Warning: include(../../blocks/do_head.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str5/482.php on line 9

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/do_head.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str5/482.php on line 9
логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Warning: include(../../blocks/verhonline.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str5/482.php on line 25

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/verhonline.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str5/482.php on line 25

Лесков Hиколай Семенович. Томленье духа 

Лесков Николай Семенович
Томленье духа


(Из отроческих воспоминаний)


"Всё это томленье духа".
Екклезиаст


В числе людей, которые принимали участие в моём воспитании, был длинный
и тощий немец Иван Яковлевич, по прозванью Коза. Настоящей его фамилии я не
знаю, - он своею наружностью напоминал козу, и все мы звали его заочно
Козою.
Это было в деревне, в Орловской губернии, у моих богатых родственников.
Я у них рос и воспитывался, пока меня отдали в школу, в город. Для нас в
деревне было несколько учителей: русский - Иван Степанович Птицын с женою,
жил во флигеле, и француз, мосье Люи, тоже с женою и сыном Альвином, который
учился вместе с нами. Эти тоже жили в особом флигеле, и ещё был немец
Кольберг, одинокий, часто пьяный и драчливый. Он так часто ссорился с
прислугою, что надоел дяде и был внезапно рассчитан: тогда на его место был
взят Коза, который ранее этого жил уже в нескольких помещичьих домах в
околотке, но нигде долго не уживался. Говорили, что он человек очень смирный
и хороший, но "с фантазиями". Его к нам и приняли с таким уговором, чтобы
жил с нами и учил нас по-немецки, но никаких своих фантазий не смел бы
показывать.
Он взялся это исполнять, и месяца три исполнял очень хорошо, но потом
вдруг не выдержал и показал такую фантазию, как будто и не давал никакого
зарока.


Летом раз заехала к дяде, по дороге в своё имение, губернаторша с
сыном, мальчиком лет одиннадцати, очень избалованным и непослушным. Мы пошли
в фруктовый сад, и там этот гость оборвал какую-то редкостную сливу, плоды
которой были у дяди на счету. Мы испугались его поступка и дали себе клятву
во всём запираться и ничего не сказывать. Дядя вечером пошёл в сад и увидал,
что слива оборвана. Он рассердился, позвал садовникова сына, мальчика Костю,
и стал его спрашивать: кто оборвал сливу? Костя не знал, и на него упало
подозрение, что эту сливу оборвал он и теперь запирается. Его за это велели
высечь крыжовником, а он испугался и сказал, что будто в самом деле он съел
сливы. Тогда его всё-таки высекли. А мы знали, кто оборвал, но ничего не
говорили, чтобы не нарушать клятву и не пристыдить своего гостя, но к вечеру
некоторых из нас это стало невыносимо мучить, и когда мы начали укладываться
спать, то я не стерпел и сказал Ивану Яковлевичу, что Костю наказали
напрасно, - что он не вор, а вор вот кто, а мы все дали клятву его скрыть.
Иван Яковлевич вдруг побледнел и вскрикнул:
- Как клятву! Как вы смели клясться? Разве вы не христиане! Кто вам
позволил чем-нибудь клясться? Видите, сколько от этого зла вышло, и теперь я
уйду от вас.
Мы ещё больше встревожились и стали его упрашивать, но он твердил:
- Нет, я уйду, я непременно уйду, и не сам уйду, а меня выгонят, и это
будет хорошо... Это будет к лучшему.
Так всё говорил, а сам плакал и потом вдруг приложил лоб к оконному
стеклу, вздохнул и побежал из комнаты.
Куда и зачем побежал - мы не могли догадаться и долго ждали его
возвращения, но потом так и уснули, не дождавшись, чтоб он назад пришёл; а
утром, когда старая девушка Василиса Матвеевна принесла нам свежее бельё, мы
узнали, что Иван Яковлевич к нам и совсем не воротится, потому что он сошёл
с ума.
- Боже мой!.. - Мы так и обомлели... - Бедный, добрый Иван Яковлевич
сошёл с ума!.. Это всё мы виноваты. Но что же он такое сделал?
- А он явился в бесчеловечном виде к господам и сделал фантазию, и ему
за это отказано.
Фантазия состояла в том, что, взволнованный нашим двойным злочинством,
Коза сошёл вниз, в гостиную, и, "имея в лице вид бесчеловечный", подошёл к
губернаторше и сказал ей совершенно спокойным "бесчеловечным голосом":
- У вашего сына дурное сердце: он сделал поступок, за который бедного
мальчика высекли и заставили налгать на себя... Ваш несчастный сын имел силу
это стерпеть, да ещё научил других клясться, чего Иисус Христос никому не
позволил и просил никогда не делать. Мне жаль вашего тёмного,
непросвещённого сына. Помогите ему открыть глаза, увидать свет и
исправиться, а то из него выйдет дурной человек, который умертвит свой дух и
может много других испортить.
С губернаторшею сделалось дурно, и она зашлась в истерике.
Страшно рассерженный происшедшею сценою, дядя вытолкнул Козу за двери и
сейчас же велел запереть его в конторе, а сегодня его велено уже отправить
на мужицкой подводе в Орёл.
Мы за него обиделись и сказали:
- Для чего же это "на мужичьей подводе"?
- А то на чём же? - отвечала Василиса.
- Можно было в тележке, в которой на почту ездят.
- Ну, как же! ещё ему чего? В этой тележке попа святую воду петь
возят... Для чего же его, глупого немца, держать в одной чести с батюшкой.
Батюшка за наши грехи в алтаре молится, а его довольно бы ещё и не на
подводе, а на навознице вывезти.
- И за что вы его так не любите?
- За то, что он дурак и вральмен.
- Он никогда не врёт, а всегда правду говорит.
- А вот это-то совсем и не нужно! Что такое его правда? Правда тоже
хорошо, да не по всякую минуту и не ко всякому с нею лезть. Он сам для себя
свою правду и твори, а другим свой закон на чужой кадык не накидывай. У нас
свой-то закон ещё горазде много пополней ихнего: мы если и солжём, так у нас
сколько угодно и отмолиться можно: у нас и угодники есть, и страстотерпцы, и
мученики, и Прасковеи. Ему до нас встревать нечего. Зато ему и показали, где
бог и где порог.
- Как же это показывают?
- Где бог-то?
- Да.
- А поставят человека к двери лицом да сзади дадут хорошенько по
затылку шлык, а он тогда должен в подворотню шмыг.
- И это по-вашему значит показать человеку "где бог"?
- Да. Вон пошёл, вот и всё!
- Так, значит, и ему показали "где бог"?
- Ну, уж как-никак, а показали "где бог" и всё тут.
- Что же: он его увидит, и... пожалуй, будет рад, что его прогнали.
- Ну, уж это пусть его радуется как ему нравится: нам его жалеть
нечего.


Мне было очень жалко Ивана Яковлевича, а сын француза Люи, маленький
Альвин, ещё более о нём разжалобился. Он пришёл к нам в комнату весь в
слезах и стал звать меня, чтобы вместе убежать через крестьянские
коноплянники за околицу и там спрятаться в коноплях, пока повезут Ивана
Яковлевича на подводе, и мы подводу остановим и с ним простимся. Мы так и
сделали, - побежали и спрятались, но подвода очень долго не ехала.
Оказалось, что Иван Яковлевич пожалел мужика, который был наряжен его везти,
и уволил его от этой повинности, а сам пошёл пешком. На нём был его зелёный
фрак и серая мантилия из казинета, а в руках у него мотался очень маленький
свёрток с бельём и синий тиковый зонтик. Коза шёл не только спокойно, но как
бы торжественно, а лицо его было даже весело и выражало удовольствие. Увидав
нас, он остановился и воскликнул:
- Прекрасно, дети! Прекрасно! О, сколько для меня есть радости в одну
эту минуту! - и он раскрыл для объятий руки, а на глазах его заблистали
слёзы.
Мы бросились к нему и тоже заплакали, повторяя: "Простите нас,
простите!" А в чём мы просили прощения - мы и сами того не могли определить,
но он помог нам понять и сказал:
- Вы дурно сделали, что не берегли свою свободу и позволили себе
клясться: поклявшись, вы уже перестали быть свободны, вы стали невольниками
вашей клятвы... Да; вы уже не имели свободы говорить правду и вот через это
бедного мальчика сочли вором и высекли. Могло быть, что его на всю жизнь
могли считать вором и... может быть, он тогда бы и сделался вором. Надо было
это разорить... И я разорил... Надо было бунтовать, и я бунтовал... (Иван
Яковлевич стал горячиться.) Я иначе не мог... во мне дух взбунтовался...
проснулся к жизни дух... свободный дух от всякой клятвы... и я пошёл... я
говорил... я стёр... я опроверг клятву... не должно клясться... Без клятвы
будь правдив... Вот что нужно... нигде и ни перед кем не лги... не лги ни
словом, ни лицом... Не бойся никого!.. Что писано в прописи, чтобы кого-то
бояться, - это всё вздор есть! Иисус Христос больше значит, чем пропись...
О, я думаю, что он больше значит! Как вы думаете, кто больше?
- Христос больше.
- Ну, конечно, Христос больше, а он сказал: "никого не бойтесь". Он
победил страх... Страх пустяки... Нет страха!.. Даже я!.. я победил страх! Я
его прогнал вон... И вы гоните его вон!.. И он уйдёт... Где он здесь? Его
здесь нет. Здесь трое нас и кто между нас?.. А!.. Кто? Страх? Нет, не страх,
а наш Христос! Он с нами. Что?.. Вы это видите ли?.. вы это чувствуете ли?..
вы это понимаете ли?
Мы не знали, что ему отвечать, но мы "понимали", что мы "чувствуем"
что-то самое прекрасное, и так и сказали.
Коза возрадовался и заговорил:
- Вот это и есть то, что надо, и дай бог, чтобы вы никогда об этом не
позабыли. Для этого одного стоит всегда быть правдивым во всех случаях
жизни. Чистая совесть где хотите покажет бога, а ложь где хотите удалит от
бога. Никого не бойтесь и ни для чего не лгите.
- О, да, да! - отвечали мы. - Мы вперёд не будем ни лгать, ни клясться,
но как нам загладить то зло, которое мы сделали?
- Загладить... загладить может только один бог. Заглаждать - это не
наше дело. Любите Костю и напоминайте другим, что он не виноват, - что он
оклеветал себя от страха.
- Мы все так сделаем, но вы, Иван Яковлевич, куда вы идёте? У вас есть
где-нибудь свой дом?
Он покачал отрицательно головою и сказал:
- Зачем мне свой дом?
- Ну, у вас есть... семейные... кто вас любит?
- Семейные?.. Нет... И зачем мне семейные?
- Кто же у вас свои?
- Ну, кто свои... кто свои!.. Ну, вот вы мне теперь свои... "свои" -
это те, с кем одно и то же любишь...
- А особенно близких разве нет?
- Для чего же особенные? Что это вам такое!.. Надо делать всё вместное,
а совсем не особенное.
- Но куда же вы теперь отправляетесь?..
Он повёл плечами и весело ответил:
- Куда я?.. К блаженной вечности; а по какому тракту, - это совсем всё
равно - только надо везде делать божие дело.
Мы не поняли, что такое значит "делать божие дело", и плачевно
приставали к Козе.
- Нам жаль, что вам отказали совершенно напрасно.
Он тихо покачал головою и отвечал:
- Нет, мне отказали совсем не напрасно.
- Как не напрасно: ведь вы поступили всех нас честнее и ничего дурного
не сделали.
- Ну вот! Для чего же делать дурное! Это не надо... но я сделал
беспокойство: я сделал бунт против тьмы века сего... и меня нужно гнать...
Это уж так... и это очень хорошо!
- Вы это так говорите, как будто вы сами этому даже рады.
- Даже рад! Да, я рад! Я очень рад! Ведь у нас "борьба наша не с плотию
и кровию, а с тьмою века, - с духами злобы, живущими на земле". Мы ведем
войну против тьмы веков и против духов злобы, а они гонят нас и убивают, как
ранее гнали и убивали тех, которые были во всём нас лучше.
- Но за что? За что это гонят тех, кто не сделал никому зла? Это
ужасно!
- Ничего, - отвечал, ещё больше сияя, Коза, - напротив, это хорошо...
это-то и хорошо, что их гонят напрасно: это их воспитывает; это их
укрепляет... И неужто вы хотели бы, чтобы меня не так выгнали, как теперь
выгоняют за бунт против тьмы века и духов злобы, а чтобы я сам сделал
кому-нибудь зло!
- О, нет!
- Ну так что же!.. Значит, всё как следует быть... всё прекрасно... Со
временем... если вам откроется, в чём состоит жизнь, и вы захотите жить
самым лучшим образом, то есть жить так, чтобы духи злобы вас гнали, - то вы
тогда будете это понимать... Когда они гонят - это прекрасно, это радость...
это счастье! Но...
Он взял нас за плечи и продолжал пониженным голосом:
- Но когда они вас ласкают и хвалят... Вот тогда...
- Вы говорите что-то страшно...
- Да, это страшно. Тогда бойтесь, тогда осматривайтесь, тогда... ищите,
чтобы спас вас отец ваш небесный.
- Отец небесный! Но мы ведь не знаем... как это искать, что надо
сделать...
- Что сделать?
- Чтобы он нас спас.
- Ага! И я это тоже не знаю... и я это... даже не стою, а он...
У Ивана Яковлевича в груди закипели слёзы, и он стал говорить точно в
экстазе:
- Я бедный грешник, который вышел из ничтожества: я червяк, который
выполз из грязи, а отец держит меня на своих коленях; он носит меня в своих
объятиях, как сына, который не умеет ходить, а не бросает меня, не сердится,
что я такой неумеха, и хотя я глуп, но он мне внушает всё, что человеку
нужно, а я верю, что я у него могу понять как раз столько, сколько мне
нужно, и... вы тоже поймёте... вам дух скажет... Тогда придёт спасение и вы
не будете спрашивать: как оно пришло?.. И это всё надо... тихо... Тсс! бог
идёт в тишине... Still!
Коза вдруг поник головою, сжал на груди руки и стал читать по-немецки
"Отче наш". Мы без его приглашения схватили с голов свои шапочки и с ним
вместе молились. Он кончил молитву, положил нам на головы свои руки и с
полными слёз глазами закончил свою молитву по-русски.
- Наш отец! - сказал он, - благодарю тебя, что ты вновь дал мне радость
быть изгнанным за исполнение святой воли твоей. Укрепи сердца терпящих за
послушание твоей воле и просвети разумом и милосердием очи людей, нас
гонящих. Не оставь также этих детей твоих надолго в пустыне: дай им войти в
разумение и вкусить то блаженство, какое я теперь по твоей благости ощущаю в
моём духе. Дай им понять, в чём есть твоя воля! - И он ещё раз обнял нас,
поцеловал и пошёл в город совершенно бесприютный и совершенно счастливый, а
мы, у которых всё было изобильно и готово, стояли на коленях, на пыльной
дорожке, и, глядя вслед Козе, плакали.
Он будто метнул в нас что-то острое и вместе с тем радостное до
восторга. Коза на нас что-то призвал, нас что-то обвеяло, мы хотели что-то
понять, чтобы кончить мольбой о смягченьи сердец, и вдруг оба вскочили,
погнались за ним и закричали:
- Иван Яковлич!..
Он остановился и обернулся, и показалось нам, будто он вдруг сделался
какой-то другой: вырос как-то и рассветился. Вероятно, это происходило
оттого, что он теперь стоял на холме и его освещало солнце. Но однако и
голос у него тоже изменился. Он как-то будто лил слова по воздуху:
- Что вам ещё? Что вам?
А мы не знали, что именно хотели ему сказать, и спросили:
- Увидим ли мы вас когда-нибудь?
Он ясно отвечал:
- Увидите.
- Когда же это будет?
Он глуше проговорил:
- Это случится... может быть... совсем неожиданно, а потом это опять не
случится, и потом это опять иногда случится...
Мы, казалось, бежали за ним, а между тем он один шёл впереди, а мы всё
отставали и кричали:
- Где мы увидимся?
Но он отвечал уже издалека:
- Всё равно, - и качал разводить руками во все стороны, точно хотел
пояснить, что для свидания с ним "иногда" все стороны равны. Пространство
для него не существует. "Всё равно... иногда увидимся.., и опять... не
увидимся... иногда", и ещё что-то такое, а сам всё дальше и дальше от глаз,
и вдруг как-то будто даже смешно затрепетал ручками и побежал-побежал, и
скрылся, и с тех пор шло очень много лет, и Козы долго, очень долго не было
передо мною, но потом вдруг он совершенно неожиданно явился раз, и два, и
ещё втретье, и стал так близко, как будто он и не отходил, а между тем...
всё бежит и бежит вперёд... И в эти минуты мне показалось, будто и я не
совсем всё стоял... И я будто иногда плёлся и тоже помаленечку подвигался,
но зато я чувствовал и то, как я слаб, как я устал и дальше плестись не в
силах... Кончено! я отстану и его опять уже никогда более не увижу!.. Но тут
всегда приходит нежданная помощь: откуда-то кто-то возьмётся и покажет "где
бог"... и тогда сейчас же опять обозришься, всех своих тогда чувствуешь в
собственном сердце, и ни с одним из них уже не боишься расстаться, потому
что "у всех напоённых одним духом должно быть одно разумение жизни".




ПРИМЕЧАНИЯ



Впервые под заголовком "Коза. Из детских воспоминаний", - "Юбилейный
сборник журнала "Игрушечка"", 1890.


Эпиграф, - сокращённая цитата из Книги Екклезиаста, или Проповедника
(I, 14).

Стр. 395. Казинет - полушерстяная материя без ворса, тканная в косую
решётку.

Стр. 399. "...у всех напоённых одним духом должно быть одно разумение
жизни..." - возможно, реминисценция из Первого послания к Коринфянам св.
апостола Павла (XII, 13).






 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта