Warning: include(../../blocks/do_head.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str5/451.php on line 9

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/do_head.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str5/451.php on line 9
логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Warning: include(../../blocks/verhonline.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str5/451.php on line 25

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/verhonline.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users1/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str5/451.php on line 25

Лесков Hиколай Семенович. Пигмей 

Лесков Николай Семенович
Пигмей

Расскажу вам одно истинное событие, о котором недавно вспомнили в одном
скромном кружке, по поводу замечаемого нынче чрезмерного усиления в нашем
обществе холодного и бесстрастного эгоизма и безучастия. Некоторым из
собеседников казалось, что будто прежде так не было, - им сдавалось, будто еще и
в недавнее время сердца были немножко потеплее и души поучастливее, и один из
собеседников, мой земляк, пожилой и весьма почтенный человек, сказал нам:
- Да вот как, господа: я сейчас еще знаю у нас в губернии одного старичка,
самого мелкопоместного дворянина, настоящего пигмея, который никогда в жизни
не играл никакой значительной роли, а между тем он, живучи здесь в Петербурге,
по одному благородному побуждению, сделал раз такое дело, что этому даже,
пожалуй, и поверить трудно. И если я вам это расскажу, так вы увидите, что может
сделать для ближнего самый маленький человек, когда он серьезно захочет помочь
ему; - наше нынешнее горе в том, что никто ничего не хочет сделать для человека,
если не чает от этого себе выгоды.
И рассказчик сообщил нам следующее.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мелкопоместный дворянин, о котором я говорю, назывался С***, он еще
здравствует и доживает свой век в своем маленьком хуторочке в К. уезде. Прежде
чем состареться, он служил здесь в Петербурге в ведомстве с.-петербургской
полиции и на самом ничтожном месте: на обязанности его лежало распоряжаться
исполнением публичных телесных наказаний. В то сравнительно весьма недавнее
время у нас на святой Руси людей непривилегированного класса секли плетями и
клеймили. За свою долговременную службу нынешний старичок С., разумеется,
"привел в исполнение" этих наказаний такое бесчисленное множество, что
совершенно привык к такому неприятному занятию и распоряжался этим холодно
и бестрепетно, как самым обыкновенным служебным делом. Но вот раз с ним
случилось такое событие, что он сам себе изменил и, по собственным его словам,
"вместо того, чтобы благоразумно долг свой исполнить - наделал глупостей".
Событие это произошло в 1853 г., когда русские отношения к Франции были
очень натянуты и в столице сильно уже поговаривали о возможности
решительного разрыва. В это время раз чиновнику С. передают "для исполнения"
бумагу о наказании плетьми, через палача, молодого француза N, осужденного к
этому за самый гадкий поступок над малолетней девочкой. Я не назову вам этого
француза, потому что он жив и довольно известен; а как его имя берегла от
оглашения скромность "пигмея", то и я не великан, чтобы его выдать.
- Прочел, - говорит С., - я эту бумагу, пометил, и что же еще тут долго думать:
отшлепаем молодца яко старца, да и дело с концом; и я дал в порядке приказ
подрядчику, чтобы завтра эшафот на площади сладить, а сам велел привести
арестанта, чтобы посмотреть на него: здоров ли он и можно ли его безопасно
подвергнуть этой процедуре.
Приводят человека такого тщедушного, дохлого; бледный, плачет, дрожит и руки
ломает, а сам все жалостно лепечет.
- Ах ты, думаю, господи боже мой: надо же было ему, этакому французскому
поганцу, сюда заехать и этакое пакостное дело здесь учинить, чтобы мы его тут на
свой фасон как сидорову козу лупили.
И вдруг жаль мне его стало.
- Что, говорю, ты это себе наделал! Как ты дерзнул на бедное дитя покуситься...
А он падает в ноги, ручонки в кандалах к небу поднимает, гремит цепями и
плачет.
- Мусье, мусье! Небо видит...
- Что, говорю: "Небо"! нечего теперь, братец, землю обесчестивши, на небо
топыриться, - готовься: завтра экзекуция, - что заслужил, то и примешь.
- Я, говорит, занапрасно (он, три года в остроге сидя, таки подучился немножко
по-русски).
- Ну, уже это, говорю, мон ами, врешь, - занапрасно бы у нас тебя не присудили:
суд знает, за что карает.
- Ей-богу, говорит, занапрасно... вот бог, дье, дье меня убей... и тому подобное, и
так горько, так горько бедный плачет, что всего меня встревожил. Много я в своей
жизни всяких слез перед казнью видел, но а этаких жарких, горючих да дробных
слез, право, не видал. Так вот и видно, что их напраслина жмет...
- Ну, а мне-то, скажите, - что же я, пигмей, могу ему сделать? - мое дело одно,
что надо его отпороть, заклеймить, да сослать "во исполнение решения", вот и все,
и толковать тут не о чем. И я кивнул часовым, чтобы взяли его, потому что для чего
же мне его держать, - и самому тревожиться, и его напрасно волновать раньше
времени.
- Ведите, говорю, его назад в тюрьму.
Но он, как услыхал это, так обхватил мою ногу руками и замер: а слезы или лицо
это у него такое горячее, что даже сквозь сапог мою ногу жжет.
- Тьфу, провались ты совсем, думаю, вот на горе свое я с ним разговорился: и
никак его с ноги стряхнуть не могу; а самому мне в ухо вдруг что-то шептать
начало: "расспроси его, расспроси, послушай, да заступись".
- Ну, чего тут, помилуйте, заступаться мне, ничтожному исполнительному
чиновнику, когда дело уголовным судом решено и уже и подрядчику, и смотрителю
насчет палача приказ дан. Какие тут заступничества? А оно, это что-то незримое,
знай все свое в ухо шепчет: "расспроси, заступись".
Я и соблазнился: заступаться, думаю, я хоть и не буду, а расспросить, пожалуй,
расспрошу.
- Валяй, говорю, рассказывай по всей истине, как дело было! Да только смотри -
не ври.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Он мне, сколько ему позволяли слезы и рыдания, рассказал, что жил он на
Морской у парикмахера; туда ходила к ним, к стригачам, от прачки девочка,
двенадцати - не то тринадцати лет, - очень хорошенькая. И говорит, что она не то
на его сестренку или, как там по-ихнему, на кузинку его какую, что ли, очень
похожа была. Ну, а он, это, знаете, как француз... ну, разумеется, со вкусом тоже и
фантазией: нравится ему дитя, - он ей нынче бантик, завтра апельсинчик, после
рубль, или полтинничек, бомбошки - все баловал ее. Говорит, без всякой будто
цели; а мать-то ее пройдоха была: зазвала его к себе да с девчонкою их и заперла, а
девчонку научила ему рожу расцарапать, да кричать, будто ее страшно обидеть
хотел. Сбежался народ, акт составили, в тюрьму, - в тюрьме три года продержали и
к плетям, да к ссылке присудили.
Выслушал я все это, и все мне показалось это так, как он рассказал, и обратил я
внимание на его рубец, что эта девочка ему на носу сделала: глубокий рубец, -
зажил, но побелелый шрам так и остался. Престранный шрам: точно нарочно
рассчитано, на каком месте его отметить. По большей части это никогда так не
бывает: по большей части женщина в таких случаях прямо в глаза, а еще больше в
щеки цапает, - потому она, когда ее одолевают, руками со сторон к лицу
взмахивает; а это как-то по-кошачьи, прямо в середину, как раз по носу и к губе
пущено...
Думаю, чего доброго, бог знает, ведь есть такие проходимки; в полиции как
послужишь, так ведь на каких негодяев не насмотришься, и говорю ему, - это вам
даже смешно должно показаться, - говорю:
- Ну, хорошо, мусье: если все это так, как ты мне сказал, - то, может быть, бог
напраслины не допустит: - молись и надейся.
Он руки у меня расцеловал и забрякал цепями, пошел, а я остался на своем месте
и думаю себе: вот и два дурака вместе собрались. Первый он, что меня за пророка
почел, а другой я, что ему напрасную надежду подал.
А во лбу так-таки вот и стоит, что это напраслина и ужасная напраслина, и
между тем вот мы завтра его бить будем и это его щуплое французское тельце
будет на деревянной кобыле ежиться, кровью обливаться и будет он визжать, как
живой поросенок на вертеле... Ах, ты, лихо бы тебя било, да не я бы на это
смотрел! Не могу; просто так за него растревожился, что не могу самой пустой
бумажонки на столе распределить.
Подозвал младшего чиновника и говорю:
- Сделайте тут, что нужно, а у меня очень голова разболелась, - я домой пойду.
Пришел домой, ходил-ходил, ругался-ругался со всеми, и с женою, и с прислугою
- не могу успокоиться да и баста! Стоит у меня француз перед глазами и никак его
не выпихнешь.
Жена уговаривает, "что ты, да что с тобою"? - потому что я никогда такой не был,
а я еще хуже томлюсь.
Подали обедать; я сел, но сейчас же опять вскочил, не могу да и только. Жаль
француза, да и конец.
Не выдержал и, чтобы не видали домашние, как я мучусь, схватил шляпу и
побежал из дома, и вот с этих-то пор я уже словно не сам собою управлял, а начало
мною орудовать какое-то вдохновение: я задумал измену.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вышел я и прямо к приставу, у которого это происшествие было; спрашиваю: как
это все тогда, три года назад, происходило и что за баба мать этой девочки.
Пристав говорит:
- Черт их знает, - это дело еще не при мне было, а баба, мать этой девочки, -
большая негодяйка, и она, говорит, с своею дочкою еще после того не раз этакую
же историю подводила. А впрочем, говорит, кто их разберет: кто прав, кто виноват.
Ну, довольно, думаю, с меня: мы с тобою, брат, этого не разберем, а бог разберет,
да с этим прямо в Конюшенную, на каретную биржу: договорил себе карету
глубокую, четвероместную, в каких больных возят, и велел как можно скорее гнать
в Измайловский полк, к одному приятелю, который был семейный и при детях
держал гувернера француза. Этот француз давно в России жил и по-русски
понимал все, как надо.
Прикатил я к приятелю и говорю:
- Дай, говорю, голубчик, мне на подержание своего французишку, что у тебя
служит: он мне нужен.
- Зачем тебе? - спрашивает.
- Так, говорю, нужен он мне, - на самое короткое время, - всего часа на два.
И говорю это, знаете, так, что приятель мой легко мог заметить, что я не
спокоен, потому что задыхаюсь, тороплюсь и волнуюсь, и чем это больше скрыть
хочу, тем больше себя, к досаде своей, высказываю и ввожу его насчет себя в
сомнение, а тем у него, разумеется, еще больше вопросы вызываю: "что ты, да на
что тебе?"
Насилу нашелся увернуться от его долгих расспросов, сказавши, что будто бы
встревожен оттого, что получил известие о болезни брата, и не могу удержаться,
хочу съездить к француженке гадалке на ленорманских картах погадать:
выздоровеет ли мой брат или умрет? ну, а как сам я по-французски не маракую,
то... и прочее, и прочее, и прочее.
Не знаю: поверил ли мне приятель или не поверил, но только расспрашивать
больше не стал и француза мне отпустил; а я, взявши того, сейчас же опять с ним в
карету и говорю:
- Ну, слушай, мусье: знаешь ли ты, по какому делу я тебя взял?
А тот, смотрю, глядит на меня и бледнеет, потому, знаете: наша полицейская
служба к нам вольнолюбивых людей не располагает. Особенно в тогдашнее время,
для француза я мог быть очень неприятен, так как, напоминаю вам, тогда наши
русские отношения с Франциею сильно уже портились и у нас по полиции часто
секретные распоряжения были за разными людьми их нации построже
присматривать.
- Что ты это, кажется, - говорю: - сробел?
А уже его и лихорадка колотит.
- Помилуйте, - отвечает: - я ни в чем не виноват!
- Да, дуй тебя горою: кто тебе говорит, что ты в чем-нибудь виноват! Тут я,
братец, во всем виноват, потому что я изменник: я в такое время вмешиваюсь в
дело, куда мне совсем и носа совать не следует; ну, да некуда податься, видно богу
так угодно, чтобы я сюда сунулся. И, вообразите себе, я, действительно, в то время
так чувствовал, что это богу угодно совершить то, что я делаю. Разумеется,
самомнение.
- Слушай же, - говорю: - так и так, вот в чем дело: вот что с одним твоим
компатриотом случилось и что ему завтра неотразимо угрожает - плети, а я его от
этого намерен избавить.
Спутник мой и рот разинул: он хоть и иностранец был, но давно, как я вам
сказал, у нас в России живши, имел о наших порядках понятие и потому, конечно,
мог разве за сумасшествие принять, что маленький полицейский исполнительный
чиновник вызывается отменить судебное уголовное решение, утвержденное
высшею властью. Но я ему говорю:
- Я тебя прошу, любезный друг, на меня открытым ртом не зевать и не ахать, а
послужить богу в этом деле, для чего я тебя и взял: знаешь ли ты, куда я тебя
теперь везу?
- Не знаю, - говорит.
- Ну, так вот знай, вот сейчас мы остановимся у вашего посольства; мне туда
заходить никак нельзя, потому что я полицейский чиновник и нам законом
запрещено в посольские дома вступать, а ты войди, и как ваши послы столь
просты, что своих соотечественников во всякое время принимают, то добейся,
чтобы тебя герцог сейчас принял, и все ему расскажи.

[В Петербурге в это время французским послом и полномочным министром
находился, кажется, герцог де-Гиш, который заступил с 10-го (22-го) августа 1853
г. барона Бюринью де-Варень, бывшего поверенного по делам.]

А я, тем временем, здесь в карете сидеть буду - тебя дожидаться, и если посол
скажет, чтобы меня позвать, ну, ты тогда пришли за мной, и я явлюсь и все
подтвержу; но, может быть, он и так поверит и сам узнает, что ему надо сделать.
Подъехали мы к посольскому дому, остановились; француз мой вылез и за
зеркальные двери в подъезд ушел, а я велел извозчику подальше немножко
отъехать и забился в уголок кареты - и жду. И тут вдруг я сообразил всю свою
измену и меня начала лихорадка бить...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вдруг, знаете, сразу мне все ясно представилось: за какое я непосильное дело
взялся, и это... полицейский-то я чиновник, и как будто на свое правительство...
жалуюсь... да еще иностранному послу, да еще французскому, и в такое
политическое время... Эх, скверно! изменник я, чистый изменник! И что больше
думаю, то все хуже выходит... Эх, как скверно! А французика моего все нет как нет,
из-за этих зеркальных дверей, а мне видно, как по той стороне улицы, по
противоположному тротуару, все квартальный ходит... Думаю себе: недаром же он
тут прогуливается... И, ведь поди, на мой грех, может быть, еще этакий... из
внимательных, орденок, гляди, хочет выслужить и стоит, теперь, пожалуй, да
соображает, что, мол, это за карета к посольскому дому подъехала? нет ли тут
чего? да возьмет, вор, и заглянет в окно; а я вот тут и есть! Узнает, бездельник,
потому что меня по полиции все знали, и скажет: "А-а, милостивый государь, так
вы изменять!" да сейчас донесет по начальству; и поминай как звали... И дома не
побываешь, а прямо через Троицкий мост, да в Петропавловскую крепость, а там
для нас, изменников, обители многи суть... Страх такой обнял, что лежу в углу
кареты, как мокрый пес колечком свернувшись, а сам так же, как пес на холоду, и
дрожу, и уже ругательски себя ругаю, что заварил этакую крутую кашу... И все,
знаете, одним глазком поглядываю из окошечка на квартального, который
насупротив гуляет, а сам все книзу, да книзу с сиденья на пол кареты спускаюсь, и
норовлю, чтобы пятками дверцу оттолкнуть, да по низку стрекача дать, благо - я
тут вблизи пролетный двор знал - и искать бы меня негде было.
Так я и устроил: в карете на сиденье положил два целковых, что за экипаж
следовало, а сам открыл дверцу - и только задом-то выполз и ступил на мостовую,
как вдруг слышу: "б-гись!", и мимо самой моей спины пролетела пара вороных
лошадей в коляске и прямо к подъезду, и я вижу - французский посол в мундире и
во всех орденах скоро сел и поскакал, а возле меня как из земли вырос этот мой
посол-француз, тоже очень взволнован, и говорит:
- Зачем, - говорит, - вы вылезли?
А я от нечистой совести так перепугался, что одурел, и давай врать:
- Что такое, - говорю, - вам нужно? Я вас вовсе не знаю и ниоткуда я не вылезал.
- А видели вы?
- Да что такое, - говорю, - видеть? - отстаньте вы от меня: ничего я не видал.
- Герцог-то наш, - говорит, - уже поехал.
- Да какое мне дело до вашего герцога... что вы ко мне приклеились?
- Как, - говорит, - какое дело: да вы знаете ли, куда он отправился?
- Ничего, ровно ничего я не знаю, и знать мне незачем, а вы если от меня не
уйдете, так я сейчас полицейского кликну.
Он смотрит на меня, что я так странен, должно быть, ему в своих речах
показался, и шепчет:
- Герцог в Зимний дворец поехал.
- Да отойдите же, - говорю: - вы от меня: - я вам сказал, что я ничего не знаю; и с
этим отпихнул его, да скорее через знакомый пролетный двор, да домой к птенцам,
чтобы, пока еще время есть, хоть раз их к своему сердцу прижать. И не успел этим
распорядиться, как вдруг нарочный, с запиской от генерала, чтобы завтра
наказание такого-то француза отменить.
Батюшки мои, думаю, как заиграло.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я только язык прикусил, да поскорее написал всем кому надо отмену церемонии
и всю ночь потом не ложился, а все ходил в этаком в самом странном каком-то
состоянии. Еще сам себе не отдавал отчета: как это я сделал и что из этого дальше
выйдет? А и страшно, и словно благодать какая в душе. Думаю, конечно, и о том:
не попадусь ли я тут сам каким-нибудь манером и чего буду за мою измену
удостоен, но и за беднягу французишку нарадоваться не могу. И только насилу
перед самым утром, с этими нелегкими мыслями, у себя в кабинете в кресле
задремал, как вдруг слышу в передней возле двери шум и пререкание, жена кого-то
упрашивает повременить, говорит, что я только сейчас заснул; а тот, чужой голос,
настаивает, чтобы тотчас разбудить и точно как будто имя государя мне
послышалось. Сейчас мне припомнилась моя измена, и сразу вся моя дрема
прошла.
Бросился я, как был, в халате к двери, смотрю - курьер стоит с этакою солидною
рожею, каких нарочно по осторожным делам посылают, и подает мне молча пакет.
Я, знаете, и пакет беру, и руки-то ходенем ходят, насилу разломил печать и вижу
белый лист, а на нем посредине всего одно слово выведено "благодарю", а в
середине деньги... Сосчитал - как раз полторы тысячи рублей денег.
Ведь не поймешь этого ничего как-то в первую минуту: что это и от кого, и
потому не знаешь, к кому в таком затруднении готов за объяснениями обратиться.
Так и я курьера-то этого хочу спросить, а его уже след простыл... Ну, тут я на пакет
то этот глянул, чьей рукою имя-то мое написано и "благодарю-то" это священное
для меня выведено, и вспомнил, чей это почерк... да уж зато тут-то уже я себе и дал
волю: то есть, этак, я вам говорю, я дурацки ревел, этак я сладко вырыдался, что
мое вам почтение... Два раза во всю мою жизнь потом только этак и плакал: во
второй это было, как император Николай Павлович умер, и я ему к его гробу ночью
свое "благодарю" ходил сказывать за то, про что мы с ним двое только из всех
русских знали: он, мой царь, да я, - его изменник. И еще после я в третий раз так
же плакал, по иному случаю, из этой же, впрочем, истории вытекшему.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Этого французика мы так совсем плетями и не секли, а велено было его просто
выслать вон из России с подпискою, чтобы никогда в пределы оной возвращаться
не смел. Ну, да где уж ему, дураку, было желать сюда возвращаться, да и незачем -
он дивным образом очень богат сделался в Париже. А я эти полторы тысячи-то,
которые мне как с неба упали, припрятал себе на лечение и из них в несколько лет
к отставке моей из полуторы две или даже немножко более стало, я и поехал в
Виши водами от своего сиденья полечиться... Наполеон там еще императорствовал,
ну, и все это еще у них тогда по-старому было; а на обратном пути, облегчаясь, я в
Париж завернул: посмотреть там, что поинтереснее, да домой своим дамкам,
знаете, какой-нибудь галантерейщины и парфюмерии прихватить. У нас, я слыхал,
в Петербурге все Пино, парижского парфюмера, предпочитают, и говорю своему
проводнику:
- Сведите-ка меня, батюшка, к Пино, душков да помадки у него какие получше
набрать.
А проводник мне возражает:
- Зачем же, - говорит: - вам к Пино ехать?
- Да ведь он, - говорю: - самый лучший.
- Помилуйте, - отвечает: - это бог знает, как давно было, что он лучшим считался,
а теперь не Пино, а другой парфюмер здесь всех лучше, и назвал мне, знаете,
фамилию, которая так меня сразу чем-то знакомим по уху и щелкнула.
- Как, - говорю: - вы его называете?
Тот повторил.
- Ах, батюшки мои, - вспомнил я себе: - да ведь это чуть ли и мой давнишний
крестник тоже так назывался! и спрашиваю:
- Не был ли этот ваш знаменитый парфюмер когда-нибудь в России?
- Как же, - говорит: - был, только он в 1853 г. - перед крымскою кампанией, за
политические вмешательства оттуда выслан из Петербурга.
- Гм, знаю, мол, я эту политику.
- Ну, а все-таки, - говорю, - мы уже, батюшка, лучше к Пино покупать-то поедем,
а к этому не поедем.
Проводник мой меня отговаривать, но я, однако, на своем уперся.
- Нет, нет, нет, - говорю, - мне это не идет... Бог его еще знает там, как он,
хорошо ли делает; мало ли кто у вас тут на короткое время в моду входит, а Пино,
говорю, - это фирма старая, и он у нас славится: так уж вы меня, пожалуйста, к
Пино свезите.
Избегал, разумеется, чтобы не встретиться, знаете... Ну, что хорошего этакое
скверное, что уже прошло, опять человеку напоминать?
Но тут, должен вам сознаться в своей маленькой слабости: проводник мне начал
рассказывать, как этот господин очень богат; какая у него богатая фабрика и какой
щегольский магазин и живет в собственном доме, - не знаю уже, как эта улица у
них называется, а только, близ самой Вандомской колонны... Я дом-то и захотел
посмотреть.
- Что же, думаю: хоть не на него, так, по крайней мере, на его имущество взгляну:
отчего же не взглянуть? ведь это ему ничего, - он и знать не будет. Разумеется, не
хорошо, и этого не следовало, потому что суетно. Но, как хотите, ведь интересно,
потому что хоть небольшое дело я ему сделал, а все же он с моих рук жить пошел.
Вот мы и поехали: проезжаем мимо, нарочно тихо - в колясочке, и вижу: дом как
дворец; вывеска фабрики на три улицы; окна в магазине - хоть шестериком в них
поворачивай.
- Быть, - говорю, не может, чтобы это тот самый человек!
- Нет, тот самый, что у вас из России за политику выслан.
- Да что ты, думаю, дурачок, толкуешь, много ты понимаешь меня, о чем я
думаю? По-твоему это тот, а по-моему это не тот политик, про которого я разумею.
Ну, а впрочем, что я ему стану рассказывать, какие там у моего крестника
кондуиты: я только не верю, чтобы могла судьба этак играть человеком и дать
вдруг, после такого унижения, такое большое богатство.
- Когда бы мне можно было на него как-нибудь взглянуть, - говорю: - вот бы это
мне было очень интересно!
- Отчего же, - говорит: - это очень можно.
- Только я к нему в магазин не пойду, а нельзя ли так... где-нибудь в щелочку,
чтобы он меня не видал, а я бы его видел?
- Очень можно, - говорит: - да он сам в магазин и редко приходит, и в доме-то
этом теперь летом не живет.
- А где же он живет?
- У себя на даче, в Пасси.
- У него и дача, - говорю, - есть?
- Не одна, - говорит, - а две: одна этакая полулетняя, по-ихнему "демисезон", тут
недалеко над Трокадеро, а другая, настоящая, в Пасси, - такой, говорит, загородный
дом, что редко можно другой встретить, и он, говорит, всегда в семь часов у себя
над открытым цветником, на веранде, кофе с гостями пьет, а иногда с женою и
детьми в серсо играет: вот мы можем потихоньку раз или два мимо пройтись, вы
его и увидите.
- Что же, и отлично!
На дворе было как раз часов шесть, и я уже по-своему, по-русски, был
пообедавши и проводник мой тоже накормлен, я и говорю ему:
- Да что, батюшка, далеко-то откладывать: велите-ка извозчику сейчас прямо
туда ехать. Эй, ты, братец, говорю: - коше, пошел-ка, брат, в Пасси, да порезвее, на
водку хорошо получишь.
Проводник перевел, - мы и поехали.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Поехали, и как путь лежал чрез Трокадеро, то мой проводник и домик мне этого
моего старого знакомого показал, - важный домик, хоть бы принцу жить не
стыдно; ну, а в Пасси так просто замок этакий маленький, стены каменные,
высокие, все плющом заросли, и подъезд из узенького переулочка, а за решеткою
виден цветник, а за цветником дом и веранда... И что же вы изволите думать:
застали мы здесь все, будто по писаному, как мой проводник мне предсказал: в
цветнике детки резвятся, на веранде гости сидят и хозяин... Я спрятался за угол
стенки, вынул из кармана бинокль, навел на него и вижу, нет сомнения, - это он,
мой крестник! Возмужал и постарел, да и отъелся, разумеется, хорошо в
благополучной жизни; а у носика-то белый рубчик все-таки остался.
- Не знаете ли, батюшка, - говорю я своему проводнику: - хороший ли он муж?
- Превосходный, - говорит, человек; отлично они живут, - и жена у него чудесная,
и дети добрые, и сам он добрый, и бедных людей очень помнит.
- Вот за это, - говорю, - молодец, что бедных помнит.
А в это самое время, как мы, таким образом, за углом перешептываемся, он нас,
должно быть, заметил - и кричит дочке:
- Алина!
И вдруг решетчатая калиточка хлопнула и ко мне подпорхнула милая, как
ангелок, девочка, в розовом платьице, и не успел опомниться, как она мне сунула в
руку, франк, проговорила: "о ном де Жезю", или как там по-ихнему вроде нашего:
"прими, Христа ради" и скрылась.
Я это, знаете, в пальто в своем, в русском, был и шляпа на мне мягкая пуховая и,
действительно, я на бульварного воюка был похож, ну, она мне и подала за отца
"Христа ради". Что же такое: я этот франк ее принял и о сю пору берегу: говорят,
будто нищенское хорошо для счастия, но я не для суеверия, а так... для памяти
дорожу.
Ну-с, вот тут-то вот, я, как назад в свой номеришка ехал, уже сам себе изменил:
опять в третий раз всю дорогу сладко-пресладко плакал. Проводник-то, я думаю,
каким дураком меня считал, да и стоило. Только ведь, знаете, не удержишься,
потому что, как в старинных стихах говорится:

Почувствовать добра приятство
Такое есть души богатство,
Какого Крез не собирал.

Как же за эти незаслуженные ощущения бога хоть слезою не поблагодарить!

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые - "Гражданин", 1876, N 14 под заголовком: "Три добрые дела (Из
былого)".
В рассказе нашла отражение одна из наболевших нравственных проблем,
выраженных автором в зачине рассказа: "...Наше нынешнее горе в том, что никто
ничего не хочет сделать для человека, если не чает от этого себе выгоды".

Стр. 34. Пигмей - (греч. ????????) - "величиной с кулак" - незначительный
человек; в греч. мифологии - племя карликов.
Стр. 35. ...русские отношения к Франции были очень натянуты - осложнение
русско-французских отношений было связано в первую очередь с провозглашением
2 декабря 1852 г. инициатора Крымской войны, врага России, Наполеона III,
императором французов.
Мон ами (франц. mon ami) - мой друг.
Дье (франц. Dieu) - бог.
Стр. 45. Коше (франц. cocher) - кучер.
О ном де Жезю (франц. Au nom de Jesus) - Христа ради.
...бульварный воюк (франц. voyou) - оборванец, проходимец.


 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта