Warning: include(../../blocks/do_head.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str6/505.php on line 9

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/do_head.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str6/505.php on line 9
логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Warning: include(../../blocks/verhonline.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str6/505.php on line 30

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/verhonline.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str6/505.php on line 30

Одоевский Владимир Фёдорович. Новый год 

Одоевский Владимир Федорович
Новый год
(Из записок ленивца)


"Если записывать каждый день своей жизни, то чья жизнь не будет любопытна?" -- сказал кто-то.
На это я мог бы очень смело отвечать: "Моя". Что может быть любопытного в жизни человека, который на сем свете ровно ничего не делал!
Я чувствовал, я страдал, я думал за других, о других и для других. Пишу свои записки, перечитываю, и не нахожу вних только одного: самого себя. Такое самоотвержение с моей стороны должно расположить читателей в мою пользу:увидим, ошибся ли я в своем расчете, вот несколько дней не моей жизни; если они вам не слишком наскучат, то расскажу и про другие.

Действие I

-- Вина! вина! наливай скорее; уже без пяти минут двенадцать.
-- Неправда, еще целых полчаса осталось до Нового года... -- отвечал Вячеслав, показывая с гордостью на своидеревянные часы с розанами на циферблате и чугунными гирями.
-- Это по твоим часам: они всегда целым часом отстают!..
-- Зато они иногда двумя часами бегут вперед; оно на то же и наведет, -- заметил записной насмешник.
-- Неправда, они очень верны, -- возразил Вячеслав с досадою, -- я их каждый день поверяю по городским...
-- Сколько ему гордости придают его часы! -- продолжал насмешник. -- Купил у носящего за целковый, повесил на стену, смотрите, точно гостиная...
-- Неправда, они куплены у часовщика, и за них заплачено двадцать пять рублей...
-- Объявляю вам, господа, что от этой славной покупки у нас будет двумя бутылками меньше...
Так мы кричали, шумели, спорили и болтали всякий вздор накануне Нового года в маленькой комнатке Вячеслава втретьем этаже. Нас было человек двенадцать -- все мы только что вышли из университета. Вячеслав был немногимбогаче всех нас, но как-то щеголеватее и к тому же большой мастер устраивать в своей комнате и хозяйничать:например, у Вячеслава сверх табака водились всегда сыр и так называемое вино из ренскового погреба; в комнате, вместо классической железной кровати студента с байковым одеялом, стоял диван, обтянутый полосатою холстинкою;на этом диване лежали кожаные подушки, с которых на день снимались наволочки; возле дивана был растянутсплетенный из покромок ковер, от чего диван получал вид роскошного оттомана; книги лежали не на полу, по общемуобыкновению, но на доске, прибитой к стене под коленкоровой занавеской; не только был стол для письма, но и ещедругой стол особенно, хотя и без ящика; над единственным окошком висел кусок полотна; даже были вольтеровскиекресла; наконец, знаменитые часы гордо размахивали маятником и довершали убранство комнаты.
Такое пышное устройство возбуждало всеобщую зависть и всеобщее удивление и с тем вместе было причиною,почему квартира Вячеслава была всегда местом наших собраний. Так было и сегодня. За месяц еще Вячеслав преважно пригласил нас встретить у него Новый тюд, обещая даже сделать жженку. Разумеется, отказа не было. Мы знали, чтоон уже давно хлопочет о приготовлениях, что заказан пирог и что, сверх обыкновенного его так называемого вина,будет по крайней мере три бутылки шампанского!
После смеха и шума, к двенадцати часам все пришло в порядок.
Как мы все уселись на трех квадратных саженях, я теперь уже не понимаю, только всем было место: кому на диване,кому на окошке, кому на столе, кому на полке; на одних вольтеровских креслах сидели, мне кажется, три человека! Вотна столе уже уставлены огромный пирог, огромный сыр, бутылки и, разумеется, череп -- для того, чтоб нашепиршество больше приближалось к лукуллову. Двенадцать трубок закурились в торжественном молчании: но едвадеревянные часы продребезжали полночь, мы чокнулись стаканами и прокричали "ура" Новому году. Правда,шампанское было немножко тепло, а горячий пирог был немножко холоден, но этого никто не заметил.
Беседа была веселая. Мы только что вырвались из школьного заточения, мы только что вступали в свет: широкаядорога открывалась перед нами -- простор молодому воображению. Сколько планов, сколько мечтаний, сколькосамонадеянности и -- сколько благородства! Счастливое время! Где ты?..
К тому же мы были люди важные: мы уже имели наслаждение видеть себя в печати -- наслаждение, в первый разнеизъяснимое! Уже мы принадлежали к литературной партии и защищали одного добросовестного журналиста противего соперников и ужасно горячились. Правда, за то нам и доставалось. Сначала раздаватели литературной славыприняли было новых авторов с отеческим покровительством: но мы в порыве беспристрастия, в ответ на нежности,задели всех этих господ без милосердия. Такая неблагодарность с нашей стороны чрезвычайно их рассердила. В этупозорную эпоху нашей критики литературная брань выходила из границ всякой благопристойности: литература вкритических статьях была делом совершенно посторонним: они были просто ругательство, площадная битваплощадных шуток, двусмысленностей, самой злонамеренной клеветы и обидных применений, которые частопростирались даже до домашних обстоятельств сочинителя; разумеется, в этой бесславной битве выигрывали только те, которым нечего было терять в отношении к честному имени. Я и мои товарищи были в совершенном заблуждении:мы воображали себя на тонких философских диспутах портика или академии, или по крайней мере в гостиной; в самом же деле мы были в райке: вокруг пахнет салом и дегтем, говорят о ценах на севрюгу, бранятся, поглаживают нечистуюбороду и засучивают рукава, -- а мы выдумываем вежливые насмешки, остроумные намеки, диалектические тонкости,ищем в Гомере или Виргилии самую жестокую эпиграмму против врагов наших, боимся расшевелить ихделикатность... Легко было угадать следствие такого неравного боя. Никто не брал труда справляться с Гомером, чтобыпостигнуть всю едкость наших эпиграмм: насмешки наших противников в тысячу раз сильнее действовали на толпучитателей и потому, что были грубее, и потому, что менее касались литературы.
К счастию, это скорбное время прошло. Если бы остаткам героев того века и хотелось возобновить эту выгодную дляних битву -- такое предприятие едва ли увенчается успехом; общее презрение мало-помалу налегло на достойныхпрезрения -- и им уже не приподняться! Но тогда, -- тогда другое дело. Многие из нас были задеты этими господамисо всею лакейскою грубостью; насмешники были против нас, и, стыдно признаться, глупые шутки наших критиковзвенели у нас в ушах; мы чувствовали всю справедливость нашего дела -- и тем досаднее была нам несправедливость общего голоса. В зрелых летах человек привыкает к людской несправедливости, находит ее делом обыкновенным,часто горьким, чаще смешным; но в юности, когда так хочется верить всему высокому и прекрасному,несправедливость людей поражает сильно и наводит на душу невыразимое уныние. Этому состоянию духа должноприписать тот байронизм, в котором, может быть, уже слишком упрекают молодых людей и в котором бывает частовиновата лишь доброта и возвышенность их сердца. Люди бездушные никогда и ни о чем не тоскуют.
Как бы то ни было, эти нападки бесславных врагов, их торжество в общем мнении сближали товарищей в нашеммаленьком кругу; здесь мы отдыхали; каждый знал труды другого; каждый по себе ценил усилия товарища; общая несправедливость была нам даже полезна: мы с большею бодростию поощряли друг друга к новым трудам и с каждым днем становились более строги к самим себе.
Наша беседа перед Новым годом была полна этой пламенной, этой живой, юношеской жизни. Сколько прекрасныхнадежд! Сколько планов, перемешанных с тонкими аттическими эпиграммами против наших гонителей!.. Вячеславбыл душою нашего общества: он нам преважно доказал, что Новый год непременно должно начать чем-нибудьдельным, сам в качестве поэта схватил лист бумаги и стал импровизировать стихи, а нам предложил каждому выбратьсебе какую-нибудь дельную, важную работу, которой надлежало предаться в течение года. Предложение было принятос восторгом -- и в этот день мы погрозились читателям несколькими системами философии, несколькими курсамиматематики, несколькими романами и несколькими словарями. От близкой работы мы перешли к отдаленной: всеотрасли деятельности были разобраны -- кто обещался возвысить наукою воинственное имя своих предков; ктоперенести в наш мир промышленности все знания Европы; кто на царской службе принести в жертву жизнь на поле брани или в тяжких трудах гражданских. Мы верили себе и другим, ибо мысли наши были чисты и сердце не зналорасчетов. Между тем Вячеслав окончил свои стихи, в которых намекал о трудах, заказанных нами самим себе. Нетнужды сказывать, что мы провозгласили его истинным поэтом и убедительно ему доказывали, что его предназначение в этой жизни -- развивать идею поэзии; долго потом, встречаясь, мы вместо обыкновенного "здравствуй"приветствовали друг друга стихами нашего поэта: они наводили светлый радужный отблеск на все наши мысли и чувства.
Мы расстались с дневным светом, обещали друг другу сбираться всем в этот день ежегодно у Вячеслава, несмотря навсе препятствия, и давать друг другу отчет в исполнении своих обещаний.
Несколько лет мы были неразлучны. Многих судьба переменилась; кромчатый ковер заменился хитрыми изделиямианглийской промышленности; маленькая комнатка обратилась в пышные, роскошные хоромы; шампанское мерзло всеребряных вазах, наполненных химическим холодом, -- но мы в честь старой студенческой жизни сходилисьзапросто, в сюртуках, и по-прежкему делились откровенными мыслями и чувствами. Между тем некоторые из нашихработ были начаты, большая часть -- не окончены, остальные переменены на другие. Мало-помалу судьба разнесла нас по всем концам мира; оставшиеся сходились по-прежнему в первый день года; отсутствующие писали к нам, что они вэти дни мысленно переносились к друзьям: кто из цареградского храма св. Софии, кто с берегов Ориноко, кто отподошвы Эльборуса, кто с холмов древнего Рима.

Действие II

Прошло еще несколько лет. Судьба носила меня по разным странам. Я приехал в Москву накануне Нового года;искать Вячеслава -- нет его: он в подмосковной верст за десять; я в том же экипаже в подмосковную, куда приехалоколо полуночи. Лошади быстро пронесли меня по запушенному снегом двору; в барском доме еще мелькал огонь.Прошед несколько слабо освещенных комнат, я дошел до кабинета. Вячеслав на коленях перед колыбелью спящегомладенца; ему улыбалась прекрасная, в цвете лет женщина; он узнал меня и дал знак рукою, чтоб я говорил тише:
-- Он только что стал засыпать, -- сказал Вячеслав шепотом; жена его повторила эти слова. Несколько минут ясмотрел с умилением на эту семейную картину. Видно было по всему, что в этом доме жили, а не кочевали; все былопридумано с английскою прозорливостию для жизни семейной, ежедневной: стол был покрыт книгами и бумагами,мебель спокойная, необходимая занятому человеку; везде беспорядок, составляющий середину между порядкомпраздного человека и небрежностью ленивца; на креслах пюпитры для чтения, фортепьяно, начатая канва,развернутые журналы и, наконец, воспоминание прежней нашей жизни -- студенческие деревянные часы. Я не успелеще осмотреться, когда младенец заснул крепким сном невинности. Вячеслав приподнялся от колыбели и сжал меня в своих объятиях.
-- Это мой старый товарищ, -- говорил он, знакомя с своею женою, -- сегодня канун Нового года, надобно встретить его по старине.
Мы уселись втроем за маленьким столиком; в 12 часов чокнулись рюмками и стали вспоминать о былом,припоминать товарищей... Многих недосчитывались: кто погиб славною смертью на поле брани, кто умер не менее славною смертью, изнуренный кабинетным трудом и ночами без сна; кого убила безнадежная страсть, кого невозвратимая потеря, кого несправедливость людская; но половины уже не существовало в сем мире!
Не было криков, не было юношеских восторгов на этом мирном пире, не было необдуманных обещаний,легкомысленных надежд; мы говорили шепотом, чтоб не разбудить дитя; часто мы останавливались на недоконченнойфразе, чтоб взглянуть на спящего младенца; мы говорили не о будущем, но лишь о прошедшем и настоящем; нашразговор был тот тихий семейный лепет, где вас занимают не сказанные слова, но тот, кто сказал их; где мысльвполовину угадывается и где говорят, кажется, для того только, чтоб иметь предлог посмотреть друг на друга.
-- Мое время прошло, -- сказал наконец Вячеслав. -- Стихи мои в камине; попытки не удались; юношеских сил неворотить; великим поэтом мне не бывать, а посредственным быть не хочу; но то, чего я не успел доделать в себе, топостараюсь докончить в нем, -- прибавил Вячеслав, указывая на колыбель, -- здесь моя настоящая деятельность, здесьмои юношеские силы, здесь надежды на будущее. Ему посвящаю жизнь мою; у него не будет другого, кроме меня,наставника; у него не будет минуты, которой бы он не разделил со мною, ибо в воспитании важна всякая минута: один миг может разрушить усилия целых годов; отец, не порадевший о своем сыне, есть в моих мыслях величайшийпреступник. Кто знает! природа на растениях производит слабый, будто ненужный листок, который вырастает толькодля того, чтоб сохранить нежный зародыш, и потом -- увянуть незаметно: не случается ли того же и между людьми?Может быть, я этот слабый, грубый листок, а мой сын зародыш чего-нибудь великого; может быть, в этой колыбелилежит поэт, музыкант, живописец, которому вверило провидение всю будущность человечества. Я увяну незаметно,но все, что есть в моем сыне, выведу в мир; в этом, я верю, единое назначение моей второстепенной жизни!
Тут Вячеслав принялся мне рассказывать план, предпринятый им для воспитания сына; его библиотека быланаполнена всеми возможными книгами о воспитании; он показал мне кучу огромных выписок: он учился не шутя, нопо-нашему, по-старинному, как студент, готовящийся к строгому экзамену.
Я расстался с Вячеславом рано; мы не выпили и четверти бутылки: он, как человек семейный, не любил обращатьночи в день; я не хотел заставить его переменить заведенный им строгий порядок. Часы, проведенные с ним, оставилинадолго в душе моей сладкое и невыразимое чувство.

Действие III

Прошло еще несколько лег. Однажды, под Новый год, судьба занесла меня в П. Я знал, что Вячеслав поселился ужеболее двух лет в этом городе. Я бросил в трактире мой экипаж и чемоданы и по-старому, не переодеваясь, как был вдорожном платье, сел на первого попавшегося мне извозчика и поспешил скорее к прежнему товарищу. Быстроедвижение блестящих карет, скакавших по улице, привело меня с непривычки в какое-то онемение; я едва могвыговорить мое имя швейцару, встретившему меня у Вячеславова крыльца. Думаю, что он принял меня за сумасшедшего, потому что несколько времени смотрел мне в глаза и не отвечал ни слова.
-- Барин сейчас едет, барыня уже уехала, -- наконец проговорил он.
-- Какой вздор! быть не может.
-- Карета уже подана, барин одевается...
-- Быть не может.
-- Позвольте об вас доложить...
-- Я хожу без доклада.
-- Однако же...
Я оттолкнул верного приставника и поспешно пробежал ряд блестящих комнат. В доме все суетилось; в крайней комнате я нашел Вячеслава во всем параде перед зеркалом; он ужасно сердился на то, что башмак отставал у него отноги; парикмахер поправлял на голове его накладку.
Вячеслав, увидя меня, обрадовался и смешался.
-- Ах, братец! -- говорил он мне с досадою, обращаясь то к камердинеру, то к парикмахеру. -- Затяни этот шнурок... Зачем было мне не сказать, что ты здесь?
-- Я сейчас только из дорожной кареты.
-- Я бы как-нибудь отделался. Ты не знаешь, что такое здешняя жизнь... прикрепи эту пуклю... ни одной минуты длясебя, не успеваешь жить и не чувствуешь, как живешь...
-- Ты едешь -- я тебе не мешаю...
-- Ах, как досадно! Как бы хотелось с тобою остаться... здесь накладка сползает... но невозможно, поверишь мне, что невозможно...
-- Верю, верю; какое-нибудь важное дело...
-- Какое дело! Я дал слово князю Б. на партию виста... перчатки... он человек, от которого многое зависит, -- нельзяотказаться. Ах, как бы хорошо нам встретить Новый год по старине, вспомнить былое... шляпу...
-- Сделай милость, без церемоний... Тут вошел сын его с гувернером:
-- Adieu, papa.
-- А, ты уж возвратился? весел ли был ваш маскарад? Ну, прощай, ложись спать... затяни еще шнурок... Бог с тобою.Ах, Боже мой, уже половина двенадцатого... прощай, моя душа! Помнишь, как мы живали! Карету, карету!..
Вячеслав побежал опрометью; я пошел за ним тихо, посмотрел на прекрасные комнаты, -- они были блестящи, нохолодны; в кабинете величайший порядок, все на своем месте, пакеты, чернильница; на камине часы rococo, на столеразвернутый адрес- календарь...
Этот Новый год я встретил один, перед кувшином зельцерской воды, в гостинице для проезжающих.

Комментарии

Впервые напечатан в "Литературных прибавлениях к "Русскому инвалиду", 1837, 2 января, No 1, стр. 4--6, за подписью Безгласный.
Впоследствии опубликован в "Сочинениях князя В. Ф. Одоевского", СПб. 1844, часть вторая, и начинает сериюбытовых повестей, которым писатель дал общее название "Домашние разговоры". Датирован рассказ 1831 годом. Печатается по изданию 1844 года.
Большой разрыв в сроках между написанием рассказа (1831) и его опубликованием (1837) объясняется, видимо,содержанием "Нового года", посвященного событиям пред- и последекабрьского периода. Возможно, Одоевский, боясь цензуры, оставлял некоторое время рассказ ненапечатанным.
Белинский, перечисляя повести, особенно его заинтересовавшие, как-то: "Бригадир", "Бал", "Насмешка мертвеца","Город без имени", "Черная Перчатка", отмечал, что "лучше других кажется нам "Новый год" (В. Г. Белинский , т. VIII, стр. 297--323).
"В этих произведениях, -- прибавляет критик, -- преобладает юмор, и они, не теряя своего дидактического характера,начинают наклоняться к повести" (там же, стр. 311). Это замечание тем более многозначительно, что, как известно,Белинский под термином "повесть" понимал не столько обозначение жанра художественного произведения, сколько актуальное для него приближение прозы к вопросам реальной действительности.
В первой части этого рассказа мы имеем одно из немногочисленных художественных описаний литературногообъединения молодежи преддекабрьского периода. Одоевский в рассказе дает острую картину расслоениялитературных партий, причем позиция его прямо противоположна "журнальному триумвирату" -- Булгарину, Гречу,Сенковскому. Намеком на Булгарина (реакционного журналиста, который после разгрома декабрьского восстания былагентом III отделения) является место, где автор говорит о том, что "сначала раздаватели литературной славы приняли было новых авторов с отеческим покровительством, но мы, в порыве беспристрастия, в ответ на нежности заделиэтих господ без милосердия". На страницах "Мнемозины" Одоевский не раз очень резко с уничтожающей ирониейразоблачал Булгарина. Недаром М. П. Погодин через много лет вспоминал, что "грозные послания Одоевского кБулгарину и Гречу составляли новое явление в нашей журналистике" (см. "В память о князе В. Ф. Одоевском", М. 1869, стр. 51).
Вспоминая о дискуссии 1825 года по поводу "Горя от ума", Одоевский писал в письме к А. Н. Верстовскому в 1834году: "...не знаю, выйдет ли из меня что-нибудь путное, но только знаю, что люди, которых я защищал... теперьсделались классическими у нас писателями" (см. журнал "Советская музыка", 1952, No 8).


 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта