сады, фонтаны... Прекратится тяготение над людьми рабства,
собственности, лжи и насилия... Конец болезням, безобразию, смерти... Не
будет больше ни зависти, ни пороков, ни ближних, ни дальних, -- все
сделаются братьями. И вот тогда-то Он (заметьте, я даже в разговоре называю
его с большой буквы), пролетая однажды сквозь мироздание, посмотрит, лукаво
прищурясь, на землю, улыбнется и дохнет на нее, -- и старой, доброй земли не
станет. Жалко прекрасной пла-иеты, не правда ли? Но подумайте только, к
какому ужасному, кровавому, оргиастическому концу привела бы эта всеобщая
добродетель тогда, когда люди успели бы ею объесться по горло.
Впрочем, к чему .нам такие пышные примеры, как наша земля, Наполеон и
древние греки? Я сам улавливал изредка проявление этого страшного,
неисповедимого закона при самых обыденных обстоятельствах. Хотите, я вам
расскажу об одном простом случае, где я въявь почувствовал насмешливое
дыхание этого бога?
Дело было так. Я ехал из Томска в общем вагоне первого класса. Со мной,
в числе соседей, был молодой путейский инженер, чудесный малый, добродушный
толстяк. Простоватое русское лицо, холеное и круглое, белобрысый, волосы
ежиком, и сквозь них просвечивает розовая кожа... этакий ласковый, добрый
йорк-.ширчик! И глаза у него были какого-то мутно-голубого поросячьего
цвета.
Он оказался очень приятным соседом. Я редко видел таких
предупредительных людей. Сразу он уступил мне нижнее место, сам помогал мне
взгромоздить (Мой чемодан на сетку и вообще был так любезен, что становилось
даже немного неловко. На станциях он запасался провизией и вином и с милым
радушием угощал попутчиков.
Я сразу же заметил, что в нем кипит и рвется наружу какое-то большое
внутреннее счастье и что ему хочется видеть вокруг себя людей также
счастливыми.
Так это и оказалось на самом деле. Через десять минут он уже начал
выкладывать предо мной свою душу. Правда, я заметил, что при первых же его
излияниях соседи как-то неловко заерзали на своих
415


о
местах и уж слишком преувеличенно-усердно начали наблюдать дорожные
пейзажи. Впоследствии я узнал, что они слышали этот рассказ по крайней мере
по десяти раз каждый. Их участи не избег и я.
Ехал этот инженер с Дальнего Востока, где провел пять л'ет, и, стало
быть, не виделся пять лет со своей семьей, оставленной в Петербурге. Он,
собственно, рассчитывал пробыть в командировке самое большее год, но сначала
задержала казенная работа, потом подвернулось выгодное частное предприятие,
потом оказалось невозможным оставить дело, которое стало уж чересчур большим
и прибыльным. Теперь, ликвидировав все дела, он возвращался домой. Где же
тут было обвинять его за болтливость: пробыть пять лет вдали от любимой
семьи и возвращаться домой молодым, здоровым, с большой удачей и с
неиспользованным запасом любви! Какой человек мог бы подавить в себе
молчание, .смирить этот страшный зуд нетерпения, которое возрастает с каждым
часом, с каждой сотнею пройденных верст?
Я скоро от него узнал все семейные подробности. Его жену зовут
Сусанной, или "Оанночкой", а дочь носит странное имя "Юрочка". Он оставил
дочку трехлетним ребенком. "Воображаю, -- восклицал он, -- теперь совсем уж
барышня, -- невеста!" Узнал я и девическую фамилию его жены, и все бедствия,
которые они испытали вдвоем, когда он женился, будучи студентом последнего
курса, не имея даже двух пар панталон, и каким прекрасным товарищем,
нянькой, матерью и сестрой была в это время для него жена.
Он бил себя в грудь кулаком, краснел от гордости, сиял глазами и
кричал:
-- Если бы вы знали! Кр-расавица!.. Будете в Петербурге, я вас
познакомлю. Непременно заходите ко мне, непременно. Без всяких церемоний и
отговорок, Кирочная, сто пятьдесят шесть. Я вас познакомлю, и вот вы сами
увидите мою старуху. Королева! У нас на путейских балах всегда была
королевой бала. Ей-богу же, приходите, иначе обидите.
И всем нам он раздавал свои визитные карточки, где карандашом
зачеркивал свой маньчжурский адрес и
416


надписывал петербургский, и тут же сообщал, что эта шикарная квартира
была нанята его женою всего лишь год тому назад по его настоянию, когда дела
шибко пошли в гору.
Да... водопадом из него било! Раза по четыре в день на больших станциях
он посылал домой телеграммы с ответом, уплаченным на другую большую станцию
или
-просто в поезд номер такой-то, пассажиру первого
-класса такому-то. И надо было видеть его в тот момент,
-когда входил кондуктор и возглашал нараспев: "Телеграмма пассажиру
первого класса такому-то". Уверяю вас, у него вокруг лица образовывался
сияющий
-нимб, как у святых угодников. Кондукторов он награждал по-царски;
впрочем, не одних только кондукторов. У него была непреодолимая потребность
всех обласкать, осчастливить, одарить. Он и нам совал на память разные
безделушки из сибирских и уральских камней, вроде брелоков, запонок и
булавок, китайских колечек, нефритовых божков и другие мелочи. Были между
-ними вещи очень ценные как по стоимости, так и по редкой
художественной работе, и, знаете, невозможно было отвязаться от него,
несмотря на стеснительность и неловкость принимать подобные подарки, -- так
уж он убедительно и настойчиво просил. Ведь это все равно, как не устоишь,
когда ребенок упрашивает вас взять у него конфетку.
С собой же он вез пропасть вещей как в багаже, так и в вагоне, и все
это были подарки для "Санночки" и для "Юрочки". Чудные вещи были: курмы
китайские шелковые бесценные, слоновая кость, золото, миниатюры на
сардониксе, меха, расписанные веера, лакированные шкатулочки, альбомы, -- и
надо было видеть
-и слышать, с какою нежностью, с каким восторгом говорил он о своих
близких людях, показывая эти вещи.
-Пусть его любовь была немного слепа, чересчур шумна и слишком
эгоистична, пусть она б*Ыла даже чуть-чуть истерична, но клянусь вам, что
сквозь эти условные и пошлые завесы я прозревал настоящую громадную
любовь,-- любовь острой и жгучей напряженности.
Тоже помню. На одной станции делали прицепку вагона, и стрелочнику,
отрезало ступню. Немедленно
417


вагонная публика, -- самая праздная и дикая, самая жестокая публика в
мире, -- полезла глазеть на кровь. Но инженер, не останавливаясь в толпе,
подошел скромно к .начальнику станции, поговорил с ним немного и передал ему
из бумажника какую-то сумму, должно быть, немалую, так как красная шапка
была приподнята очень почтительно. Сделал он это чрезвычайно скоро: один
только я я видел его поступок, -- у меня на эти вещи вообще глаз
замечательный. Впрочем, видел я также и то, как "он, воспользовавшись
задержкой поезда, успел все-таки юркнуть в телеграф.
Вот как сейчас помню его идущим поперек платформы: форменная белая
фуражка на затылке; широкая, длинная рубаха-косоворотка из прекрасной
чесучи; через одно плечо ремень с биноклем, через другое, накрест, ремень с
сумкой, -- идет --из телеграфа такой свежий, мясистый, крепкий и румяный, со
своим видом раскормленного, простоватого деревенского парня.
И чуть большая станция -- сейчас же ему телеграмма. Кондукторы так
избаловались, что уже сами бегали справляться на телеграф, -- нет ли для
него депеши. Бедный мальчик! Не мог он скрыть в себе своей радости и читал
нам телеграммы вслух, точно у нас и других забот не могло быть, кроме его
семейного счастья. "Будь здоров, целуем, ждем нетерпеливо, Сан-ночка,
Юрочка". Или: "С часами в руках слежу по расписанию от станции до станции
твой путь, душой и мыслью с тобой", -- и все в этом роде. Ей-богу, была даже
одна такая телеграмма: "Поставь часы по Петербург- - скому времени, ровно в
11 гляди на звезду Альфа Большой Медведицы, -- я тоже".
Между нами был один пассажир -- владелец, бухгалтер или управляющий
золотого прииска, сибиряк, ликом вроде Моисея Мурина: сухое длинное лицо,
густые черные суровые брови и длиннейшая, пышная седеющая борода, --
человек, как видно, чрезвычайно искушенный жизненным опытом. Он осторожно
заметил инженеру:
-- А знаете, молодой человек, вы напрасно телеграммами так
злоупотребляете,
418 --


-- Что вы? Каким образом напрасно?
-- А так, что нельзя же все время дамочку держать в таком приподнятом
'и взвинченном настроении. Надо и чужие нервы щадить.
Но он только рассмеялся и похлопал мудрого человека по колену.
-- Эх, батенька, знаю я вас, людей старого завета. Вы в дорогу-то
собираетесь тишком-тишком, норовите нагрянуть нежданно-негаданно. А все ли,
мол, у меня в порядке около домашнего очага? А?
Но иконописный человек только шевельнул своими бровищами и ухмыльнулся.
-- Ну-к что ж. И это --иногда невредно.
От Нижнего с нами ехали уже другие пассажиры, от Москвы -- опять новые.
Волнение моего инженера все нарастало, -- что с ним было делать? Он умел
быстро со всеми перезнакомиться. С женатыми людьми говорил о святости очага,
холостым пенял на неряшливость и разор холостой жизни, с девицами сводил
разговор на единую и вечную любовь, с дамами толковал о детках. И сейчас же
переходил к своей Санночке и своей Юрочке. До сего времени у меня в памяти
осталось, как его дочурка говорила: "А я в жолтыф сапо-гаф", "против нас
ваптекарский магазин". И еще один разговор. Она тискала кошку, а кошка
мяукала. Мать ей говорит: "Оставь,, Юрочка, кошку, ей больно". А она
отвечает: "Нет, мама, это кошкее удовольствие". И еще, как она увидела на
улице воздушные шары и вдруг сказала: "Мама, какие они восторгатель-ные!"
Мне все это казалось нежным, трогательным, но немного, признаюсь, и
скучноватым.
' Утром мы подъезжали к Петербургу. День был мутный, дождливый, кислый.
Туман не туман, а какая-то грязная заволока окутывала ржавые, жидкие сосенки
и похожие на лохматые бородавки мокрые кочки, тянувшиеся налево и направо
вдоль пути. Я встал раньше, чтобы успеть умыться, и в коридоре столкнулся с
инженером. Он стоял у окна и поглядывал то на дорогу, то на часы.
-- Доброго утра,--сказал я, -- что вы делаете?,
419


-- Ах, здравствуйте, доброго утра. Да вот я проверяю скорость поезда,
-- теперь идем около шестидесяти верст в час.
-- По часам проверяете?
-- Да. Это очень просто. От столба до столба, видите ли, двадцать пять
сажен -- двадцатая часть версты. Стало быть, если мы проехали эти двадцать
пять сажен со скоростью четырех секунд, то часовая скорость равна сорока
пяти верстам; если в три -- то шестидесяти, а --в две -- девяноста. Впрочем,
можно узнать скорость и без часов, -- нужно только уметь отсчитывать
секунды: надо как можно скорее, но, однако, явственно, считать до шести, вот
так: раз, два, три, четыре, пять, шесть... раз, два, три, четыре, пять,
шесть... -- это способ австрийского генерального штаба.
Так он говорил, бегая глазами и переминаясь на месте, но я, конечно,
отлично знал, что весь этот счет австрийского генерального штаба -- один
только отвод глаз и что просто-напросто инженер обманывал свое нетерпение.
За станцией Любань на него даже жалко стало смотреть. Он на моих глазах
побледнел, осунулся и как будто постарел. Он даже говорить перестал.
Притворялся, будто бы читает газету, но видно было, что это занятие ему
противно и тошно, да и держал он газету иногда вверх ногами. Посидит-посидит
на месте минут пять и снова бежит к окну, и опять сядет и дергается на
месте, точно подталкивает поезд вперед, и опять подойдет к окну в проходе и
давай проверять по часам, -- так и вертит головой влево и вправо. Ах, как я
знаю, -- да и кто не знает? -- что дни и недели ожидания пустяки в сравнении
с этим последним получа-ooMj с последнею четвертью часа.
Но вот наконец семафор, бесконечная путаница пересекающихся рельсов,
вот длинная деревянная платформа, бородатые артельщики в белых фартуках...
Инженер надел свое форменное пальто, взял ручной сак и вышел на переднюю
площадку. Я же выглянул в окно, чтобы крикнуть носильщика, как только поезд
остановится. Из своего окна я отлично видел инженера, который также
высунулся из открытой двери, что ве-
420


дет на ступеньки. Он заметил меня, закивал головой и
-улыбнулся, но я успел издали заметить, что он был поразительно,
неестественно бледен в эту минуту.
Мимо нашего вагона мелькнула высокая дама в какой-то серебристой
кофточке, в большой бархатной шляпе, под синей вуалью. Была с ней и девочка
в коротком платье, с длинными ножками, в белых гамашах. Обе они тревожно
посматривали, одновременно провожая головами каждое окошко. Но они
пропустили. Я слышал, как инженер крикнул странным, глухим и вздрагивающим
голосом:
-- Санночка!
Кажется, обе обернулись. И вдруг... Короткий, страшный вопль... Никогда
не забуду... Какой-то ни на что не похожий крик недоумения, ужаса, боли и
жалобы...
На секунду я увидел голову инженера, без шапки, где-то между низом
вагона и платформой, увидел не лицо, а его светлые волосы ежиком и розоватое
темя, но голова только мелькнула, и больше ничего не осталось...
Потом меня допрашивали, как свидетеля. Помню, как я все пытался
успокоить его жену, но что в таких случаях скажешь? Я видел и его:
.расплюснутый, исковерканный, красный кусок мяса. Он уже и дышать перестал,
когда его вынули из-под вагона. Передавали, что ему сначала отрезало ногу,
но он инстинктивно хотел поправиться, повернулся и попал под колеса грудью и
животом.
И вот подходит самое страшное во всем том, что я вам рассказываю. В эти
тяжелые, никогда не забываемые минуты меня ни на момент не оставляло
странное сознание: "Глупая смерть, -- думал я, -- нелепая смерть, жестокая,
несправедливая, но почему-то с самого первого момента, сейчас же после его
ирика, мне стало ясным, что это непременно должно было случиться, что эта
нелепость логична и естественна". Почему это было так? Объясните мне. Разве
здесь не чувствовалась равнодушная улыбка моего дьявола?
Вдова его (я потом был у нее; она меня очень по-
- дробно и много расспрашивала о нем) так и говорила,
421


что оба они искушали судьбу своей нетерпеливой любовью, уверенностью в
свидании, уверенностью в завтрашнем дне. Что же... может быть... я ничего
верного не знаю... На Востоке (а ведь это истинный кладезь древней мудрости)
человек никогда не скажет, что он намерен сейчас или завтра сделать, не
прибавив "инш' алла", что значит: "Во имя бога" или же: "Да будет воля
бога".
Но мне все-таки кажется, что здесь было не искушение судьбы, а все та
же нелепая логичность таинственного 'бога. Ведь большей радости, чем это
взаимное ожидание, когда, побеждая расстояние, они издали сливались вместе,
-- большей радости эти люди, наверное, никогда бы не испытали. Бог знает,
что их ждало завтра! Разочарование? Утомление? Скука? Может быть, ненависть?


 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта