логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Читать книги он-лайн русская классика

 

Русская классика

Зарубежная классика

Бестужев-Марлинский Александр Александрович. Статьи и Письма 


Бестужев-Марлинский Александр Александрович

Статьи

СОДЕРЖАНИЕ

СТАТЬИ

Взгляд на старую и новую словесность в России

Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года

Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов

"Клятва при гробе господнем. Русская быль XV века".

Сочинения Н. Полевого. М., 1832

О романтизме

ПИСЬМА

1. П. А. Вяземскому. <1 - 18 января 1824 г.>

2. П. А. Вяземскому. 28 генваря 1824 г

3. П. А. Вяземскому. 17 июня 1824 г

4. П. А. Вяземскому. 20 сентября 1824 г

5. П. А. Вяземскому. 3 ноября 1824 г

6. П. А. Вяземскому. 12 генваря 1825 г

7. А. С. Пушкину. 9 марта 1825

8. П. А. Вяземскому. 30 октября 1825 г

9. Письмо к Николаю I из Петропавловской крепости (Об историческом ходе свободомыслия в России)

10. П. А. Бестужеву. 1828 года, апреля 10 д.

11. Н. А. и М. А. Бестужевым. 1828, июня 16-го

12. А. М. Андрееву. 9 апреля 1831

13. H. А. Полевому. 19 августа 1831 г

14. Н. А. Полевому. 1832, февраля 4-го

15. К. А. Полевому. 26 января 1833

16. Н. А. Полевому. 1833 года, мая 18 дня

17. К. А. Полевому. <9 ноября 1833>

18. К. А. Полевому. 23 ноября 1833

19. Н. А. и М. А. Бестужевым. 1833 года, декабря 21-го.

20. К. А. Полевому. <21 февраля 1834 г.>

21. Н. А. и М. А. Бестужевым. 1835 года, декабря 1-го.

22. П. А. Бестужеву. 1836 года, ноября 15-го

23. П. А. Бестужеву. 23 февр. 1837

24. Духовное завещание А. А. Бестужева. 1837 года, июня 7-го

Комментарии

Составление, подготовка текста в комментарии В. И. Кулешова

ВЗГЛЯД НА СТАРУЮ И НОВУЮ СЛОВЕСНОСТЬ В РОССИИ

Гений красноречия и поэзии, гражданин всех стран, ровесник всех возрастов народов, не был чужд и предкам нашим. Чувства и страсти свойственны каждому; по страсть к славе в народе воинственном необходимо требует одушевляющих песней, и славяне, на берегах Дуная, Днепра и Волхова, оглашали дебри гимнами победными. До XII века, однако же, мы не находим письменных памятников русской поэзии: все прочее сокрывается в тумане преданий и гаданий. Бытописания нашего языка еще невнятнее народных: вероятно, что варяго-россы (норманны), пришлецы скандинавские, слили воедино с родом славянским язык и племена свои, и от сего-то смешения произошел язык собственно русский; но когда и каким образом отделился он от своего родоначальника, никто определить не может. С Библиею (в X веке), написанною на болгаро-сербском наречии, славянизм наследовал от греков красоты, прихоти, обороты, словосложность и словосочинение эллинские. Переводчики священных книг и последующие летописцы, люди духовного звания, желая возвыситься слогом, писали или думали писать языком церковным - и оттого испестрили славянский отечественными и местными выражениями и формами, вовсе ему не свойственными. Между тем язык русский обживался в обществе и постепенно терял свою первобытную дикость, хотя редко был письменным и никогда книжным. Владычество татар впечатлело в нем едва заметные следы, но духовные писатели XVI и XVII столетий, воспитанные в пределах Польши, немало исказили русское слово испорченными славено-польскими выражениями. От времен Петра Великого, с учеными терминами, вкралась к нам страсть к германизму и латинизму. Век галлицизмов настал в царствование Елисаветы, и теперь только начинает язык наш отрясать с себя пыль древности и гремушки чуждых ему наречий. Нынешнее состояние оного увидим мы впоследствии; теперь мысленно пробежим политические препоны, замедлявшие ход просвещения и успехи словесности в России.

Новообращенные россияне, истребляя все носившее на себе отпечаток язычества, нанесли первый удар древней словесности. Скоро минул для поэзии красный век Владимиров, и на его могиле возникли междоусобия: Русь не могла отдохнуть под кроткою властшо Ярославов и Мономахов, ибо удельные князья непрестанно ковали крамолы друг на друга, накликали половцев, угров, черных клобуков и воевали с ними против братии своих. Разоренное отечество вековало на бранях противу домашних врагов или на страже от набегов соседних; наконец гроза разразилась над ним и гордый Могол на пепелище русской свободы разбил странственную свою палатку.

Все, что может истребить огонь, меч и невежество, гибло. Как враны, воцарилось племя Батыево над пустынями и кладбищами. Варварство заградило страхом свет с запада и востока. В монастырях только и в вольном Новегороде тлелись искры просвещения; зато лишь нищета и невежество ручались за безопасность прочих. Мало-помалу оправлялась Россия от бед, опершись на меч Невского и Донского; оживала в княжения Калиты и Василия (Димитриевича); но иноземное просвещение упало вместе с Новгородом и его торговлею. Иоапн Грозный призвал на Русь науки и искусства; мудрый и несчастный Годунов ревностно им покровительствовал; но ужасы междуцарствия, злодеяния самозванцев, вероломство Польши и расхищения от шведов задушили семена, посеянные его рукою. Алексей образовал искусство ратное и политическими сношениями несколько приготовил россиян к важной перемене; но до благотворного царствования Петра пауки были только делом, а не системою.

Итак, подивимся ли, что хладный климат России произвел немногие цветы словесности! Пожары, войны и время истребили остальное. Небрежение русских о всем отечественном немало тому способствовало.

В летописях, до нас дошедших, первое место занимает Несторова. Они писаны хронически, слогом простым, ие кудрявым, но более или менее ознаменованным славянизмом. В летописях Псковской и Новогородской встречаются места трогательные, исполненные рассуждений справедливых, а не одни случаи. В Несторовой видны искренность и здравомыслие. "Русская правда" - слепок с судебных законов скандинавских - и еще немногие грамоты и завещания княжеские писаны языком грубым, но кратким и сильным. Народные песни изменены преданием и едва ли древнее трехсот лет. Русский поет за трудом и на досуге, в печали и в радости, и многие песни его отличаются свежестию чувств, сердечною теплотою, нежностью оборотов; но беды отечества и туманное его небо проливают на них какое-то уныние, и вообще в них редко встречаются пылкие страсти и обилие мыслей. Возвышенные песнопения старины русской исчезли, как звук разбитой лиры; одно имя соловья Бояна отгрянуло в потомстве, но его творения канули в бездну веков, и от всей поэзии древпей сохранилась для нас только одна поэма о походе Игоря, князя Северского, на половцев. Там находим мы незаимствованные красоты, иную природу, отменный круг действия. Безыменный певец вдохнул русскую боевую душу в язык юный, но и самою странностию привлекательный; он украсил его цветами мечты, вымыслом народной мифологии, разительными сравнениями и чувствами глубокими. Непреклонный, славолюбивый дух народа дышит в каждой строке. Драгоценная поэма сия, принадлежащая к XII веку, писана мерного прозою и языком, вероятно, южнорусским. Кажется, время сохранило ее, чтобы сильнее дать чувствовать потерю остального! В песне о битве Донской (XV века) нет того огня, той силы в очертании лиц, той самородной прелести, которые отличают песнь о походе Игоря. Впрочем, рассказ оной плавен и затейлив, и ее должно читать наравне со всеми древностями нашею слова, дабы в них найти черты русского народа и тем дать настоящую физиогномию языку.

Одним шагом переступаем расстояние пяти столетий: новая эпоха в красноречии настает от Феофана, в стихотворстве - от Кантемира. Первый (род. 1681, ум. 1736 г.), одаренный умом обширным, утонченным, двигал политические пружины государства сердцами слушателей и читателей. Красноречие его убедительно; он говорит чувствам и от чувства; но язык Феофана неправилен, изломан, испещрен польским и славянским. Остроумный Кантемир (род. 1708, ум. 1744 г.), хотя неуспешно ввел французский вялый силлабический размер, хотя писал слогом неровным, жестким, хотя дружил нас с европейскими мыслями на языке народном, еще не обработанном, - но как философ, как верный живописец нравов и обычаев века будет жить славою в дальнем потомстве!

Подобно северному сиянию с берегов Ледовитого моря, гений Ломоносова (род. 1711, ум. 1765 г.) озарил полночь. Он пробился сквозь препоны обстоятельств, учился и научал, собирал, отыскивал в прахе старины материалы для русского слова, созидал, творил - и целым веком двинул вперед словесность нашу. Русский язык обязан ему правилами, стихотворство и красноречие - формами, тот и другие - образцами. Дряхлевший слог наш оюнел под пером Ломоносова. Правда, он занял у своих учителей, пемцев, какое-то единообразие в расположении и обилие в рассказе; но величие мыслей и роскошь картин искупают сии малые пятна в таланте поэта, создавшего язык лирический.

В то время как юный Ломоносов парил лебедем, бездарный Тредьяковский (род. 1703, ум. 1769 г.) пресмыкался, как муравей, разгадывал механизм, приличный русскому стопосложению, и оставил в себе пример трудолюбия и безвкусия. Смехотворными стихами своими, в отрицательном смысле, он преподавал важный урок последующим писателям. Сумароков, современник и соперник Ломоносова, был отцом нашего театра. Он писал во всех родах; но теперь прежние венки его вянут и облетают: неумолимое потомство отказывает ему в славе образцового писателя. В русских трагедиях подражание французским, совершенное отсутствие местности, бесхарактерность лиц, холодность страстей и сложность плана суть всегдашние его пороки. Простота его басен, идиллий надута, веселость комедий принужденна, и вообще редкие черты чувств и красоты воображения скрыты в тяжком, терновом слоге (род. 1718, ум. 1777 г.). Поповский, первый после Ломоносова, писал чистою прозою. Перевод "Опыта о человеке" Попа заслуживает внимания. (Род. 1730, ум. 1760 г.)

Медленною стопою двигалась вперед словесность: учреждение семинарий, Московского университета (1755), кадетских корпусов (1732, 1762), призвание иноземных ученых разливали просвещение; но им занят был один только ум: воображение еще дремало. Писатели, даже самые посредственные, были редки. Критика и соперничество не очищали языка, не придавали ему блеску и живости. С Петра III слог деловой стал очищаться от латинской примеси. Наконец настало золотое время для словесности и ученых. Великая Екатерина II словом и делом ободряла просвещение: размножила училища, основала Академию российскую (1783) и тем же пером, коим решала судьбы государств, писала русские стихи, собственным примером вливая жар соревнования в подданных. Заслуги Екатерины для просвещения отечества неисчислимы. Все лучшие наши писатели возникли или образовались под ее владычеством. Лирик Петров исполнен ярких мыслей, пламенных, смелых оборотов, быстро набросанных картин; но у него поэзия мыслей, а не стихов. Язык его разрывчат, шероховат и не всегда справедлив. (Род. 1736, ум. 1799 г.) Херасков, стихотворец эпический, по своему времени писал плавными стихами, хоть кудряво и пространно. Многие отрывки из поэм "Владимира" и "Россияды" картинны, великолепны, изобилуют местностями, из "Искателей счастия" обрисованы с приятным разнообразием. Никто из русских писателей не произвел более Хераскова во всех родах. Жаль только, что ему недоставало краткости и оригинальности. (Род. 1733, ум. 1807 г.) Богданович, поэт милый и добродушный, первый написал у нас стихотворную сказку, слогом легким, сердечным, замысловатым. Рассказ в его "Душеньке" прелестен и достоин предмета столь нежного; изображения живы, природны. Он разнообразен, подобно Протею; но в некоторых местах его стихосложеиье падает в прозаизм. (Род. 1743, ум. 1802 г.) Басни Хемницера не писаны, а рассказаны с непритворным добродушием, и сия-то гениальная небрежность составляет прелесть, которой нельзя подражать и которой не должно в нем исправлять. (Р. 1744, у. 1784 г.) Фон-Визин в комедиях своих "Бригадире" и "Недоросле" в высочайшей степени умел схватить черты народности и, подобно Сервантесу, привесть в игру мелкие страсти деревенского дворянства. Его критические творения будут драгоценными для потомства, как съемок (facsimile) нравов того времени. (Р. 1745, у. 1792 г.) В. Капнист известен колкою сатирою, комедиею "Ябеда". Оды его дышат благородством мыслей. Легкие стихотворения достойны древней антологии. Проза Кост-рова в переводе Оссиана и доныне может служить образцом благозвучия, возвышенности. Его стихи оригинальны. Перевод осьми песней "Илиады" не всегда равно выдержан, но силен, важен и цветист. (Р. ..., у. 1796 г.) Трагик Княжнин известен на драматическом поприще "Дидоною" и "Вадимом"; из комедий его имеют большое достоинство "Хвастун" и "Чудаки", из водевилей "Сбитенщик"; прочие же театральные произведения суть рабские слепки с французских пьес. В Княжнине видно чувство. Язык его не совсем верен, но легок. (Р. 1742, у. 1791 г.) Наконец, к славе народа и века, явился Державин, поэт вдохновенный, неподражаемый, и отважно ринулся на высоты, ни прежде, ни после него недосягаемые. Лирик-философ, он нашел искусство с улыбкою говорить царям истину, открыл тайну возвышать души, пленять сердца и увлекать их то порывами чувств, то смелостью выражений, то великолепием описаний. Его слог неуловим, как молния, роскошен, как природа. Но часто восторг его упреждал в полете правила языка и с красотами вырывались ошибки. На закате жизни Державин написал несколько пьес слабых, но и в тех мелькают искры гения, и современники и потомки с изумлением взирают на огромный талант русского Пиндара, певца водопада, Фелицы и бога. Так драгоценный алмаз долго еще горит во тьме, будучи напоен лучом солнечным; так курится под снежною корой трехклиматный Везувий после извержения, и путник в густом дыме его видит предтечу новой бури! (Р. 1743, у. 1816 г.) Рядом с ним, в роде легкой поэзии, возник Дмитриев и обратил на себя внимание всех. Игривым слогом, остротою ума и чистотою отделки он снискал себе имя образцового поэта и заохотил русских к отечественному стихотворству. Милая разборчивая муза его, изъясняясь языком лучших обществ, нашла друзей даже в кругу светских женщин и своим влиянием на все сословия принесла важную пользу словесности. Летучий рассказ его повестей пленителен, утонченность насмешки в сатирах примерна; равно как поэт и баснописец Дмитриев украсился венком Лафон-тена и первый у нас создал легкий разговор басенный. Оригинальный переводчик с французского, он передал нашему плавкому языку всю заманчивость, всю игру, все виды первого. (Р. 1760 г.) Между тем как Державин изумлял своими одами, как Дмитриев привлекал живым чувством в песнях, картинностию в оригинальных произведениях - блеснул Карамзин на горизонте прозы, подобно радуге после потопа. Он преобразовал книжный язык русский, звучный, богатый, сильный в сущности, но уже отягчалый в руках бесталантных писателей и невежд-переводчиков. Он двинул счастливою новизною ржавые колеса его механизма, отбросил чуждую пестроту в словах, в словосочинении и дал ему народное лицо. Время рассудит Карамзина как историка; но долг правды и благодарности современников венчает сего красноречивого писателя, который своим прелестным, цветущим слогом сделал решительный переворот в русском языке на лучшее. Легкие стихотворения Карамзина ознаменованы чувством: они извлекают невольный вздох из сердца девственного и слезу из тех, которые все испытали. (Р. 1765 г.) В шутовском роде (burlesque) известны у нас Майков и Осипов. Первый (р. 1725, ум. 1778 г.) оскорбил образованный вкус своею поэмою "Елисей". Второй, в "Энеиде" наизнанку, довольно забавен и оригинален. Ее же на малороссийское наречие с большею удачею переложил Котляревский. Нелединский-Мелецкий познакомил нежными своими песнями прекрасных наших соотечественниц с родным языком, который так нежно ласкает слух и так сладостно проникает в сердце (Р. 1751 г.) Ему удачно последовал граф Салтыков. Бобров изобилен сильными мыслями и резкими изображениями. В "Херсониде" встречаются оригинальные красоты, но слог его нередко напыщен и падение стоп тяжело. (Ум. 1810 г.) Князь Долгорукий отличен свободным рассказом и непринужденною веселостию. Несмотря на частые стихотворные вольности, его "Авось", "Камин", "К соседу" и "Завещание" всегда будут читаемы за русское их выражение. (Р. 1764 г.) Граф Хвостов, трудолюбивый стихотворец наш, писал в различных родах, и в нем нередко встречаются новые мысли. Одами своими заслужил он недвусмысленную славу, и публика уже оценила все пиитические его произведения. (Р. 1757 г.) Муравьев (Р. 1757, ум. 1807 г.) писал мужественною, чистою, Подшивалов (Р. 1765, ум. 1813 г.) безыскусственною прозою. Слог обоих имеет тем большее достоинство, что они, писав в одно время с Карамзиным, соучаствовали в преобразовании слога. Макаров острыми критиками своими оказал значительную услугу словесности. (Р. 1765, ум. 1804 г.) Востоков первый показал опыт над гибкостию русского языка для всех стихотворных размеров. Унылая поэзия его дышит филосо-фиею и глубоким чувством. (Р. 1781 г.) Марин славен острыми сатирами и забавными пародиями. (Ум. 1813 г.) Князь Горчаков превзошел его колкостию, правдою и народностью своих сатир; к сожалению, их не много. (Р. 1762 г.) Пнин с дарованием соединял высокие чувства поэта. Слог его особенно чист. (Р. 1773, ум. 1805 г.) М. Кайсаров сделал себе имя переводом Стерна. Мартынов (Р. 1771 г.) переводил Дюпати, Руссо и некоторых греческих классиков - труд немаловажный с нашим упрямым языком для прозы общежительной. Князь Шаликов писал нежною прозою. Он обилен мелкими стихотворными сочинениями. Его муза игрива, но нарумянена. Панкратий Сумароков отличен развязною шутливостью в стихах своих, не всегда гладких, но всегда замысловатых. "Слепой Эрот" доказывает, что сибирские морозы не охладили забавного его воображения. Баснописец Александр Измайлов рисует природу, как Теньер. Рассказ его плавен, естествен; подробности оного заставляют смеяться самому действию. Он избрал для предмета сказок низший класс общества и со временем будет иметь в своем роде большую цену, как верный историк сего класса народа. (Р. 1779 г.) Беницкий написал только три сказки, зато образцовой) прозою. Из них "На другой день, или Завтра" будет на всех языках оригинальною, ибо кипит мыслями. Смерть рано похитила его у русской словесности! (Р. 1780, ум. 1809 г.) Шишков - писатель прозаический. Начатки его ознаменованы легкостью слога. Безделки, написанные им для детей, могут служить образцами в сем роде. Впоследствии, когда слезливые полурусские Иеремиады наводнили нашу словесность, он сильно и справедливо восстал противу сей новизны в полемической книге "О старом и новом слоге". Теперь он тщательно занимается родослов-ною русских наречий и речений и доводами о превосходстве языка славянского над нынешним русским. (Р. 1754 г.) Стихи Шатрова полны резких мыслей и чувств, но слог псалмов его устарел. Князь Шихматов имеет созерцательный дух и плавность в элегических стихотворениях. Впрочем, его поэзия сумрачна. Судовщиков с большою легкостью и правдою обрисовал свою комедию в стихах "Неслыханное диво, или Честный секретарь". Ефимьев довольно удачно изобразил в стихотворной же комедии преступника от игры. (Ум. 1804 г.) Аблесимов известен своим старинным национальным водевилем "Мельник". (Ум. 1784г.) Крюковский написал трагедию "Пожарский", в которой более патриотизма, нежели истины. В ней, однако же, есть возвышенные места в отношении к чувствам и характерам. (Р. 1781, ум. 1811 г.) Наконец на поприще трагическом Озеров далеко оставил за собою своих предшественников. Им обладали чувства глубокие и воображение пламенное - творцы великих людей или могущих поэтов. Из пяти трагедий, им написанных, "Эдип" берет безусловное первенство над прочими истинною выразительностию характеров и благородством разговора. "Фингал" одушевлен оссиановскою поэзиею; "Донской" изобилует счастливыми стихами, игрою страстей, народностей) и картинами; но характер героя пьесы унижен. Прозаизмы редки в Озерове, и александрийские его стихи звучны и важны. (Р. 1770, ум. 1816 г.)

Теперь приступаю к характеристике особ, прославившихся или появившихся в течение последнего пятнадцатилетия. В ней найдут мои читатели и поэтов, составляющих созвездие Северной Лиры, и писателей, кои, сверкнув, исчезали подобно кометам, даже и тех, которых имена мелькают воздушными огнями в эфемерных журналах. Тесные рамы сего обзора не позволяют мне упомянуть о писателях, занимающихся предметами учеными и потому не прямо действующих на словесность.

И. Крылов возвел русскую басню в оригинально-классическое достоинство. Невозможно дать большего простодушия рассказу, большей народности языку, большей осязаемости нравоучению. В каждом его стихе виден русский здравый ум. Он похож природою описаний на

Лафонтепа, но имеет свой особый характер: его каждая басня - сатира, тем сильпейшая, что она коротка и рассказана с видом простодушия. Читая стихи его, пе замечаешь даже, что они стопованы, - и это-то есть верх искусства. Жаль, что Крылов подарил театр только тремя комедиями. По своему знанию языка и нравов русских, по неистощимой своей веселости и остроумию он мог бы дать ей черты народные. (Р. 1768 г.) С Жуковского и Ба-тюшкова начинается новая школа нашей поэзии. Оба они постигли тайну величественного, гармонического языка русского; оба покинули старинное право ломать смысл, рубить слова для меры и низать нолубогатые рифмы. Кто не увлекался мечтательною поэзиею Жуковского, чарующего столь сладостными звуками? Есть время в жизни, в которое избыток неизъяснимых чувств волнует грудь нашу; душа жаждет излиться и не находит вещественных знаков для выражения: в стихах Жуковского, будто сквозь сон, мы, как знакомцев, встречаем олицетворенными свои призраки, воскресшим былое. Намагниченное железо клонится к безвестному полюсу, его воображение - к таинственному идеалу чего-то прекрасного, но неосязаемого, и сия отвлеченность проливает на все его произведения особенную привлекательность. Душа читателя потрясается чувством унылым, но невыразимо приятным. Так долетают до сердца неясные звуки эоловой арфы, колеблемой вздохами ветра. Многие переводы Жуковского лучше своих подлинников, ибо в них благозвучие и гибкость языка украшают верность выражения. Никто лучше его не мог облечь в одежду светлого, чистого языка разноплеменных писателей; он передает все черты их со всею свежестию красок портрета, не только с бесцветной точностью силуэтною. Он изобилен, разнообразен, неподражаем в описаниях. У него природа видна не в картине, а в зеркале. Можно заметить только, что он дал многим из своих творений германский колорит, сходящий иногда в мистику, и вообще наклонность к чудесному; но что значат сии бездельные недостатки во вдохновенном певце 1812 года, который дышит огнем боев, в певце Лупы, Людмилы и прелестной, как радость, Светланы? Перевод-пая проза Жуковского примерна. Оригинальная повесть его "Марьина роща" стоит наряду с "Марфою Посадницею" Карамзина. (Р. 1783 г.) Поэзия Батюшкова подобна резвому водомету, который то ниспадает мерно, то плещется с ветерком. Как в брызгах оного преломляются лучи солнца, так сверкают в ней мысли новые, разнообразные. Соперник Анакреона и Парни, он славит наслаждения жизни. Томная нега и страстное упоение любви попеременно одушевляют его и, как электричество, сообщаются душе читателя. Неодолимое волшебство гармонии, игривость слога и выбор счастливых выражений довершают его победу. Сами грации натирали краски, эстетический вкус водил пером его; одним словом, Батюшков остался бы образцовым поэтом без укора, если б даже написал одного "Умирающего Тасса". (Р. 1787 г.) Александр Пушкин вместе с двумя предыдущими составляет наш поэтический триумвират. Еще в младенчестве он изумил мужеством своего слога, и в первой юности дался ему клад русского языка, открылись чары поэзии. Новый Прометей, он похитил небесный огонь и, обладая оным, своенравно играет сердцами. Каждая пьеса его ознаменована оригинальностию; после чтения каждой остается что-нибудь в памяти или в чувстве. Мысли Пушкина остры, смелы, огнисты; язык светел и правилен. Не говорю уже о благозвучии стихов - это музыка; не упоминаю о плавности их по русскому выражению, они катятся по бархату жемчугом! Две поэмы сего юного поэта "Руслан и Людмила" и "Кавказский пленник" исполнены чудесных, девственных красот; особенно последняя, писанная в виду седовласого Кавказа и на могиле Овидиевой, блистает роскошью воображения и всею жизнию местных красот природы. Неровность некоторых характеров и погрешности в плане суть его недостатки, общие всем пылким поэтам, увлекаемым порывами воображения. (Р. 1799 г.) Остроумный князь Вяземский щедро сыплет сравнения и насмешки. Почти каждый стих его может служить пословицею, ибо каждый заключает в себе мысль. Он творит новые, облагороживает народные слова и любит блистать неожиданностью выражений. Имея взгляд беглый и соображательный, он верно ценит произведения разума, научает шутками и одевает свои суждения приманчивою светскостию и блестками ума просвещенного. Многие из мелких его сочинений сверкают чувством, все скреплены печатью таланта, несмотря на неровное инде падение звуков и длину периодов в прозе. Его упрекают в расточительности острот, не оставляющих даже теней в картине, но это происходит не от желания блистать умом, но от избытка оного. (Р. 1792 г.) В Гнедиче виден дух творческий и душа воспламеняемая, доступная всему высокому. Напитанный древними классиками, он сообщил слогу своему ненапыщенную важность. Поэма его "Рождение Гомера" цветет красотами неба Эллады. В его элегиях отзывается чувство необыкновенно глубокое, и самый язык в оных отработан с большею тщательностию. Ему обязаны мы счастливым появлением народной идиллии. Он усыновляет греческий гекзаметр русскому вселичному языку, и Гомер является у нас в собственной одежде, а не в путах тесного, утомительного александрийского размера. (Р. 1784г.) В сочинениях Ф. Глинки отсвечивается ясная его душа. Стихи сего поэта благоухают нравственностию; что-то невещественно-прекрасное чудится сквозь полупрозрачный покров его поэзии и, сливаясь с собственною нашею мечтою, невольно к себе привлекает. Он владеет языком чувств, как Вяземский языком мыслей. Проза его проста, благозвучна и округлена, хотя несколько плодовита. "Письма русского офицера" написаны пером патриота-воина. Стихотворения Глинки видимо усоверша-ются в отношении к механизму и обдуманности. В заключение скажем, что он принадлежит к числу писателей, которых биография служила бы лучшим предисловием и комментарием для их творений. (Р. 1787 г.) Амазонская муза Давыдова говорит откровенным наречием воинов, любит беседы вокруг пламени бивуака и с улыбкою рыщет по полю смерти. Слог партизана-поэта быстр, картинен, внезапен. Пламень любви рыцарской и прямодушная веселость попеременно оживляют оный. Иногда он бывает нерадив к отделке; по время ли наезднику заниматься убором? В нежном роде - "Договор с невестою" и несколько элегий; в гусарском - залетные послания и за-чапшые песни его останутся навсегда образцами. (Р. 1784 г.) Баратынский, по гармонии стихов и меткому употреблению языка, может стать наряду с Пушкиным. Он нравится новостью оборотов; его мысли не величественны, но очень милы. "Пиры" Баратынского игривы и забавны. Во многих безделках виден развивающийся дар; некоторые из них похищены, кажется, из Альбома Граций. Милонов - поэт сильный в сатирах и чувствительный в элегиях. В его стихах слышится голос тоски неизлечимой. Слог Милонова неуклончив, сжат и решителен; но стихосложение иногда отрывисто. (Р. 1792, ум. 1821 г.) Воейков прелестен в своих сатирических посланиях, нередко живописен в "Садах" Делиля, силен в некоторых эпизодах поэмы "Искусства и науки". Впрочем, он поэт, вдохновенный умом, а не воображением. Язык его не довольно высок для предмета, и течение стихов временем бывает затруднено длинными речениями. (Р. 1783 г.) Рылеев, сочинитель дум или гимнов исторических, пробил новзгю тропу в русском стихотворстве, избрав целию возбуждать доблести сограждан подвигами предков. Долг скромности заставляет меня умолчать о достоинстве его произведений. (Р. 1795 г.) Притчи Остолопова оригинальны резкостшо и правдою нравоучений; сатиры его едки и портретны. Ои оказал большую услугу словесности изданием Словаря поэзии. (Р. 1782 г.) Родзянка - беспечный певец красоты и забавы: он пишет не много, но легко и приятно. Мерзляков подарил публику занимательными разборами и характеристикою наших лучших писателей. В оных, без сухости, без педантства, показав твердое зна-пие языка, умел он оттенить каждого с верностью и раз-новидностию. Песни Мерзлякова дышат чувством: переводы "Науки о стихотворстве", Вергилиевых "Эклог" и еще некоторые - примерны. Но должно признаться, что его стихосложение небрежно и утонченнный вкус пв всегда водил пером автора. (Р. 1778 г.) В. Пушкин отличен вежливым, тонким вкусом, рассказом природным и плавностию, которые украшают мелкие его произведения. (Р. 1770 г.) Плетнев удачно пошел по следам Мерзлякова в характеристике поэтов. В мечтательной поэзии он подражатель Жуковского. Знание родного языка и особеп-ная гладкость стихов составляют отличительные его достоинства; неопределенность цели и бледность колорита - недостатки. Его стихотворения можно уподобить гармонике. В частности, у Плетнева встречаются пьесы - игрушки. стихотворства, украшенные всеми цветами фантазии. В романтическом роде лучшее его произведение - элегия "Миних". Дельвиг - одарен талантом вымысла; но, пристрастясь к германскому эмпиризму и древним формам, нередко вдается в отвлеченность. В безделках его видна ненарумяненная природа. Идиллии Панаева довольно естественны, очень миловидны; по они прививной плод в России. Рассказ его нежен, плавен, по язык не всегда правилен. (Р. 1792 г.) Александр Крылов имеет редкое достоинство переливать иноземные красоты в русские, не изменяя мыслям подлинника. Муза его подражательная, но стихи очаровывают своею звучностию. Полуразвернувшиеся розы стихотворений Михаила Дмитриева обещают в нем образованного поэта, с душою ограненною. Переводы Райка Вергилиевых "Георгик" достойны венка хвалы за близость к оригиналу и за верный звонкий язык. Олин удачно перевел некоторые горацианские оды. В его элегиях есть истина и новые мысли. Филимонов вложил много ума и чувствительности в свои произведения: он успешно переводил Горация. Межаков в безделках своих разбросал цветки светской философии с стихотворного легкостию. Козлов, поэт-сло-нец, пишет мало и трогательно. Ивакчип-Писарев обилен картинами и словами. Сверх означенных здесь, можно с похвалою упомянуть об Александре Писареве, Маздорфе, Норове и Нечаеве. В стихотворениях Анны Буниной и Анны Волковой двух женщин-поэтов - рассеяно много чувствительности и меланхолии, но механизм оных недовольно легок. Однако же "Падение фаэтона" первой из них разнообразно красотами вымысла. Еще некоторые из соотечественниц наших бросали иногда блестки поэзии в разных журналах, и хотя пол авторов можно было угадать без подписи их имен, но мы должны быть признательны за подобное снисхождение, мы должны радоваться, что наши красавицы занимаются языком русским, который в их устах получает новую жизнь, новую прелесть. Они одни умеют избрать средину между школьным и слишком обыкновенным тоном, смягчить и одушевить каждое выражение. Тогда появится у нас слог разговорный, слог благородной комедии, чего до сих пор не было на сцене, ибо он не слышен в гостиных. Для трагедии ни один из живых европейских языков не может быть склоннее русского: отсутствие членов и умолчание глаголов вспомогательных творят его плавным, разнообразным и вместе сжатым. Высокость речений славянских, важность и богатство звуков придают ему все мужество, необходимое для изображения страстей нежных или суровых. Со всем тем у нас не существует народной трагедии и, кроме Озерова, не было трагиков; но и тот, покорствуя временности, заковал своего гения в академические формы и в рифмованные стихи. Князь Шаховской заслуживает благодарность публики, ибо один поддерживает клонящуюся к разрушению сцену то переводными, то передельными драмами и водевилями. Он сочинил трагедию "Дебору", переложил "Абуфара", но настоящее дело его есть комедия. В ней видны легкость и острота, но мало оригинального. Поспешность, с которою пишет оп для сцены, опереживает отделку стихов и правила языка. Из фарсов лучшие суть "Два соседа" и "Полубарские затеи", ибо в них схвачены черты народные; из комедий благородных - "Своя семья" и "Какаду". Разговорный язык его развязен, текущ, но не довольно высок для хорошего общества, и нередко поблеклая мишура заемных острот портит слог его. Кокошкин прелестно и верно перевел "Мизантропа"; Грибоедов весьма удачно переделал с французского комедию "Молодые супруги" ("Le secret de menage"); стихи его живы; хороший их тон ручается за вкус его, и вообще в нем видно большое дарование для театра. Лобанов передал Расинову "Ифиге-нию" с неотступною верностию и чувством оригинала. Он скоро подарит публику "Федрою". Любители театра желают для обогащения оного иноземными классическими произведениями, чтобы у нас было более подобных ему переводчиков. Тщательная его отделка заметим мимоходом - иногда замедляет порывы страстей пылких. Виско-ватов написал трагедию "Ксения и Темир", которой ход довольно правдоподобен, ибо основан на вымысле. Страсти высказаны стихами звучными, но они многоречивы, и действие связно. "Гамлет" явился на русской сцене его старанием. В комедиях Загоскина разговор естествен, некоторые лица и многие мысли оригинальны, но планы их не новы. Хмельницкому обязаны мы самыми беглыми стихами в роде комическом. Как нельзя лучше перевел ои "Говоруна" Буасси; переделал "Воздушные замки" Колен д'Арлевиля и передал нам несколько водевилей. В нем мало своего; зато в подражании нет надутости. Жандр, с товарищами, перевел с французского несколько трагедий и одну комедию, отчего многоручные переводы сии получили пестроту в слоге; трагические стихи его гладки, нередко сильны и часто заржавлены старинными выражениями. Катенин, переводчик "Сида", "Эсфири", Грессе-товой комедии "Le mechant" ["Злой" (фр.)] и двух четвертых действий в трагедиях "Гораций" и "Медея"; сочинитель баллад, критик и антикритик,-и лирических стихов. Борис Федоров писал много для сцены, но мало по вкусу публики. Однако ж в отрывках его "Юлия Цезаря" виден дар к трагедии. Имена прочих авторов и переводчиков пьес случайных известны только по бенефисным афишам и, вероятно, не переживут их в потомстве!

Оставив за собою бесплодное поле русского театра, бросим взор на степь русской прозы. Назвав Жуковского и Батюшкова, которые писали столь же мало, сколь прелестно, невольно останавливаешься, дивясь безлюдью сей стороны, что доказывает младенчество просвещения. Гремушка занимает детей прежде циркуля: стихи, как лесть слуху, сносны даже самые посредственные; но слог прозы требует не только знания грамматики языка, но и грамматики разума, разнообразия в падении, в округлении периодов, и не терпит повторений. От сего-то у нас такое множество стихотворцев (не говорю - поэтов) и почти вовсе нет прозаиков, и как первых можно укорить бледностию мыслей, так последних погрешностями противу языка. К сему присоединилась еще односторонность, происшедшая от употребления одного французского и переводов с сего языка. Обладая неразработанными сокровищами слова, мы, подобно первобытным американцам, меняем золото оного на блестящие заморские безделки. Обратимся к прозаикам. Резким пером Каченовского владеет язык чистый и важный. Редко кто знает- правила опого основательнее сего писателя. Исторические и критические статьи его дельны, умны и замысловаты. Слог переводов Вл. Измайлова цветист и правилен, подобно переводному слогу Каченовского. Оба они утвердили своими игривыми переводами знакомство публики нашей с иноземными писателями. Броневский, автор записок морского офицера, изобразил, будто в панораме, берега Средиземного моря. Он привлекает внимание разнообразием предметов, слогом цветущим, быстротою рассказа о водных и земных сражениях и пылкостью, с которою передает нам геройские подвиги неприятелей, друзей и сынов России. Он счастливо избег недостатка многого множества путешественников, утомляющих подробностями. Он занимателен всем и нигде не скучен; жаль только, что язык его неправилен. Греч соединяет в себе остроту и тонкость разума с отличным знанием языка. На пламени его критической лампы не один литературный трутень опалил свои крылья. Русское слово обязано ему новыми грамматическими началами, которые скрывались доселе в хаосе прежних грамматик, и он первый проложил дорогу будущим историкам отечественной словесности, издав опыт истории оной. Греч не много писал собственно для литературы, но в письмах его путешествия по Франции и Германии заметны наблюдательный взор и едкость сатирическая, но в рассказе пробивается нетерпенье. Булгарин, литератор польский, пишет на языке нашем с особенною занимательностию. Он глядит на предметы с совершенно новой стороны, излагает мысли свои с какою-то военного искренностию и правдою, без пестроты, без игры слов. Обладая вкусом разборчивым и оригинальным, который не увлекается даже пылкою молодостью чувств, поражая незаимствованными формами слога, он, конечно, станет в ряд светских наших писателей. Его "Записки об Испании" и другие журнальные статьи будут всегда с удовольствием читаться не только русскими, но и всеми европейцами. Головнин описал свое пребывание в плену японском так искренно, так естественно, что ему нельзя не верить. Прямой, неровный слог его отличительная черта мореходцев - имеет большое достоинство и в своем кругу занимает первое место, после слога Пл. Гамалеи, который самые сухие науки оживляет своим красноречием. Свинъин, сочинитель живописного "Путешествия по Америке" и многих журнальных статей, пишет обо всем русском, достойном внимания патриотов. Его слог небрежен, но выразителен. В "Письмах Скимиина", сочинении Ф. Львова, нередко вспыхивают сердечные чувства с искрами поэзии; там много новых речений, но мало новости в слоге. В статьях Н. Кутузова видны цель и дух благородной души; но слог несколько пышен для избранных им предметов. Критики Сомова колки и не всегда справедливы. П. Яковлев обещает многое в роде Жуй; слог его оригинален, отрывист; приноровления остры и забавны. Кюхельбекер одарен летучим воображением и мечтательностию. В "Европейских письмах" его встречаются картины удачные и новые. Нарежный в "Славянских вечерах" своих разбросал дикие цветы северной поэзии. Впрочем, проза его слишком мерпа и однозвучна. Он написал два романа, где много портретов и новых мыслей. Дм. Княжевич пишет мило, умно и правильно - три вещи, довольно редкие на Руси; его отечественные синонимы очень занимательны. Меньшенина перевод "Писем о химии" заслуживает внимания равно в прозаическом, как и в стихотворном отношениях: он светел, игрив, верен оригиналу и правилам нашего слова.

Сим заключаю ряд прозаиков; ибо другие безыменные или ожидающие имен писатели, по малости или по бесхарактерности их творений, не произвели никакого влияния на словесность.

В сей картине, мною начертанной, читатели увидят, в каком бедном отношении находится число оригинальных писателей к числу пишущих, а число дельных произведений к количеству оных. Рассмотрим тому причины.

Во-первых: необъятность империи, препятствуя сосредоточению мнений, замедляет образование вкуса публики. Университеты, гимназии, лицеи, институты и училища, умноженные благотворным монархом и поддерживаемые щедротами короны, разливают свет наук, но составляют самую малую часть в отношении к многолюдству России. Недостаток хороших учителей, дороговизна выписных и вдвое того отечественных книг и малое число журналов, сих призм литературы, не позволяют проницать просвещению в уезды, а в столицах содержать детей не каждый в состоянии. Феодальная умонаклонность многих дворян усугубляет сии препоны. Одни рубят гордиев узел наук мечом презрения, другие не хотят ученьем мучить детей своих и для сего оставляют невозделанными их умы, как нередко поля из пристрастия к псовой охоте. В столицах рассеяние и страсть к мелочам занимают юношей; никто не посвящает себя безвыгодному и бессребреному ремеслу писателя, и если пишут, то пишут не по занятию, а шутя; и к чести военного звания должно сказать, что молодые офицеры наиболее, в сравнении с другими, основательно учатся. Впрочем, у нас нет европейского класса ученых (lettres, savants), ибо одно счастие дает законы обществу, а наши богачи не слишком учены, а ученые вовсе не богаты. В отношении к писателям я замечу, что многие из них сотворили себе школы, коих упрямство препятствует усовершенствованию слова; другие не дорожат общим мнением и на похвалах своих приятелей засыпают беспробудным сном золотой посредственности.

Человек есть существо более тщеславное, чем славолюбивое. Поэт, романтик, ученый работает в тиши кабинета, чтобы собрать дань похвалы в людях; но когда он видит труды свои гибнущими в книжной лавке и безмолвие, встречающее его в обществе, где даже никто не подозревает в нем таланта, когда, вместо наград, он слышит одни насмешки, - променяет ли он маки настоящего на неверный лавр отдаленного будущего?

Наконец главнейшая причина есть изгнание родного языка из общеста и равнодушие прекрасного пола ко всему, на оном писанному! Чего нельзя совершить, дабы заслужить благосклонный взор красавицы? В какое прозаическое сердце не вдохнет он поэзии? Одна улыбка женщины милой и просвещенной награждает все труды и жертвы! У нас почти не существует сего очарования, и вам, прелестные мои соотечественницы, жалуются музы на вас самих!

Но утешимся! Вкус публики, как подземный ключ, стремится к вышине. Новое поколение людей начинает чувствовать прелесть языка родного и в себе силу образовать его. Время невидимо сеет просвещение, и туман, лежащий теперь на поле русской словесности, хотя мешает побегу, но дает большую твердость колосьям и обещает богатую жатву.

ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ СЛОВЕСНОСТЬ В ТЕЧЕНИЕ 1823 ГОДА

В старину науки зажигали светильник свой в погасающих перунах войны и цветы красноречия всходили под тению мирных олив. В наши времена, когда состояние ученого и воина не сливается уже в одну черту, мы видим совсем противное: топограф и антикварий поверяют свои открытия под знаменем бранным; гром отдаленных сражений одушевляет слог авторов и пробуждает праздное вниманье читателей; газеты превращаются в журналы и журналы - в книги; любопытство растет, воображенье, недовольное сущностию, алчет вымыслов, и под политическою печатью словесность кружится в обществе. Это было и с нами в Отечественную войну. Наполеон обрушился на нас - и все страсти, все выгоды пришли в волнение; взоры всех обратились на поле битвы, где полсвета боролось с Россией и целый свет ждал своей участи. Тогда слова отечество и слава электризовали каждого. Каждый листок, где было что-нибудь отечественное, перелетал из рук в руки с восхищением. Похвальные песни, плохи или хороши они были, раздавались по улицам, и им рукоплескали в гостиных - одним словом, все тогда казалось прекрасным, потому что все было истинным. Но политическая буря утихла; укротился и энтузиазм. Внимание наше, утомленное блеском побед и подвигов, перевысивших все затейливые сказки Востока, и воображение, избалованное чудесным, напряженное великим, - постепенно погрузились опять в бездейственный покой. Огнистая лава вырвалась, разлилась, подвигнула океан - и застыла. Пепел лежит на ее челе, но в этом пепле таится растительная жизнь и когда-нибудь разовьются на ней драгоценные виноградники. Вот картина любви наших соотечественников к словесности после войны; по теперешнему ее состоянию были еще и другие причины. Отдохновение после сильных ощущений обратилось в ленивую привычку; непостоянная публика приняла вкус ко всему отечественному, как чувство, и бросила его, как моду. Войска возвратились с лаврами на челе, но с французскими фразами на устах, и затаившаяся страсть к галлицизмам захватила вдруг все состояния сильней чем когда-либо. Следствием этого было совершенное охлаждение лучшей части общества к родному языку и поэтам, начинавшим возникать в это время, и, наконец, совершзн-пое оцепенение словесности в прошедшем году. Так гаснет лампада без течения воздуха, так заглушается дарованье без ободрений! О прочих причинах, замедливших ход словесности, мы скажем в свое время.

Приступаю к делу.

Ни один еще год не был беднее оригинальными произведениями прошедшего 1823. За исключением книг, до точных наук относящихся, вся наша словесность заключалась в журнальных, притом весьма немногих статьях. Лишь печатные промышленники тискали вторым и третьим изданием сонники и разбойничьи романы для домашнего обихода в провинциях. Порой появлялись порядочные и сомнительные переводы прекрасных романов Вальтера Скотта, но ни одно из сих творений не вынесло имя переводчика на поверхность сонной Леты; Ео-первых, потому, что пора славы за прозаические переводы уже миновала, а во-вторых, и слог их слишком небрежен.

Из оригинальных книг вышли в свет истекшего года "Новейшие известия о Кавказе" С. Броневского и "Путешествие по Тавриде" Муравьева-Апостола. Обе сии книги во всех отношениях заслуживают внимание европейцев и особенную благодарность русских. Точность исторических изысканий, новость сведений географических и чистота слога венчают их похвалою археологов и литераторов и вообще делают их необходимыми книгами для ученого и светского человека. Г-н Булгарин, в своих "Записках о Испании", как очевидец, описал живо и завлекательно многие случаи народной войны испанцев с французами, обычаи первых и панораму благословенной стороны вторых. Рассказ его свеж и разнообразен, изложение быстро и выбор предметов нов. Г-н Мерзляков издал "Краткое начертание изящной словесности", весьма полезное для учащихся и учащих, где он удачно подражал Эшембургу. Слог его облечен убеждением, силою и красотою. Сочинение г. Бутурлина "О нашествии Наполеона на Россию" и книжечка графа Ростопчина "Правда о пожаре Москвы" только по именам сочинителей принадлежат к русской словесности, потому что писаны по-французски; что же касается до слога переводов их, он неровен и полон галлицизмов. В числе книг полемических заметны "Примечания" г. Грамматина на "Слово о полку Игоревом", в котором он разрешил многие сомнительные места; но тон самоуверенности не всегда доказывает, что его доказательства бесспорны. Г-н Греч издал опыт новой русской грамматики под именем "Корректурных листов", где развертывает совершенно новые и ближайшие к природе русского языка начала. К. Калайдович, почтенный археолог наш, посвятивший себя старине русской, напечатал статью "Археологические изыскания в Рязанской губернии", где виден зоркий взгляд знатока и опытность ученого. "Новое детское чтение" С. Глинки по слогу и цели своей имеет большое достоинство, и его же "Краткая русская история" достойна быть ручною книжкою в семействах. Сим заключается книжная фаланга.

Маленькая поэма "Оскар и Альтос", г-на Олина, и перевод "Воспоминаний" Легуве, г-на Глебова, были единственными отдельными стихотворениями. Содержание первой взято из Оссиана; в ней беглые стихи, несколько удачных картин, искры чувства - и только. Достоинство же другой заключается в верности перевода и плавности стихосложения. Говоря о театре, трудно решить: актеры, авторы или публика были виною упадка оного? Вероятно, что все в свою очередь; но то уже бесспорно, что никогда театр и сцена не были пустее. Не считая пьес, которые не читаются и не играются, одни старинные оперы забавили праздничных зрителей, а драмы и переводные водевили продовольствовали публику в теченье недели. Из числа последних князя Шаховского берут безусловное первенство над прочими. "Деревенский философ", комедия г. Загоскина, развертывает забавные черты наших баричей, доказывая комический дар автора. "Сафо", лирическая трагедия г. Сушкова, имеет только один недостаток: именно, что героиня пьесы топится в 4-м, а не в 1-м акте. В "Персее" г. Ростовцева есть сильные стихи, удачные сцены, счастливые мысли - и недостаток действия. Две последние трагедии не были представлены, и только прекрасный перевод "Федры" г. Лобановым одушевил умирающую сцену. В ней жар чувств и прелесть стихов и краткость выражений переданы точно и плавно. Публика увенчала переводчика рукоплесканиями, а критика заслуженною похвалою.

Чтения публичные в литературных обществах, возбуждая соревнование между молодыми писателями, разливают и в публике вкус к родной словесности. Нередко те, которые приезжают туда, чтобы других посмотреть или показать себя, возвращаются домой с новыми понятиями и с полезнейшею охотою. По обычаю, императорская Российская Академия имела свое годичное торжественное заседание, и там знаменитый историограф наш, Н. М. Карамзин, растрогал слушателей отрывком своим из 10 тома "Ист. гос. Росс." о убийстве царевича Димитрия. Что сказать о совершенстве слога, о силе чувств! Сии качества от столь прекрасного начала идут все выше и выше, как орел, устремляющийся с вершины гор в пебо. Г-н Жуковский читал прекрасный отрывок из переводимой им "Энеиды", и князь Шаховской - отрывок из высокой комедии своей "Аристофан". Общество соревнователей благотворения и просвещения имело тоже одно публичное заседание, где разнообразие предметов шло наравне с занимательностию их и любопытством слушателей. Между прочими достойными пьесами отличалась трогательная сцена из Шиллеровой "Иоанны д'Арк" Жуковского и "Послание к Державину" г. Туман-ского: оно обличает талант молодого певца. В прозе Греча и князя Вяземского отрывки из жизни И. И. Дмитриева. Общество при Московском университете собиралось для публичных заседаний ежемесячно; труды оного напечатаны. Должно сознаться, что литературные журналы всей Европы при нынешней естественной умонаклонности к политике весьма незначительны, ж в этом отношении русские нередко берут над ними преимущество. Из периодических изданий отличаются у нас полезными изысканиями, до отечественных древностей и языка относящимися, "Труды общества при Московском университете". В каждой части оных всегда есть много дельного. В "Сочинениях и переводах", издаваемых Российскою Акадо-миею, заключались переводы с старых и новых языков, критики и этимология слов русских. "Модный журнал" (издатель г. Шаликов, в Москве) пленял читателей чужою любезностию, невинными критиками, довольно нелюбопытными письмами и милыми стишками. "Журнал художеств" (изд. г. Григорович, в С.-Петербурге), достойный благодарности по цели и похвалы по исполнению, составлялся из прекраснейших критических, теоретических и описательных статей, до изящных художеств касающихся, написанных с чувством знатока и языком опытного художника. Его еще мало у нас оценили. "Сибирский вестник" (изд. г. Спасский, в С.-Петербурге) содержал в себе весьма любопытные известия о Сибири, которая менее известна нам самим, чем земля эскимосов. "Ийвалид" (изд. г. Воейков, в С.-Петербурге) принадлежит к словесности только своими "прибавлениями", в коих, если он был беднее других прозою, зато богатее всех хорошими стихами. Стихотворения г. Языкова, некоторые пьесы г. Плетнева, князя Вяземского, Жуковского, прелестное "Послание к Гнедичу" Баратынского и "Невское кладбище" самого издателя украсили оный. "Благонамеренный" (изд. г. Измайлов, в С.-Петербурге), забавен для своего круга. "Журнал общества соревнователей просвещения и благотворения" (в С.-Петербурге), издаваемый с столь священною целью, нередко включал в себе достойные его листки. Между прочим "О древних посольствах в Россию" г. Корпиловича, "О романтизме" г. Сомова и "Разбор русских писателей" князя Цертелева достойны внимания. "Отечественные записки" (изд. г. Свиньин, в С.-Петербурге) хотя не всегда с историческою точностию, но всегда с патриотическим жаром хранили и передавали черты народного нрава, частных дел и замечательных событий. "Вестник Европы" (изд. г. Каченовский, в Москве), патриарх русских журналов, правда далеко отстал в поэзии от петербургских периодических изданий, но по части прозаической шел обыкновенным своим твердым шагом. В нем в прозе заметны статьи: г. Гусева "О метафизиках немецких" и "О русском языке" неизвестного; по стихотворениям: отрывок из комедии "Лукавин" г. Писарева и его же "Пир мудрецов". "Северный архив" (в С.-Петербурге), издатель оного г. Булгарин, с фонарем археологии спускался в не разработанные еще рудники нашей старины и сбиранием важных материалов оказал большую услугу русской истории. Все новейшие путешествия, наши и чужестранные, являлись там первые. Там же "Критика" Леллевеля на "Историю государства Российского" была приятным и редким феноменом в областях словесности; беспристрастие, здравый ум и глубокая ученость составляют ее достоинство. "Прибавления к "Северному архиву" г. Булгарина же оживляют на берегах Невы парижского пустынника. Живой, забавный слог и новость мыслей готовят в них для публики занимательное чтение, а оригиналы столицы и нравы здешнего света - неисчерпаемые источники для его сатирического пера. "Сын отечества" (изд. г. Греч, в С.-Петербурге), неизменный поборник чистоты языка, по привычке заключал в себе много дельных статистических статей и очень хороших стихотворений. В числе критик (мимоходом, весьма плодовитых) особенпо замысловаты "Письма на Кавказ" самого издателя. В произведениях поэзии заметны: "Василек", прекрасная басня И. А. Крылова; "Путешественник" Жуковского; "Последний бард" Мансурова; "Май" Туманского; отрывок из "Освобожденного Иерусалима" Раича и некоторые другие. "Прибавления к "Сыну отечества" (изд. г-да Кня-жевичи, в С.-Петербурге) отличаются прекрасным выбором повестей и чистым плавным языком. Между немногих оригинальных пьес носит отпечаток народности "Иван Костин" г. Панаева; прочие переведены с разных языков. Вообще же во всех почти журналах число оригинальных произведений к числу переводов относилось как два к десяти, а пропорция чисто литературных статей к ученым была едва ль не тоще; это печально.

Мало-помалу Европа сквозь тусклые переводы начинает распознавать нашу словесность. В прошлом году почти все повести из "Полярной звезды" были переданы на немецкий язык в журнале г. Ольдекопа и повторились в других заграничных журналах. Г-н Линде перевел на польский все статьи, до истории русской литературы касающиеся, и приложил при переводе книги о том же предмете г. Греча; наконец г. Сен-Мор, по следам Boyринга ["Russian anthology". (Примеч. автора.)], Борха ["Poetische Erzeugnisse dor Russen". (Примеч. автора.)] и Гетце ["Stimmen des russischen Volkes". (Примеч. автора.)], примерных переводчиков-поэтов, издал ныне на французском языке "Русскую антологию"; но опыт его был равно неудачен, как перевод и как сочинение: в копии нет и следов национальности образца. Русские цветы потеряли там не только запах, но даже и самый цвет свой.

Так прокрался в вечность молчаливый прошедший год; казалось, он был осенью для соловьев нашей поэзии, и только в "Полярной звезде" отозвались они - и умолкли снова; только (с благодарностию замечаем) по быстрому и благосклонному приему "Полярной звезды" заметно было, что еще не погас жар к отечественной словесности в публике; впрочем, надобно и то сказать, что русский язык, подобно германскому в XVIII веке, возвышается ныне, несмотря на неблагоприятные обстоятельства. Теперь ученики пишут таким слогом, которого самые гении сперва редко добывали, и, теряя в численности творений, мы выигрываем в чистоте слога. Один недостаток - у нас мало творческих мыслей. Язык наш можно уподобить прекрасному усыпленному младенцу: он лепечет сквозь сон гармонические звуки или стонет о чем-то, но луч мысли редко блуждает по его лицу. Это младенец, говорю я, но младенец Алкид, который в колыбели еще удушал змей! И вечно ли спать ему?

P. S. Лишь теперь вышло в свет "Путешествие около света" г. Головнина. Первая часть оного посвящена рассказу и описаниям истинно романическим; слог оных проникнут занимательностию, дышит искренностию, цветет простотою. Это находка для моряков и для людей светских. Еще спешим обрадовать любителей поэзии: маленькая и, как слышно и как несомненно, прекрасная поэма А. Пушкина "Бахчисарайский фонтан" уже печатается в Москве.

ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ СЛОВЕСНОСТЬ

В ТЕЧЕНИЕ 1824 И НАЧАЛЕ 1825 ГОДОВ

Словесность всех народов, совершая свое круготечение, следовала общим законам природы. Всегда первый ее век был возрастом сильных чувств и гениальных творений. Простор около умов высоких порождает гениев; они рвутся расшириться душою и наполнить пустоту. По времени круг сей стесняется; столбовая дорога и полуизмятые венки не прельщают их. Жажда нового ищет нечерпаных источников, и гении смело кидаются в обход мимо толпы в поиске новой земли мира нравственного и вещественного; пробивают свои стези; творят небо, землю и ад родником вдохновений; печатлеют на веках свое имя, на од-ноземцах свой характер, озаряют обоих своей славою и все человечество своим умом!

За сим веком творения и полноты следует век посредственности, удивления и отчета. Песенники последовали за лириками, комедия вставала за трагедиею; но история, критика и сатира были всегда младшими ветвями словесности. Так было везде, кроме России, ибо у нас век разбора предыдет веку творения; у нас есть критика и нет литературы; мы пресытились, не вкушая, мы в ребячестве стали брюзгливыми стариками! Постараемся разгадать причины столь странного явления.

Первая заключается в том, что мы воспитаны иноземцами. Мы всосали с молоком безнародность и удивление только к чужому. Измеряя свои произведения исполинскою мерою чужих гениев, нам свысока видится своя малость еще меньшею, и это чувство, не согретое народною гор-достию, вместо того чтобы возбудить рвение сотворить то, чего у нас нет, старается унизить даже и то, что есть. К довершению несчастия мы выросли на одной французской литературе, вовсе не сходной с нравом русского народа, ни с духом русского языка. Застав ее, после блестящих произведений, в поре полемических сплетней и приняв за образец бездушных умников века Людовика XV, мы и сами принялись толковать обо всем вкривь и вкось. Говорят: чтобы все выразить, надобно все чувствовать; но разве не надобно всего чувствовать, чтобы все понимать? А мы слишком бесстрастны, слишком ленивы и недовольно просвещены, чтобы и в чужих авторах видеть все высокое, оценить все великое. Мы выбираем себе авторов по плечу: восхищаемся д'Арленкурами, критикуем Лафаров и Делилев, и заметьте: перебранив все, что у нас было вздорного, мы еще не сделали комментария на лириков и баснописцев, которыми истинно можем гордиться.

Сказав о первых причинах, упомяну и о главнейшей: теперь мы начинаем чувствовать и мыслить - но ощупью. Жизнь необходимо требует движения, а развивающийся ум - дела; он хочет шевелиться, когда не может летать, но, не занятый политикою, весьма естественно, что деятельность его хватается за все, что попадется, а как источники нашего ума очень мелки для занятий важнейших, мудрено ли, что он кинулся в кумовство и пересуды! Я говорю не об одной словесности: все наши общества заражены тою же болезнию. Мы как дети, которые испытывают первую свою силу над игрушками, ломая их и любо-пытпо разглядывая, что внутри.

Теперь спрашивается: полезна или нет периодическая критика? Джеффери говорит, что "она полезна для периодической критики". Мы не можем похвалиться и этим качеством: наша критика недалеко ушла в основательности и приличии. Она ударилась в сатиру, в частности и более в забаву, чем в пользу. Словом, я думаю, наша полемика полезнее для журналистов, нежели для журналов, потому что критик, антикритик и нерекритик мы видим много, а дельных критиков мало; но между тем листы наполняются и публика, зевая над статьями, вовсе для пей незанимательными, должна разбирать по складам надгробия безвестных людей. Справедливо ли, однако ж, так мало заботиться о пользе современников, когда подобным критикам так мало надежды дожить до потомства?

Мне могут возразить, что это делается не для наставления неисправимых, а для предупреждения молодых писателей. Но, скажите мне, кто ставит охранный маяк в луже? Кто будет читать глупости для того, чтобы не писать их?

Говоря это, я не разумею, однако ж, о критике, которая аналитически вообще занимается установкою правил языка, открывает литературные злоупотребления, разлагает историю и, словом, везде, во всем отличает истинное от должного. Там, где самохвальство, взаимная похвальба и незаслуженные брани дошли до крайней степени, там критика необходима для разрушения заговоренных броней какой-то мнимой славы и самонадеянности, для обличения самозванцев-литераторов. Желательно только, чтобы критика сия отвергла все личности, все частности, все расчетные виды; чтобы она не корпела над запятыми, а имела бы взор более общий, правила более стихийные. Лица и случайности проходят, но народы и стихии остаются вечно.

Из вопроса, почему у нас много критики, необходимо следует другой: отчего у нас нет гениев и мало талантов литературных? Предслышу ответ многих, что от недостач ка ободрения! Так, его нет, и слава богу! Ободрение может оперить только обыкновенные дарования: огонь очага требует хворосту и мзхов, чтобы разгореться, - но когда молния просила людской помощи, чтобы вспыхнуть и реять в небе! Гомер, нищенствуя, пел свои бессмертные песни; Шекспир под лубочным навесом возвеличил трагедию; Мольер из платы смешил толпу; Торквато из сумасшедшего дома шагнул в Капитолий; даже Вольтер лучшую свою поэму написал углем на стенах Бастилии. Гении всех веков и народов, я вызываю вас! Я вижу в бледности изможденных гонением или недостатком лиц ваших - рассвет бессмертия! Скорбь есть зародыш мыслей, уединение - их горнило. Порох на воздухе дает только вспышки, но сжатый в железе, он рвется выстрелом и движет и рушит громады... И в этом отношении к свету мы находимся в самом благоприятном случае. Уважение или по крайней мере внимание к уму, которое ставило у нас богатство и породу на одну с ним Доску, наконец, к радости сих последних исчезло. Богатство и связи безраздельно захватили все внимание толпы, - но тут в нроигрыше, конечно, не таланты! Иногда корыстные ласки меценатов балуют перо автора; иногда недостает собственной решимости вырваться из бисерных сетей света, - но теперь свет с презрением отверг его дары или допускает в свой круг не иначе как с условием носить на себе клеймо подобного, отрадного ему ничтожества, скрывать искру божества как пятно, стыдиться доблести как порока!! Уединение зовет его, душа просит природы, богатое нечерпаное лоно старины и мощного свежего языка перед ним расступается: вот стихия поэта, вот колыбель гения!

Однако ж такие чувства могут зародиться только в душах, куда заране брошены были семена учения и размышленья, только в людях, увлеченных случайным рассеянием, у которых есть к чему воротиться. Но таково ли наше воспитание? Мы учимся припеваючи и оттого навсегда теряем способность и охоту к дельным, к долгим занятиям. При самых счастливых дарованиях мы едва имеем время на лету схватить отдельные мысли; но связывать, располагать, обдумывать расположенное не было у нас ни в случае, ни в привычке. У нас юноша с учебного гулянья спешит на бал; а едва придет истинный возраст ума и учения, он уже в службе, уж он деловой, - и вот все его умственные и жизненные силы убиты в цвету ранним напряжением, и он целый век остается гордым учеником, оттого что учеником в свое время не был. Сколько людей, которые бы могли прославить делом или словом свое отечество, гибнут, дремля душой в вихре модного ничтожества, мелькают по земле, как пролетная тень облака. Да и что в прозаическом нашем быту, на безлюдье сильных характеров может разбудить душу? что заставит себя почувствовать? Наша жизнь бестенная китайская живопись; наш свет - гроб повапленный!

Так ли жили, так ли изучались просветители народов? Нет! в тишине затворничества зрели их думы. Терновою стезею лишений пробивались они к совершенству. Конечно, слава не всегда летит об руку с гением; часто современники гнали, не понимая их; но звезда будущей славы согревала рвение и озаряла для них мрак минувшего, которое вопрошали они, дабы разгадать современное и научить потомство. Правда, и они прошли через свет, и они имели страсти людей; зато имели и взор наблюдателей. Они выкупили свои проступки упроченною опытностию и глубоким познанием сердца человеческого.

Не общество увлекло их, но они повлекли за собой общества. Римлянин Альфиери, неизмеримый Бейрон гордо сбросили с себя золотые цепи Фортуны, презрели всеми за-манками большого света, - зато целый свет под ними и вечный день славы их наследие!!

Но кроме пороков воспитания, кроме затейливого однообразия жизни нашей, кроме многосторонности и безличия самого учения (quand meme), которое во все мешается, все смешивает и ничего не извлекает, - нас одолела страсть к подражанию. Было время, что мы невпопад вздыхали по-стерповски, потом любезничали по-французски, теперь залетели в тридевятую даль по-немецки. Когда же попадем мы в свою колею? когда будем писать прямо по-русски? Бог весть! До сих пор по крайней мере наша муза остается невестою-невидимкою. Конечно, можно утешиться тем, что мало потери, так или сяк пишут сотни чужестранных и междоусобных подражателей; но я говорю для людей с талантом, которые позволяют себя водить на помочах. Оглядываясь назад, можно век назади остаться, ибо время с каждой минутой разводит нас с образцами. Притом все образцовые дарования носят на себе отпечаток не только народа, но века и места, где жили они, следовательно подражать им рабски в других обстоятельствах - невозможно и неуместно. Творения знаменитых писателей должны быть только мерою достоинства наших творений. Так чужое высокое понятие порождает в душе истинного поэта неведомые дотоле понятия. Так, по словам астр.ономов, из обломков сшибающихся комет образуются иные, прекраснейшие миры!

Я мог бы яснее и подробнее исследовать сказанные причины; я бы должен был присовокупить к ним и раннее убаюкивание талантов излишними похвалами или чрезмерным самолюбием; но уже время, оставив причины, взглянуть на произведения.

Прошедший год утешил нас за безмолвие 1823. II. М. Карамзин выдал в свет X и XI томы "Истории государства Российского". Не входя по краткости сего объема в рассмотрение исторического их достоинства, смело можно сказать, что в литературном отношении мы нашли в них клад. Там видим мы свежесть и силу слога, заманчивость рассказа и разнообразие в складе и звучности оборотов языка, столь послушного под рукою истинного дарования. Сими двумя томами началась и заключилась, однако ж, изящная проза 1824 года. Да и вообще до сих пор творения почтенного нашего историографа возвышаются подобно пирамидам на степи русской прозы, изредка оживляемой летучими журнальными бедуинами или тяжело-движущимися караванами переводов. Из оригинальных книг появились только "Повести" г. Нарежного. Они имели б в себе много характеристического и забавного, если бы в их рассказе было поболее приличия и отделки, а в происшествиях поменее запутанности и чудес. В роде опи-сательпом "Путешествие Е. Тимковского чрез Монголию в Китай" (в 1820 и 21 годах) по новости сведений, по занимательности предметов и по ясной простоте слога несомненно есть книга европейского достоинства. Из переводов заслуживают внимания "Записки полковника Вутье" о войне греков, переданные со всею силою, со всею военного искренностию г. Сомовым, к которым приложил он введение, полное жизни и замечаний справедливых, "История греческих происшествий из Раффенеля", Метаксою, поясненная сим последним; "Добродушный", очень игриво переведенный г. Дешаплетом, 3-я часть "Лондонского пустынника", его же, и "Жизнь Али-паши Янинского", г. Строевым. К сему же числу принадлежит и книжечка "Искусство жить" извлеченное из многих новейших философов и оправленное в собственные мысли извлекателя, г. Филимонова. Появилось также несколько переводов романов Вальтера Скотта, но ни один прямо с подлинника и редкие прямо по-русски.

История древней словесности сделала важную находку в издании Иоанна Экзарха Болгарского, современника Мефодиева. К чести нашего века надобно сказать, что русские стали ревностнее заниматься археологиею и критикою историческою, сими основными камнями истории. Книга сия отыскана и объяснена г. Калайдовичем, неутомимым искателем русской старииы, а издана в свет иждивением графа Н. II. Румянцева, сего почтенного вельможи, который один изо всей нашей знати не щадит ни трудов, ни издержек для приобретения и издания книг, родной истории полезных. Таким же образом напечатан и "Белорусский архив", приведенный в порядок г. Григоровичем. Общество истории и древностей русских издало 2-ю часть записок и трудов своих; появилось еще пятнадцать листов летописи Нестора по Лаврентьевскому списку, приготовленных профессором Тимковским.

Стихотворениями, как и всегда, протекшие пятнадцать месяцев изобиловали более, чем прозою. В. А. Жуковский издал в полноте рассеянные по журналам свои сочинения. Между новыми достойно красуется перевод Шиллеровой "Девы Орлеанской", перевод, каких от души должно желать для словесности нашей, чтобы ознакомить ее с настоящими чертами иноземных классиков. Пушкин подарил нас поэмою "Бахчисарайский фонтан"; похвалы ей и критики на нее уже так истерлись от беспрестанного обращения, что мне остается только сказать: она пленительна и своенравна, как красавица Юга. Первая глава стихотворного его романа "Онегин", недавно появившаяся, есть заманчивая, одушевленная картина неодушевленного нашего света. Везде, где говорит чувство, везде, где мечта уносит поэта из прозы описываемого общества, стихи загораются поэтическим жаром и звучней текут в душу. Особенно разговор с книгопродавцем вместо предисловия (это счастливое подражание Гете) кипит благородными порывами человека, чувствующего себя человеком, "Блажен", - говорит там в негодовании поэт:

Блажен, кто про себя таил Души высокие созданья И от людей, как от могил, Не ждал за чувства воздаянья!

И плод сих чувств есть рукописная его поэма "Цыгане". Если можно говорить о том, что не принадлежит еще печати, хотя принадлежит словесности, то это произведение далеко оставило за собой все, что он писал прежде. В нем-то гений его, откинув всякое подражание, восстал в первородной красоте и простоте величественной. В нем-то сверкают молнийные очерки вольной жизни и глубоких страс-. тей и усталого ума в борьбе с дикою природою. И все это, выраженное на деле, а не на словах, видимое не из витиеватых рассуждений, а из речей безыскусственных. Куда по достигнет отныне Пушкин с этой высокой точки опоры? И. А. Крылов порадовал нас новыми прекрасными баснями; некоторые из них были напечатаны в повременных изданиях, и скоро сии плоды вдохновения, числом до тридцати, покажутся в полном собрании. Н. И. Гнедич недавно издал сильный и верный свой иерег.од (с новогреческого языка) песен клефтов, с приложением весьма любопытного предисловия. Сходство их с старинными нашими песнями разительно. На днях выйдет в свет поэма И. И. Козлова "Чернец"; судя по известным мне отрывкам, она исполнена трогательных изображений и в ней теплятся нежные страсти. Рылеев издал свои "Думы" и новую поэму "Войнаровский"; скромность заграждает мне уста на похвалу, в сей последней, высоких чувств и разительных картин украинской и сибирской природы. "Ночи на гробах" князя С. Шихматова в облаке отвлеченных понятий заключают многие красоты пиитические, подобно искрам золота, вкрапленным в темный гранит. Ничего не скажу о "Балладах и романсах" г. Покровского, потому что ничего лестного о них сказать не могу; похвалю в "Восточной лютпе" г. Шишкова 2-го звонкость стихов и плавность языка для того, чтобы похвалить в ней что-нибудь. Впрочем, в авторе порою проглядывает дар к поэзии, но вечно в веригах подражания. Наконец упоминаю о стихотворении г. Олина "Кальфон" для того, что сей набор рифм и слов называется поэмою. Присоединив к сему несколько приятных безделок в журналах, разбросанных Н. Языковым, И. И. Козловым, Писаревым, Нечаевым... я подвел уже весь итог нашей поэзии.

Русский театр в прошедшем году обеднел оригинальными пьесами. Замысловатый князь Шаховской очень удачно, однако ж, вывел на сцену Вольтера-юношу и Вольтера-старика в дилогии своей "Ты и Вы" и переделал для сцены эпизод Финна из поэмы Пушкина "Людмила и Руслан".

В Москве тоже давали, как говорят, хороший перевод "Школы стариков" (Делавиня) г. Кокошкина и еще кой-какие водевили и драмы, о коих по слухам судить не можно; а здесь некоторые драмы обязаны были успехом своим сильной игре г. Семеновой и Каратыгина. Я бы сказал что-нибудь о печатной, но не игранной комедии г. Федорова "Громилов", если бы мне удалось дочесть ее. К числу театральных представлений принадлежит и "Торжество муз", пролог г. М. Дмитриева на открытие большого Московского театра. В нем, хотя форма и очень устарела, есть счастливые стихи и светлые мысли. Но все это выкупила рукописная комедия г. Грибоедова "Горе от ума", феномен, какого не видали мы от времен "Недоросля". Толпа характеров, обрисованных смело и резко, живая картина московских нравов, душа в чувствованиях, ум и остроумие в речах, невиданная доселе беглость и природа разговорного русского языка в стихах. Все это завлекает, поражает, приковывает внимание. Человек с сердцем не прочтет ее не смеявшись, не тронувшись до слез. Люди, привычные даже забавляться по французской систематике или оскорбленные зеркальностию сцен, говорят, что в ней нет завязки, что автор не по правилам нравится; но пусть они говорят, что им угодно: предрассудки рассеются и будущее оценит достойно сию комедию и поставит ее в число первых творений народных.

Удача альманахов показывает нетерпеливую наклонность времени не только мало писать, но и читать мало. Теперь ходячая наша словесность сделалась карманного. Пример "Полярной звезды" породил множество подражаний: в 1824 году началось "Мнемозиною", которая если не по объему и содержанию, то по объявлению издателей принадлежит к дружине альманахов. Страсть писать теории, опровергаемые самими авторами на практике, есть одна из примет нашего века, и она заглавными буквами читается в "Мнемозине". Впрочем, за исключением диктаторского тона и опрометчивости в суждениях, в г. Одоевском видны ум и начитанность. Сцены из трагедии "Аргивяне" и пьеса "На смерть Бейрона" г. Кюхельбекера имеют большое достоинство. На 1825 год театральный альманах "Русская Талия" (издатель г. Булгарин) между многими хорошими отрывками заключает в себе 3-е действие комедии "Горе от ума", которое берет безусловное преимущество над другими. Потом отрывок из трагедии "Венцеслав" Ротру, счастливо переделанной Жандром, и сцены из комедии "Нерешительный" г. Хмельницкого, и "Ворожея" кн. Шаховского. Кроме этого, книжка сия оживлена очень дельною статьею г. Греча "О русском театре" и характеристическими выходками самого издателя. "Русская старина", изданная г.г. Корниловичем и Сухоруковым. Из них первый описал век и быт Петра Великого, а другой - нравы и обычаи поэтического своего народа - казаков. Оба рассказа любопытны, живы, занимательны. Сердце радуется, видя, как проза и поэзия скидывают свое безличие и обращаются к родным старинным источникам. "Невский альманах" (изд. г. Аладьин) - нелестный попутчик для других альманахов. Наконец "Северные цветы", собранные бароном Дельвигом, блистают всею яркостью красок поэтической радуги, всеми именами старейшин нашего

Парнаса. Хотя стихотворная ее часть гораздо богаче прозаической, но и в этой особенно занимательна статья г. Дашкова "Афонская гора" и некоторые места в "Письмах из Италии". Мне кажется, что г. Плетнев не совсем прав, расточая в обозрении полною рукою похвалы всем и уверяя некоторых поэтов, что они не умрут потому только, что они живы, - но у всякого свой вес слов, у каждого свое мнение. Из стихотворений прелестны наиболее Пушкина дума "Олег" и "Демон", "Русские песни" Дельвига и "Череп" Баратынского. Один только упрек сделаю я в отношении к цели альманахов: "Северные цветы" можно прочесть не улыбнувшись.

Журналы по-прежнему шли своим чередом, то есть все кружились по одной дороге: ибо у нас нет разделения работы, мнений и предметов. "Инвалид" наполнял свои листки и "Новости литературы" лежалою прозою и пере-, печатанными стихами. Заметим, что с некоторого времени закралась к издателям некоторых журналов привычка помещать чужие произведения без спросу и пользоваться чужими трудами безответно. "Вестник Европы" толковал о старине и заржавленным циркулем измерял новое. Подобно прочим журналам, он, особенно в прошлом году, изобиловал критическою перебранкою; критика на предисловие к "Бахчисарайскому фонтану", с ее последствиями, достойна порицания, если не по предмету, то по изложению. Подобная личность вредит словесности, оправдывая неуважение многих к словесникам. Этого мало: кто-то русский напечатал в Париже злую выходку на многих наших литераторов и перед глазами целой Европы, не могши показать достоинств, обнажил, может быть мнимые, их недостатки и свое пристрастие. Другой, там же, защищал далеких обиженных, хотя не вовсе справедливо, но весьма благородно, и полемическая наша междоусобица загорелась на чужой земле. 1825 год ознаменовался преобразованием некоторых старых журналов и появлением новых. У нас недоставало газеты для насущных новостей, которая соединяла бы в себе политические и литературные вести: г.г. Греч и Булгарин дали нам ее - это "Северная пчела". Разнообразием содержания, быстротою сообщения новизны, черезденным выходом и самою формою - она вполне удовлетворяет цели. Каждое состояние, каждый возраст находит там что-нибудь по себе. Между многими любопытными и хорощими статьями заметил я о романах г. Сомова и "Нравы" Булгарина. Жаль, что г. Булгарин не имеет времени отделывать свои произведения. В них даже что-то есть недосказанное; но с его наблюдательным взором, с его забавным сгибом ума он мог бы достичь прочнейшей славы. "Северный архив" и "Сын отечества" приняли в свой состав повести; этот вавилонизм не очень понравится ученым, но публика любит такое смешение. За чистоту языка всех трех журналов обязаны мы г. Гречу, ибо он заведывает грамматическою полициею. В Петербурге на сей год издается вновь журнал "Библиографические листки" г. Кеппеном. Это необходимый указатель источников всего писанного о России. В Москве явился двухнедельный журнал "Телеграф", изд. г. Полевым. Он заключает в себе все, извещает и судит обо всем, начиная от бесконечно малых в математике до петушьих гребешков в соусе или до бантиков на новомодных башмачках. Неровный слог, самоуверенность в суждениях, резкий тон в приговорах, везде охота учить и частое пристрастие - вот знаки сего "Телеграфа", а смелым владеет бог - его девиз.

Журналы наши не так, однако ж, дурны, как утверждают некоторые умники, и вряд ли уступают иностранным. Назовите мне хоть один сносный литературный журнал во Франции, кроме "Revue Encyclopedique"?["Энциклопедическое обозрение" (фр.)] Немцы уж давно живут только переводами из журнала г. Ольдекопа, у которого, не к славе здешних немцев, едва есть тридцать подписчиков; и одни только англичане поддерживают во всей чистоте славу ума человеческого.

Оканчиваю. Знаю, что те и те восстанут на меня за то и то-то, что на меня посыплется град вопросительных крючков и восклицательных шпилек. Знаю, что я избрал плохую методу - ссориться с своими читателями в предисловии книги, которая у них в руках... но как бы то ни было, я сказал что думал и "Полярная звезда" перед вами.

"КЛЯТВА ПРИ ГРОБЕ ГОСПОДНЕМ.

РУССКАЯ БЫЛЬ XV ВЕКА". СОЧИНЕНИЯ Н. ПОЛЕВОГО. М., 1832

La critique, dans les epoques de transition, tient lieu fort bien de tout ce qui n'est plus, ce qui n'est pas encore. La critique alors, c'est tout le poeme, c'est tout le drame, c'est toute la comedie, tout le theatre, c'est tout ce qui occupe les esprits; c'est la critique qui passionne et qui amuse; c'est elle qui eclaire et qui brule, c'est elle qui fait vivre et qui tue...

Jules Janin

[Критика в переходные эпохи заменяет то, чего уже больше не существует, что еще не родилось. Тем самым критика - это вся поэзия, это вся драма, это вся комедия, это весь театр, это все, что занимает умы; именно критика наполняет страстью и забавляет; именно она просвещает и зажигает, именно она дает жизнь и убивает... Жюль Жанен (фр.)]

Знать, в добрый час благословил нас Ф. В. Булгарин своими романами. По дорожке, проторенной его "Самозванцем", кинулись дюжины писателей наперегонку, будто соревнуя конским ристаниям, появившимся на Руси в одно время с романизмом. Москва и Петербург пошли стена на стену. Перекрестный огонь загорелся из всех книжных лавок, и вот роман за романом полетели в голову доброго русского народа, которому, бог ведает с чего, припала смертная охота к гражданской печати, к своему родному, доморощенному. И то сказать: французский суп приелся ему с 1812 года, немецкий бутерброд под туманом пришел вовсе не по желудку, в английском ростбифе, говорит он, чересчур много крови да перцу, даже ячменный хлеб Вальтера Скотта набил оскомину, - одним словом, переводы со всех возможных языков падоели землякам пуще ненастного лета. Стихотворцы, правда, не переставали стрекотать во всех углах, но стихов никто не стал слушать, когда все стали их писать.

Наконец рассеянный ропот слился в общий крик! "Прозы, прозы! Воды, простой воды!"

На святой Руси по сочинителей не клич кликать: стоит крякнуть да денежкой брякнуть, так набежит, наползет их полторы тьмы с потемками. Так и сталось. Чернильные тучи взошли от поля и от моря: закричали гуси, ощипанные без милосердия, и запищали гусиные перья со всеусердием. Прежние наши романисты, забытой памяти, Федор Эмин, Нарежный, Марья Извекова, Александр Измайлов, скромненько начинали с какого-нибудь "Никанора, несчастного дворянина", с "Евгения, или Пагубные следствия дурного воспитания", с русского Жилблаза, который не чуждался ни чарки, ни палки. Тогда вороны не летали в хоромы!.. Добрые, простые времена! Но мы нашли, что простота хуже воровства. Острые локти наши, которые тоже любят простор, проглянули из тесных рукавов Митрофанушкина кафтана: иной бы сказал, что у нас выросли крылья, - так бойко начали мы метаться вдаль и в воздух. История сделалась страстью Европы, и мы супули нос в историю; а русский ни с мечом, ни с калачом шутить не любит. Подавай ему героя охвата в три, ростом с Ивана Великого и с таким славным именем, что натощак и не выговорить. Искромсали Карамзина в лоскутки; доскреблись и до архивной пыли; обобрали кругом изустное предание; не завалялась даже за печкой никакая сказка, ни присказка. Мало нам истории, принялись мы и за мораль. "Нравоописательных ли, нравственно ли сатирических, сатирико-истори-ческих ли романов? Милости просим! Кто купит?" О, наверпо уж не я! В осьмую долю листа, в восьмнадца-тую долю смысла, хоть торчковую мостовую мости. И надобно сказать, что все они с отличным поведеньем: порокам у них нет повадки; колют не в бровь, а прямо в глаз, не то что у иностранцев: на щипок нравоучения не возьмешь... У нас, батюшка, его не продают будто краденое из-под огонь; у нас оно облуплено словно луковка: кушай да локтем слезы вытирай. А уж про склад и говорить нечего! В полдюжины лет нажили мы не одну дюжину романов, подснежных, подовых романов, романов, в которых есть и русский квас и русский хмель; есть прибаутки и пословицы, от которых не отказался бы ни один десятский; есть и лубочные картинки нашего быта, раскрашенные матушкой грязью; есть в них все, кроме русского духа, все, кроме русского народа! Со всем тем почтеннейшая толпа земляков моих верит, что она покупает мумию русской старины во французской обвертке, с готическими виньетками, с картинками, резанными в Вене; верит, что эти романы - ее предки или современники; верит с тупоумием старика или с простоумием ребенка и целуется с этими куклами-самоделками; покупает не накупится, читает не нахвалится. Книгопродавцы, из бельэтажа собственного дома, поглядывают на бульвар и напевают: "Велик бог Израилев!" Добрейшие люди! А г.г. сочинители, возвратись с какого-нибудь жирного новоселья, и гордо развязывая гордиевы узлы густо накрахмаленного галстуха, и с улыбкою трепая свою шавку, говорят ей: "Гафиз, друг мой, знаешь ли ты, что я русский Вальтер Скотт!" Заметьте, я сказал: накрахмаленный галетух; это недаром, м.м. г.г.! Это предполагает чистый галстух; а чистый галстух предполагает, что владелец его посещает хорошее общество, а хорошее общество требует прежде блестящих сапогов, чем блестящего дарования, следственно сочинитель наш должен ездить, по крайней мере в гости, в экипаже. Надеюсь, вы теперь меня понимаете! На моей еще памяти иные истинные таланты носили черные галстухи и в праздник; ходили, увы! даже не в резинных галошах по слякоти и - что таить греха? - кланялись в пояс пустым каретам. Слава богу, слава нашему времени, скажу и я вместе с вами, которое за чернила платит шампанским и обращает в ассигнации листки тетрадей. Я не буду неблагодарен ни к правительству, которое ободряет и ограждает умственные труды, ни к публике, начинающей ценить нераздельно с сочинением и сочинителя; но я не буду и льстить нашим романопис-цам. Подумав беспристрастно, я скажу свое мнение откровенно; по крайней мере ручаюсь за последнее. Я думаю, что, несмотря на многочисленность наших романов, несмотря на запрос на романы, едва ль не превышающий готовность составлять их, несмотря на ободрение властей, мы бедны, едва ль не нищи оригинальными произведениями сего рода.

Отчего это?

Признаться, на такой вопрос так же трудно отвечать, как на тот, почему у Касьяна черные глаза, когда у матери и отца они голубые? или почему огурец зелен, а смородина красна, хоть они растут на одном и том же солнце? На нет и суда нет; та беда, что и на есть не подберем мы причины: зачем оно так, а не иначе?

Но пересеем повнимательнее то, о чем говорил я шутя, и, быть может, мы найдем разгадку если не посредственности наших романов исторических, то успеху исторических романов. В этот раз я не трону даже мягким концом пера нравственно-сатирических романов: пускай себе шляются по сельским ярмаркам или почиют в мпре и в пыли. В утешение г-д сочинителей их, признаюсь, что прочесть иных не имел я случая, других не стало терпения дочесть, а многих, очень многих я вовсе читать но стану, хотя бы за этот подвиг избрали меня в почетные члены Сен-Домингской академии. Это дело решенное.

Мы живем в веке романтизма.

Есть люди, есть куча людей, которые воображают, что романтизм в отношении к читателям мода, в отношении к сочинителям причуда, а вовсе не потребность века, не жажда ума народного, не зов души человеческой. По их мнению, он износится и забудется, как перстеньки с хлориновой известью от холеры, будет брошен, как ленты a la giraffe [А-ля жираф (фр.)], как перчатки a la Rossini [А-ля Россини (фр.)] иль d'une altra bestia; [Другого животного (фр. и ит.)] что, наконец, он минует, пройдет. Другие простирают староверство до неверия, до безусловного отрицания бытия романтизма. "Все, что есть, то было; все, что было, то будет; ничто не ново под луною!" Согласен!.. Луна есть светило ночное, а ночью все кошки серы; но, ради бога, господа, осмотритесь хорошенько: нет ли чего нового под солнцем? Знаете ли вы, м.м. г.г., что утверждать подобные вещи в наше время есть только героизм глупости - ничего более. Может ли сомнение в истине уничтожить самую истину, и неужели романтизм, заключенный в природе человека и столь резко проявленный на самом деле, перестанет быть, оттого что его читают не понимая или пишут о нем не думая?

Мы живем в веке романтизма, сказал я: это во-первых. Мы живем в веке историческом; потом в веке историческом по превосходству. История была всегда, свершалась всегда. Но она ходила сперва неслышно, будто кошка, подкрадывалась невзначай, как тать. Она буянила и прежде, разбивала царства, ничтожила народы, бросала героев в прах, выводила в князи из грязи; но народы, после тяжкого похмелья, забывали вчерашние кровавые попойки, и скоро история оборачивалась сказкою. Теперь иное. Теперь история не в одном деле, но и в памяти, в уме, на сердце у народов. Мы ее видим, слышим, осязаем ежеминутно; она проницает в нас всеми чувствами. Она толкает вас локтями на прогулке, втирается между вами и дамой вашей в котильон. "Барин, барин! - кричит вам гостинодворский сиделец, - купите шапну-эриванку". "Ие прикажете ли скроить вам сюртук по-варшавски?" спрашивает портной. Скачет лошадь - это Веллингтон. Взглядываете на вывеску - Кутузов манит вас в гостиницу, возбуждая вместе народную гордость и аппетит. Берете щепотку табаку - он куплен с молотка после Карла X. Запечатываете письмо - сургуч императора Франца. Вонзаете вилку в сладкий пирог и - его имя Наполеон!.. Дайте гривну, и вам покажут за гривну злосчастие веков, Клитемнестру и Шенье, убийство Генриха IV и Ватерлоо, Березину и Св. Елену, потоп петербургский и землетрясение Лиссабона - и что я знаю!.. Разменяйте белую бумажку, и вы будете кушать славу, слушать славу, курить славу, утираться славой, топтать ее подошвами. Да-с, история теперь превращается во все, что вам угодно, хотя бы вам было это вовсе не угодно. Она верна, как Обриева собака; она воровка, как сорока-воровка; она смела, как русский солдат; она бесстыдна, как блиншща; она точна, как Брегетовы часы; она причудлива, как знатная барыня. Она то герой, то скоморох; она Нибур и Видок через строчку, она весь народ, она история, наша история, созданная нами, для нас живущая. Мы обвенчались с ней волей и неволею, и нет развода. История - половина наша, во всей тяжести этого слова.

Вот ключ двойственного направления современной словесности: романтическо-исторического. Надобно сказать однажды навсегда, что под именем романтизма разумею я стремление бесконечного духа человеческого выразиться в конечных формах. А потому я считаю его ровесником душе человеческой... А потому я думаю, что по духу и сущности есть только две литературы: это литература до христианства и литература со времен христианства. Я назвал бы первую литературой судьбы, вторую - литературой воли. В первой преобладают чувства и вещественные образы; во второй царствует душа, побеждают мысли. Первая - лобное место, где рок - палач, человек - жертва; вторая - поле битвы, на коем сражаются страсти с волею, над коим порой мелькает тень руки провидения. Ничтожные случайности дали древней литературе имя классической, а новой имя романтической, столь же справедливо, как Новый Свет окрестили Америкой, хотя открыл его Коломб. Мы отбросим в сторону имена, мы, которые видели столько полновесных имен, придавивших тщедушных своих владельцев, как гробовая плита, мы, которые слышали столько простонародных имен, ставшихлторжествешюю пееншо народов! Какое нам дело, что слепца Омира и щеголя Вергилия засадили в классах под розгу Аристотеля; какое нам дело, что романские трубадуры, таскаясь по свету, разнесли повсюду свои сказки и припевы; какое нам дело: классы ли, Романия ли дали имя двум словесностям!.. Нам нужен конь, а не попона.

Возьмемся же за первобытную словесность, начнем с яиц Леды, - и почему в самом деле не так? Разве эту фигуру не считают началом мира и человека? Я надеюсь, что вы читали Лукреция и Окена! Я надеюсь, что вы уже держали экзамен в асессоры!

Не помню, кто первый сказал, что первобытная поэзия всех народов была гимн. По крайней мере это мнение приняло чекан Виктора Гюго. Мнение, правда, блестящее, но ни на чем ие основанное. "Человек, изумленный, пораженный чудесами природы, великолепием мира, необходимо должен был славить творца или творение. Удивление его излилось гармоническою песнею: то был гимн!" Итак, человек пел по нотам прежде чем говорил; итак, первая песня его была благодарность или торжество! Хорошо сказапо! Жаль только, что этот первенец-певчий вовсе пе сходен ни с вероятностию, ни с сущностию. Первенцы мира слишком озабочены были сначала тем, чтобы себе заверить бедное существование, ночь за день, день за ночь! Лишенные всякой защиты и оружия от природы, они должны были сражаться с непогодами, с землею, со зверями, и когда развернулось в них немножко ума, привычка наверно убила уже удивление к чудесам природы. Торжествовать ему было еще менее причины ему, бедняге, пущенному в лес без шерсти от слепней, от холода, без клыков слона, без когтей тигра, без глаз рыси, чтобы увидеть издали добычу, без крыльев орла, чтобы достичь ее. Очень сомневаюсь я, чтобы ему приходило на ум петь соловьем, умирая с голода. Что же касается до гимна благодарности, то мне хочется и плакать и смеяться: плакать за праотцев, смеяться с г.г. систематиками, которые порой мистифируют нас себе на потеху. Вы забыли, конечно, что тогда не было еще ни тг. Буту, ни Бретигама, чтобы одеть и обуть странника, не было трехэтажных гостиниц для ночлега, не было зонтиков и отводов, не было двухствольных ружьев с пистонами, не было карет на рессорах. Греки, правда, проскакавши в колесницах олимпийских, распевали гимны, но слава заменяла им рессоры. Зачем же, скажите мие, не поете их вы, баловни XIX-го века, вы, у которых есть и слава и рессоры? Скажите же или пропойте мне это! Чудной парод! Хотят заставить петь гимны дикаря, который учился говорить у шакалов, и молчат сами, слышав столько раз мамзель Зонтаг! Притом я не знаю еще, признаете ли вы Индию люлькою человеческого рода (это мнение убаюкало многих) или с Ласепедом полагаете четыре первобытные племени; или наконец, помирив, схватив за волосы обе эти системы (миротворство - точка сумасшествия нашего времени), вы думаете, что Атлас, Гиммалаия, Кавказ и Кордильеры, как добрые кони на хребтах своих, развезли из Индии племя человеков, что полутигр готтентот, полуорел черкес и полусемга лопарь родные братья? Но пусть наша первая, наша общая отчизна Индия; съездимте ж в Индию волей и неволей; видно, не миновать нам Индии. Г-а физиологи могут там изучить холеру в оригинале, г-а археологи увериться, что (по зодчеству своему) церковь Василия Блаженного родная внучка такому-то или такому-то пагоду в Балбеке, а г-а поэты - доучиться санскритскому языку, который похож на русский словно две капли чернил, языку, на котором они сделали такие блестящие попытки. Правда, что мы пе понимаем их, по вольно ж нам не знать по-санскритскп. Прогуляемся ж в Индию, г-а, хоть для того, чтоб узнать, стоит ли там петь гимны! Пароход "Джон Булль" уж давно курится у набережной... Слышите ль, звонят в третий раз!.. Едем.

И вот мы плывем не только вверх по течению Гапгеса, но и вверх по течению веков. Покуда не бросили еще сходня на берег, я скажу вам, что, по-моему, первобытная поэзия пародов непременно зависит от климата. Так у кафра, палимого зноем, и у чукчи, дрожащего от мороза, у обоих, которым голодная смерть грозит ежедневно, первая поэзия, как первая религия, есть заклинание. Он через колдуна, через шамана старается умилостивить злых духов или сковать пх клятвами. Напротив, у скандинава, у кавказского горца, у араба, людей столько же гордых, как бедных, столько же свободных, как бесстрашпых, у коих все зависит от самого себя, которые ничего в мире не знают выше собственных сил и отваги, поэзия есть песня самохваления. Прочтите вы саги, Оссиана, Моаллаки; послушайте песен аварца или черкеса: это вечная вариация местоимений я или мы; а "мы" значило у них мой род, моя деревня, моя дружнна. Грек уже горд народною славою: у него отечество не одно свое селепие; силы его в равновесии с силами природы; небо у него самое благораствореп-ное, и он, вдохновенный им, поет гимн - песню благодарности богам, песню торжества собственного. Но Египет, сожженный, закопченный солнцем Египет, который произведен и живет только милостыней Нила, или эта Индия - оба края столь богатые драгоценностями и заразами всех родов, где жизнь качается на острие гибели... Скажите, мог ли там человек, запуганный природою, начать поэзию песнею благодарности или торжества? Конечно, нет. Скорей всего она была молитва, ибо индиец боготворит все и всего хочет, ибо все манит его, и хочет с жадпостию, ибо завтра для него существует. В Индии природа - мать и мачеха вместе для младенца-человека. Молоко великанских ее сосцоз смешано с отравою; ее мед опьяняет, как вино romodendron; [Ромодеидрон (лат.)] благоухание цветов ее убивает мгновенно, как manzenilla; [Мансенилла (лат.)] она душит человека то избытком сил, то избытком даров своих. Он чувствует пред пей свое бессилие, свою ничтожность и ползает перед судьбою, видя суетность расчетов и залогов на будущее; он приносит жертвы Ариману, злому началу, наравне с жизнедавцем Сивою; он молится вещественным силам природы, нередко изуродованным через нелепый символизм отвлеченных качеств ее. Вот почему в многобожной Индии все носит на себе отпечаток религиозный, все, от песен до политического быта, ибо поэзия и вера, вера и власть там одно. Свидетели: "Магабхарата" и "Рамайяна", две огромные поэмы индийцев. Что такое они, как не последняя битва падшей веры и государства Магаде с победительною верою и вла-стию будды? Это страшные грезы страшной действительности; это смешение самых чистых, первозданных чувств с самыми неестественными вымыслами; это благоуханная вязь цветов, перевитая жемчугом и алмазами, плавающая в потоке крови. Там убедитесь вы, что индиец может только роскошно мечтать, а не мыслить. Его герои - звери или волшебники; его боги - чудовища, его вера угроза. Со всем тем, как ни грубы его верования, как ни бездвижны его касты, как ни причудливы его воображения, вы легко заметите в них попытку души вырваться из тесных цепей тела, из-под гнета существенности, из плена природы и нагуляться в новом, самозданном мире, отведать иной жизни, пожить с фантастическими существами. Это романтизм по инстинкту, не по выбору.

Но для чего нам распространяться о восточной словесности? Она неизвестна была древним, она чуть-чуть известна нам и потому не имела никакого влияния ни на классическую, ни на романтическую словесность. Заметим только, что фатализм, злобный, неумолимый фатализм Индии, смягчается у персов, поклонников огня, до мысли о благом промысле. Он молится уже не идолу, но недосягаемому солнцу, живителю мира; он бездействует, но уж более из лени, чем из безнадежности. Увидим, как яростен и силен этот фатализм, ринутый из своего покоя огнем Магоммеда, когда он дал обет арабам своим: мечом и Кураном завоевать свет и рай. Между тем как поэтическая религия ислама, подобно лаве, растекается по Востоку и зажигает его, сладкозвучный Фердуси плавит в радугу предания Персии и связывает ею истину с вымыслами. Говорю о "Шах-наме" (повесть царей), для которой ханжа персиянин до сих пор забывает свои четки, низкий корыстолюбец персиянин останавливает на воздухе руку, не досчитав своих туменов, для которой сластолюбивый лентяй персиянин открывает отяжелевшие от опиума веки, покидает незапертым гарем и спешит послушать "Шах-наме" от площадного певца. Он слушает, и улыбается, и гордо гладит бороду. Мил гуляка Гафиз, трогателен мудрец Саади, но Фердуси - о, это водопад Державина! Сколько раз уносился я одной музыкой стихов его, в то время, когда какой-нибудь мулла морозил мысль бессмысленным переводом!

И вот мы в Греции, в Греции, стороне богов, подобных людям, в стране богоподобных мужей! Я уверен, что этот salto mortale [Головокружительный прыжок (ит.)] не удивит вас: разве не учились вы прыгать в манеже? Что касается до меня, вы сами видите, что я вольтижирую на коньке своем не хуже Франкони-сына.

Вторая, несомненная степень поэзии есть эпопея, то есть народные предания о старине, одетые в шумиху басни. Да, история всех племен всегда начинается баснею, точно так же, как история всех народов должна заключиться нагою летописью, если верить, что род человеков совершенствуется. При истоке вы везде находите поэму в истории, равно как историю в сагах. Новички народы, точь-в-точь дворяне из разночинцев, всегда хотят облагородить своих предков, закрыть пестрыми гербами прежнюю вывеску, заставить расти свой родословный пень-гнилушку из облаков. Родоначальники их вечно или герои, или боги. Афинец ведет род свой от Феба; камчадал считает своим праотцем кита - это живительное солнцо бытия его. Кроме того, первобытные пароды младенчески верят всему, что льстит их самолюбию. Любо им, чтобы их боги ссорились меж собой за их запечные ссоры, чтобы они якшались с ними запанибрата; без чуда нельзя было поколотить их ни в одной схватке, нельзя было ступить шагу без содействия чародеев, ибо вера в чудесное превращала для них сверхъестественное в естественное, творила невозможное обыкновенным.

Туманы и вдали увеличивают предметы, дают им затейливые образы. То же самое и с историческими истинами сквозь пыльный туман древности, между тем как нравы и климаты дают обликам сих преданий разные характеры.

Грецию избрало, кажется, провидение проявить мысль, до какой высоты изящества доступен был древний мир, средою коего она была. Как ранний морской цветок, она возникла из океана невежества, быстро созрела семенами всего прекрасного, в науках, в художествах, в нравственности, в политике, в поэзии всего этого... бросила свое благоухание и семена ветрам - и увяла, увяла прежде, чем кровавые волны поглотили ее. Светлое небо Эллады отражалось не только в водах Эгейского моря, но и в душах, в правах, гармоническом языке греков. Восточная поэзия - чувственность и грёза, греческая - вся чувство верное, пылкое чувство, которое пленялось родною, величественною природою, которое рвалось из груди на простор, точно так же как сам грек всю жизнь проводил на воздухе, на раздолье. Выходец из Азии, он принес в своей котомке лишь самые легкие поверья и сказки детства; он бросил на месте прежних сторуких крокоднлогла-вых, птицеглавых, треглавых идолов; он забыл дорогою Аримана, он научился в скитаньях своих своевольничать; он окреп, он стал деятелен, он стал забияка, он стал крикун, он стал настоящим греком. И право, если б между разгульными богами Олимпа не замешалась грозная 'AN'AFKH - Судьба, от которой сами боги трепетали как осиновый лист, вы бы не узнали в гинецее - гарема, в Пирее базара, в Алкивиаде - потомка какого-нибудь из героев "Магабхараты". Главное в том, что душа грека изливалась вся наружу: он жаждал битв и песен, он пел природу и битвы, и выражение их у грека было в совершенном соответствии с предметом; выражение его отличалось особенною гармоническою точностшо и, так сказать, отражаемостию, зеркальностию. Вот отчего вся поэзия греческая, в стихах ли, в мраморе ли, в меди ли она проявлялась, ознаменована недоступною для нас и пленительною для всех красотою. Никто лучше не выражал чувственной природы, ибо нигде нет природы лучше греческой. Но не один голый перевод с природы, не слепое, безжизненное подражание жизни находим мы в поэзии греков. В произведениях искусств мы находим идеал вещественно-прекрасного, то есть тысячи рассеянных красот, гениально слитых воедино, красот, может никогда не виданных, но угаданных душою. В драмах, в одах сверкают уже мысли, заметно уже стремление к высокой, но неясной цели. Впоследствии философы высказали то, о чем намекали поэты. Романтизм оперялся понемногу; однако сколько веков протекло между Омиром и Платоном.

Омир!?...

Когда вы произносите это священное, освященное веками имя, кажется, вся Эллада восстает из праха огромным призраком!.. Кажется, видишь гиганта Атласа, который выносит на плечах своих весь древний мир из ночи забвения. Скажите, чего нет в "Илиаде" и "Одиссее"? "Феогония", родословие всей Греции, землеописание полумира, история, анатомия, все, что знал в те поры гуртом род человеческий, все там, и это все - самая ничтожная, незаметная частица в сравнении с величием поэзии, с роскошью образов! Никто не знал, где качалась колыбель этого гения; никто не знает, где его могила. Он явился в мир, исчез из мира и до того изумил всех, что начали не без причины сомневаться в его существовании, по крайней мере в целости поэм, ему приписанных, трудов, едва ль доступных одному человеку.

Пускай, впрочем, будет Омир загадкою, заданною нам древностию; пускай имя его есть собирательное имя всех поэтов, до него живших; пускай "Илиада" есть перечень тысячи рапсодий, сшитых искусною рукою. Дело в том, что под его именем известные эпопеи стали типом, образцом тысячи других эпопей, начиная с "Энеиды" до какой-то русской иды, или ады, или оиды, в которой затеряны следующие стихи:

Меж тем как Феодор звонил в колокола (Его любимая охота в том была).

Я думаю, каждый народ имел свои эпопеи, в каком бы лице они ни проявлялись: но имел в возраст юношества, не иначе. Юность все чувствует и всему верит; юность простодушна, как ребенок, и смела, как муж. Вот почему так неудачпы были все попытки во времена разума создать или повторить народную эпопею. Большого промаха дал Торквато, замешав языческих богов в свою великолепную поэму, поэму христианскую в полной мере; но еще забавнее Вольтер, заставивший действовать отвлеченные понятия в лицах, своей надутой "Ганриаде", этой выношенной до нитки аллегории, которой рукоплескал XVII 1-й век до мозолей, зевая под шляпою, и над которою мы даже не зеваем, оттого что спим.

Видя, что народ не верит уже сказкам, эпопея перекидывается в драму. Она отрубает от истории какое-нибудь частное происшествие и переливает его в свою огромную форму; выхватывает из толпы царей несколько имен, отмеченных природою или молвою, и путает их в невидимые цепи судьбы, бросает им молнию роковых страстей в грудь, растит эти страсти до великанских размеров, заставляет совершать страшные злодейства и потом, неумолимый судия, она бичует преступника змеями фурий, рассекает его огненным мечом своим пополам и показывает его сердце наголо зрителям, безмолвным от ужаса, - сердце, на котором вы видите еще зубы совести, которое плачет кровью, которое трепещется от мучений. Такова была трагедия древних, трагедия Эсхила, Софокла и Эврипида. Оттого ли, что она для большей свободы избирала героев, уже удаленных во мрак старины, или покорна была влиянию наружности, только всегда она выводит на сцену царствования злосчастия, как будто человек не имел в себе довольно величия. Не так понимали природу Шекспир, Шиллер, Виктор Гюго, - и менее ль занимателен их падший ангел-человек, их человек-мещанин, родня богов - Атридов?

Напротив, комедия принадлежала собственно народу, ибо она изображала народ в домашнем быту, нараспашку, народ вольный однако ж, народ царя наизнанку, народ, который, зашивая дыры на тунике, толковал, как разбить Ксеркса или Югурту. Оттого комедия у греков и римлян имела всегда политическую цель: она колола смеша, она была прихожею Пирея или Форума, битвой застрельщиков, в которой партии пытали или добивали друг друга. Мы видели и увидим, что новая трагедия, или, лучше сказать, новая драма, которая, как жизнь наша, смеется и плачет на одном часу, вырывает своим деревянным кинжалом из могил еще неостылые трупы героев, не дожидаясь, чтобы давность увлекла их на исторический выстрел: она судит их у гроба, подобно египтянам, или, что и того злее, терзает их заживо, будто бы она, как орел, не может есть ничего, кроме животрепящего мяса. Да, рано застает пас потомство, жестокое, неумолимое потомство! Застает врасплох, подслушивает или угадывает нашу исповедь - и не дает разрешения; бросает горсть земли в очи покойника - и не молвит обычного мир с тобою! Нет... оно шевелит, оно вытаскивает, как шакал, на свет кости, бросает на ветер пепел, клеймит самую гробницу насмешкой или презрением или с проклятием ломает ее вдребезги!

Наконец за драмою возникает роман и потом идет об руку с драмою роман, который есть не что иное, как поэма и драма, лиризм и философия и вся поэзия в тысяче граней своих, весь свой век на обе корки. Древние не знали романа, ибо роман есть разложение души, история сердца, а им некогда было заниматься подобным анализом; они так были заняты физическою и политическою деятельностию, что нравственные отвлеченности мало имели у них места; кроме того, где, скажите, они являлись развитые не диссертациями, а приключениями? Жизнь была сама по себе, а ученость сама по себе... Я по крайней мере не знаю ни одного романа, завещанного нам древно-стию, ни одного, кроме ее историй. Роман, каковы "Гарган-туа" и "Дон-Кихот", - дети нового порядка вещей, наследники средних веков. О нас, мильонщиках в этом отношении, речь впереди.

Между тем важный перелом мира вещественного от мира духовного тихо готовился в Элладе и в Риме, уже источенных пороками... Мраморные боги шатались, но стояли еще; зато их треножники были холодны без жертв, сердца язычников холодны без веры. Давно уже Сократ толковал об единстве бога - и выпил цикуту, осужденный за безбожие. Но эта чаша смерти стиха заздравной чашей нового учения, которое проникло даже в сердца прита-нов - убийц Сократа. Школа неоплатоников разрасталась, разливалась далее и далее, - она была для земли, раздавленной деспотизмом, прелюдией небесною! Души, томимые пустотою, чего-то ждали, чего-то жаждали, - и свершилось...

Древний мир пал.

Но он пал сражаясь, пал после долгой битвы, и стрелы его глубоко остались в теле нового ратоборца. Долго-долго потом, в поэзии, в художествах, в обычаях, отзывались поверья язычества, равно готического и эллинского. У бессмертного Данте Вергилий, come persona accorta [Как лицо благоразумное (ит.)], провожает поэта по всем закоулкам христианского ада. В католических соборах кариатиды-сатиры, кряхтя, поддерживают хоры или корчатся от святой воды в украшениях кропильницы. Языческие обряды остались доселе не только в играх народных, но слились иные и с обрядами веры. Зачем ходить далеко: вспомним постриги и поминки, вспомним игрища Ярилы и колядования о святках, семик и пр., и пр., и пр. Я уж не говорю, или я еще не говорю, о нашествии на Русь грецкого вкуса, который заставил нашего Ивана Горюна заиграть на свирелке Дафниса и Ме-налка, наслал в наши песенники купидонов и нимф и расплодил по всем городам пародии римских и греческих зданий. Приторный вкус, несообразный ни с характером, ни с климатом нашим.

Для нас, однако ж, необходим фонарь истории, чтобы во мраке средних веков разглядеть между развалин тропинки, по коим романтизм вторгался в Европу с разных сторон и, наконец, укоренился в ней, овладел ею. Странное дело: Востоку суждено было искони высылать в другие концы мира, с индиго, с кошенилью и пряностями, свои поверья и верования, свои символы и сказки; но Северу предлежало очистить их от грубой коры, переплавить, одухотворить, идеализировать. Восток провещал их в каком-то магнетическом сне, бессвязно, безотчетно; Север возрастил их в теплице анализа, - ибо Восток есть воображение, а Север - разум. Я не приглашаю с собой ни старичков наших в плисовых сапогах от подагры, ни молодежи с одышкою от танцев. Пойдут со мной одни охотники побродить, - но, ради бога, ни костылей, ни помочей!

Предпоследний римлянин умер с Катоном, последний - с Тацитом. Преторианские когорты продавали уже скипетр Августа с молотка, и бездарные тираны, один за другим, а иногда вместе по двое, всходили на престол, чтобы удивить с высоты этой Тарпейской скалы целый свет своим развратом и насилием. Но Рим стоил таких цезарей, когда мог ползать пред ними, лизать их стопы... Со всем тем имя Рим все еще пугало этих царей старинным духом мятежей. Оно упрекало их прежнею славою, прежними доблестями, настоящим позором обеих, и Константин перенес столицу в Византию. Рим переехал в Грецию, но переехал только в титуле императора; он не привез на берега Босфора ни пепла, ни духа предков. Римскому орлу приклеили еще голову, позабыв, что варвары подрезали ему крылья. Коварство заменило силу, семейные сплетни и расколы заняли изнеженный двор Византии, между тем как европейские, и азиатские, и африканские дикари напирали на границу империи, вторгались в ее сердце, пускали на жатву меч, раскатывали головней города. Какой словесности можно было ожидать при таком дворе, в таком выродившемся народе? Надутая лесть для знатного класса, щепетильная схоластика и богословские сплетни в школах - вот что, подобно репейнику, цвело там, где красовались прежде Тиртей, Сафо, Демосфен.

Правда, Иоанн Златоуст, святой Августин, Григорий На-зианзин, Синезий, в Риме, в Киринее, в Афинах, в Птоле-маиде, развивали во всем блеске и чистоте учение духовной жизни, воплощали христианский мистицизм или, лучше сказать, романтизм в нравы, но сила их пленительного, убедительного красноречия прошла с ними вместе; века и волны варваров протекли между их кликом и отголоском. Рим пал жертвой мести за насилие; Греция пала жертвой зависти от бессилия. Вся деятельность жизни сосредоточилась на Западе: там лишь, за развдлины власти римской, бились кочевые народы, потоками крови смывали друг друга с лица земли или отбрасывали, загоняли куда глаза глядят; но в хаотическом мраке и буре средних веков готовился новый порядок гражданственности и нравственности. Народы-завоеватели стали станом посреди побежденных, разделили их вместе с землей промеж себя как добычу, сохранив и в мире на случай похода военное чиноначалие. Вся Европа обросла тогда замками феодальных баронов, между которыми раскрошилась власть прежних царей. Многие из готических и славянских народов управлялись сходками (Meeting, Wehr-maney, сейм), большая часть - князьями (konig, prince, suzerain, herzog earle, comte), избранными в вожди, в начальники, то на время похода, то на время мира, иногда для того и другого вместе. До поры оседлости, можно сказать, одна война была религией западных варваров, и потому христианская вера быстро разлилась между ними, равнодушными к старому, жадными к блестящим новостям. Лангобард, нарядившись в римскую тогу, захотел и молиться в римской базилике. Для победителей вера сия была роскошь, отличие, для побежденных - услада. Первым она давала частые предлоги к завоеваниям, вторым - надежду на свободу, на облегчение, по духу евангельского братства. Посереди этого брожения, волнования, сокрушения народов возникало неведомое варварам сословие духовенства, сословие, независимое от дворян десятиною с народа, защищенное от народа святостию своего сана. Непрестанно и беспредельно возрастающая власть его, власть, которой представителем был папа, доказала свету силу слова над совестию, победу духа над грубою силою. Пользуясь суевериями невежества, католическое духовенство (уже давно отделенное от восточной церкви) не без битв, но без славы захватило царство сего мира, проповедуя "царство не от мира сего". Крест стал рукоятью меча; тиара задавила короны, и монастыри - эти надземные гробы - устремили к небу колокольни свои, сложенные из разрушенных замков. Со всем тем эпоха была самая драматическая, самая поэтическая: жизнь не текла, а кипела в этот век набожности и любви, век рыцарства и разбоев. Охотничьи рога гремели в лесу без устали. Вдали роптало аббатство вечерню звоном колоколов. Турниры сманивали воедино красоту и отвагу. Странствующие рыцари ломали копья на всех перекрестках. Барон на барона ходил войной вопреки своему сюзерену. Зато странник смело стучался в калитку феодального владельца, садился за нижний конец его стола и платил за гостеприимство рассказом. Бродячий певец был необходимое лицо и на пиру и на похоронах. Он выпивал чару (эта прелюдия сохранилась очень набожно между певцами) и пел, бренча на арфе; пел романсы про битвы и подвиги предков, про дивные приключения паладинов, про чародеев-завистников, про похищенных красавиц, про искушения святых угодников, которые выручали несчастных из когтей беса или из-под колеса судьбы. Но больше всего они пели про славу и любовь, ибо все тогда любили славу и славили любовь. Христианство вывело женщин из-за решеток и покрывал и поставило их наравне с мужчинами. Рыцарство возвысило их над собою и природою, сделало из них идолов, обожало их, чуть не обожествило пх. Обеты - испытания и постоянства, едва вероятные нам, - были тогда обыкновеннее хлеба насущного. Этот духовный союз душ, это неизменное стремление к предмету своей страсти, это чудное свойство - во всей природе чувствовать одно, видеть одно - не есть ли практический романтизм, романтизм на деле? Прибавьте ко всему этому установление военно-духовных орденов, проливших мрачный мистицизм на поэзию, и ужас, наведенный тайным судилищем на всех. Femgericht был какой-то кошмар, тяготевший над средними веками, какое-то подземельное привидение, поражавшее как разбойник из-за угла. А проклятия церкви? а инквизиция?.. Вот отчего песни труверов, миннезингеров, менестрелей так часто переходят от звона мечей ко вздохам, от клятвы к молитве, от грусти разлуки к бешенству гулянки, и песня их нередко замирает недоконченная, будто они оглядываются со страхом, не подслушивает ли их какой домовой или рассылыцик.

Но всего более на готическую литературу произвело впечатление вторжение нордманнов (наших варягов) во Францию, мавров в Испанию и крестовые походы.

Шайки голодных, полунагих, но бесстрашных, бешеных славою скандинавов, кидались в лодки, выбирали себе морского царя (See Konung) и под его началом переплывали моря незнаемые, входили в первую встречную реку, волокли на себе ладьи по земле, если нужно было спустить их в другую реку, и по ней вторгались внутрь сильных, обильных государств, гибли или покоряли области, сражались, не спрашивая числа, грабили, истребляли, не щадя ни пола, ни святыни; но взяв оседлость, укрощались верою, хотя страсть к завоеваниям и водному кочевью долго бросала их потомков на другие народы.

Вспомним завоевание нашей родины и Нормандии сперва, завоевание Англии потом и частые набеги их в Испанию, в Сицилию, в Ирландию - всюду, где была добыча на приманку и вода для сплава. Скоро забыли скандинавы своего Одина, своих Валкирий, свою Валгаллу (рай), обещанную храбрым, - но дух саг их, но мысленность Севера, соединясь с остроумием и живостию французов, внедрились в характер нордманнский и, переплыв за Ламанш с Вильгельмом Завоевателем, перегорев в пламени битв и мятежей, возникли, величественны и самобытны, в литературе английской, которая по праву и по достоинству стала образцового. Из этой-то амальгамы, беспечного, ветреного, легкомысленного, всегда поющего француза с жителем угрюмого Севера, который, будучи осажден зимою в своей хижине, поневоле был загнан в самого себя и углублялся в душу, произошел неподражаемый юмор, отличающий век наш. Стоики величались тем, что презирали страданье и смерть, - юмор делает лучше без всякой хвастливости: он смеется в промежутках страданий и шутит над смертию, играет с петлей, нередко рискует самою душой для острого словца. Мы воротимся к нему, когда станем говорить о стихиях романтической словесности.

Нужда выживала скандинавов из отчизны, а безумие отваги, жадность к славе влекли их к опасностям и завоеваниям. Мавры были двинуты вдохновением Магоммеда. С кликом: "Бисмалла! бисмалла (во имя божие)!" ворвались они в Испанию и принесли с собою Восток, во всей изящности поэзии, архитектуры и наездничества; на, но несчастию, просвещение халифов было не звезда, а ракета: оно изумило, пленило всех - и погасло в неразгонимой туче испанского невежества. Но если с падением Боабдила университеты Пиренейского полуострова век от века погрязали глубже в болото вздорной схоластики, зато роскошь выражений, зато новость стиля чудно привились к европейскому романизму и утонченное рыцарство, вместе с сегедиллами и романсерами, вместе с витыми столбами, с кружевнопрорезными башенками, со стрельчатыми окнами, разлилось по всему лицу Европы.

Трудно постичь, как могли мавры-мусульмане возвыситься до такой степени чистоты в понятиях уважения к женщинам и рыцарской чести, в чем они стали указкою для европейцев! Впрочем, они, запирая жен своих под замок, тем не менее охочи были поволочиться за христианками, хотя бы то была чужая жена или невеста, и так же охотно давали серенады под окном своей Дильфериб (обольстительница сердец), как ломали копья на груди соперников по славе или по любви. Бросая символический букет на грудь своей любезной, мавр изъяснялся и в речи цветами, подобиями, гиперболами. Он ввел в моду узорочья, блестки, благовония, насечку, и скоро их калейдоскопическая пестрота отразилась на всей поэзии Юга и Запада, а крестовые походы сделали ее еще более общею. То была радуга Индустана, блеснувшая в облаках Европы.

Крестовые походы были умилительное, величественное событие. На зов бедного пустынника короли покинули свои короны, дворяне за оружие заложили или продали поместья, богачи роздали имения бедным или монастырям, и целые поколения, не зная дороги, не заготовив хлеба, ринулись куда-то, восторженные духом набожпости и негодования, отбивать у неверных гроб господень. Стар и мал теснился в первый ряд на битву, восклицая: "Так хощет бог!" И трижды обрушивалась так Европа на Азию, подобно ледяной лавине, для того чтоб растаять под жгучим солнцем Палестины. Храбрые крестоносцы погибли все, потеряли все, и то, что завоевали, и то, что оставили дома. Но дело судеб божиих минуло недаром. Огромен был подвиг, следствия неисчислимы. Крестовые походы дали средства усилиться королям, во время отсутствия непослушных баронов, сплавить воедино мелкие народцы, округлить, устроить понемножку свои королевства. Единовластие и соединение (последствие его) бывали всегда благодетельны во времена междоусобий. Крестовые походы пресытили духовенство окладами, возгордили его властию, проистекшею из религиозного направления умов, - и все это на пагубу себе. Разврат, лукавство, ки-чение, злоупотребление исповеди и разрешений, самое богатство духовенства пробудили в сердцах многих народов глухое чувство нетерпения к деспотизму совести, чувство зависти к церковным поместьям, выращенным потом их... То было предтечею лютеранства, которое впоследствии раскололо иаполы всю Европу, после тяжких войн и кровавых явлений. Кроме того, не одни мощи и раковинки принес инвалид-крестоносец на родину с берегов Иордана, о нет: из тяжких походов своих он принес семена веротерпимости. Науки раздвинулись опытным познанием света. Словесность разбогатела восточными сказками, столь причудливыми, столь замысловатыми! В них-то впервые простолюдины стали играть роли наравне с визирями и ханами, и дворяне в первый раз сознались вниманием своим, что и народ может быть очень занимателен - народ, который у себя водили они в ошейниках, будто гоичих, и ценили часто ниже гончих. Но и европейские простолюдины (им далеко еще было до имени народа), не имевшие никаких прав, имели свои обычаи, свои забавы, свою поэзию. Составляя часть глыбы земли по закону, по природе они составляли часть человечества, и хоть ползком, но подвигались вперед; жили как вещь, но, как живая вещь, любили, ненавидели. Мало дошло до нас старинных песен черни европейской в первобытном виде (за исключением Британии и нашей Руси, где народ составлял массу), но мы можем угадать простонародное происхождение многих баллад в вычурных стихах певцов, которые занимали основу, нередко и самые выражения, у изустных преданий черни. Сказки зато, эта картина, это facsimile ума старины, быта старины, живые еще доселе в устах простонародья, лежат бездонным рудником для родной поэзии. Божественная поэзия! Ангел-утешитель старины! Ты являлась везде, где только нужно было отереть слезу или дать сладость улыбке. Ты одушевляла на добро и славу князей гуслями певцов; ты заставляла прыгать бедняг под липою гудком бродячего слепца; ты убаюкивала чудесною сказкою раба на пепле хижины, сожженной в двадцатый раз междоусобием. Ты смешила голодных солдат своими прибаутками; ты бросала символы свои во все обряды важных случаев жизни; засыпала радужным песком крючковатое маранье (grimoire) приговоров. Ты населяла даже запечье и подполье резвыми жильцами, давала голос бутылке шинкаря, песню - оковам узника, блеск - топору казни. Ты была везде, украшала все; ты вила струны свои то из цепочки паникадила, то из тетивы, то из удавки. Простой народ почти всегда сохранял эту поэзию, но мы к ней только что возвращаемся; и слава богу! Лучше потолкаться у гор на масленице, чем зевать в обществе греческих богов или с портретами своих папудренных предков.

Между тем как дробные и большие владельцы тормошили друг друга, между тем как святые войны укликали их за тридевять земель, возникала и крепла в Европе, совершенно незнаемая в древности, стихия гражданственности стихия, которая впоследствии поглотила все прочие, - я говорю о мещанстве, bourgeoisie. Купцы и ремесленники, обыкновенные жильцы городков, желая собственного суда и расправы, покупали право на оные у своего владельца, деньгами или услугами, а иногда, чувствуя себя в силе, возмущались просто, прибегали под защиту какого-нибудь соседнего владельца или епископа и дрались насмерть с теми, которые хотели по праву или но прихоти покорить их вновь; лукавили, ползали в бессилии и мятежничали опять до тех пор, пока сила какого-нибудь короля не уничтожала их дотла или сила обстоятельств не отстаивала до поздних времен. Случалось, что одна только часть города получала или брала право общины, отделялась стеной и нередко вела войну с соседами. Случалось, что сами короли производили деревни в слободы и города в общины, для населения их после язвы или разорения от врагов. Как бы то ни было, но эти коммюни (communes) не походили ни на Рим, ни на Спарту, где город был государство, ни на Лондон и Париж, где город - столица государства, ни даже на Тир, на Карфаген, на наш Новгород, которые владели областями, имели отдельный политический быт; это были просто города, иногда с неограниченным самоуправством внутри и часто без выгона за стеною. Но в стенах всех городов вообще, и вольных в особенности, кипело бодрое, смышленое народонаселение, которое породило так называемое среднее сословие. Не имея пяди земли, оно завладело силами и произведениями природы, наняло труды человека, отдало внаем свои способности. Оно дало купцов, ремесленников, художников, ученых, надело рясу священника, парик адвоката или судьи, нахлобучило шапку профессора, переоделось в пеструю куртку странствующего комедиянта; но всего важнее: оно дало жизнь писателям всех родов, поэтам всех величин, авторам по нужде и по наряду, по ошибке и по вдохновению. В них замечательно для нас то, что, родясь в эпоху мятежей и распрей, в сословии мещан, в сословии, понимающем себе цену и между тем униженном, презираемом аристократией), которая в те блаженные времена считала все позволенным себе в отношении к нижним слоям общества, - авторы воспитали в своей касте и сохранили в своих сочинениях какую-то насмешливую досаду на вельмож и на дворян. Они сторицею отплатили им равно за насмешки и подачки, гораздо обиднейшие насмешек. Не могши ступить за китайскую стену благородства, которую сторожили могилы по крайней мере двенадцати поколений (quartieri), авторы бросали чрез нее стрелы сатиры, комедии или эпиграммы, толковали сельской и городской черни об обязанностях господ, а между тем дух времени работал событиями лучше, нежели все они вместе. Изобретение пороха и книгопечатапия добило старинное дворянство. Первое ядро, прожужжавшее в рядах рыцарей, сказало им: "Опасность равпа для вас и для вассалов ваших". Первый печатный лист был уже прокламация победы просвещенных разночинцев над невеждами-дворянчиками. Латы распались в прах. Ковы и семейные тайны знатных стали достоянием каждого. Дух зашевелился везде: он рвался на простор, оттого что телу пришло чересчур тесно. Открыли Новый Свет; новый волкан потряс Европу, утомленную папизмом. Войны протестантов на поле и на кафедре проявили духовность христианской религии во всей ее чистоте, а переводами на народные языки книг Священного писания она впервые стала знакома народу. С этих пор пророческий мистицизм, восточная роскошь описаний, иносказания и торжественность языка завладели всею поэзиею: мир Библии ожил под кистью Рафаэля, под пером Мильтона, отразился во всем и везде. Можно сказать: с той поры не преставала явная борьба двух начал политических, принявших на себя сперва краску религиозного фанатизма, а потом литературной исключительности. Реформаты отвергли католичество, оттого что оно впало в вещественность и вмешалось не в свои дела, захватив чужое добро. Мы сбрасываем с себя классицизм, как истлевшую одежду мертвеца, в которую хотели нарядить нас. И ничего нет справедливее: дуб - прекрасное дерево, слова нет; но дубовый пень - плохая защита от солнца. Зачем же вы привязываете детей к гнилушке, когда они могут найти прохладу под кудрявою березкою? Для живых надо живое.

Со всем тем эпоха возрождения наук и художеств не понимала таких полновесных истин и, восхищенная находкою знаменитых произведений древности, уверила себя, что они безусловный образец изящного и что, кроме их, нет изящного. Затем она принялась подражать до упаду грекам, а пуще того римлянам, которые сами передразнивали греков. Притом латинский язык был наречением веры и чрез духовных, служивших за секретарей, стал наречием прагматики; он же был и ходячею монетою всех училищ. Ученый не смел говорить иначе, как по-ла-тыни, а писать и подавно, хоть от его вандало-римского языка Цицерон и в могиле зарылся бы вглубь сажени на три. Так было везде для ученого класса, или, яснее сказать, для педантов; но даровитые умы срывались со смычка, на который их спаривала с Аристотелем свинцовая схоластика, и пробивали новые тропы в области прекрасного. Одна Франция, имевшая столь обширное влияние на всю Европу и в особенности на словесность нашу, Франция живая, Франция вертляная, Франция, у которой всякий вкус загорается страстью, - постриглась в монахини и заживо замуровала свой ум в гробовые плиты классицизма. В то время как Италия владела уже Дан-том, одним из самых творческих, оригинальных гениев земли; когда Кальдерон населил испанскую сцену драмами, полными огня и простоты; когда Камоэнс выплыл на доске с разбитого корабля, держа над головою своих "Лузитан"; когда Англия, в мятеже волн и междоусобий, закалила дух Шекспира, великого Шекспира, который был сама поэзия, весь воображенье... эолическая поэзия Севера, глубокомысленное воображение Севера... в то время, говорю, Франция набивала колодки на дар Корнеля и рассы-ропливала Расина водою Тибра, с оржадом пополам. Пускай бы еще она изображала древний мир, каков он был в самом деле, - но она не знала его, еще менее понимала.

Французы нарумяппли старушку древность красным-красно, облепили ее мушками, затянули в китовые усы, научили танцевать менуэт, приседать по смычку. Бедняжка запиналась на каждом шагу своими высокими каблучками, путалась в хвосте платья, заикалась цезурами сверх положения, была смешна до жалости, скучна как нельзя более. Но зрителей и читателей схватывали судороги восторга от маркизов Орестов, от шевалье Брютюс, от мадам Агриппины, лиц очень почтенных, впрочем, и весьма исторических притом, которые посменно говорили проповеди александрийскими стихами и обеими горстьми кидали пудрой, блестками и афоризмами, до того приношеп-ными, что они не годились даже на эпиграфы. Да одних ли древних переварили французы в своем соусе? Досталось всем сестрам по серьгам. И дикая американка, и турецкий султан, и китайский мандарин, и рыцарь средних веков - все поголовно рассыпались конфетами приветствий, и все на одну стать.

Зажмурьте глаза - и вы не узнаете, кто говорит: Орос-ман или Альзира, китайская сирота или камер-юнкер Людовика XIV. Малютку природу, которая имела неисправимое несчастие - быть не дворянкою, по приговору Академии выгнали за заставу, как потаскушку. А здравый смысл, точно бедный проситель, с трепетом держался за ручку дверей, между тем как швейцар-классик павли-нился перед ним своею лнвреею и преважно говорил ему: "приди завтра!" И как долго не пришло это завтра, а все оттого, что французы нашли божий свет слишком площадным для себя, живой разговор слишком простонародным и вздумали украшать природу, облагородить, установить язык! И стали нелепы оттого, что чересчур умничали.

Чудное дело: французы, столь охочие посмеяться и пошалить всегда, столь развратные при Людовике XV и далее, словно вместо епитимьи, становились важны, входя в театр, стыдились услышать на сцене про румяны и слово обед изъясняли перифразами, как неприличность! Французы, столь пылкие, столь безрассудные в страстях, восхищались морожеными, подкрашенными страстями, не имевшими в себе не только правды, но даже и правдоподобия! Французы, у которых так недавно были войны Лиги, Варфоломеевская ночь, аква-тофана и хрустальные кинжалы Медицисов, пистолет Витри и нож Равальяка, у которых резали прохожих на улицах середи белого дня и разбивали ворота ночью запросто, - на театре боялись брызги крови, капли яду, прятали все катастрофы за кулисы, и вестник обыкновенно выходил рапортовать о них барабанными стихами. Мало этого: не смея драться перед зрителями, французские герои не смели ни поесть, ни вздремнуть, ни побраниться перед ними [Что вытерпел Корнель, позволив в своем "Сиде" пощечину!.. Волътерова Мариамна упала оттого, что какой-то шалун закричал при отравлении: "La reine boit!" ["Королева пьет!" (фр.)]. (Примеч. автора.)], - котурны поднимали их до облаков. Кроме того, Аристотелева пиитика, растолкованная по-свойски, хватала вас за ворот у входа и ревела: "Три единства или смерть! Признавайтесь: исповедуете ль вы три единства?" И, разумеется, вы крестились и говорили: "Да разве я, как гриб, вырос под сосною! Разве я не сидел на школьной лавке!" И вот вас впускали в театр; и вот вам заказывали накрепко сморкаться и кашлять; и вот вам говорили: "Эта запачканная занавеска - храм эвменид или дворец тирана (имярек); действие не продолжится более суток (скомканных в четыре часа, не исключая и междудействий); а всего покойнее, что оно не укатится далеко, и будьте вы хоть подагрик, все-таки догоните его не задыхаясь". Жалкие мудрецы! И они еще уверяли, что вероятность соблюдена у них строго... Как будто без помощи воображения можно забыться в их сидне-театре более, чем в английском театре-самолете, не скованном никакими условиями, никакими приличиями, объемлющем все пути, всю жизнь человека! Неужто легче поверить, что заговорщики приходят толковать об идах марта в переднюю Цезаря, чем колдованыо трех ведьм на поляне? Ужели воображение, как извозчик, нанимается только на день и боится перейти, через улицу, чтоб не получить насморка? Ужели оно лучше поймет напыщенный, чопорный, условный язык, которым не говорила ни одна живая душа, нежели обычное между людьми наречие?

Как ни противуестественно все это, но все это сохранилось в целости до 1820 года. Франция побыла республикою, побыла империею; революция перекипятила ее до млада в кровавом котле своем, но старик театр остался тем же стариком. Ломая алтари, Франция не тронула точеных ходулей классицизма; она отрекалась веры и осталась верна преданиям Баттё, стихам Делиля, так что когда русский казак сел на даровое место в Одеоне, в 1814 году, оп зевал от тех же длинных, длинных монологов, от которых зевать изволил и Людовик XIV, с тою только разницею, что революционер Тальма осмелился не петь, а говорить стихи, проглатывать цезуры и ходить по-человечески, а не гусиным шагом.

Но не вся литература французская катилась по театральной колее. Смерть Людовика XIV выпустила на волю умы и нравы. Придворное волокитство превратилось в разврат, ханжество - в вольнодумство. Материализм закабалил философию. Рабле, проницательный ловец слабостей общества, и Монтань, глубочайший исследователь слабостей человека, оба романтики первой степени - были забыты. Мольер и Лафонтен, два гения, которые посреди всеобщего лицемерства и ползанья умели сохранить искренность и смели говорить правду, - пошли за бес-цен. Вольтер, с дружиною энциклопедистов, овладел всем вниманием Европы, Вольтер, который был трибуном своего века, представителем своего народа. Гордый ползун, льстец и насмешник вместе, скептик по рождению и остроумец по ремеслу, оп первый своими сказками научил вольнодумство наезднической стрельбе насмешками. Вольтер был Диоген XVIII века, но Диоген-неженка, Диоген с ключом на кармане, Диоген, который не только смеялся над людьми и богами, но льстил богу и людям.

Как ни велика была, однако ж, власть Вольтера, даже у нас, где иные до сих пор считают его, "жалкого болтуна, величайшим философом, Вольтер не опередил своего века. Своевольный, оригинальный в родах сочинений, им созданных, он от души копировал в "Ганриаде" древнюю эпопею, смеялся над мужиком Шекспиром и, не веря ничему, набожно веровал в предания французского театра. Можно судить, что он был по плечу своим современникам, когда Академия избрала его в свои члены - за "Орлеанскую деву", поэму, пятнающую век свой! И Франция рукоплескала этой поэме, в которой он волочил по грязи священное имя Иоанны д'Арк и отдавал посмеянию чистейшую славу ее предков!

Но романтизм имел представителя и в эту пору вещественпости: то был независимый чудак Руссо. До него, около него, в политике, в законоведении, в художествах, в: поэзии, ученые не видали ничего выше греков и римлян, идеал совершенства был у них назади. За утопией рылись они в земле, а не в небе. Напротив, блестящий сон Руссо, увлекательный парадокс Руссо, отверг не только все обычаи общества, но извратил и самую природу человека, создал своего человека, выдумал свое общество. Правда, подобно Платону, он заблудился в облаках, он не достиг истины, главного условия поэзии; но он искала ее, он первый, хотя и в бреду, сказал, что мир может быть улучшен иначе, как есть, иначе, как было. Дон-Кихот утопии, он ошибся в приложении; но начала его были верны. Поэт без рифм, мыслитель без педантства, он составил звено между материализмом века и духовностью веков.

Но современники не могли постичь в Руссо борения двух этих сил, не умели оценить его искренности: они только заслушивались гармонии его красноречия, выписывали страницы из "Элоизы" в свои billets-doux [Любовные записки (фр.)] - и отправлялись в маленький домик, на свидание с какой-нибудь маленькою маркизою. Откупщики доживали тогда остальпые мильоны, аристократия - последний кредит свой, но все звенело, все прыгало: деньги и люди; система Лау изображала золото, которого уже не было, титулы - достоинства, которые исчезли; литература стала мелочна, как люди, бесстыдна, как люди. Кребильон-сын и подражатели Грекура (я беру только фланговых) были достойными историками этой поры холодного, жеманного разврата, с насмешкою на устах, с носом на ветер, с грудями напоказ... Не наше дело исследовать грозу, всколебавшую всю Европу до дна и надолго; но долг наш заметить, что в последние годы перед революцией началось переселение мнений, гораздо разрушительнейшее, чем переселение народов, и центром его была Франция, а проводником его - французский язык.

Материальная Европа хлынула в Россию, когда Петр Великий сломал стену, их делившую; но веку Петра некогда было заниматься словесностию; его поэзия проявлялась в подвигах, не в словах. Долгое бездействие пало на Русь с кончиною его кипучей деятельности, а в час досуга русский барин любил чужестранные сказки; оп ископи отличался необыкновенною уступчивостию своих нравов, необыкновенною приемлемостию чужих. Он пил кумыс с ханами Золотой Орды; он носил контуш при Самозванце. За бороду, правда, он спорил долго, будто б она приросла у него к сердцу; но раз в мундире - он грудью полез в немцы. При Елисавете французские нравы сменили обычаи Бирона - русский барин не остался и тут назади, так что в царствование Екатерины смешение языков гаскои-ского с нижегородским не было уже диковинкою. С тех-то пор привыкли мы жить парижскими обносками и объедками, не разбирая старого от нового, хорошего от худого. С тех-то пор французская литература завалила матушку-Русь своими обломками и своими потомками. С приторною французскою кухнею въехали к нам и герои французского стряпанья. Бульон (не граф Бульон) и галантин выставлены были на одном паспорте с Нарцессом и Клелиею, рагу и фрикассе нагрянули об руку с Полифонтом и Нероном, тиранами желудка и терпения в четырех лицах. Зефиры и Адонисы, Оронты и Селимены, сахарные голубки и розовые барашки переложены были чепчиками и робронами. Мраморная челядь Олимпа, оборыши со всей Италии, замыкала шествие. Но пусть бы уж вытерпели мы одну скуку от настоящих и переделанных на русские нравы Крисшшов, Валеров, от злодеев и наперсников, которые приходятся ко всем лицам, как винты Систербец-кого завода ко всем гайкам. Пускай бы уж осуждены мы были слушать ухорезную французскую музыку, питаться соусами-микстурами, слоняться по стриженным в виде грибов аллеям Ленотра, любоваться пестрядинными картинами Ванлоо. Так нет, Франция XVIII века наводнила нас песнями, гравюрами и книгами, постыдными для человечества, гибельными для юношества, выдумками, охлаждающими сердца к доблестям старины, лишающими собственного уважения. Эти-то отвратительные подстрекания убивали в цвету лучшие надежды России, ставя целью бытия животные наслаждения, внушая неверие, или, что еще хуже, равнодушие, ко всему благородному в человеке, ко всему священному на земле!..

Краснея как русский, упоминаю (вспоминать я, слава богу, не могу) про эту эпоху графинек и князьков, мушек и фижм, привозных романчиков в двенадцатую долю и связей на три часа, не имевших извинением ни любви, ни пылу, ничего, кроме моды, - связей, не посыпанных даже блестками французского остроумия! - эпоху, в которую городское дворянство наше так же усердно старалось выказывать свою безнравственность, как в другое время ее прячут, в которую продажность гуляла везде без укора или скрывалась без труда!! Довольно, и через край, золотили мы прошлый век свой - время наперекор нам съедает эту сусальную позолоту... Старички ахают, заводя слово о тогдашних весельях, о дешевизне, о легкости жить и служить! Надо знать (не к тому будь сказано), каково отозвалось это деткам? Они выплачивают долги их и аптеке и ломбарду, за их безрасчетную роскошь на именье, на здоровье, на самую доброту. Эмигранты отдарили нас за гостеприимство не одною своею ничтожностию и безграмотными гувернерами, но профилями своими, но и пудами сублимату, но и душегубными книжонками, с которых переводы таятся доныне в углах наших уездных библиотечек на соблазн внукам. Кто, однако ж, выследил пути провидения, кто? Может быть, оно нарочно дает грязному ручью пробраздить девственную землю, чтобы в его ложе бросить по весне многоводную реку просвещения!.. И не одна мода была причиною пристрастия русских к французской литературе, но и потребность. По моде я могу пить лимонад вместо квасу, но жажда тем не менее существует во мне, независимо от подражания или привычки. Жажда чтения пробудилась и в русских с начат-ком просвещения; а из какого источника могли они скорей всего утолить ее, как не из самого подручного? Свое не было еще создано или таилось забыто! Англия для нас лежала тогда на дне моря-океана, Германия была еще ие-метчииою (то есть бессловесною) не для одних нас, древность пела лазаря в одних семинариях, и Тредьяковский отпугнул русских надолго от гекзаметров и древних своими попытками. Ломоносова, правда, хвалили все... и никто не читал!.. Публика экспликовала свою десперацию, что ей нечего читать. Аттещия, с которой она приняла Курганова письмовник, ободрила писак на дальнейшие подвиги, и вот Скюдери обновилась для нас в Феодоре Эмине, Реньяр назвался Княжниным, трагедия завыла Сумароковым, эпопея отпела себя в Хераскове. И вдруг из этого моря миндального молока возник огнедышащий Державин и взбросил до звезд медь и пламя русского слова. Самородный великан этот пошел в бой поэзии по безднам, надвинул огнепернатый шлем, схватив на бедро луч солнца, раздавливая хребты гор пятою, кидая башни за облака. Философ-поэт, он первый положил камень русского романтизма не только по духу, но и по дерзости образов, по новости форм. Прочтите его "Ласточку", его оду "Бог", его оду "К счастию", его "Фелицу", "Вельможу", "Водопад" - и вы назовете их романтическими поэмами. Его восторг сплавлен всегда с грустною мечта-тельностию.

Но едва ли успех Державина заключался в его таланте. Все поклонялись ему, потому что он был любимец Екатерины, потому что он был тайный советник. Все подражали ему, потому что полагали с Парнаса махнуть в следующий класс, получить перстенек или приборец на нижнем конце вельможи или хоть позволение потолкаться в его прихожей... Все читали Державина очень немногие понимали. Публике нужна была словесность для домашнего обихода... И вот Богданович промолвился очень мило своею "Душенькою". И вот фон Визин замеденил для потомства лица своих современников-провинциалов. И вот явился Дмитриев с легким стихом, с летучим рассказом, с наречием лучшего общества, кой-где с прозеленью народности. Но почти весь он состоял из переводов. Наконец блеснул образова-тель нашей прозы Карамзин. Судьба дала ему две почти несовместные для других выгоды: внушить в русских романтическую мечтательность и потом заставить их полюбить родную историю; возбудить страсть к самым нелепым вымыслам и к самым положительным изысканиям, как будто предвещая собой двойственное направление века, которому предшел он. Гравировка началась у нас лубочными картинками Спасского моста, знакомство с немецкою словесностию - драмами Коцебу. Мещанство их не испугало нас (династия Атридов не крепко въелась в наши нравы). Понравилось нам и посмеяться сквозь слез - это так близко к природе. Тогда Коцебу и Жанлис уже начали вводить в моду ложную чувствительность, аханье над пустяками, слезы участия для слабостей любви, именно для слабостей, - огня страстей, яду страстей они не знали. Карамзин привез из-за границы полный запас сердечности, и его "Бедная Лиза", его чувствительное путешествие, в котором он так неудало подражал Стерну, вскружили всем головы. Все завздыхали до обморока, все кинулись ронять алмазные слезы на ландыши, над горшком палевого молока, топиться в луже. Все заговорили о матери-природе - они, которые видели природу только спросонка из окна кареты! - и слова чувствительность, несчастная любовь стали шиболетом, лозунгом для входа во все общества.

Вопреки этому безвременному расслащенному верте-ризму, занятому по передаче от немцев, XIX век взошел не розовою зарею, а заревом военных пожаров; но Русь еще дремала, русская словесность еще пережевывала Мар-монтеля и мадам Жанлис. Один только самобытный, неподражаемый Крылов обновлял повременно и ум и язык русский во всей их народности. Только у него были они свежи собственным румянцем, удалы собственными силами. Он первый показал нам их без пыли древности, без французской фольги, без немецкого венка из незабудок. Мужички его - природные русские мужички; зверьки его с неподкрашенною остью. Счастливцы мы: Крылов и XIX век были нашими крестными отцами! Первый научил нас говорить по-русски, второй мыслить по-европейски. Тогда Державин уже дотлевал между новыми развалинами любителей русского слова. Дмитриев молчал уже; Карамзин еще писал только свою "Историю". Один Крылов был достойным представителем словесности нашей.

Между тем Европа проживала века в немногие годы. Русь везде простирала меч свой между деспотизмом Наполеона и правами народов, которым грозил он; сражалась за них... всегда благородно. Купчиха Англия стреляла чугуном и золотом и пасквилями в великана, который обещал согнать ее с земного шара. Только Германия, улетев из житейской жизни, углубись в умозрительные тонкости, прислушивалась к гармонии сфер и подобно Архимеду не слыхала, что враги берут приступом ее священные твердыни. Англия давно имела СБОЮ огромную оригинальную поэзию, но она жила с нею посреди волн и туманов, одиноко, как отшельник, счастливый миром дивных мечтаний, в груди его совершающихся. Мир этот долго жил без отголоска в нашем мире, покуда гений Шиллера не угадал его девственной прелести и не усвоил немецкой словесности романтизма Шекспирова во всей величавой его простоте. Пред ним, за ним, рядом с ним закипела словесность, история, философия, критика новыми, смелыми, плодотворными идеями, объяснившими человечество, раздвинувшими ум человека уже не бедным опытом, как прежде, но пытливостию воображения. Тогда же блеснул и Гете, который собрал в себе ярким светилом все лучи просвещения Германии, который воплотил, олицетворил в себе Германию, мечтательную, полуземную Германию, вечно колеблющуюся между картофелем и звездами, Германию, которой половина в пыли феодализма, а другая - в облаках отвлечеп-ностей, Германию, простодушную до смеха и ученую до слез, Германию все объемлющую, все любящую, все знающую, все, начиная с фиглярств Изпдина храма до замыслов Розенкрейцеров, от символизма Зенд-Авесты до магнетизма земли.

Все, что создали гении германские для памяти, для умозрения, для воображения, совместилось в Гете. Все яркое в мире отразилось в его творениях, все... кроме чувств патриотизма, - и этим-то всего более осуществил он в себе Германию, которая вынула из человека душу и рассматривала ее отдельно от народной жизни, анатомировала законы природы без отношепия их к человеку. Фауст есть фокус гения Гете, точно так же как сам он был фокусом просвещения и духа германского.

Но Германия, истощенпая умственным усилием ее гениев по всем отраслям точного и прекраспого, гениев, которые каким-то чудом взошли дружными созвездиями вдруг на горизонте прошлого полустолетия, упала в дремоту и, воротясь из всемирного облета, уселась за частности, за быт запечный, нарядилась в alte deutclie Tracht [Древненемецкие одежды (нем.)], заиграла на гудке сельскую песню, зафилософствовала на старый лад с Гегелем, затянула с Уландом про что-то и нечто, превратилась в лепет засыпающего. В эту-то эпоху застал ее Жуковский и, плененный чистою мечтательностию Шиллера и легендами немецкой старины, пересадил романтизм в девственную почву русской словесности. Но он пересадил только один цветок его, один из необъятной его природы. Еще Русь отзывалась грустными напевами Жуковского, еще перед очами нашими носились туманные образы его поэзии, еще сердце теплилось его неземною любовью, его отрадными надеждами замогильными, когда блеснул Александр Пушкин, резвый, дерзкий Пушкин, почти ровесник своему веку и вполне родной своему народу. Овладев языком, овладеваем страстями до глубины души, он скоро мог сказать вниманию публики: "Мое!"

Сначала причудливый как Потемкин, он бросал жемчуг свой в каждого встречного и поперечного; но, заплатив дань Лафару и Парни, раскланявшись с Дон-Жуаном, Пушкин сбросил долой плащ Байрона и в последних творениях явился горд и самобытен. Но я не раскинусь в обзоре ни о Державине, ни о Жуковском, ни о Пушкине; да и зачем бы я стал пересказывать то, что так дельно, так беспристрастно, так увлекательно высказано в "Телеграфе", журнале, которым должна гордиться Россия, который один стоит за нее на страже против староверства, один для нее на ловле европейского просвещения!

Впрочем, имея целию заметить, какое влияние производила действительность на поэзию и как высказывались века поэтами, я не поставлю Державина на одну доску с Жуковским и Пушкиным, потому что первый изумил всех, подобно комете, но исчез в пучине воздуха без следа; а два последние были двигателями нашей словесности и затаврили своим духом целые табуны подражателей. Народность Державина ускользнула от его близоруких современников точно так же, как незаметно протекла чистота языка Ломоносова прежде, и Державин, несмотря на ливень торжественных од, умер без наследников, даже без подражателей.

Жуковский и Пушкин, напротив, при жизни своей увлекли в свою колею тысячи, но увлекли нечаянно, неумышленно, так сказать гусаром [Бильярдное выражение. Когда безрасчетным ударом игрок положит в лузу шар, в который не метил, это называется - гусар. Примечание для прекрасного пола. (Примеч, автора.)]. Тьма бездарных и полу-дарных крадунов певца Минваны сделались вялыми певцами увялой души, утомительными певцами томности, близорукими певцами дали. И потом собачий вой их баллад, страшных одною нелепостию, их бесы, пахнущие кренделями, а не серою, их разбойники, взятые напрокат у Нодье, надоели всем и всякому не хуже нынешней гомеопатической и холерной полемики. С другой стороны, гяу-ризм и донжуанизм, выкраденный из карманов Пушкина, размененный на полушки, разбитый в дробь, полетел изо всех рук. Житья не стало от толстощекой безнадежности, от самоубийств шампанскими пробками, от злодеев с биноклями, в перчатках glaces; [Лайковые (фр.)] не стало житья от похмельных студентов, воспевающих сальных гетер Фонарного переулка. Но как бы то ни было, мы перестали играть в жмурки с мраморными статуями и роковое слово романтизм! было произнесено. Оно раздалось выстрелом.

Надо было видеть, как встрепенулся тогда старикашка классицизм от дремы на своей кафедре, источенной червями. "К перу! к перу!" - возопиял он гласом велиим и, наточив указку, потащился в бой с романтиками. Должно признаться, что бескровный бой этот был очень смешон. Старики не постигали древних; молодежь толковала о новых писателях понаслышке. Одни задыхались под ржавыми латами, другие не умели владеть своим духовным ружьем.

Стыдно, право, упоминать, что писали те и другие в обвинение друг друга! Но молодежь между тем понемножку училась, кой-что вычитала, - а старички наши только упирались; конец можно было предвидеть; фарфоровый Голиаф брякнулся оземь,

И весь ...ща там образ напечатал.

Майков

Романтизм победил, идеализм победил, - и где ж было воевать пудре с порохом? Но не будем самолюбивы. Не наши силы, не наши познания были виною такой победы - далеко нет! Нас выручило время, единственный в свете старик без предрассудков, старик, который вечно балует молодежь и шалит с нею заодно. Мы не приняли романтизма, но он взял нас с боя, завоевал нас, как татары, так, что никто не знал, не ведал, откуда взялись они? Он скитается между нами, этот вечный жид; он уже строит свои фантастические замки, а мы все спорим, существует ли он на свете, и, вероятно, не ранее поверим, что он получил русское гражданство и княжество, как прочитав это в "Гамбургском корреспонденте".

Вместе с появлением у нас германской мечтательности и английского сплина еще пожаловал на святую Русь нежданный, но милый гость: я говорю об историческом романе. Гений Вальтера Скотта угадал домашний быт и вседневный ум рыцарских времен, точно так же как Гиббон постиг их быт политический, как Нибур выкопал Рим царей из-под тройной лавы консульства, императорства и папства. Да, Вальтер Скотт спрыснул их живой водой своего творческого воображения, дунул им в ноздри, сказал; "живите" - и они ожили, с румянцем жизни на щеках, с биением действительности в груди. Это не выходцы из могил, с прахом тления на теме, не тень Саула в общем смертном мундире, то есть в саване; напротив, это живые люди, с их мелкими страстишками, с их поверьями, с их обычаями, с любимыми их приговорками. Он распахнул перед нами старину, но не ее подвинул к нам, а нас перенес в нее, заставил нас любить, драться, буянить, пить, трусить вместе с своими героями и за своих героев. Конечно, в таможенном значении слова, Вальтер Скотт не романтик по предмету, но он романтик по изложению, по формам, по стерновскому духу анализа всех движений души, всех поступков воли. Он не говорит как идеализм: почему? Но он говорит потому и потому-то. Самая точка воззрения на старину доказывает, что он поэт, - этого довольно. Поэт в наш век не может не быть романтиком.

Континентальная система, запиравшая Европу от Англии, рухнула вместе с Наполеоном и в литературном отношении. По закону равновесия гидростатики, английская и немецкая мысленность пролились во Францию, как скоро опал вихорь, мешавший им прийти в уровень. Бурун от этого тройственного борения был страшный, потому что под именем романтизма и классицизма там сражались политические и религиозные партии. Сила, соединенная с убеждением, решила бой там; в этом наше дело сторона; но забудем ли, что мадам Сталь первая ввела в гостиную Франции германскую музу, а Вальтер Скотт заманил французов в знакомство с Шекспиром, разлакомил их своими досказками к истории и внушил Барапту его романтическую летопись. Одним словом и наконец, Вальтер Скотт решил наклонность века к историческим подробностям, создал исторический роман, который стал теперь потребностию всего читающего мпра, от стен Москвы до Вашингтона, от кабинета вельможи до прилавка мелочного торгаша.

И вы думаете, что это сделалось людьми и вдруг? Montaigne eut dit: "Que sais-je?", et Rabelais: "Peut-etre".

V. Hugo

[Монтень сказал: "Что знаю я?", а Рабле; "Может быть". В. Гюго (фр.)]

Я не скажу ни того ни другого, потому что я думаю иначе, потому что я верю в то, что обдумал...

Изысканность европейская, оседлав газ и пар, искрестив облака и океаны, открыла новые миры и в области мыслепия и в пыли забвения. Чем далее пронзал взор ее туман будущего, тем вернее, тем глубже мог он проницать и в минувшее... Зрение расширяется во все стороны: это закон природы. Нибелунги, благодаря кропотливости, освободились из подземелья Сен-Гальского монастыря. Обновилась "Эдда" скандинавов; нашелся "Артус" и другие карловингские поэмы. Гебер открыл индийскую "Илиаду", а Карей, Шези, Козегартен, Вильсон растолковали ее. Мы, русские, выкопали свою прелестную жемчужину - "Песнь о полку Игореве"... Мог ли же русский свежий народ быть чужд этого движения? Мог ли он не подумать об истории, он, который так славно, так бескорыстно работал для истории? Карамзин заохотил нас к преданиям нашей старины; археологические попытки собрали кой-какие элементы для романа. Исторические повести Марлииского, в которых он, сбросив путы книжного языка, заговорил живым русским наречием, служили дверьми в хоромы полпого романа... Любопытство было напряжено тем сильнее, что Пушкин только дразнил его главами "Онегина", что на театре не было ничего, кроме битых-перебитых водевилей с французского, только из учтивости называемых двусмысленными. И вот выискался, наконец, человек, который решился прыгнуть в разверстую пасть крокодила - публики. Это был Булгарип.

Г-н Булгарин исполнил этот подвиг так же удачно, как смело. Зависть, возбужденная его "Димитрием Самозванцем", доказала, что в нем были достоинства; но скажем правду: в нем он подарил нас европейским, не русским романом. Труд его, конечно, заслуживает одобрение современников, но едва ль врежется в память потомства, оттого что автор не постиг духа русского народа, недоглядел того, что пе народ, а вельможи подкопали трон Годупова, что не любовь к Рюриковичам, а зависть бояр к власти недавнего товарища была причиной успехов Димитрия. Не Русь, а газетную Россию изобразил нам он. Мастер в живописи подробностей, естественный в тепьеровских сценах, он натянут там, где дело идет на чувства, на сильные вспышки страстей. Характер Годунова очернен, характер Самозванца не выдержан, а государственные люди его чересчур просты и трусливы: им ли быть советниками или врагами царей, главами заговорщиков, виновниками переворотов! Потом, он слишком романизировал похождения своего героя и прибег к чудесному, очень уже изношенному, заставив колдунью пророчить Годунову самым пошлым образом над змеями и жабами, которых (между нами будь сказано) не найти в марте месяце ни за какие деньги. В "Петре Выжигине" историческая часть вовсе ча-хотна. Уверять, что Наполеон пошел в Россию, обманутый Коленкуром, будто его примут с отверстыми объятиями, можно было в 1812 году, не позже; да и тогда этим слухам верили только на гостином дворе. В подобном тоне писаны почти все портретные сцены с Наполеоном, а Наполеон занимает в "Выжигине" более места, чем сам герой повести. Русских едва видно, и то они теряются в возгласах или падают в карикатуру. Впрочем, ошибочные в целом, романы Булгарина в частностях носят отпечаток даровитого юмора, и многие из лиц его обратились в пословицу. Мы обязаны ему благодарностию за пробуждение в русских охоты к родным историческим романам. Он первый прошел по скользкому льду; мудрено ли, что стезя его излучиста? Теперь ступайте!..

Призыв не остался напрасен. Явился Загоскин, и с первой попытки догнал Булгарина, хотя он далеко не оправдал заносчивых титулов своих романов: "Милославский, или Русские в 1612 году", "Рославлев, или Русские в 1812 году"! Неужели три-четыре черты составить могут картину? Неужели пара помещиков, да пары две офицеров, да один уголок траншеи под Данцигом могут дать полное понятие о русских, о войне громового 1812 года? Помилуй бог! В истине мелких характеров и быта Руси оп превзошел автора "Самозванца", нисколько во взгляде на события. Притом чужеземная поделка не спряталась у него под игривостью русского языка. Его Юрий - ме-тампсихоза Вальтер Скоттова Веверлея. Его поп-партпзан - испанский Эмпечинадо, его Зарядъев капитан из романов Купера; даже героиня любви "Рославлева" вспенена из двух стихов трагедии "Освобожденная Москва":

Она жила и жизнь окончила для Вьянка: Да тако всякая погибнет россиянка!

Словом, нет в нем ничего необыкновенного, поразительного, но умилительного много, но забавного много, и вы не увидите, как дочитались до конца, и вы досадуете, зачем так скоро пресекает он ваше удовольствие.

Потом романы "Дочь купца Жолобова" и "Камчадалка", г. Калашникова, столь богатые картинными описаниями Сибири, потом "Стрельцы" и "Черный ящик" г. Масальского, столь драгоценные по материалам, объясняющим любопытнейшую эпоху нашей истории, доказали, сколь бессильно самое дарование, убитое подражанием. Один только сочинитель "Последнего Новика", несмотря на прыгучий слог свой и на двойную путаницу завязки, умел стать самобытным, умел избежать укора за вербовку подробностей исторических, оживив их горячею игрою характеров. Впрочем, не смею судить о целом, не читав последней части "Последнего Новика". Умалчиваю о сборнике всякой всячины, выданном под заглавием "Шемяка", и других подобных ему романах; из них отрывки вещуют, каковы они выльются; но я рад, что всякий герой находит себе у нас по писалыцику и всякий писалыцик публику по себе. Пускай читают хоть Александра Орлова - это все-таки лучше, нежели злословить, бездельничать или переметывать карты.

Между тем как Пушкин воздвигал пирамиду в пустыне нашей поэзии (я говорю об его "Годунове"), Н. Полевой, который с таким пылким самоотвержением посвятил себя правде и пользе русского просвещения, который так смело и неутомимо наезжал на заповедные имена, на заветные наши ничтожества в печатном мире и сводил нас не на шапочное знакомство, а на приязнь с европейцами, - Полевой издал три тома своей "Истории русского народа". То уже не был златопернатый рассказ Карамзина, но повествование, пернатое светлыми идеями. Не из толпы и не с приходской колокольни смотрел он на торжественный ход веков, но с выси гор. Взор его проникал в сердце народов, обнимал все ристалище человечества. Он вызывал на неумытный суд недостойных из толпы прославленных и обрывал с них незаслуженное сияние луч по лучу; зато с горячиостшо прозелита сдувал он черную пыль клеветы с чела праведников, брошенную на них пристрастием современников или ошибками позднейших историков. Напутствуемый Барантом, Тьерри, Нибуром, Савиньи, он дорывался смыслу не в словах, а в событиях, решал не по замыслам, а по следствиям - словом, подарил нас начатками истории, достойной своего века. Эта-то самая современность, с ее забиячливою походкою, с ее подозрительною ощупью, с ее отрывистою речью, кинулась в глаза нашей посредственности, не золотой, даже не золоченой посредственности, которая не только не успевала за временем, да и не думала равняться ему хоть в затылок. Все зашевелилось. Университетский колокольчик приударил в набат. Зашипели кислые щи пузырные, и все, которых задевал Полевой своею пскренностию, р.асходились на французских дрожжах. Зело русские и полунерусские подали друг другу руки и, припав за имя Карамзина, начали швыряться по-бранками. Полевой отвечал новыми услугами за новые насмешки. Ему вспало на ум: досказать русскую историю - повестью, ознакомить нас с домашним бытом предков наших без прикрас, так сказать показать подбой княжеской мантии, распоясать крестьянина, растворить ум и сердце русского народа и застать там причину событий в едва заметном зерне. Он избрал слова Вите: "Это не театральная пьеса, это исторические события, представленные под формою драмы, но без требования на драму" своим девизом. Вследствие этого он написал сперва повесть "Симеон Кирдята", и теперь "Клятву при гробе господнем", русскую быль XV века.

Мысль была счастливая. Элементов (не скажу - материалов) для воплощения этой мысли - множество, вопреки мнению многих грамотеев наших, будто создание исторического романа, или живопись исторических сцен, на Руси невозможны. О, конечно невозможны, если палитрой вашей будут одни харатейные и полууставные грамоты, если вы не омочите кисти в сердце русское, если вы не умеете зажечь взором вашим мертвые буквы, если ухо ваше не может подслушать вздоха старины и по этому вздоху угадать страсть ее!! Мы видели, как всякое событие давало свою особенную грань и характерам PI словесностям народов; ужели ж мы одни даром прожили века? ужели роковые перевороты над памп таяли, как вешние снега, бесследно? Или князья наши не имеют для нас никакой занимательности оттого, что они читали "Отче наш", а не "Pater noster"? оттого, что жили в деревянных дворцах, а не в плитных замках? Или крестьяне наши были животнее европейских рабов, робче их, беднее их?. Я думаю вовсе напротив. Русь была отчуждена от Европы, не от человечества, и оно при подобных европейских обстоятельствах выражалось подобными же переворотами. За исключением крестовых походов и реформации, чего у нас не было, что было в Европе? А сверх того, характеры князей и народа долженствовали у нас быть ярче, самобытнее, решительнее, потому что человек на Руси боролся с природою более жестокою, со врагами более ужасными, чем где-либо. Двуличный Янус - Русь глядела вдруг на Азию и Европу, быт ее составлял звено между оседлою деятельностью Запада и бродячею ленью Востока. Оттого какое разнообразие влияний и отношений! Варяги на ладьях покоряют ее. Печенеги, половцы, черные клобуки зубрят ее границы. Грозой налетает Русь на Царь-град и завоевывает в Корсуни христианскую веру. Вольный Новгород опоясывается хребтом Урала и бьется с божьими дворянами в Лифляндии, напирает на свейцев за Невою, режется с литовцами, везет свои товары в города Ганзы. И потом битвы междоусобий, и потом губительное нашествие татар, и душная ночь их власти, в мраке коей спело единодержавие... И потом войны с шумными поляками, с дикими литовцами, Иоанн Грозный, попытка обратить нас в католичество, мятежи самозванцев, и мудрый Алексей, и необъятный Петр! Да, это море-окиян!.. море еще не езженное, не изведанное и тем более занимательное, оригинальное. Вглядитесь в черты князей наших, сперва исполинские, потом лишь удалые, потом уже коварные, и скажите, чем хуже они героев Вальтера Скотта или Виктора Гюго для романа? У них, как везде, был свой махиавелизм для силы и для бессилия, были свои ковы и оковы, и яд под ногтем, и нож под полою. У них были свои льстецы-предатели, свои вельможи-дядьки, свои жены царь-бабы, свои братья-каины. Про них звучали струны певцов, про них звонили колокола монастырей. И они гордились породою, как электоры на священную империю; а на охоте с соколами, на звериной травле, конечно, были удалее любого барона, потому что такого раздолья для скачки, такого приволья на дичь, как на Руси, и во сне не видали европейские паладины. И они пировали не менее шумно и весело, чем вожди кланов, и они лазили через тын к боярыням, как французские сеньоры, имели свои моды, свое остроумие, свой особый язык. Суровость зим, бездорожье и даль давали средства удельным князьям непокорничать великому, воевать соседних и сгонять друг друга с огня стола. Беспрестанные стычки с кочевыми наездниками и войны междоусобий закаливали их нравы опасностями, давали храбрость, а храбрость разжигала честолюбие. Они жаждали битв для славы, славы для власти. Далее, какой богатый источник для романиста - местничество бояр и дворян, которые сперва могли переходить от одного князя к другому без предосуждения, их мелкие ссоры, их могучее влияние! За ними двор и дворня, гридни и наемные дружины княжие. Да и черный народ наш (кроме рабов), смерды, людины, крестьяне, местичи, без сомнения долженствовал быть гораздо смышленее сервов средних веков. Они не составляли части земли: они имели свои сходки, они ходили на войну с князьями, чего не было в Европе. Притом борьба с природою и с враждебными обстоятельствами необходимо развивала их физические и нравственные силы. Принужденный делать для себя все, начиная от лаптя до шлема, от горшка до колеса, русак становился изобретателен и самонадеян. Оставленный собственным силам в глуши лесов, .в болотах, в сугробах снега, он стал отважен и находчив. Не уверенный, что завтра принадлежит ему, он сделался ленив и беззаботен. Но он не был низок, ибо не терпел унижения наравне с вассалами Европы.

Ни рвы, ни башни не делили их между собою. Жалобы селянина доступны были боярину, и быт боярина, простой почти столько же, как быт селянина, не давал повода первому презирать последнего, ни последнему ненавидеть первого. Правда, войны сметали их раз по пяти на веку... Зато они сами, в набегах с князем своим, вымещали на врагах то, что терпели дома, участвуя в грабеже и в дележе. Толки: "мы сбили, мы решили" утешали их в неудаче, и бедняги эти крепко засыпали голодные, свернувшись в бараний рог на пепле и на морозе, но убаюканные надеждою на добычу, на клады, на какое-нибудь чудо, - а русский верил чудесам, любил чудесное наравне с смешным, потому что первое золотило ему будущее, второе подслащало настоящее. Каждый перекресток имел тогда свою легенду, каждый пруд - своего духа, каждый лес - разбойника, каждая деревня - колдуна, каждый базар - сказочника. Чудесное бегало тогда по улицам босиком, приезжало из-за моря гостем, стучалось под окном посохом паломника. Оно совершалось наяву и во сне... Могучие народы набегали и исчезали, не оставив даже своего имени ветру степному. Славные князья бродили между чернью нищими или тлели в тюрьме без очей. Ничтожные бояре правили судьбами княжений, простые чернецы становились владыками. Мудрено ли ж, что добрые предки наши жадно слушали о том, как черт попался в рукомойник, о блаженных макарийских островах, о странах пригипшанских, где народ немцы и торгуют райскими птицами, о людях с собачьим рылом или с рыбьим хвостом, об оленях с финиковым деревом между рогов... Этнография, география, история - все тогда было сказка, а сказка значила повесть, потому что правда тогда была близнец выдумке. Находились люди, у которых на памяти Полкан-богатырь дрался с Добрынею, а у Пересвета, не то на крестинах, не то на поминках, ели они кашу. А мертвецы, а привидения, а знахари, а ведьмы наши? Ведьмы, которых жгли тогда так же равнодушно, как теперь фейерверки! А домовые и лешие, вовсе не родня гамадриадам, точащим кровь под секирою, или дивам-получеловекам, - нет, они воздушны, невещественны, проказливы, как Пук и Ариель Шекспира, как Трильби Нодье. Да и что за богатое, оригинальное лицо сам черт наш! Он не Демон, не Ариман, не Шайтан, даже не Мефистофель - он просто бес, без всяких претензий на величие. Он гораздо добрее всех их. Он большой балагур, он отчаянный резвец и порой бывает проще пошехонца, так что лукавцы надувают лукавого во всех сказках, хоть, правду сказать, я думаю, они немножко хвастают. Берите ж, ловите за крылья все причуды, все поверья старины и пустите их роем около лиц, вами избранных, как роились они прежде. Предрассудки - прелесть старины, как прелесть нашего века - фантазия. Предрассудки кипятили старину, как нас кипятит рассудок; пустите ж их работать - и, ради бога, не делайте своих героев такими умниками, будто они сейчас выскочили из экзамена на доктора философии. Мало вам беса, мало вам страхов, так вот смешное (утеха нашей старины и рычаг новой словесности) вертится перед вами на одной ножке скоморохом и заводит бесконечную сказку свою от Сивки от Бурки, от курицы-иноходицы, от поро-сенка-наступника. Казак Луганский показал, как занимательны могут быть эти простые цветки русского остроумия, свитые искусною рукою. Но Вельтман, чародей Вельтман, который выкупал русскую старину в романтизме, доказал, до какой обаятельной прелести может до-цвесть русская сказка, спрыснутая мыслию. Да, песня и сказка - душа русского народа: он веселится и горюет с песнею, засыпает под говор сказки. У князей были Бояны, Ураны, Митусы, у черни - Кирши Даниловы, сказочники, слепцы, скоморохи, певцы, которые умели и растрогать и рассмешить до слез, все величать и все пародировать. Умели уколоть шуткою и князя, и боярина, и попа... Отличительная черта русского простолюдина, что он никогда не был изувером и не смешивал веры с служителями веры; благоговел пред ризою, но не пред рясою, и редкая смешная сказка или песня обходится у нас без попа или чернеца. Еще есть у нас стихия, драгоценная для исторического романа: это дураки и шуты. С тех пор как нагую правду выгнали из дворца за бесстыдство, она прикинулась баснею и шуткою... спряталась под ослиное седло, захрюкала, запела кукареку, покатилась колесом, заломила набекрень дурацкую шапку и стала ввертывать свои укоры между хохота и ударов хлопушки. Заметьте, что басня и шутовство всегда проявлялись в Азии: их отчизна Азия, их спутник феодализм, и будьте уверены, что не случай породил шута, а необходимость. Шут был кривой проводник мнений народа ко власти и нередко проводник правосудия от власти к народу. Обличитель пороков, пересмешник недостатков, он не щадил ни гостей, ни хозяина и бичевал их намеками, не боясь бичеванья ремнями... Одним словом, шут-простолюдин, приближенный к князю, был что-то похожее на народного трибуна в карикатуре. Рассказы, которые ходят в народе про Балакирева, шута Петра Великого, порукой, что можно создать из подобного лица.

Мало вам и этого - пред вами любовь предков наших. Как ни изношены у нас сердца, но запрос на любовь еще велик... и посмейтесь, пожалуйста, тому грамотею в глаза, который скажет вам, что в старину мужчины видели женщин только за налоем, что про любовь тогда не было и в помине. Видно, эти господа никогда не заглядывали в сердце человеческое; забыли они, что любовь есть не понятие, а чувство, свойственное всем векам и народам. Спору нет, она в старину была не так жеманна и мечтательна, но тем не менее нежна и страстна. Спору нет, предки наши женились через свах, не видя невест; но разве мы не женимся, не глядя на них, из расчетов и для приданого, как всегда бывало; а между тем любовь идет своим чередом. Говорят, знать наша запирала жен и дочерей, особенно со времен татарства; но неужели вы думаете, что замки, и стены, и кинжалы держат любовников даже у мусульман! Сказки! Тем паче у нас, у которых гостеприимный нрав и самая постройка домов тому противятся. Переберите наши песни и сказки, и пы убедитесь в том. Вот вам и вся лестница духовной иерархии, миротворная, редко честолюбивая сверху, невежественная и часто забавная снизу. Клирошане и причетники, бельцы и монастырские крестьяне, все со своим чванством, причудами, правами, в беспрестанном столкновении с мирянами: толпа своеличная даже до нищих, кликуш и юродивых, составлявших непременный штат каждой церкви! Юродивые занимали то же место между судьбой и народом, как шуты между владельцем и народом. Божьи люди эти были облечены неприкосновенности!!); их темные речи принимались за угрозы, за пророчества свыше. Вот вам и самосуд-вече в Новегороде и примерный суд его с присяжными, с объездным и судьями, с поединками, с русскою правдою "поле", которого до сих пор никто не тронул. Вот вам лобное место пред Кремлем, с его правежем и гостинодворст-вом. Садитесь на лихую тройку и поезжайте по святой Руси: у ворот каждого города старина встретит вас с хлебом и солью, с приветливым словом, напоит вас медом и брагою, смоет, спарит долой все ваши заморские прнти-ранья и ударит челом в напутье каким-нибудь преданием, былью, песенкой. До сих пор вы видели только разносчиков, говорили только с извозчиками; теперь увидите бодрый, свежий, разноязычный, разнообразный, судя по областям, народ - народ, который мало изменился со времен Святослава, ибо татары и поляки мало имели дела с простолюдинами. Купцы торговали с ними, бояре ползали перед ними - народ только резался с ними или бегал от них и, заплатив раз в год черную дань сборщику, после не видал его в глаза [Почти все татарские слова, оставшиеся в нашем языке, привезены на вьюке и не касаются до коренного быта, напр., фата (фита), серьги (сергиляр), кушак (кульша), изъян (зиан), магарыч, тамга. Военные термины заняли мы прежде у азиатских кочевых племен. (Примеч. автора.)]. В свою очередь он редко видывал и бар своих, всегда собранных около князей или царя, и оттого до сих пор сохранил свою поступь, поговорку, свой обычай, облик, свой оригинальный характер, которого основание - авось, свою безрасчетную предприимчивость, свое простовидное лукавство, свою страсть ко хмелю и к драке, свой язык, столь живописный, богатый, ломкий; словом, это народ, у которого каждое слово завитком и последняя копейка ребром... Но где мне исчислить все девственные ключи, которые таятся доселе в кряже русском! Стоит гению топнуть, и они брызнут, обильны, искролет-ны. Смешно и указывать ему: бери вот отсюда, сделай то-то; он сам найдет, что ему надобно, он пе пойдет справляться с риторикою или пиитикою... Словесность не наука, словесность искусство, ибо она творит, а не производит; а творчеству, а воображению закон не писан и никогда не напишется. Изящное всегда будет правильно. Вот почему нелепы попытки научить писателей писать; вот почему для словесности полезна лишь одна критика, ибо цель ее не поправлять автора, а приготовить читателя ценить его творение. Она не учит серинеткою соловья петь, не учит молнию летать как бумажный змей, а дергает рассеянного охотника за полу и говорит ему: "Послушай, погляди, как эт,о прекрасно!" Она судит не как судья, по книге, а как присяжный, по совести, положив руку на сердце, и, даже ошибаясь, приучает вас судить прямо. Так и не более скажу я свое мнение о были Н. Полевого; не более, как так. Прочь от меня эта самозваная, щепетильная критика, которая до сих пор пропитывается у нас кавыками и недоглядками, которая с холодом бесчувствия смотрит на изящное и щупает его как евнух, покупающий невольницу на базаре. Была б у нее мягкая кожа, была бы в ней указная мера, а до ума, до души, до выражения лица что ему за дело! Misere! И они хвалятся этим мизером, они выигрывают на него!

Г-н Полевой схватил для своей картины тот момент, когда Русь стала подымать голову из двухвекового рабства. Сквозь туман, но блестит уже над ней звезда единодержавия. Выход в Орду еще платится, но власть сидит уж не на ковре ханов. Удельная гидра еще грызется с царством, но это последние ее попытки. Действие начинается в деревне, невдалеке от Москвы, куда тянутся обозы, спеша к масленице и к свадьбе молодого великого князя Василья Васильевича Темного, который сел на княжение вопреки правам дяди своего Юрия Дмитриевича, уступившего первенство меньшому брату, Василию, но только брату по воле, племяннику по неволе, ибо на Руси искони велось (по праву, не всегда на деле), чтобы престол наследовать братьям, а не детям. Вот узел драмы, хоть ои вяжется и развивается в ней иначе и не вдруг. В избу, в которой расположились обозники, приезжает, под видом купца, крамольный боярин Иоанн. Он бежит из Москвы, обиженный отказом великого князя жениться на его дочери, на которой честолюбивый старик сосватал было его. Выезжая с ночлега, сани его сталкиваются с санями князей Василия Косого и Дмитрия Шемяки, детей Юрия, которые скачут на свадьбу, в гости к великому князю. После ссоры в потемках путники узнают друг друга, и тут-то, вопреки укоров Шемяки, начинается ков обиженного честолюбия в лице Иоанна, обиженного властолюбия в лице Косого. Боярин подстрекает пылкого князя и негодованием и надеждою. У него в кармане важные бумаги, у него в голове умпые советы, у него в груди месть Василию, который обязан престолом лишь его проискам у хана, - и все это он везет с повинною к Юрию, которого заставил недавно вести под уздцы коня отрока-племянника. Они расстаются, один готовый на измену, другой - на мятеж. Шемяка упрекает брата, что он слушает советов крамольника. Тот отвечает, что он обманул его притворным вниманием, что он только выведывал старика.

" - Ты обманул его? Но разве обман не есть уже грех? - говорит Шемяка.

- Отмолюсь! - смеясь отвечал Косой, отряхнув шапку свою. - Пойдем, пора".

Какая резкая черта, и в отношении к лицу Косого, и в отношении к понятиям времени!

В Москве уже подозревают Юрьевичей, и в то время, когда Косой подбивает удалых из князей себе в помощники, дума бояр, в которой хозяйничает мать великого князя, Софья Витовтовна, литвянка родом, безрассудная самовластница духом, решает схватить и заключить в оковы Косого и Шемяку при выходе с брачного пира. Венчанье кончено, новобрачные удалились из-за стола, и хмель, это единственное лето русских, расцвечает все характеры, расплавляет тайны. Нетерпеливая Софья привязывается к Юрьевичам, Косой колет ее не в бровь, а прямо в глаз, намекнув, что Василий незаконный сын ее; она забывается до того, что срывает своими руками с него меч, и укоряет, будто золотой поле его - краденый. Неистовая суматоха эта чуть не переходит в битву. Князья разъезжаются, мятеж вспыхивает. Юрий идет с войском на Москву; двор бежит. И снова племянник выгоняет дядю, и снова хилый, слабодушный старик, опершись о мечи смелых сыновей своих, завладевает Москвою, ссылает племянника на удел. Но в последний раз Кремль распахнулся перед ним гробом. В тот самый день, когда брат его Константин умирает в миру, приняв схиму, умирает и Юрий (оба остальные отрасли Донского), умирает на руках Шемяки. Покорный сын, Шемяка вскрывает духовную отца в совете бояр, в отсутствие брата, но в ней никто не назван великим князем. Великодушный Шемяка провозглашает снова Темного, Косой беснуется, укоряет брата и уезжает искать себе сторонников, чтобы отбить престол у Василия. Шемяка удаляется в удел свой Галич, как бы в довод того, что не искал благодарности, что он исполнил подвиг самоотвержения, уважая права наследства. Заехав в гости к князю Заозерскому, в глушь северных лесов, он влюбляется в дочь его, сватается и едет в Москву звать великого киязя к себе на свадьбу. Но подозрительный, неблагодарный Василий, воображая, что он заодно с Косым, велит схватить его на дороге обманом и заключить в тюрьму; потом вдруг переменяет политику, чтобы вернее погубить легковерного: мирится с ним, улещает его и дает ему пьяный, распутный, непокорный отряд, выживать из Тулы хана Махмета. Униженный, оклеветанный, обвиненный своими подчиненными в измене, Шемяка узнает, что брату его Василию выкололи глаза по приказу Темного, что его самого готовятся схватить для казни... Это опрокидывает его душу: он бежит в Новгород, где вече, всегдашняя подпора изгнанных князей, наряжает ему войско воевать Москву. Тогда испуганный Василий присылает к брату инока Зиновия, чтобы склонить его на примирение, чтоб выпросить у него мир на всей его воле. Убежденный, тронутый им, Шемяка уступает: он не хочет кровопролития и прощает кровную обиду. Тесть и невеста его, доселе пленные в Москве, объемлют его в Новегороде, - там он празднует свою свадьбу и едет в Галич. Были конец.

Вот главные события этой были; но автор понял, что как пи точны будь исторические сцены, они падут бездушны без игры характеров; как ни резки будь характеры, они не тронут читателя, если не оживятся какою-нибудь великою мыслию, - и вдунул в них самую поэтическую. Он обвил пружину действия вкруг таинственной особы гудочника, который является везде, говорит всеми языками, все знает, всех выведывает, всех подстрекает. То он пешеход на дороге, то он паломник в монастыре, то он гудочник и сказочник перед боярами, то почтенный гражданин в Новегороде. Открывается нам из беседы его с архимандритом Симонова монастыря, его прежнего товарища, что он дал обет умирающему князю своему стараться восстановить суздальское княжение и отдать оное детям его. У гроба господня, в Иерусалиме, обрекает он себя страшною клятвою исполнить обет свой. С тех пор клятва становится его жизнию, его судьбою. Пусть двадцать раз разлетаются прахом его замыслы, пусть изменяют ему князья - он неутомим, неуклоним. Он ищет новых действователей, заключает с ними договор восставить Суздаль, подтвердить Новгороду, его отчизне, прежние льготы и с новым жаром пускается в битвы и в ковы. Какая высокая романтическая мысль была изобразить человека, отдавшего в жертву все радости жизни, все честолюбие света, даже надежду за гробом, - преданности! Стремясь к цели, он топчет и людей и совесть, обманывает, лицемерит, похищает документы, рассылает ложные приказы, восставляет брата на брата... но он выкупает все это жаркою, бескорыстною любовью к пользам детей своего государя. Он возбуждает участие, как вольный мученик, предавшийся уничижению и опасностям всех родов, не страшась ни смерти, ни казни. Вспомнив, что ему, как новогородцу, не мудрено было враждовать против Москвы, вы простите его. Вы будете уважать его за неподдельную, за непоколебимую твердость, и если не полюбите его, то будете сострадать с ним в тяжкой и напрасной борьбе, им предпринятой, - напрасной, ибо он замыслил побороть время, подъемля из ничтожества разбитый им порядок уделов; тяжкой, ибо он сам видит тщету своих дум и козней. Некоторые журналисты упрекают автора, зачем он заставил гудочника говорить книжным слогом, в рассказе дедушке Матвею о политическом быте Руси, особенно об Иерусалиме. Но знают ли эти господа, что для святыни и для учености у нас до сих пор, между священниками, семинаристами и набожными людьми, ведется особый, книжный язык? Мы должны писать как говорим, но в старину грамотеи любили говорить как писали. Прочтите разговор гудочника с Ворфоломеем и последний с Шемякою, и если он не разогреет у вас сердца и если выи тогда в состоянии будете ловить кавыки, - ступайте пилить сандал или поги, но, ради бога, не беритесь судить поэзии.

Другая властительная мысль автора (если не ошибаюсь) была та, чтоб оправдать Шемяку, запятнанного в народе худо понятою пословицею, очерненного историками на поруку худо переведенных летописей. С благородным жаром защитник Мстислава Удалого вырывает Шемяку из челюстей клеветы. Но он не изображает его идеалом. Его Шемяка - юноша с откровенным, прямым сердцем, с кипучею душою, с искренним желанием добра своему отечеству; но обстоятельства вонзают в него когти именно с этих сторон и насильно увлекают в козни и мятежи брата. Он готов на мир и дружбу со врагами, но он горд, как русский князь, он покорен отцу, он любит брата. Свой своему заневолю друг, говорит пословица, - вот разгадка его действий сначала, но потом самоотвержение его запечатлено не религиозною печатью, как у гудочника, не клятва "облегла его душу", не чужое мнение движет его напротив, он идет наперекор всем оттого, что оно бьет прямо из сердца... Его проступки принадлежат веку, его доблести - человеку. Как он спокоен в беде, как незаносчив при успехе! Как умилителен он во вдохновенной беседе с Исидором, увлеченный пророческими мечтами этого грека; как грустно глубокомыслен при пострижении князя Константина; как велик, возглашая врага своего великим князем, поправ, на обломках, надежды Косого, все личные выгоды, все семейные замыслы!.. Как недостижимо великодушен он, прощая Василию, когда новогородские дружины рвутся уже мстить за его обманы и обиды! Напрасно думают, будто бы такие эксцентрические, мечтательные характеры были невозможны в средних веках. Вспомним, что духовные книги были единственным чтением лучшей молодежи; а духовные книги отторгают от земли, проповедуют самоотвержение, ставят правду всего превыше. Не могли разве эти семена неба прозябнуть в сердце, более других чистом? Притом исповедь необходимо приучала людей мыслящих или глубоким чувством одаренных заране допрашивать душу свою для мировой с богом, рыть в ней, следить ее, судить ее и смотреть на предметы духовным образом. В противоположность добросклон-иого Шемяки вторгается в очи Василий Косой, с его беззаветным честолюбием, с его безрассудною отвагою, с его адскими страстями. Косой есть настоящий тип наших князей, действователей во время смут, каких-нибудь Ольговичей например, у. коих сердца были закалены в буести. Покой душит его; крамолы, битвы ему воздух. Однако несмотря на его запальчивость, которая доходит до того, что он собственной рукою убивает отчего любимца боярина Морозова, невольное внимание ложится на читателя с его призрака, будто холодная тень с вражеской башни.

Злой дух, советник его боярин Иоанн, отделан con amore [С любовью (лат.)]. Он широко развивает свиток своего русского махиаве-лизма, смеси дерзости междоусобий с жестоким пронырством татарства, когда уже князья привыкли сражаться не железом, а пергамином, когда они хвалились не тем, кто кого перескакал, а кто кого переполз. Горькая истина говорит его устами, когда он перебирает по пальцам наличную Русь и высказывает собой ходячую нравственность Руси.

Зато характер великого князя обрисован слабо. Трудно провидеть в нем Василия, с именем Темного, с темными делами, с властолюбием, которое хорошо понимало и удачно душило удельную систему.

Между второстепенных лиц особенно заметны дед Матвей и подьячий Беда. Нам еще и ныне могут встретиться, в классе прасолов, характеры, подобные Матвею, у которых трудолюбие и смышленость наравне с правотою, добротою, характеры утешительные, именно русские. Но, конечно, в дипломатах наших уже не отыщем мы Беды, этого образца старинных дьяков и окольничих, молочных до пустоты и твердых до геройства. Взгляните на этого Беду: он так же хладнокровно убирает скамьи в совете, как бросает договорные грамоты к ногам Юрия, с опасностию жизни. Неземное лицо Димитрия Красного - отрадно. Он болен жизнию; он звезда, упавшая с неба и тонущая в грязном омуте чужих свар. Юрий - занимательный образчик запоздалых суелюбцев, к коим честолюбие приходит с кашлем, которые живут чужим умом, действуют чужою волею, у которых доброта не доблесть, а слабость, у которых самое преступление не злодейство, а слабость. Хронологический порядок событий (ему же неизменно служил по обету своему автор) не дал разгулу драматичности, но события хорошо врамлены в подробности старинного быта, и из них всех любопытнее, ибо всех новее, описание Москвы того времени и третей княжих, столь сходных по расправе с расправою древнего Парижа.

Но барельеф, изображающий вече, бледен и неполон... Вообще должно признаться, что поспешность автора вести далее и далее, захватывая на дороге то и се, много вредит участию. Не успеешь погреться у огонька чувства - тебя влекут вперед, срывают слезу для усмешки, отводят от окна для картинки. Будьте, господа сочинители исторических романов, поскупей на подробности житейского быта и, всего более, не волочите их на аркане в ремонт свой. Пусть они будут попутчики, а не колодники ваши, и если уже необходимо обставить сцену декорациями, то распишите их цветами слога. Новы предметы - сделайте их оригинальными. Стары они - обновите их мыслями, оборотите их незатасканною стороною, взгляните на них с нетоптаной точки и поверьте, что всякий горшок тогда найдет свою поэзию... Свидетели тому Гофман, Вашингтон Ирвинг, Бальзак, Жанен, Гюго, Цшокке. Несноснее всего мне писаки, заставляющие нас целиком глотать самые пустые разговоры самых ничтожных лиц, равно в шинке жида и в гостиной знатного барина; и все для того, чтоб сказать: "это с природы!" Помилуйте, господа! Разве простота пошлость? Разве для того бежим мы в ваши альманахи от прозы общества, чтобы встретить в них ту же скуку? Природа! После этого тот, кто хорошо хрюкает поросенком, величайший из виртуозов и фельдшер, снявший алебастровую маску с Наполеона, первый ваятель!! Искусство не рабски передразнивает природу, а создает свое из. ее материалов. Неоспоримо, связочные сцены необходимы: это примечания, поясняющие текст; но выкупите же их замысловатостию своею, если нельзя дать ее предметам и лицам. Да и кто говорит, что этого нельзя? Дайте нам не условный мир, но избранный мир. Пусть ваш пастух будет Гурт, ваш капрал Трим, ваш ветрепик Дон-Жуан, - но все это в русском теле, в русском духе. Наши Иваны Гуртовичи, наши Кремневы Тримовичи, наши Лидины Жуановичи приторны. Пусть всякий сверчок знает свой шесток; пусть не залетают настоящие мысли в минувшее и старина говорит языком ей приличным, но не мертвым. Так же смешно влагать неологизмы в уста ее, как и прежнее наречие, потому что первых не поняли бы тогда, второго не поймут теперь. В этом отношении язык разбираемой нами были очень не ровен. То он не выдержан по лицам, то по времени. Слог порою тяжел и запутан, и лишь там, где говорят возвышенные чувства, разгорается он до красноречия. Такова беседа с Исидором, таково последнее свидание с гудочником. Я вырву два маленькие клочка, хорошо выражающие гнев и любовь Шемяки. От него послы великого князя требуют, чтобы он воевал против родного брата, - он выходит из терпения: "Открыто, прямо говорил и делал я, - еще ль не убежден в этом князь . великий? Зачем же хитрить со мною? Или вы почитаете меня за такого олуха царя небесного, что я не замечу хлеба в печи и стану ее топить? Или вы хотите, чтобы я, отдавши все великому князю, своими руками принес голову родного моего брата и кровью его запил дружбу с Москвою, позор мой и унижение!"

Предчувствую, что при слове олух наши чопорные критики вонзят по крайней мере три восклицательные знака, как будто три отбитых бунчука! Никто не помешает им обриться; но я скажу по сердечному убеждению, что отрывок сей вместе силен и естествен. Гнев, как буря, воз-метающая со дна морей грязь и янтарь, выбрасывает из человека самые низкие выражения и самые высокие чувства. Так живописал гнев Омир, так Шекспир. Еще: Ше-мяке кажется, что кн. Заозерский не отдает ему Софии. "Знаю, - говорит он, - что она достойна венца великокняжескою: требуй его, скажи, ты увидишь - я готов и его добывать.

- Душа добрая, душа пылкая, юноша по сердцу моему! обдумал ли ты все это?

- Я не в состоянии нп о чем думать. Знаю только, что если ты не отдашь ее за меня, то я сейчас еду, и не в Углич мой, но в Москву, на битву, в бой, за брата, против брата: кто первый начнет, тот будет мой товарищ".

Как часто, роясь в летописях, историки тратят до последней лепты свой ум и красноречие, чтобы найти причину какого-нибудь странного события, безрасчетного подвига! А он произошел от мгновенной прихоти какого-нибудь князя, оттого, что ему худо спалось или дивно грезилось, или просто потому, что ему хотелось показать свое удальство, разгулять себя, забыть себя в битве. Это настоящий характер русских князей, влюбленных в славу или в деву.

Кончаю нехотя. Замечу при конце, что мы стоим на брани с жизишо, что мы должны завоевать равно свое будущее и свое минувшее, и не обязаны ли мы потому бла-годарностию тем людям, которые бесплатно, с усилиями, источающими жизнь, отрывают родную сторону из-под снегов равнодушия, из праха забвенья и облекают предков наших в жизнь, давно погибшую для них и столь свежую, кипучую для нас, воспроизводят мать-отчизну точь-в-точь как она была, как она жила! Таков Полевой, так изображает он Русь, не умствуя лукаво, но чувствуя глубоко и сердцем угадывая таинственные гиероглифы характеров, бывших непопятными даже тем, кои носили их на челе. Оп пламенными буквами переписывает их на душах наших, затепляя души перед высоким, перед доблестным! Шалею о тех, которые не постигают или не хотят обнять мысли самоотвержения, проявленной на две грани в "Клятве"; но, убежден я, скоро настанет время, что отдадут справедливость Полевому, равно за его историю и повести, что публика не будет больше прятать в рукав свою руку, но подаст ему ее без перчатки и скажет от сердца: "Спасибо!" Впрочем, неполный успех "Клятвы" произошел, вероятно, от слога: это концерт Бетховена, сыгранный на плохой скрипке. Со всем тем "Клятва" есть дело не только труда и учености, но познаний и вдохновенья; оно стоит не пустого любопытства, но душевного участия, не базарной похвалы книгопродавцев, но искренней признательности. Ждем с нетерпением, что автор, по своему обету, положит другой такой же цветок поэзии на могилу минувшего.

Дагестан, 1833

О РОМАНТИЗМЕ

Человек живет чувствами, умом и волею. Слияние их есть мысль, ибо что такое чувство как не осуществленная мысль? Что такое ум как не опытность мысли? Что такое воля как не мысль, преходящая в дело? Потому-то существо, одаренное мыслию, стремится чувствовать, познавать и действовать. Полагая чувства только орудиями, передающими разуму впечатление предметов, в нас и около нас находящихся, мы прямо обратимся к познанию. Человек не иначе может познавать свое бытие, как в сосуществовании внешних предметов, чувствам его подлежащих.

Прикасаясь, например, ко мне, он ощущает, что рука его не камень; глядя на солнце, он отличает, что то не глаз его, и следовательно убеждается в одно время не только в том, что он сам существует, но что и предметы сии существуют так же, как он. Из этого видим, что бытие и познание, равно как вещепознание и самопознание, неразлучны. Но неразделимые по своей сущности, они могут быть двойственны по способам наблюдения, т. е. человек может созерцать природу или из себя на внешние предметы, или обратно, от внешних предметов на себя. В первом случае он более объемлет окрестную природу; во втором более углубляется в свою собственную. Цель и свойство каждого наблюдения есть истина; но и к познанию истины есть два средства. Первое, весьма ограниченное, опыт, другое беспредельное воображение. Опыт постигает вещи, каковы они суть или какими быть должны, воображение творит их в себе, каковы они быть могут, и потому условие первого необходимость, границы его мир - но условия второго возможность, и он беспределен, как сама вселенная. Так, руководимый соотношениями и опытом, Архимед, купаясь, постиг тайну удельного веса твердых тел; так Невтон по сверканию воды предсказал ее горючесть, так Колумб, наблюдая течение моря, угадал бытие Нового Света. Все уступило предприимчивости естествоиспытателей. Земля, вода, огонь и ветер, пары и молния заплатили дань их воле, на все наложили они цепи общественных мыслей своих, т. е. орудий, ими изобретенных. Нетворческое воображение далеко опередило опыт, не имея никаких данных. Оно облекло речи одеждой письма, оно вообразило математическую точку, постигло делимость бесконечно малых; извлекло общие законы даже из отвлечешюстей изящного, убедилось в беспредельности миров за границею зрения и бессмертии духа, непостижимого чувствам. Одним словом воображение или, лучше сказать, мысль, от чувств независимая, бесконечна; ибо равно невозможно определить, как далека она от ничтожества и от совершенства, к которому стремимся.

До сих пор мы говорили только о самобытности мысли в человеке. До сих пор ее умозрения могли существовать, не проявляясь. Теперь обратимся к обнаруженной воле, т. е. действию, душа которого есть доброта, ибо для чего иного, как не для достижения собствепного или общего блага покидает человек покой бездействия? Самое избежание вреда и удовольствие суть уже блага.

Правда, собственное невежество, предрассудки, воспитание и дурные примеры высших совращают не только людей, но целые народы с пути добродетели, не понимая того, что пороки, сколько б они лестны ни были, разрушают здоровье и покой. Это личное благо каждого основано на непременном благе общем, что высочайшая политика есть правота, что возмездие за добро и зло и самое счастие находятся не вне, а внутри нас самих. Люди корыствуют, коварствуют, угнетают, мстят во имя бога, законов, которых не понимают они! Но даже и сии заблуждения доказывают врожденное стремление души человеческой к взаимному благу, т. е. доброте.

И так действие, или проявление мыслей, может выразиться в разных видах или формах. Все равно, будет ли оно облечено словами или музыкою, краскою или движениями ИЛИ деяниями. Но все вещественные образы заключаются в известном пространстве. Все явления происходят в известном времени. Следственно, они ограничены, они конечны. Всегда ли же беспредельная мысль может вместиться в известные пределы выражения? Конечно, нет. При этом представляются три случая: или выражение превзойдет мысль, и тогда следствием того будет смешная надутость, пышность ободочки, которая еще явнее выкажет нищету идеи, или мысль найдет равносильное себе выражение, и тогда чем совершеннее будет союз их, тем прекраснее, тем ощутительнее окажется достоинство обеих. Простота и единство суть отличительные качества подобного выражения. Вид этот я назову отражателъностию, потому что он как в зеркале передает мысль производителя во всей полноте и со всеми ее оттенками, или наконец мысль огромностию своею превысит объем выражения, в которое теснится, и тогда она должна или расторгнуть форму, как порох орудие, или разлиться как преполненный кубок, или вместиться во многие виды подобно соку древесному, разлагающемуся в корень и кору, в плову и листья, то развитому цветом, то зреющему в плоде. Неясность и многосторонность должны быть необходимыми спутниками таггого слияния бесконечного с конечным, утонченного с грубым. Назовем это идеалъностию, потому что идея или мысль превышает здесь свое выражение. Вот начало классицизма и романтизма.

Цель наблюдения, сказали мы, есть истина, а душа действия - доброта. Прибавим, что совершенное слияние той и другой есть изящное или поэзия (здесь беру я поэзию не как науку, но как идею), неотъемлемым качеством которой должно быть изобретение. Поэзия, объемля всю природу, не подражает ей, но только ее средствами облекает идеалы своего оригинального, творческого духа. Покорная общему закону естества - движению, она, как необозримый поток, катится вдаль между берегами того, что есть и чего быть не может; создает свой условный мир, свое образцовое человечество, и каждый шаг к собственному усовершению открывает ей новый горизонт идеального совершенства. Требуя только возможного, она является во всех видимых образах, но преимуществен

но в совершеннейшем выражении мыслей - в словесности. Но там, где нет творчества, - нет поэзии, и вот почему науки описательные, точные, и вообще всякое подражание природе и произведениям людей даже случайной добродетели не входят в очаровательный круг прекрасного, потому что в них нет или доброты в истине, или истины в доброте. Например, в летописи заключается истина, но она не оживлена нравоучительными уроками доблести. Картины Теньера верны, но без всякого благородства. Подражание мяуканью может быть весьма точно, но какая цель его? Храбрость для защиты отечества добродетель, но храбрость в разбойнике - злодейство. Самоотвержение Дон-Кишота привлекательно, но зато дурное применение оного к действиям смешно и вредно. Благодеяние из корыстных видов - близорукая доброта, которая обращается во вред многим и принадлежит к сему же разряду.

Мало-помалу туман, скрывающий границу между классическим и романтическим, рассеивается. Эстетики определят качества того и другого рода. В самой России, правда, немногие, но вато истинно просвещенные люди выхаживают права гражданства милому гостю романтизму. Считаю нелишним и я изложить здесь новейшие о том понятия, как отразились они в уме моем сквозь призму философии.

ПИСЬМА

1. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

С.-Петербург, <1 - 18 января 1824 г.>

Любезнейший, добрейший и почтеннейший из князей, князь Петр Андреевич, я приношу к Вам свою повинную голову за свое долгое молчание; но не обвиняйте меня в неблагодарности, а скорей припишите это моему скучно-ветреному праву и лености, которая в беспрестанной ссоре с приличиями света и с желаниями сердца. Хоть для своих, если не для святых святок, простите ленивцу, чтоб я мог по-прежнему болтать перед Вами всякие пустяки, не боясь оговорки.

Скажите по совести, князь, ваше мнение о "Полярной" нынешнего года, чей же суд может быть полезнее, как не Ваш, и я очень любопытен ведать его. Что касается до здешнего, света, то мнения о ней многосторонни. Дамы (как я и предполагал) не столь хвалят новую, потому что проза в ней не в их вкусе. Напротив, г-да мужчины прилепляются к прозаической части и говорят, что она дельнее прошлогодней. Прошу теперь отделить истину от причин, заставляющих так говорить, и потом еще вычесть из суммы авторское самолюбие, которое дробями замешается всюду! Правду сказать, критика и без проса етил, он увидел даже Сафу (возрадуйся, Сушков), а графских моряков, точно как Крылова "Любопытный", и не приметил. Comment cela vous plait? C'est une perle pour notre Doyen Dmitrieff; c'est un trait impayable pour la biographie de metroman. [Как это вам нравится? Это жемчужина для нашего старейшины Дмитриева; это уморительная черта для биографии метромана (Фр.).] (Примеч. автора.)] Так прокрался туда бессмысленный Родзянка и добрый, но хромающий и стихами Норов, Влад. Измайлов с баснею, которая, конечно, не попадет в историю, и еще кой-кто из заштатных стихотворцев. Поблагодарите почтеннейшего Ивана Ивановича за его басенки, они всем очень нравятся и вообще они так хороши, что многим безымянность автора прозрачна, и мой башмак тебе не в пору служит лозунгом соединения. Ваш молоток и гвоздь оборотился уже пословицей, хотя и не давным-давно, по крайней мере надолго, покуда существуют молотки; но как дело уже в шляпе, то я, право, тоскуя все об одном и давая волю рукам, боюсь Вам наскучить и потому обращаюсь к другому.

Денис Васильевич не смиловался, и ничем чего

Весь Ваш

Алекс. Бестужев.

P. S. Veullez bien, mon prince, de faire mes hommages

a m-me Votre epouse.

[Благоволите, князь, передать мое почтение Вашей супруге (фр.)]

2. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

С.-Петербург, 28 генваря 1824 г.

Письмо Ваше, почтеннейший Петр Андреевич, получил я сегодня и отвечаю на него немедленно. Благодарю за откровенность в суждении о "Полярной"; в нем на три четверти я совершенно согласен, в остальном отбился от мнения Вашего, вероятно оттого, что смотрел с другой точки, - переберем это по порядку Вашего письма, которое теперь перед глазами и, конечно, всегда останется в памяти. За лепетанье нашей поэзии я, конечно, ни перед богом, ни перед добрыми людьми не виноват - это бумажные цветки вымученной фантазии, это китайская живопись, в которой хороши одни лишь краски. Цензура обрезала наши червонцы, а многие медали и вовсе выбросила вон поневоле довольствуешься бряцающею медью. Зато, если в наших пьесах не было отличпых, в них (кроме родзянкиных) не было зато и вовсе дурных, и, говоря Башуцкого словами, они все, право, чистоплотны. "Послания к Людмилу" я не хвалил, о "Дер<евенском> философе" отозвался двусмысленно, тем более о его авторе. Комический дар не есть еще дар к комедии; впрочем, вы угадываете, не читав его. В "Лукавине" я виноват без всякого лукавства. Писарева стоило бы отделать путем за его шашпи: переводит пьесу с скверного французского перевода, выпускает лучшие сцены и смеет еще "Школу злословия" выдать за свое сочиненье! Это чересчур по-гостинодворски. За немца моего немного заступлюсь, ибо знаю и чувствую в природе человеческой подобные страсти, а писал это по внушению сердца и не в подражание Шиллеру, след<ственно>, оно не могло меня увлечь вне природы - век, мною взятый, представлял тому тысячные примеры, и я могу подкрепить это историческими доводами. О брате не судья, но в Жуковском нахожу не сцены, а декорации. Пушкин виден у нас как в обломках зеркала - он поскупился на сей раз; однако ж ода Баратынского, князь, на счастие, право, стоит взгляда; даже Дельвиг оперился в полярное путешествие, и, конечно, редкие из альманахов французских были так богаты хорошенькими безделицами, как наш, хотя я согласен, что они бесцветны перед взором ума.

Насчет Качеиовского - если Вы меня укоряете в пристрастии, то и мне кажется, что Вы от него не совсем изъяты; об этом уже был у нас и спор у любезнейшего Федора Ивановича: я в нем нахожу кой-какие литературные заслуги - Вы не признаете вовсе никакого достоинства. Радикальность реже обыкновенного, а потому, думаю, и случайность справедливости вероятнее упадет на мою сторону. Впрочем, если бы я и уверился в противном, то быстрый скачок от прошлогодней хвалы к укорам не показался ли бы странным? Зато другие мнения, конечно, не имели влияния на мой суд, - я не боюсь никому говорить правды и не жертвую своей совестию в угоду благодетелей, которых, слава богу, у меня и нет; но как бы не грех мне был, напр<имер>, если бы убил я Сергея Глинку?..

Вы еще худо знаете нашу цензуру, любезнейший князь, когда воображать можете, что она бы позволила ремарку о некоторых причинах, не позволивших напечатать Ваших стихов. А мы многое бы потеряли, если б отказались от такого наследства, как седьмая часть Ваших стихов. Что ж обезобразила пренелепая, в том каемся, но поставьте себя на нашем месте и скажите, отказались ли бы Вы украсть, как Прометей, не только взять попросту, огнь о неба, чтоб оразумить свою мраморную статую? "В шляпе дело" получено нами от А. Измайлова и здесь в большом ходу. Вас мучит старинный грех, т. е. последний куплет? Помилуйте, князь, надобно ж чем-нибудь платить за простой в России. Гнедич ничего беглого . Здесь все, даже безграмотные, читают ее - c'est la fureur! [Это фурор! (фр.)] К Вам вряд ли удастся, отдохнуть умом и душою. Между тем вторично и сердечно благодарю Вас за правду; я вспоен на ней, и потому это лестно и приятно для меня, - столько же, как полезно слышать ее от умнейшего из князей и любезнейшего из людей. Простите <и> будьте добры, как прежде, до любящего и уважающего Вас

Алек. Бестужева.

P. S. Я позабыл Вам описать, что недавно мы давали обед всем участникам "Полярной звезды". Вид был прелюбезный: многие враги сидели мирно об руку, и литературная ненависть не мешалась в личную.

P. S. Я пользуюсь пробелами, чтобы сказать, что издание И<вана> Ивановича (я бью ему челом) пошло в расход и вашим предисл<овием> все восхищаются.

P. S. Я сейчас услышал, что графиня Кутайсова выходит замуж за Алексея Голицына! Счастливый путь!..

3. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

Петербург, 17 июня 1824 г.

Мы потеряли брата, князь, в Бейроне, человечество - своего бойца, литература - своего Гомера мыслей. Теперь можно воскликнуть словами Библии: куда сокрылся ты, лучезарный Люцифер! "Смерть сорвала с неба эту златую звезду", и какое-то отчаянное эхо его падения отозвалось в сердцах у всех людей благомыслящих. Я не мог, я не хотел верить этому, ожидал, что это журнальная смерть, что это расчетливая выдумка газетчиков, но это была правда, ужасная правда. Он умер, но какая завидная смерть... он умер для Греции, если не за греков, которые в кровавой купели смыли с себя прежний позор. Он завещал человечеству великие истины, в изумляющем дарованье своем, а в благородстве своего духа пример для возвышенных поэтов. И этого-то исполина гнала клевета, и зависть изгнала из отечества, и обе отравили родимый воздух; история причислит его к числу тех немногих людей, которые не увлекались пристрастием к своему, но действовали для пользы всего рода человеческого.

Вы спрашиваете меня, почтеннейший Петр Андреевич, для чего я не пишу в журналы, но я до сих пор совсем не имею времени, скача беспрестанно по дорогам для обозрения, так что мне не удается попасть на проселочную дорогу словесности. Притом теперь уже не поздно ли вновь начинать войну; критики опадают, как листья, но дерево живет веки, и, конечно, все выходки М. Дмитриева с товарищи и вкладчики столь же мало замарали известность вашу, как Прадоны славу Вольтера. Безыменные брани доказали публике и характер и вздорность человека, который не стоит имени, которое на него надето и, как видно, кажется ему хомутом, ибо он снимает его, чтобы на-брыкаться в своем виде. Ей-богу, досадно, что эти господа из критики сделали ослиную челюсть и воображают, что они Сампсоны. Мысль Ваша, любезный князь, о составлении общества для издания книг принадлежит к мечтам поэта, а не к прозаической истине нашего быту; она делает честь Вашему сердцу - но, князь, может быть, только оно одно из Ваших друзей и товарищей не устарело в холоде самолюбия и не иссохло от расчетов. Оглянитесь кругом себя, и кого найдете Вы помощниками радушными?

Одни могут, но не захотят, а другие при всем желании не могут, ибо тут нужны деньги и деньги. На расход же надеяться нечего - в этой главе Вы всегда ошибались, князь, воображая, что у нас в самом деле читаются и расходятся книги. При том не забудьте также, какими глазами будут смотреть на это цензоры и министры. Нет, нет.

"Мы видим сны золотые, а сами от голоду мрем".

Россию нельзя сравнивать с Францией; у нас не позволяют и читать энциклопедии, не только писать что-нибудь подобное. Но главное неудобство есть недостаток доброй воли. Назовите мне, кроме И. И. Дмитриева, хоть одного значащего человека, который бы захотел там участвовать? Если ж и назовете, то обманетесь.

Меня очень порадовала весточка, что Вы готовите для пас кое-что... Жду с нетерпеньем этого. У Дельвига будет много хороших стихов - не надо бы и нам, старикам, ударить в грязь челом, а это дело господ поэтов. Я завидую Вашей жизни - посреди семейства, вдалеке от сплетней и рядом с природою, Вы должны быть спокойны и на пороге у счастия. Может, скоро увижусь с Вами в Москве или в Остафьеве - не забудьте до тех пор искренне Вас любящего

Алекс. Бестужева.

P. S. Рылеев потерял мать и сам болен. Он вам, однако ж, не забыл свидетельствовать своего уважения.

4. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

Петербург. 20 сентября 1824 г.

Никогда еще не писал я к Вам от столь чистого сердца, почтеннейший Петр Андреевич, как теперь, тем более, что долее виноват я был в молчании; хотя до половины невольно, ибо все лето напролет скитался по дорогам, и месяц целый, вековой, провел в Риге. Теперь пишу к Вам, чтобы отвесть душу, огорченную подлостию людскою и вместе с жалобою слить и просьбу свою о помощи литературной. Из копии с письма нашего к Воейкову увидите Вы, каков он человек; но если узнаете низкие пружины, еаставляющие его действовать, то подивитесь и пуще ничтожной зависти и корысти человеческой. План "Северных цветов" им начертан, и недаром, это уже и он сам говорит, по, чтобы подорвать нас, употребляет он все средства. Мутят нас через Льва с Пушкиным; перепечатывают стихи, назначенные в "Звезду" им и Козловым, научили Баратынского увезти тетрадь, проданную давно нам, будто нечаянно. Одним словом, делают из литературы какой-то толкучий рынок. Вследствие этого, однако ж, мы весьма бедны стихами - выручите нас, князь, попросите у Ивана Ивановича о том же. Иначе мы должны будем отложить издание до времен более благоприятных, чем нынешние, хотя и не хочется сойти с поля без бою. Слёнин, конечно, имеет все денежные выгоды на своей стороне, ибо сам продавать будет, а выгоды брать ни за что ни про что, заплатив только треть Дельвигу за торг чужими стихами. Следственно, ему с полгоря давать лучшее издание; но мое мнение - взять простотой, коли сущность хороша, и потому даже не хочется и виньеток делать, ибо раньше я не успел, занятый службою и расстроенный кой-какими обстоятельствами, а Рылеев убитый потерею матери и сына и болезнию своею и своей жены. Впрочем, когда успеем, то постараемся и это сделать, хотя, по граверам судя, потеря и без них велика не будет.

Я познакомился с Грибоедовым, но еще не сошелся с ним, во-первых, потому, что то он, то я здесь не жил, а, во-вторых, мне кажется, что он любит поклонение, и бог Аполлон ему судья за сведенье с ума Кюхельбекера: какую чуху, прости господи, напорол он в своей "Миемози-не"! Впрочем, в два или три свиданья наши я видел в нем и любезного европейца и просвещепного человека - две редкие вещи в одной особе, особенно на Руси. Мы говорили о Вас, любезнейший кнзяь, - и я помирился с человечеством и литературою.

Скажите, князь, что Вы запали на поле словесном? От Вас ни словечка в журналах, и я перелистываю их без станций, не находя Вашего имени! На земле дожди, а там - засуха, и только одна саранча напоминает нам, что в них есть общее с житейским. У нас так лучше - из эфемерных журнальных статеек нашли средство вывесть донос. Борис Федоров (с позволения сказать, тоже писака) подал на высочайшее имя просьбу, к министру просвещения донос, что Булгарин хочет унизить царствующий род, критикуя его статью, где Булгарин уличает его в ложной ссылке на Брюса, означая свадьбу Петра I позже. Тот представил оригинал книги, но чем это кончится - неизвестно! Каково, князь! и эти люди смеют называть себя литераторами, и этих людей терпят на свете, в обществе! О, времена! Поверите ли, князь, что чем дольше живу я, тем несноснее становятся мне люди и тем менее я нахожу их. Это было бы и с Вами, любезнейший из князей, если б благородное сердце Ваше могло понять черноту других сердец - и, конечно, не я сорву повязку обольщения с глаз Ваших, ибо с этим неразлучна потеря едва ли пе лучшей мечты жизни. О князь, Ваше бы сердце разорвалось на части, если б узнали Вы дела и мысли тех, кого считаете лучшими своими друзьями - для одного этого не зову себя другом Вашим, чтобы в будущем не делить нарекания, как в настоящем не похожу я на них чувствами, люблю и уважаю Вас от сердца.

Александр Бестужев

P. S. Нельзя ли поспешить присылкою - мы принимаемся за печатание?

5. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

СПб., 3 ноября 1824 г.

Не подивитесь, любезный князь, что в прошедшем письме я писал к Вам такими черными чернилами - это было в припадке досады, которые часто и нехотя на меня находят. Впрочем, хотя там было мало складу, зато много правды. Молчание Ваше, правда, меня беспокоило; я думал, уж не рассердился ли князь за мистификацию, но ответ Ваш мне был отводом души. Благодарю сердечно за участие, которое берете Вы в "Звезде") и в звездочетах - это утешительно еще более как человеку, чем как издателю. Жуковский с нами и в прошлом году и в нынешнем поступил иначе; обещал горы, а дал мышь. Отдал "Иванов вечер" и взял назад; а теперь (мне, признаюсь, всего досаднее, что я так искренно писал к нему) в то самое время отказал на мое письмо, уверяя, что ничего нет, когда отдавал Дельвигу новую элегию. Я дивлюсь только в этих людях: из какого дохода они лгут и очки другим вставляют? Впрочем, я уже отсердился и теперь только смеюсь на подобные сплетни. Насчет издания "Полярной" - мы никогда и не думали экономить, но невозможность издать к новому году заставила меня говорить о ненадобности виньеток. Теперь это уже решено - они будут.

Болото приготовим славное - были бы словесные черти хороши. А нельзя ие признаться, что до сих пор у нас еще нет мастерских штук, хотя стихов столько, что Лапландию натопить можно. Пушкин ни гу-гу. Советуете ли Вы напечатать "Разбойников" или нет? Я в сомнении, ибо Воейков подвел нас. Раич прислал отрывок из "Иерусалима", но это широко, как разлив Волги; часть однако ж напечатаем. В обозрении не премину сказать моего мнения о лике Лжедмитриева. Не даст ли настоящий своего "Каплуна"? - что смотреть на кочан, изъеденный червями латыни. Грибоедов Вам кланяется, я сегодня его видел. Я от его комедии в восхищеньи и преклоняю колено перед даром самородным - это чудо! Одна только шутка о баснях могла бы обессмертить его. Цензура его херит - он в ипохондрии, но с тех пор как лучше его узнаю, я более и более уважаю его характер и снисхожу к его странностям. Здесь нового ничего, кроме печатного, нет. Рекомендую Вам подателя этого письма г-на Орджинского, моего доброго приятеля. Вы его полюбите, если он это заслужит. Денис Васильевич может о нем сказать более, а я хотя бы и хотел, но спешу. Будьте счастливы, любезнейший князь. Этого желает Вам искренно Вас почитающий

Алекс. Бестужев.

6. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

СПб., 12 генваря 1825 г.

Желаю, князь, чтобы счастье переменилось к Вам на лучшее, но чтобы Вы для меня остались те же. Я не мог приехать в Москву, потому что товарищи мои по аксельбанту разъехались по отпускам, да и "Звезда" была в за-оытьи до сих пор. Но будущей зимой заеду в белокаменную на 3 месяца, чтобы хорошенько с ней ознакомиться. Благодарю вас за выписку из "Меркурия", но он у нас полтора месяца прежде был, и мы с удовольствием читали ответную статью Р. В. G. Очень мило и умно написана. Однако ж, говорят, Катенин воззрился и пишет в Париж бранную очень отместку. Для того и Н. Муханов удержался печатать в "Conservateur". Здесь были литературные комедии, так что мы со смеху умирали, - Булга-рин пьяный мирился и лобызался с Дельвигом и Б. Федоровым, точно был тогда чистый понедельник! Все мелочные страстишки вышли наружу, и каждый изъявил свое неудовольствие вслух. Это было на ужине у Никитина. Лобанов, например, признался, что он сердит на всех, зачем его мало хвалят, и просил извинения у Чеславского, что он убил его переводом "Федры", и пр. и пр. Праздники я провел здесь очень шумно, возлияния Вакху были часты и сильны, и я думал, что я возродился для московской моей жизни, - помните ли геркулесовы наши подвиги, любезнейший князь! Право, я с удовольствием вспоминаю вихрь, в котором я у Вас кружился, и жажду попасть на несколько времени в такой же. Каковы кажутся вам "Северные цветы"? Здесь их покупают и не хвалят - как-то у Вас? Мне стихи Дельвига лучше всех нравятся. Жуковский на излете. Крылов строчит уже, а не пишет. Пушкин не в своей колее, а главный недостаток книжки есть совершенное отсутствие веселости - не на чем улыбнуться. Разве над добродушием Плетнева, который возвышает тропарь свой в акафисте Баратынскому и прочим. Впрочем, не подумайте, что тут говорит зависть, - я наперед говорю, что наша "Звезда" не многим будет лучше "Цветов", - мы ие имели ни ловкости, ни время, ни расположения для улучшения своего альманаха. Впрочем, что будет, то будет, а будет то, что бог даст. Присылайте только подмогу, любезный Петр Андреевич, - мы начали печатать уже. Цензура строга и глупа по-прежнему, и здесь день за днем валит без отмены и без замены. Грибоедов со мною сошелся - он пре-благородный человек; его комедия сводит здесь всех с ума - и по достоинству. Пущин едет к Пушкину, - здесь славят его "Цыган", а 1-я песнь "Онегина" пропущена без всяких выемок. Рылеев посылает к Вам письмо к Му-ханову и, в случае его отбытия, просит покорнейше по нем распорядиться. Будьте счастливы, любезный и почтенный князь, и не забывайте ленивца

А. Бестужева.

7. А. С. ПУШКИН,

9 марта 1825.

Долго не отвечал я тебе, любезный Пушкин, не вини: был занят механикою издания "Полярной". Она кончается (т. е. оживает), и я дышу свободнее и приступаю вновь к литературным спорам. Поговорим об "Онегине",

Ты очень искусно отбиваешь возражения насчет предмета - но я не убежден в том, будто велика заслуга оплодотворить тощее поле предмета, хотя и соглашаюсь, что тут надобно много искусства и труда. Чудно привить яблоки к сосне - но это бывает, это дивит, а все-таки яблоки пахнут смолою. Трудно попасть горошинкой в ушко иглы; но ты знаешь награду, которую назначил за это Филипп! Между тем как убить в высоте орла, надобно и много искусства и хорошее ружье. Ружье - талант, птица - предмет - для чего ж тебе из пушки стрелять в бабочку? Ты говоришь, что многие гении занимались этим - я и не спорю; но если они ставили это искусство выше изящной, высокой поэзии, то, верно, шутя. Слова Буало, будто хороший куплетец лучше иной поэмы, нигде уже ныне не находят верующих; ибо Рубан, бесталанный Рубан, написал несколько хороших стихов. Но читаемую поэму папишет не всякий. Проговориться не значит говорить; блеснуть можно и не горя. Чем выше предмет, тем более надобно силы, чтобы объять его, его постичь, его одушевить. Иначе ты покажешься мошкою на пирамиде, муравьем, который силится поднять яйцо орла. Одним словом, как бы ни был велик и богат предмет стихотворения, он станет таким только в руках гения. Сладок сок кокоса; но для того, чтоб извлечь его, потребна не ребяческая сила. В доказательство тому приведу и пример, что может быть поэти-чественнее Петра? И кто написал его сносно? Нет, Пушкин, нет, никогда не соглашусь, что поэма заключается в предмете, а не в исполнении! Что свет можно описывать в поэтических формах, это несомненно; но дал ли ты "Онегину" поэтические формы, кроме стихов? Поставил ли ты его в контраст со светом, чтоб в резком злословии показать его резкие черты? Я вижу франта, который душой и телом предан моде; я вижу человека, которых тысячи встречаю наяву, ибо самая холодность, и мизантропия, и странность теперь в числе туалетных приборов. Конечно, многие картины прелестны; но они неполны, ты схватил петербургский свет, по не проник в него. Прочти Бейрона; он, не знавши нашего Петербурга, описал его схоже, там, где касалось до глубокого познания людей. У него даже притворное пустословие скрывает в себе замечания философские, а про сатиру и говорить нечего. Я не знаю человека, который бы лучше его, портретнее его очеркивал характеры, схватывал в них новые проблески страстей и страстишек. И как зла и как свежа его сатира! Не думай, однако ж, что мне не нравится твой "Онегин", напротив. Бея её мечтательная часть прелестна, но в этой части я не вижу уже Онегина, а только тебя. Не отсоветываю даже писать в этом роде, ибо он должен нравиться массе публики; но желал бы только, чтоб ты разуверился в превосходстве его над другими. Впрочем, мое мнение не аксиома; но я невольно отдаю преимущество тому, что колеблет душу, что ее возвышает, что трогает русское сердце; а мало ли таких предметов, и они ждут тебя! Стоит ли вырезывать изображения из яблочного семечка, подобно браминам индийским, когда у тебя в руке резец Пракси-теля? Страсти и время не возвращаются - а мы не вечны!!!

Озираясь назад, вижу мое письмо, испещренное сравнениями. Извини эту глинкинскую страсть, которая порой мне припадает. Извини мою искренность, я солдат и говорю прямо, в ком вижу прямое дарование. Ты великой льстец насчет Рылеева и так же справедлив, сравнивая себя с Баратынским в элегиях, как говоря, что бросишь писать от первого поэмы - унижение паче гордости. Я, напротив, скажу, что, кроме поэм, тебе ничего писать не должно. Только избави боже от эпопеи. Это богатый памятник словесности, по надгробный. Мы не греки и не римляне, и для нас другие сказки надобны.

О здешних новостях словесных и бессловесных не многое можно сказать. Они очень не длинны по объему, но весьма по скуке. Скажу только, что Козлов написал "Чернеца", и, говорят, недурно. У него есть искры чувства, но ливрея поэзии на нем еще не обносилась, и не дай бог судить о Бейроне по его переводам: это лорд в Жуковского пудре. Н. Языков точно имеет весь запас поэзии, чувства и охоту учиться, но пребывание его на родине не много дало полету воображению. Пьесы в П.<олярной> 3.<везде> только что отзываются прежними его произведениями. Что же касается до Баратынского - я перестал веровать в его талант. Он исфранцу-зился вовсе. Его "Эдда" есть отпечаток ничтожности, и по предмету и по исполнению, да и в самом "Черепе" я не вижу целого: одна мысль, хорошо выраженная, и только. Конец - мишура. Бейрон не захотел после Гамлета пробовать этого сюжета и написал забавную надпись, о которой так важно толкует Плетнев. Скажу о себе: я с жаждою глотаю английскую литературу и душой благодарен английскому языку - он научил меня мыслить, он обратил меня к природе - это неистощимый источник! Я готов даже сказать: il n'y a point de salut hors la litterature Ang-laise [Нет спасенья вне английской литературы (фр.)]. Если можешь, учись ему. Ты будешь заплочен сторицею за труды. Будь счастлив, сколько можно: вот желание твоего.

Алекс. Бестужева.

8. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

Петербург, 30 октября 1825 г.

Я на Вас очень сердит, любезнейший князь: дважды были Вы в Петербурге и ни разу не удостоили меня посещением; это мне тем более чувствительно, что в последнюю побывку Вашу мне не удалось с Вами слова сказать... все в Царском да в Царском, а коли в столице, то кстати ли в аристократическом кругу вспомнить о старом приятеле! Даже и не заслали сказать, когда бы Вас увидеть. Как приятель (я думал так), казалось, мог бы я иметь право на уголок в Вашей памяти, хотя и на походном положении, как знакомый даже притязание на визит? Как бы то ни было, я сердился от чистого сердца, потому что неискренно люблю Вас, и пусть эта откровенность Вам докажет, что я не люблю держать за душой и чего. В Москве, думаю, мы помиримся. Я сбираюсь туда в начале декабря. Мы начинаем печатать "Полярную" и у ледяного моря нашей словесности ждем погоды. Стихотворная часть больно слаба у нас. Пушкин не пишет ни к кому и напишет ли? Бог весть. Прочие или ничтожны или ленивы. Многие (в том числе и Вы) обещают - и только. Как думаете сдержать свое слово? Как князь или как поэт? Дайте весточку. У Вас "Океан" есть, у Вас есть, несомненно, и другие достойные Вас пьесы. Мне не верится, чтоб ревельские красоты не одушевили Ваше перо. Стоит только пошарить в карманах да переписать. Как, однако ж, трудно последнее - я испытал на деле. Помните ли?

Засвидетельствуйте мое уважение княгине и скажите, что я с большим удовольствием вспоминаю оранские балы. И тем живее, что здесь вовсе отказался от танцев и света.

Нарышкина баснею мелких офицериков стала, все сватает дочь... Будьте здоровы, веселы, любезнейший князь, и вспомните хоть раз если не Александра Бестужева, то Бестужева, издателя "Полярной звезды".

Ваш А. Б.

9. ПИСЬМО К НИКОЛАЮ I

ИЗ ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

Об историческом ходе свободомыслия в России

Уверенный, что вы, государь, любите истину, я беру дерзновение изложить пред вами исторический ход свободомыслия в России и вообще многих понятий, составляющих нравственную и политическую часть предприятия 14 декабря. Я буду говорить с полной откровенно-стию, не скрывая худого, не смягчая даже выражений, ибо долг верноподданного есть говорить монарху правду без прикраски. Приступаю.

Начало царствования императора Александра было ознаменовано самыми блестящими надеждами для благосостояния России. Дворянство отдохнуло, купечество не жаловалось на кредит, войска служили без труда, ученые учились, чему хотели; все говорили, что думали, и все по многому хорошему ждали еще лучшего. К несчастию, обстоятельства до того не допустили, и надежды состарелись без исполнения. Неудачная война 1807 г. и другие много-стоящие расстроили финансы; но того еще не замечали в приготовлениях к войне Отечественной. Наконец Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то народ русский впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России. Правительство само произнесло слова: "свобода, освобождение!" Само рассевало сочинения о злоупотреблении неограниченной власти Наполеона, и клик русского монарха огласил берега Рейна и Сены. Еще война длилась, когда ратники, возвратясь в домы, первые разнесли ропот в классе народа. "Мы проливали кровь, - говорили они, - а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, а нас опять тиранят господа". Войска от генералов до солдат, пришедши назад, только и толковали: "как хорошо в чужих землях". Сравнение со своим естественно произвело вопрос; почему же не так у нас?,

Сначала, покуда говорили о том беспрепятственно, это расходилось на ветер, ибо ум, как порох, опасен только сжатый. Луч надежды, что государь император даст конституцию, как он то упомянул при открытии сейма в Варшаве, и попытка некоторых генералов освободить рабов своих еще ласкали многих. Но с 1817 г. все переменилось. Люди, видевшие худое или желавшие лучшего, от множества шпионов принуждены стали разговаривать скрытно, - и вот начало тайных обществ. Притеснение начальством заслуженных офицеров разгорячало умы. Предпочтение немецких фамилий перед русскими обижало народную гордость. Тогда-то стали говорить военные: "Для того ль освободили мы Европу, чтобы наложить ее цепи на себя? Для того ль дали конституцию Франции, чтобы не сметь говорить о ней, и купили кровью первенство между народами, чтобы нас унижали дома?" Уничтожение нормальных школ и гонение на просвещение заставило думать, в безнадежности, о важнейших мерах. А как ропот народа, от истощения и злоупотребления земских и гражданских властей происшедший, грозил кровавою ре-волюциею, то общества вознамерились отвратить меньшим злом большее и начать свои действия при первом удобном случае. Теперь я опишу положение, в каком видели мы Россию.

Войска Наполеона, как саранча, оставили за собой надолго семена разрушения. Многие губернии обнищали, и правительство медлительными мерами или скудным пособием дало им вовсе погибнуть. Дожди и засухи голодили другие края. Устройство непрочных дорог занимало руки трети России, а хлеб гнил на корню. Злоупотребления исправников стали заметнее обедневшим крестьянам [О притеснениях земских чиновников можно написать книгу. Малейший распорядок свыше дает им повод к тысяче насилий и взяток. То сберут крестьян в сенокос или жатву и месяц ничего не делают. То дадут сделать и потом ломают, говоря, что это не по форме. Назначают на работу ближних вдаль и наоборот, чтобы взять за увольнение несколько рублей с брата. Да и кроме того сбирают прибавочные налоги, без всякого вида, так что с души сходит втрое противу указных податей, и проч. (Примеч. автора)], а угнетения дворян чувствительнее, потому что они стали понимать права людей [Поведение русских дворян в этом отношении ужасно. Негры на плантациях счастливее многих помещичьих крестьян. Продавать в розницу семьи, похитить невинность, развратить жен крестьянских - считается ни во что и делается явно. Не говорю уже о барщине и оброках, но есть изверги, которые раздают борзых щенков для выкормления грудью крестьянок!! К счастию человечества, такие примеры не часты, но, к стыду оного, они существуют. (Примеч. автора.)]. Запрещение винокурения отняло во многих губерниях все средства к сбыту семян, а размножение питейных домов испортило нравственность и разорило крестьянский быт. Поселения парализировали не только умы и все промыслы тех мест, где устроились, и навели ужас на остальные. Частые переходы полков безмерно тяготили напутных жителей; редкость денег привела крестьян в неоплатные недоимки - одним словом, все они вздыхали о прежних годах, все роптали на настоящее, все жаждали лучшего до того, что пустой слух, будто даются места на Аму-Дарье, влек тысячи жителей Украины - куда? не знали сами. Целые селения снимались и бродили наугад, и многочисленные возмущения барщин ознаменовали три последние года царствования Александра.

Мещане, класс почтенный и значительный во всех других государствах, у нас ничтожен, беден, обременен повинностями, лишен средств к пропитанию. В других нациях они населяют города, у нас же, как города существуют только на карте [Отчего города наши пустеют, решить не трудно. Нижние инстанции не имеют решительного голоса. И тяжущиеся едут в столицу. По сей же причине лучшее дворянство уклоняется от неува-женных должностей и за крестами спешит ничего не делать в какой-нибудь министерской канцелярии. На кого же там работать ремесленнику? да и кому? Ибо дворянство наше держит доморощенных мастеровых. (Примеч. автора.)] и вольность ремесл стесняют в них цехи, то кочуют как цыгане, занимаясь щепетильною перепродажею. Упадок торговли отразился на них сильнее по их бедности, ибо они зависят от купцов как мелкие торгаши или как работники на фабриках.

Купечество, стесненное гильдиями и затрудненное в путях доставки, потерпело важный урон: в 1812 г. многие колоссальные фортуны погибли, другие расстроились. Дела с казною разорили множество купцов и подрядчиков, а с ними их клиентов и верителей, затяжкою в уплате, учетами и неправыми прижимками в приеме. Лихоимство проникло всюду. Разврат мнения дал силу потачки вексельному уставу [Устраняя прежнее право на личность банкрота (contrainte par corps). (Примеч. автора.)]. Злостные банкроты умножились, и доверие упало. Шаткость тарифа привела к нищете многих фабрикантов и испугала других и вывела правительство наше из веры, равно у своих, как и чужеземных негоциантов. Следствием сего был еще больший упадок нашего курса (то есть внешнего кредита), от государственных долгов происшедший, и всеобщая жалоба, что нет наличных. Запретительная система, обогащая контрабандистов, не поднимала цены на наши изделия, и, следуя моде, все платили втридорога за так называемые конфискованные товары. Наконец, указ, чтобы мещане и мелкие торговцы или записывались в гильдии, или платили бы налог, нанес бы решительный удар торговле, и удержание исполнения не удержало их от ропота. Впрочем, и без того упадок торговли был столь велик, что на главных ярмонках и в портах мена и отпуск за границу уменьшились третью. Купцы еще справедливо жаловались на иностранцев, особенно англичан, которые вопреки уставу [Им позволено только заниматься оптового куплею, не вступаясь в мелкие сделки. (Примеч. автора.)] имеют по селам своих агентов и, скупая в первые руки сырые произведения для вывоза за границу, лишают тем мелких торговцев промысла, а государство - обращения капиталов.

Дворянство было тоже недовольно за худой сбыт своих произведений, дороговизну предметов роскоши и долготою судопроизводства. Оно разделяется на три разряда: на просвещенных, из коих большая часть составляет знать; на грамотных, которые или мучат других как судьи, или сами таскаются по тяжбам, и, наконец, на невежд, которые живут по деревням, служат церковными старостами или уже в отставке, послужив, бог знает как, в полевых. Из них-то мелкопоместные составляют язву России: всегда виноватые и всегда ропщущие и желая жить не по достатку, а по претензиям своим, мучат бедных крестьян своих нещадно. Прочие разоряются на охоту, на капели, на столичную жизнь или от тяжб. Наибольшая часть лучшего дворянства, служа в военной службе или в столицах, требующих роскоши, доверяют хозяйство наемникам, которые обирают крестьян, обманывают господ, и таким образом 9/10 имений в России расстроено и в закладе. Духовенство сельское в жалком состоянии. Не имея никакого оклада, оно вовсе предано милости крестьян и оттого, принужденное угождать им, впадало само в пороки, для удаления коих учреждено. Между тем как сельское нищенствовало в неуважении, указ об одеждах жен священнических привел в волнение и неудовольствие богатое город- -ское духовенство.

Солдаты роптали на истому ученьями, чисткою, караулами; офицеры - на скудость жалованья и непомерную строгость. Матросы - на черную работу, удвоенную по злоупотреблению [Например, в Петербургском и Кронштадтском адмиралтействах положено: в 1-м - 90 лошадей для таскания бревен, во 2-м не знаю числа. Но дело в том, что ни одна лошадь не работает, а возит по гостям разных чиновников. Вместо же их запрягают несчастных матросов. Брат мой Николай и капитан-лейтенант Торсон могут дать подробнейшее сведение о многом множестве злоупотреблений по флоту. (Примеч. автора.)], морские офицеры - на бездействие. Люди с дарованиями жаловались, что им заграждают дорогу по службе, требуя лишь безмолвной покорности; ученые на то, что им не дают учить, молодежь на препятствия в ученьи. Словом, во всех углах виделись недовольные лица; на улицах пожимали плечами, везде шептались все говорили: к чему это приведет? Все элементы были в брожении. Одно лишь правительство беззаботно дремало над волканом, одни судебные места блаженствовали, ибо только для них Россия была обетованного землею. Лихоимство их взошло до неслыханного степени бесстыдства. Писаря заводили лошадей, повытчики покупали деревни, и только повышение цены взяток отличало вышние места, так что в столице под глазами блюстителей производился явный торг правосудием. Хорошо еще платить бы за дело, а то брали, водили и ничего не делали.

Вашему императорскому величеству, вероятно, известны теперь сии злоупотребления, но их крыли от покойного императора. Прибыльные места продавались по таксе и были обложены оброком. Центральность судебных мест, привлекая каждую безделицу к верху, способствовала апелляциям, справкам, пересудам, и десятки лет проходили прежде решения, то есть разорения обеих сторон. Одним словом, в казне, в судах, в комиссариатах, у губернаторов, у генерал-губернаторов, везде, где замешался интерес, кто мог, тот грабил, кто не смел, тот крал. Везде честные люди страдали, а ябедники и плуты радовались.

Вам, государь, уже сведомо, как, воспламененные таким положением России и видя все элементы, готовые к перемене, решились мы произвести переворот. Теперь осмелюсь изложить перед вашим величеством, что мы, делая сие, думали основываться вообще на правах народных и в особенности на затерянных русских. Но кроме того Батенков и я говорили, что мы имеем в это время (то есть около 14 декабря) на то политическое право, как в чистое междуцарствие. Ибо ваше величество отреклись от короны, а мы знали, что отречение государя цесаревича уже здесь [Ошибка наша состояла в том, что мы не знали о назначении вашего величества наследником престола. (Примеч. автора.)]. Притом же вы, государь, ожидая признания от Совета и Сената, некоторым образом признавали верховность народа, ибо правительство (без самодержца) есть не иное, как верхняя оного часть. Следственно, мы, действуя в лице народа, шли не противу вашего величества, но только для попрепятствования Сенату и Совету признавать оное, а не наше назначение. Отрицая же право народа во время междуцарствия избирать себе правителя или правительство, приводилось бы в сомнение самое возведение царствующей династии на престол России. Далее, правительница Анна, опершись на желание народа, изорвала свое обязательство. Великая Екатерина повела гвардию и толпу, ее провозгласившую, противу Петра III. Они обе на челе народа шли противу правительства. Неужели же право бывает только на стороне удачи? Политика, устраняя лица, смотрит только на факты. Мы же от одной присяги были уволены, а другой не принимали. Вашему величеству легко будет усмотреть шаткость сего предположения, но в то время я был уверен в правоте оного и действовал в том убеждении.

Вот мечты наши о будущем. Мы думали учредить Сенат из старейших и умнейших голов русских, в который надеялись привлечь всех важных людей нынешнего правления, ибо полагали, что власть и честолюбие всегда имели бы свою приманку. Палату же представителей составить по выбору народа изо всех состояний. Как неоспоримо, что общего мнения установить или дать ему силу нельзя иначе, как связав оное с интересом каждого, то на сем правиле основывали мы бескорыстие судей. Каждая инстанция имела бы у нас свой беспереносный круг действия; притом тяжущиеся могли бы избирать по произволу из известного числа судей любого, так что честь и выгода заставили бы их друг перед другом быть правдивее, а публичность судопроизводства, ограничение срока оного и свобода книгопечатания обличала бы нерадивых или криводушных. Для просвещения нижних классов народа хотели повсеместно завести ланкастерские школы. А чтобы поправить его нравственность, - то возвысить белое духовенство, дав оному способы к жизни. Увольнение винокурения и улучшение казенными средствами дорог между бедными и богатыми хлебом местами, поощрение земледелия и вообще покровительство промышленности привело бы в довольство крестьян. Обеспечение и постоянство прав привлекло бы в Россию множество производительных иноземцев. Фабрики бы умножились с возрастанием запроса на искусственные произведения, а соревнование поощрило бы их усовершенствование, которое возвышается наравне с благосостоянием народа, ибо нужды на предметы довольства жизни и роскоши беспрестанны. Капиталы, застоявшиеся в Англии, заверенные в несомненности прибытка, на многие годы вперед, полились бы в Россию, ибо в сем новом переработанном мире они выгоднее могли быть употреблены, чем в Ост-Индии или Америке. Устранение или, по крайней мере, ограничение запретительной системы и устройство путей сообщения не там, где легче (как было прежде), а там, где необходимее [Зачем, напр., существует Северный канал, по которому в год плывет но две лодки? Зачем преднамерен Кубинский? Чем нам торговать с полюсом? Для чего начат Сестринский? Ибо удобовози-мые гужом предметы роскоши, из Петербурга в Москву посылаемые, не есть главная необходимость жизни. (Примеч. автора.)], равно как заведение казенного купеческого флота, дабы не платить чужеземцам дорогого фрахта за свои произведения и обратить транзитную торговлю в русские руки, дало бы цвести торговле, сей, так сказать, мышце силы госудраственной. Финансы же поправить уменьшением в треть армии и вообще всех платных и ненужных чиновников. Что же касается до внешней политики, то действовать открыто, жить со всеми в мире, не мешаясь в чужие дела и не позволяя вступаться в свои, не слушать толков, не бояться угроз, ибо Россия самобытна и может обойтиться на случай разрыва без пособия постороннего. В ней заключается целый мир; да и торговые выгоды других наций никогда не допустили бы ее в чем-либо нуждаться. Я умалчиваю о прочем, уже известном вашему величеству или из конституции Никиты Муравьева, которая, однако же, была не что иное, как опыт, или из показаний прочих членов.

Что же касается собственно до меня, то, быв на словах ультра-либералом, дабы выиграть доверие товарищей, я внутренно склонялся к монархии, аристократиею умеренной. Желая блага отечеству, признаюсь, не был я чужд честолюбия. И вот почему соглашался я на мнение Ба-тенкова, что хорошо бы было возвести на престол Александра Николаевича [Я не помню, упоминал ли о сем в показаниях Комитету, ибо, считая себя виновным без числа, не прибегал к частным извинениям. (Примеч. автора.)]. Льстя мне, Батенков говорил, что как исторический дворянин и человек, участвовавший в перевороте, я могу надеяться попасть в правительную аристократию, которая при малолетнем царе произведет постепенное освобождение России. Но как мы оба видели препятствие в особе вашего величества, - истребить же вас, государь, по чести, никогда не входило мне в голову, - то в решительные мипуты обратился я мыслию к государю цесаревичу, считая это легчайшим средством к примирению всех партий и делом, более ласкавшим мое самолюбие, ибо я считал себя, конечно, не хуже Орловых времен Екатерины. В прения Думы почти не вступался, ибо знал, что дело сильнее пустых споров, и признаюсь Вашему величеству, что если бы присоединился к нам Измайловский полк, я бы принял команду и решился на попытку атаки, которой в голове моей вертелся уже и план. Впрочем, если б не роковое 14-е число, я бы пристал к совету Батенкова (человека изо всех нас с здравешнею головою), чтобы идти вперед и, став на важные места в правлении, понемногу производить перемену или властию, заимствованною от престола, или своими мнениями, в других вперенными. Мы уже и хотели это сделать в отношении к государю цесаревичу, разговаривая о сем предмете у его королевского высочества герцога Виртембергского.

Да будет еще, Ваше императорское величество, доказательством уважения, которое имею к великодушию вашему, признание в том понятии, что мы имели о личном характере вашем прежде. Нам известны были дарования, коими наградила вас природа; мы знали, что вы, государь, занимаетесь делами правления и много читаете. Видно было и по Измайловскому полку, что солдатство, в котором вас укоряли, было только дань политике. Притом же занятия дивизии, вам вверенной, на маневрах настоящим солдатским делом доказывали противное. Но анекдоты, носившиеся о суровости Вашего величества, устрашали многих, а в том числе и нас. Признаюсь, я не раз говорил, что император Николай с его умом и суровостию будет деспотом, тем опаснейшим, что его проницательность грозит гонением всем умным и благонамеренным людям; что он, будучи сам просвещен, нанесет меткие удары просвещению; что участь наша решена с минуты его восшествия, а потому нам все равно гибнуть сегодня или завтра.

Но опыт открыл мне мое заблуждение, раскаяние омыло душу, и мне отрадно теперь верить благости путей провидения... Я не сомневаюсь по некоторым признакам, проникнувшим в темницу мою, что Ваше императорское величество посланы им залечить беды России, успокоить, направить на благо брожение умов и возвеличить отечество. Я уверен, что небо даровало в Вас другого Петра Великого... более, чем Петра, ибо в наш век и с Вашими способностями, государь, быть им - мало. Эта мысль порой смягчает мои страдания за себя и за братьев; и мольбы о счастии отечества, неразлучном с прямою славою Вашего величества, летят к престолу всевышнего.

1826

10. П. А. БЕСТУЖЕВУ

Якутск, 1828 года, апреля 10 д.

Милый брат, Павел Александрович!

Приветствую тебя, жителя цветущего климата! Я рад, что разлуку с родными ты можешь услаждать выгодами, около тебя рассеянными, и эта мысль, как отразившийся луч, утешает и меня. Вероятно, ты близок к брату Петру, да и существует ли даль для близких сердцу? Моя мысль, как орел, играет над вами обоими, и я прошу тебя вспоминать каждый раз обо мне, завидя в облаках эту птицу бурь. Я здоров благодаря бога и благодаря великодушию монарха, дышу свободно, живу уединенно и беседую более всего с неизменными друзьями - с книгами, и нередко Анакреон-Муром: летаю в Индию и Америку. Воображение есть лучший ковер-самолет: оно заносит нас аа тридесять земель, без всяких неудовольствий дороги, без ухабов и простуд. Кстати о дороге: я проехал девять тысяч верст по самой плохой, в самую распутицу - и безвредно. Каково-то совершил ты свою? Сделай одолжение, уведомь, на каком краю света должна искать тебя мечта моя? Там ли, где Кавказ упирается в Черное море, или где сходит он холмами на луга Ирана? В Сухум-Кале или в Грузии? Я сведал о переводе твоем в октябре месяце и, признаюсь, очень огорчен был за матушку. В тебе потеряла она последнюю подпору своей старости - впрочем, судьбу не оскачешь и на кавказском коне, и нет никакого зла без блага. Юность редко внимает чужой опытности, но своей не минует; и я уверен, что, внимая сердцем советы сердечные, - беды братьев послужат тебе не примером, но уроком. Величественная сторона, в которой живешь ты, должна впечатлеть в тебе такие же мысли. На поднебесном Кавказе, кажется, нельзя не возвыситься духом. Надеюсь, что занятия службы не помешают тебе учиться, и учиться основательно. Науки помогли мне перенести много тяжкого, и если находили на меня часы грусти и нетерпения, то они происходили оттого, что я или недоучился, или худо понял то, чему выучился. Около тебя народы дикие наблюдай их нравы; страсти везде одинаковы, хотя цель и выражения их различны; и потому-то, приучась глядеть на них в первобытной наготе и искренности, ты будешь угадывать людей и сквозь светский покров образованности. Читай много (память есть житница на зиму несчастий), но не всему верь, не для того, чтобы во всем сомневаться, но чтобы все обсудить. Свой ум лучше чужого остроумия; не доверяй и ему с первого раза - пускай время будет ситом твоих мнений. В другой раз поговорим подолее о нравственности, - теперь прости! Будь доволен собою, и ты будешь доволен судьбою. От бога я прошу тебе здравия. Горячо любящий тебя брат

Александр Бестужев,

Адрес: Его благородию, милостивому государю Павлу Александровичу

Бестужеву Г-ну прапорщику 21-й артиллерийской бригады,

11. Н. А. и М. А. БЕСТУЖЕВЫМ

Якутск, 1828, июня 16-го.

Я был чрезвычайно удивлен, милые мои братья и друзья Николай и Михаил, узнав, что вы не получаете моих писем, которые я писал каждые две недели. Губернатор имел жестокость оставлять меня в заблуждении, вызвав меня сам своими обещаниями. Еще утешением меньше, еще причиной более сожалеть, что я не с вами. Я имел о вас вести, которых ждал с нетерпением; ваша твердость подкрепляет мое сердце, и такой пример терпенья учит меня быть достойным уважения, уважая и подражая вашему равнодушию к физическим страданиям. И не стыдно ли было бы нам падать духом, когда слабые женщины возвысились до прекрасного идеала геройства и самоотвержения? В самом деле, при этой мысли я проникнут чистым, умиротворяющим чувством восторга. Эта мысль обновляет мою душу, и я мирюсь с человечеством, нередко столь тщеславным и столь низким. Я здоров. Румяный вид мой и шутливое расположение духа, которое было мне полезнее всех уроков философии, понемногу возвращаются. Мой образ жизни был довольно однообразен, хотя избыток чувств, далеко не обыденных, не допускал скуке овладевать моим умом. Мое помещение было довольно удобно и очень чисто во все время моего здешнего пребывания. К тому же я сделался хорошим хозяином и изрядным поваром. Недостатка в деньгах у меня не было, тем более что я от природы умерен; единственная слабость но покидает меня, это слабость к щегольству; я представляю собой модную картинку в Якутске. Здешнее общество мне не очень нравится, все, что я могу сказать в его похвалу, это то, что женщины не лишены ума, а мужчины тщеславия; но истинное гостеприимство обледенело в этом отечестве 40-градусных морозов; тут только выставка. Я не посещаю собраний и знаком только с двумя домами. Иногда меня навещают и наводят на меня скуку; видел я у себя даже хорошеньких дам. Но да будет тому стыдно, кто превратно истолкует мои слова. Я совершенно уверен, что мой почтенный товарищ, ученый агроном Иван, как знать? явится, чтобы приплесть к моим словам рассказ о колокольне в Риге. Спросите у него, что это значит, передайте ему мой искренний привет и мои еще более действительные сожаления о том, что я лишен его общества; мы бы подняли теперь бездну вопросов, которые остаются нетронутыми за отсутствием исследования. Пожмите крепче руку Антону, передайте мои соболезнования Алексею с выщипленною бородой. Обнимите дружески Пущина, Евгения, Штейнгеля. У меня горячо сохранилось воспоминание о их дружбе, так же как о дружбе Mouche barbue [Бородатой Мухи (фр.)] и Якова с длинными усами и молодого поэта, которого он называл князем моей души. Кстати о поэзии: мой "Андрей" напечатан со всеми ошибками и смертными грехами, и что еще хуже, без моего ведома и именно против моего желания. О, женщины, женщипы! Все пропало. Я попал в когти журналистов и без защиты. Мои умственные занятия заключаются в чтении, так как имею множество поучительных книг. По следам Михаила (моего ангела, а не архангела), я постараюсь приобресть познания полиглотов. На днях прислали мне немецких и латинских классиков; стихотворствую я очень мпого, и скорее для рассеянности, вообразив себя одно время влюбленным; время доказало, что это был только искусственный огонь. Я часто езжу верхом и влезаю на горы; охочусь и прогуливаюсь. Вот мой образ жизни. Дай бог, чтобы также был и вашим и чтобы я мог разделить его с вами; тогда, только тогда буду считать себя счастливым. Захар прекратил мое принужденное уединение. Я доволен как человек, как король, самим собой. Я пишу вам на почтовых, как вы видите. И потому простите несвязность этих строк; нам столько надо пересказать, что не хватило бы листа платана; я рассчитываю на другие подробности в письме Захара. Матвей, Чижов и Назимов здоровы, мы переписываемся довольно часто; но дело в том, что моя участь лучше той, которая выпала им на долю. Если вы найдете возможным написать им несколько слов, они меня успокоят насчет вашего состояния, если нельзя сказать благосостояния.

Попросите madame выставлять число по крайней мере таким образом: 18-7 - 28, когда вы здоровы, и обыкновенным образом, когда вы будете больны, перемещая число месяца вниз для М и наверх для N.

Обнимаю вас от всего сердца. Знать вас счастливыми - самое горячее желание моего сердца. Александр.

Глебову и Репину мой привет. Так же как и нашему Пик-де-Мирандола, всеведущему Завалшнину.

P. S. Я получил многое от Рылеева. Получили ли и вы тоже? Здоровье матушки слабо. Да сохранит ее бог: она так великодушна.

Видел портрет, нарисованный тобою, почтенный Николай, и толпа воспоминаний наполнила сердце. Если можно, сделай мой: усы вниз и без бакенбард.

12. А. М. АНДРЕЕВУ

Г. Дербент, 9 апреля 1831.

Прежде всего благодарю вас за доставление "Поездки в Германию", почтеннейший Ардалион Михайлович: она заставила меня смеяться и плакать две вещи очень редкие для моего изношенного сердца. В толпе лиц, автором описанных, я встретил и знакомцев; вообще простота, равно как истина описаний и чувств, пленительна. Это не мой род, но я тем не менее чувствую его красоты. Из приложенной записки знакомой руки я впервые получил дельное наставление насчет сочинений моих: мне необходимо руководство, во-первых, потому, что я не имею, благодаря бога, слепой самонадеянности, а во-вторых, потому, что в течение с лишком пяти лет не живу на свете, не только в свете. И вот почему мне хотелось бы, чтоб г-да издатели сказали мне: "Нам нужны вот какие статьи - публика любит то и то". Мне даже совестно, что вы взяли с Николая Ивановича дорого за "Наезды": как журналисту ему можно бы уступить и дешевле, а как учителю моему это было бы и должно. Он, так сказать, выносил меня под мышкой из яйца; первый ободрил меня и первый оценил. Ему обязан я грамматическим знанием языка, и если реже прежнего ошибаюсь в ятях - тому виной опять он же. Нравственным образом одолжен я им неоплатно, за прежнюю приязнь и добрые советы; он прибавляет теперь к этому капиталу еще более, великодушно вызываясь на все хлопоты по изданию романа (если я напишу его) и отворяя двери в свой журнал для скитающихся статей моих. Засвидетельствуйте ему полную за то благодарность - я должник его по сердцу и по перу. Охотно пополню недостаток по десяти листов при первом досуге. Продолжение "Вечера на Кавк. водах" еще не писал, но теперь же примусь. Насчет блесток замечание весьма справедливое - но это в моей природе: кто знает мой обыкновенный разговор, тот вспомнит, что я невольно говорю фигурами, сравнениями, и мои выходки Николай Иванович недаром назвал б<естужевски>ми каплями. Впрочем, иное дело повесть, иное роман. Мне кажется, краткость первой, не давая места развернуться описаниям, завязке и страстям, должна вцепляться в память остротами. Если вы улыбаетесь, читая ее, я доволен, если смеетесь - вдвое. В романе можно быть без курбетов и прыжков: в нем занимательность последовательная из характеров, из положений; дай бог, чтобы мой сивка-бурка не зашалился и там. Это, однако ж, еще будущее.

Уполномочиваю вас охотно в получении денег по сотрудничеству, ибо матушка моя недолго живет в Петербурге. Я получил за полгода 1830-го и полгода 1831 г. 800 р. ассигнациями. Но, может быть, сестра моя получила что-нибудь после, и потому вы возьмете на себя сей труд с 1 июня, узнав, сколько уплачено и сколько осталось до 1 июля (начало моего чернильного года) уплатить. Снова прося засвидетельствовать уважение и признательность мою Николаю Ивановичу, равно как всему его семейству, с искренним почтением имею честь быть Вам покорный

Александр Бестужев.

13. Н, А. ПОЛЕВОМУ

Дербент, 19 августа 1831 г.

Пользуясь верным случаем, пишу к вам, милый, почтенный Николай Алексеевич, - и пишу, как говорят летописцы, вборзе. На прошлой неделе я послал к вам половину повести "Аммалат-бек", при письме - но не знаю, дойдет ли она до вас по смутным обстоятельствам Кавказа. Шамаха возмутилась, а через Тарки давно уже нет проезда, и мы с часа на час ждем Кази-муллу в гости... Перестрелка чуть не под стенами Дербента, который уже лет 25 не нюхал пороху. Заневолю теперь вспоминают Ермолова: при нем бы этого не сделалось. Паскевич нахвастал много, хотел в один день и в один час с 10 пунктов войти в горы и вдруг покорить их... он только разбудил их. Потерял сам кучу людей и ушел восвояси. Генерал Таубе нынешнего года сделал то же в Чечне. В Зака-талах в ноябре вырезали лезгины целый батальон грузинского гре<надерского> полка и взяли 4 пушки. Четыре дня стояли они на победите и били зорю в русские барабаны и стреляли из пушек. Это было в 4 верстах от крепости - и Стрекалов, этот пустоголовый объедало, не смел показать носа с множеством солдат, у него бывших, даже подсылал горцам 1000 черв<онцев>, чтобы выкупить у них пушки. Такого позора не бывало еще никогда, солдаты чуть не плакали с досады, рвались в бой и были удержаны. Эммануэль ходил в Чечню, потерял 500 убитыми и 2 пушки. Он был храбрый генерал - и не прежде отказался от желания отбить и отомстить, как, упавши тяжко раненный, (брат его) лег рядом. В отдельных командах режут русских человек по 40 наездами из многочисленных конников. Распоряжения никакого что здесь за коменданты, что здесь за полковники. Так руки опускаются!.. Кроме взяток, ничего не знают и не хотят. Все горцы подымаются заодно, около нас не осталось ни одного верного бека, и надобно заметить, что все те, которых простил и ласкал Паскевич, - первые и злейшие враги русских. Хотели привязать их сторублевыми кафтанами, и ласками, и почестями - теперь пусть полюбуются плодами этой политики. Русские ропщут, что татарских разбойников обвешивают крестами, осыпают пенсионами в тысячу и две серебр<яных> рублей, когда русские заслуженные генералы бродят чуть не по миру - а татары этому смеются и явно говорят, что русские боятся их. Да и правду сказать, если вспомнить, что делали Котлярев-ский и Ермолов с сотнями, то сравнение невыгодно будет для настоящего. Только Вельяминов, Бекович и, в тарков-ском деле, Коханов побили их порядочно, но и только. Мятеж растет со дня на день. Все сунниды сбираются под знамена Кази-муллы, человека очень неглупого и хорошего вождя. Он действует неутомимо, играет назади наших войск и быстро перелетает с места на место, не уловимый нигде. Теперь цель его возмутить все угория, чтобы растянуть наши войска, - а потом он станет брать города. На Дербент крепко грызут зубы все горцы - ибо он секты Шагидов, - милости просим: охота смертная порезаться. Меня ни за что ни про что лишили этого удовольствия и из храброго 41-го полка перевели в линейный батальон. Паскевич при этом случае поступил со мной не скажу жестоко - но просто бесчеловечно. Я был вдруг схвачен с постели больной и в один час выпровожен верхом, зимой, без денег и теплой одежды, ибо все мои пожитки оставались в штаб-квартире полка. И потом он преследовал меня тайными приказами, веля употреблять ежедневно на службу, во все тяжкие (это выражение героя); умышленно разлучили меня с братьями - и теперь, находясь друг от друга 100 верст, - не имеем отрады видеться. Жестокое положение брата моего Петра, тяжело раненного в руку, - терзает меня во сто раз более, чем собственное неверное, зависящее от всякого подлеца существование. Верите ли, что я вздыхаю по Якутске в стране маслин и винограда! Но мудрено ли: там я был независим - а здесь!!!

Внезапное безмолвие ваше дает мне мысль, что вам запретили писать ко мне... Чудное дело! Позволяют мне явно переписку, а исподтишка ее прерывают. От вас получил я два письма. Писал к вам 6-ть, получили вы их? Сомневаюсь... а это сомнение - яд для переписки. Повторять одно и то же скучно, и страх досадно думать, что строки, теперь пишущиеся, не дойдут до назначения. По-дружески прошу вас простить, что я замучил вас поручениями. Хочу быть одолжен человеку, которому не тяжело мне быть должником. Впрочем, прошу откровенности полной - и если это вам мешает в занятиях - одно слово, и конец. История ваша растет занимательностию - целую перо ваше! Желал бы знать, почему вы не напечатали отзыва моего об "Андрее" - я уверен, что вы имели к тому достаточные причины, но какие? Вы обещали мне перечень литературных сплетней - и, на беду, черт сунулся между рюмкой и губкой. Сердце болит. Может быть, вы спросите, собственно, обо мне. Скажу: я потерял все, даже надежду, - все, кроме твердости духа. Только это пособляет нести горькую судьбу мою. На этом стебле расцветает изредка цвет воображения - но счастия никогда. Я не предвидел такой ползучей жизни - не умею сносить ее, и неожиданно я с гордостью поднимаю порой цепь судьбы и говорю сам себе: тяжесть ее - мера силы пленника.

Вручитель сего письма - бывший капельмейстер Ку-ринского пехотного полка, простой, благородный человек. От него сведаете подробности о нашем житье-бытье. Свидетельствуйте мое уважение супруге вашей. Я прошу ее для нас, русских, беречь ваше здоровье. Братцу Петру Алексеевичу привет сердечный. Да пошлет вам провидение счастие, которое вы заслужили. Иван Петрович наперед благодарит вас за всю вашу предупредительность - а я есмь как всегда Ваш неизменный

Алекс. Бестужев.

14. Н. А. ПОЛЕВОМУ

Дербент, 1832, февраля 4-го.

Пишу к Вам, любезный и почтенный Николай Алексеевич, с мусульманином Аграимом, добрым дербентским жителем, коего прошу Вас усердно приласкать, помочь ему в прииске товаров советом и выбором и, словом, совершить долг гостеприимства по-русски. Он расскажет Вам, что я теперь благодаря прекраснейшему семейству майора Шнитникова провожу время у них как с умными и добрыми родными, по это только теперь и, вероятно, ненадолго. Не можете себе вообразить, каких преследований был я целью от или чрез Паскевича, этого глупейшего и счастливейшего из военных дураков, надо бы прибавить и злейшего. Насчет товарищей несчастия существуют приказы, в которых велено нас презирать и употреблять даже без смены во все тяжкие. К счастию, на земле более трусов, чем подлецов, и более подлецов, чем злодеев, и оттого мало-помалу судьба наша облегчается - но это на миг. Имя наше употребляют теперь как головню: личные ссоры старших обрываются на нас; донос, что с нами обходятся не довольно жестоко, бывает началом новых гонений, и мы терпим за чужие беды. Так, кажется, будет скоро со мною. Есть здесь полк<овник> Гофман, который весь век пил, играл в карты и охотник до калин-кору, - все это заслужило ему имя доброго человека, ибо на Кавказе только эти качества уважаются. К этому же, он только что получил полк, за службу в жандармах. По-ссорясъ с комендантом за какое-то выражение по бумагам, - он уже хвалился, что донесет на него, зачем он <не> прижимает меня. Итак, если вы услышите что-нибудь, что со мною стряслось, - не дивитесь. Это уже не в первый раз; думаю, и не в последний, Паскевич сыграл со мною штуку получше этой, ааставя больного, с постели, зимой, без теплой одежды, без копейки денег ехать верхом сюда из Тифлиса. Это было, не говорю жестоко, но бесчеловечно. И за что же?.. О, это было совершенное время de lettres de cachet [Указ короля об изгнании или заключении в тюрьму (фр.)] Г-ну Стрекалову сказали, что я удачно волочусь за одной дамой, которой он неудачно строил куры - и вот зерно преследований. Тяжело мне было здесь сначала, и нравственно еще более, чем физически. Паск<евич> грыз меня особенно своими секретными. Казалось, он хотел выместить памяти Грибоедова за то, что тот взял с него слово мне благодетельствовать, даже выпросить меня из Сибири у государя. Я видел на сей счет сделанную покойником записку... Благороднейшая душа! Свет не стоил тебя... по крайней мере я стоил его дружбы и горжусь этим. С Иваном Петровичем знакомы и связаны мы издавна... но мы не друзья, как вы полагаете, - ибо от этого имени я требую более, чем он может дать. Живу один. Ленюсь... частию виноваты в том и сердечные проказы. Каюсь - и все-таки ленюсь. Но что вы, вы, мой добрый, сердцем любимый Н<иколай> А<лексееви>ч!.. Как жаль, что я не знал об отъезде Аграима ранее, - я бы написал вам кучу любопытного... но теперь едва успеваю ночью, на постеле кончить эти несвязные строки. Пишите по крайней мере Вы с ним. Пишите и по почте - я уже после отрадного большого письма давно не имею о вас вести. Обнимите за меня Ксенофонта. Боже мой, какая досада, я еще не начал и должен кончить - светает, а со светом Агр<аим> едет в свет из кромешной тьмы, где влачится Ваш

Александр.

15. К. А. ПОЛЕВОМУ

Дербент, 26 января 1833.

Я соскучил, добрый мой друг Ксенофонт Алексеевич, так давно не получая от Вас писем. Я вижусь с Вами только в "Телеграфе" последнее время; хорошо, что и там Вы во фраке, что и там вы нараспашку. Я с большим наслаждением читал статью о Державине, я с большим огорчением огляделся кругом, прочитавши ее... где он, где преемник гения, где хранитель огня Весты? Я готов, право, схватить Пушкина за ворот, поднять его над толпой и сказать ему: стыдись! Тебе ли, как болонке, спать на солнышке перед окном, на пуховой подушке детского успеха? Тебе ли поклоняться золотому тельцу, слитому из женских серег и мужских перстней, - тельцу, которого зовут немцы маммон, а мы, простаки, свет? Ужели правда и для тебя, что

Бывало, бес, когда захочет Поймать на уду мудреца, Трудится до поту лица, В пух разорить его хлопочет. Теперь настал светлее век, Стал крепок бедный человек - Решенье новое задаче Нашел лукавый ангел тьмы: На деньги очень падки мы, И в наше время наипаче Бес губит - делая богаче.

Но богаче ли он или хочет только стать богаче? Или, как он сам говорил:

Я влюблен, я очарован, Я совсем огончарован?

Таинственный сфинкс, отвечай! Или я отвечу за тебя: ты во сто раз лучшее существо, нежели сам веришь, и в тысячу раз лучшее, нежели кажешься.

Я не устаю перечитывать "Peau de Chagrin"; ["Шагреневая кожа" (фр.)] я люблю пытать себя с Бальзаком... Мне кажется, я бичую себя как спартанский отрок, чтобы не морщиться от ран после. Какая глубина, какая истина мыслей, и каждая из них, как обвинитель-светоч, озаряет углы и цепи светской инквизиции, инквизиции с золочеными карнизами, в хрустале, и блестках, и румянах!

Я колеблюсь теперь, писать ли роман, писать ли трагедию, а сюжет есть богатый, где я каждой силе из разрывающих свет могу дать по представителю, каждому чувству - по поступку. Можете представить, как это будет далеко, бледно, но главное, то есть страсти, сохраню я во всей силе. Я, как Шенье у гильотины, могу сказать, ударя себя по лбу: тут что-то есть, но это еще связно, темно или, лучше сказать, так ярко, что ум ослеплен и ничего не различает. Подождем: авось это чувство не похоже на самоуверенность Б. Федорова. Одним, по несчастию, сходен я с ним: это докукою вам! Поручений, поручений - так что голова кругом пойдет!.. Но Адам Смит сказал, что раздел работ есть основа экономии. Простите До будущей.

Николая Алексеевича прижимаю к сердцу, которое, право, лучше всего меня и в перьях и в латах. Счастия...

Александр Бестужев.

16. Н. А. ПОЛЕВОМУ

Дербент, 1833 года, мая 18 дня.

Не беспечность, еще менее гнев виной, любезный друг Николай Алексеевич, что я реже пишу к Вам. Я боюсь возмутить душу Вашу, помешать Вашим занятиям. Какое мне дело, что Вы не пишете часто, если и в редких письмах я узнаю Вас и нахожу тем же? Между душой и душой путь - слово; но когда они летают друг к другу в гости, не все ль равно, часты или редки станции? Оставим эти расчеты ползунам и людям, которые везут жизнь на долгих. Я смею думать, судьба оставила в наших крыльях еще столько перьев, что хоть душою можем мы пролетаться когда и как вздумаем. Терпеть я не могу шапочных переписок, хоть очень нередко, по необходимости, должен бываю писать и к друзьям, будучи, что называется, не в духе. Заневолю пишутся пустяки, их выводит перо, гусиное, давно вырванное из крыла перо, - голова или сердце в нетчиках.

Напрасно вы отпеваете себя как домашнего человека или просто как человека, хоть побожитесь - не поверю и в доказательство приведу ваши же письма. В трупе живут лишь черви, на кладбище мелькают лишь блудящие огоньки - цветы и огонь признак здравия и жизни. Я не постигаю вашего расщепления бытия, грешный человек, или, признательнее сказать, ему не верю. Может ли умереть Николай, когда Полевой жив за сотню? может ли жизнь быть переплетена со смертью? Или то, или другое должно уступить - зараза или цельба должна овладеть спорным существом непременно; а, благодаря бога, не видать, чтобы вы чахли умом, и сами говорите, что крепки телом. Вы называете это отсутствие желаний для себя болезнию, чарою, не знаю, чем еще, а я вижу в этом средство провидения заставить вас быть полезным для других. Из иного судьба выжимает поэзию, так что опа брызжет из пор бедняги с кровью и слезами; других она купает в вине и в масле, и творения их текут как фимиам, как токайское с розового ложа. Для того нужна узда, для другого шпора. Меня, чтобы пробудить из глубокого сна, стоит только назвать по имени; другой просыпается лишь при звуке золота. Козлов стал стихотворцем, когда перестал быть человеком (я разумею телесно); другого, напротив, малейшая боль выбивает из петель. Конечно, для нашего брата очень невыгодно, что судьба мнет нас, будто волынку для извлечения звуков; но помиримся с ней за доброе намерение и примем в уплату убеждение совести, что наши страдания полезны человечеству, и то, что вам кажется писанным от боли, для забытья, становится наслаждением для других, лекарством душевным для многих. Впрочем, всему есть мера, а вы чересчур предались идее отлучения, разъединения человека дельного от человека мирского, вы дали ей оседлать себя, да еще и глаза завязать. Это вредно и для здоровья и для сочинения. Память надобно питать новинками, чтоб она не истощилась; а отчуждаясь от света, в коем живем, мы мало-помалу становимся чужды и для него. Вы скажете: "я живу в старине", но глядеть на нее надобно сквозь современный ум, говорить о ней языком, понятным ровесникам нашим. Возможем ли оживить мертвых, если сами будем мертвы для живых? Да, уединение необходимо для выражения того, что в нас, но кипение жизни, но пыл страстей, по трение отношений необходимы, чтобы наполнить нас. Хороши краски кабинета, но краски природы лучше. Моя палитра - синь моря, радуга неба, льдины гор, мрак тучи. Колдун - воспоминание; но живая природа - бог. Она свежит, она вдыхает, она сама расстилается слогом. Но неужели природа только в волнах, в горах, в зелени? Ужели человек не часть ее? Потереться порой между румянами и шумихой, подслушать лепет и говор толпы, рассмотреть в микроскоп какую-нибудь страсть-букашку хоть не так приятно, как вид заходящего солнца или песнь дубравы, но едва ли не более поучительно. Как вы ни вертитесь, человек создан для общества: платите же ему дань мелкою монетой; но как бы ни мелка была она, общество вам сдаст за это. Гулять так же нужно в лесу, как и в залах. Охотиться можно в обществе столь же удачно, как в поле. Сохрани вас бог жить в болоте; но чтобы написать болото, как Рюисдаль, надобно вглядеться в него. Жалки мне были всегда люди, но более забавны, чем жалки, и признаюсь, мне бы страх хотелось иногда на миг промелькнуть сквозь все круги общества. Вообразите себе мое положение: я не могу жить ни с стариной, ни с новизной русскою, я должен угадывать все-навсе! Мудрено ли ошибиться? Впрочем, один другому не пропись - я создан так, вы иначе. И напрасно жалуетесь на то: вы наполняете бездну, чтобы не утонуть в ней, а я с горя кидаюсь в нее очертя голову. Бездействие мое доказывает мне, что я не призван ни на что важное. За гением след кипучей деятельности.

Вы правы, что для Руси невозможны еще гении: она не выдержит их; вот вам вместе и разгадка моего успеха. Сознаюсь, что я считаю себя выше Загоскина и Булга-рина; но и эта высь по плечу ребенку. Чувствую, что я не недостоин достоинства человека со всеми моими слабостями, но знаю себе цену и, как писатель, знаю и свет, который ценит меня. Сегодня в моде Подолинский, завтра Марлинский, послезавтра какой-нибудь Небылинский, и вот почему меня мало радует ходячесть моя. Не випите крепко меня за Бальзака: я человек, который иногда может заслушаться сказкой, плениться игрушкой, точно так же, как сказать или сделать дурачество. Вот почему и Бальзак увлек меня своей "Шагреневого кожей". Там есть сильные вещи, есть мысли, если не чувства глубокие. Выдумка стара, но форма ее у Бальзака яркая, чудная, и потом он мастер выражаться. Зато в повестях его я, признаюсь, нашел только один силуэт ростовщика, резким перстом наброшенный. В Нодье я сроду ничего не находил и не постигаю дешевизны похвал французской публики: она со всяким краснописцем носится будто с писаною торбой. Перед Гюго я ниц... это уже не дар, а гений во весь рост. Да, Гюго на плечах своих выносит в гору всю французскую словесность и топчет в грязь все остальное и всех нас, писак. Но Гюго виден только в "Notre-Dame" ["Собор Парижской богоматери" (Фр.)] (говоря о романах). Его "Han d'Islande" ["Ган Исландец" (фр.)] - смелая, но неудачная попытка ввести бойню в будуары. "Бюг-Жаргаль" - золотая посредственность. И заметьте, что Гюго любит повторять свои лица и свои основные идеи везде. Ган, Оби, Квазимодо - уроды в нравственном и физическом родах... потом саможертвование в "Бюге", в "Гернани", в "Марион де Лорм"... Это правда, что он, как по лестнице, идет выше и выше по этим характерам; но Шекспир, человек более гениальный, этого не делал, а нам, менее даровитым, на это нельзя и покуситься. Надобна адская роскошь Байрона в приправах, чтобы разнообразить вырванное из человека сердце, которым кормит он читателя. "Кромвель" холоден и растянут: из него можно вырезывать куски, как из арбуза, но целиком - нет. Мариона прелестна: это Гец для времени Ришелье. Полагаю, что "Борджия" достойна своей славы, и жажду прочесть ее. Кстати, "Последний день осужденного" - ужасная прелесть!.. Это вдохнуто темницей, писано слезами, печатано гильотиной... Пускай жмутся крашеные губы и табачные носы, читая эту книгу... пускай подсмеиваются над нею кромешные журналисты - им больно даже и слышать об этом, каково же выносить это!.. О, Дантов ад - гостиная перед ужасом судилищ и темниц, и как хладнокровно населяем мы те и другие! Как счастлива Россия, что у ней нет причин к подобной книге!

"Клятву" перечитываю для последнего тома, только что полученного; кончив, скажу свое мнение, - не приговор, ибо человеку не по чину произносить приговоры. До тех пор скажу лишь, что я в ней находил "Русь", что я здоровался с земляками, и не раз пробивала меня слеза.

Вы пишете, что плакали, описывая Куликово побоище. Я берегу, как святыню, кольцо, выкопанное из земли, утучненной сею битвой. Оно везде со мной; мне подарил его С. Нечаев. О своем романе ни слова. Враждебные обстоятельства мешают мне жить, не только писать.

Не дивитесь, что я знаю морскую технику: я моряк в молодости и с младенчества. Море было моя страсть, корабль пристрастие, и хотя я не служил во флоте, но, конечно, не поддамся лихому моряку, даже в мелочах кораблестроения. Было время, что я жаждал флотской службы и со всем тем предпочел коня кораблю: с первого скорее соскочишь. Воспитание мое было очень поэтическое. Отец хотел сделать из меня художника и артиллериста. Я вырос между алебастровыми богами и героями, а потом между химическими аппаратами и моделями горного .корпуса. Лето скитался я по Балтике с старшим братом. Судьба сделала из меня кавалериста и, не знаю, призвание ли - сочинителя. Но это требует рам пошире: где-нибудь я опишу мое ребячество и мою бурную юность. Но где довольно черной краски, чтоб описать настоящее? Тот, который ни одной строчкой своею не красил порока, который сердцем служил всегда добродетели, подозреваем, благодаря личностям, бог весть в чем. Но об этом после. Лист кончен, но мое vale [Будь здоров (лат.)] стоит в начале разговора. Будьте счастливы и дома, и в свете, и в трудах своих, до скорого свидания мечтой. Ваш, весь ваш

Александр Бестужев.

17. К. А. ПОЛЕВОМУ

<Дагестан, 9 поября 1833.>

Обнимите за меня Николая Алексеевича, любезный Ксенофонт, обнимите крепко, крепко: это за его "Живописца"! Да, я, как женщина, безотчетно говорю: прелесть, но я отчетно чувствую эту прелесть. Какой я без-душник был, когда сказал, что слог был виной неуспеха "Клятвы", слог! Нет, черствые души читателей... Но все-таки я изумляюсь: язык в "Клятве" и язык в "Блаженстве безумия", особенно в "Живописце", две разные вещи, это писал другой человек; зачем же не всегда он пишет таким слогом, зачем? И я, я это спрашиваю! Я, который двух часов не бывал ровен! Я плакал, я заставил рыдать, когда читал эту повесть... я ужаснулся сам, когда прочел другому (?). Да, я чувствую, что я мог натурально выразить Аркадия, особенно ревность его; я глубоко бывал растерзан ею и не раз, а этот Прометей!.. О! знаете ли, что сегодня ночью (это не сказка) я видел во сне над собой этого огромного орла: он пахал холодом с широких крыльев в сердце мое; я хотел бежать и не мог... и потом я видел землю великанов, бродил между ними, с опасением, но без страха; они говорили со мной, но я не понимал их языка... Кровь моя была взволнована чтением; да, я чувствую, что автор такой повести может быть утешен, внушив человеку мыслящему столько мыслей, столько ощущений! Не завидую, ей-богу, не завидую Николаю; но досада есть на себя. Впрочем, могу ли я писать вполне, оглядываясь на все стороны? Я уже одичал, я уже не сумею ладить с цензурою, торговаться с нею!

Мысли мои кипят; не могу писать складно; в голове нет autoclave [Автоклава (фр.)]. Притом я взбешен на....., он грабит меня с А-вым пополам, вопреки 20-ти писем отдает тому деньги, а тот берет и даже писать не хочет. Как невообразимо гадки люди, за горсть гривенников они продадут и честь и совесть... Не поверите, как мне прискорбно видеть в людях такие низости; я бываю надолго убит разочарованием, и не эгоизм, не вред себе огорчает меня, но черты грязи на сыне небес.

Прилагаю мой ответ на выходку Смирдина. Мерзавец! Как смел он играть мною? Или думал, не известя меня даже о своем издании, купить мое слово или мое молчание деньгами! Деньгами? Когда я за двусмысленность не купил бы даже и свободы, первого, единственного блага и желания души моей...

Я физически не болен, но душой и не вылечивался, свидетель тому моя критика; досадно, что послал ее, лишнего много, нужного мало... Вижу; но пусть все-таки в ней почитают человека, если не вскрышку искусства. Будь что будет. Я опять к вам с канюченьем, прошу, исполните эти вздорные поручения. Посылаю 100 р. Не извиняюсь, зная вас. До следующей почты.

Ваш душой

Алекс. Бестужев.

<К этому письму принадлежит следующий протест, писанный рукою Бестужева: >

Милостивый государь,

С изумлением начитал я в 1-м номере "Сев. пчелы", в исчислении г.г. сотрудников вновь издаваться имеющего г. Смирдиным журнала "Библиотека для чтения", мое имя. Хотя я считаю себя не более как червячком в печатном мире, но все-таки не хочу, чтобы меня вздевали г-да спекуляторы на уду для приманки подписчиков, без моего спроса и согласия. А потому покорнейше прошу вас припечатать в "Телеграфе" известие, что я не только не буду, но и не хочу быть сотрудником г-на Смирдина; что в журнале, им издаваемом, ни теперь, ни впредь не будет моей ни строчки; что не только из сочинений моих, но из моего имени даже не продавал и не обещал я ему ни буквы. О поступке же г-на Смирдина, нарушающем не только личность, но и собственность писателя, предоставляю судить всей добросовестной публике. О tempora, о mores! [О времена, о нравы! (лат.)]

С уважением, и проч.

Александр Марлинский.

9 ноября 1833 г. Дагестан

18. К. А. ПОЛЕВОМУ

23 ноября 1833. Дербент.

Дорогой мой Ксенофонт Алексеевич. Сегодня я именинник и сижу один, больной, грустный. Мечты моего детства машут около меня крыльями, но я их вижу сквозь креп. Боже мой, куда делись и зачем не могут воротиться хотя немногие часы из минувшего? Зачем, хоть для образчика, не оребячится вновь сердце, чтобы я мог иметь органы для прежней радости, органы давно огрубелые или вовсе утраченные. Воспоминание! Что такое воспоминание? Живая картина, но все картина, а не действительность, картина, у которой время кривит перспективу и уносит у нас из-под ног точку зрения. Мысль простирает между было и есть железный аршин свой и говорит: это мое, это твое. Досадный раздел!.. Мысль принадлежит миру, чувство - мне. Мысль - брат, чувство - любовница... Чувство сладостнее, горячее, нежнее мысли. Но провидение спаяло обе половины времени, сроднило оба эти существа, слило воедино жизнь и смерть; и эта связка, эта амальгама, это бытие-гермафродит - Сон. Там только солнце юности не только светит, но и греет; там только цветы любви прежней не только блистают, но и благоухают. В нем, как в котле Медеи, младенеет и сердце и дух наш. В нем, как в зеркале шекспировских ведьм, видим мы туманные облики будущего; им переживаем порой то, чего не было и не будет, даже то, чего не могло быть и не может статься. Но, о добрый друг мой, - бледнеют и самые сны, вянет солнце, тускнет небо грез моих... Кажется, огромные буквы неизмеримой книги этой стираются; смысл чаще и чаще убегает от понятия, образы сливаются с туманом; ощущения поражают как тупые стрелы, не как меч раскаленный... Скажите, отчего это? Неужели кровь моя стынет? Зачем же кипит еще мое сердце? Зачем сны наяву волнуют его, а оно не оживляет моих сновидений по-прежнему? Да, в эту ночь я видел себя ребенком, видел отца моего, доброго, благородного, умного отца; видел, будто мы ждем его к обеду от графа Александра Сергеевича Строганова, который бывал именинник в один день с нами... И все заботы хозяйства, раскладка вареньев на блюдечки, раскупорка бочонка с виноградом, и стол, блестящий снегом скатерти, льдом хрусталя, и миндальный пирог с сахарным амуром посредине, и себя в новой курточке, расхаживающего между огромными подсвечниками, в которые ввертывают восковые свечи, - и все это виделось мне точь-в-точь как бывало. Но кругом было сумрачно, внутри меня холодно; я был уже зритель, не действователь на этом празднике. Я проснулся с досадою... И так луч мороза судьбы проникает даже в воображение, даже в сон - горькое открытие, горькое сознание!

Получил я тринадцатый номер "Телеграфа" и с наслаждением прочел главу Гюго. "Ceci tuera cela"; [Это убьет ю (фр.)] он великий мыслитель: другие перебивают мысль из его выжимков. Он звезда, прочие спутники; но и он звезда-комета, звезда-предтеча. О, зачем не доживем мы до обновленного мира, после потопа, уже вздувающегося! В разборе путешествия Белявского вы говорите о могиле Менщикова. Знаете ли, что до 1827 года не знали точно, где похоронен он. Тобольский губернатор Бантыш-Каменский был в Березове, рыл, по преданиям, в трех местах и, наконец, нашел его, вовсе не тленным от замерзшей почвы. С ним был хороший портрет Менщикова; нашлось, что и все черты сохранились в точности и в свежести. Он был одет в атлас и бархат, с черной ску-фьею на голове. Желая сохранить что-нибудь на память для потомка его г<осподин>а Менщикова, Бантыш-Каменский срезал несколько волос с брови покойника и взял золотой с груди крестик. Потом, отслужив панихиду, закрыл могилу и означил ее крестом. Эта археологическая выходка дорого стоила археологу. На него был сделан безымянный донос в кощунстве, якобы он смеялся над трупом и вырезал у него глаз. Велено сделать следствие, со строжайшим ему выговором, и хотя он оправдался, но ему замечено было, что любознательность его вовсе не уместна. Потомки Менщикова до сих пор не сделали никакого надгробия над славным сподвижником Петра, и прах человека, давшего им миллионы, лежит под сосновым крестом, водруженным чуждою рукою. Вот что значит опала.

Не знаю, писал ли я вам, что нашел в Якутске могилу Анны Гавриловны Бестужевой, умершей там в ссылке с вырезанным языком. На ней не было уже и креста. Могилы Войнаровского не зпают, но указывают на другом берегу Лены против Якутска, в селении, называемом Яр-монкою, место, где стояла его юрта. Для первой хотел я своими руками высечь камень, с сердцем в терновом венке посредине; но прежде чем привезли хорошую плиту, я должен был выехать, - страдать за другими горами.

Если есть еще время, удержитесь печатать отказ мой Смирдину. Он писал ко мне; говорит, что сестра моя заверила его в моем содействии, а мне не хочется впутывать этого чистого имени в каверзы петербургской журналистики. Я отвечаю ему, как он стоит, и сказал, что обращаю против него же оружие, которым думал победить меня. Он предлагает мне 300 р. за лист, я требую 500. Зло уже сделано, надобно наказать виновника. Это, впрочем, не помешает мне писать для вас. Если б у меня не было брата за Кавказом, которому нужны деньги, ибо он выходит в отставку и расплачивается с долгами, никогда бы я не написал ни строчки для людей, которые думают купить мое перо еще в гусе и щиплют живого.

Недели три не брался за перо: сборы к смотру мешали, теперь присяду. Чтоб втравить себя в дельное, начну чем-нибудь шуточным. Во всяком случае первое дело будет для вас.

У нас мюриды (преданные) убитого Кази-муллы от голоду начинают шалить не на шутку. Недавно увели целое село с людьми и скотом в горы. Вельяминов добирает с Чечны прошлогоднюю подать. Партии разбойников уводят и рубят русских дровосеков, грабят даже офицеров; на будущий год должно ожидать усмирительного похода.

Благодарю за все посылки. Ложки и ноты получил вчерась. Не посылаю поправок с этой почтою, ибо не все еще номера отыскал. Беда невелика, если и не напечатаются. Третий том будет слишком дороден, не расколоть ли его надвое? В 1825 году в августе есть мое письмо о петергофском празднике. Оно вздор, но может пригодиться в добавку. Поцелуйте ручку у супруги вашей.

Ваш душою

Александр Бестужев.

19. Н. А. в М. А. БЕСТУЖЕВЫМ

Дербент, 1833 года, декабря 21-го.

В Петровский завод. Просят отослать поскорее.

Дорогие, любимые братья, Николай и Михаил!

Сестра Елена Александровна приложила к своему письму письмо из Петровского от княгини Трубецкой, писанное 23-го июня. Давно уже минул этот месяц, по послание свежо для меня: оно, казалось, повеяло мне стариною, не изменившеюся в холоде Сибири до сих пор. Да, я узнаю в брате Николе, в тебе, мой идеал светской доброты, все того же брата-критика, который никак пе хочет баловать родного и, гладя ребенка по голове, говорит: "Учись, Саша, смотри вверх, Саша!" О, как бы я хотел броситься к тебе на шею и сказать: брани мои повести сколько душе угодно, но посмотри на меня: неужели ты не видишь во мне того же сердца, лучшего еще сердца, потому что оно крестилось в слезах, сердца, которое, право, лучше всего того, что я писал и напишу. Впрочем, книга есть человек; творение есть отражение творца, так я думаю и верю и вот почему скажу несколько слов в свое оправдание. Ты говоришь, что я подражаю часто; но кому? Это будет так же трудно сказать тебе, как мне угадать. Правда, в рассказе иногда я подражал и тому и другому, точно так же, как подражаешь иногда голосу и походке любимого человека, с которым живешь; но голос не есть слово, походка не есть поведение. Я схватывал почерк, никогда слог. Доказательство тому, что слог мой самобытен и нов, - это неуменье подделаться под него народцев, которые так охочи писать и так неспособны писать. Пусть найдут еще в моих повестях хоть одно укрывающееся лицо из-за границы, пусть! Неужели мой Саарвайерзен выкраден откуда-нибудь? Если да, так это с портретов Вандейка, не более. Все авторы, словно стакнувшись, задрямили рисовать голландцев флегмою; я, напротив, выставил его горячим, но расчетливым сыном огня и болота: это летучая рыбка. Главное, любезный мой Никола, ты упускаешь из вида целое, прилепляясь к частностям. Неужели, например, в ботанической лекции, как называешь ты разговор Белозора, не угадал мысли: как любовь все предметы переплавляет в свое существо и в самой сухой соломинке находит себе сладкую пищу. Иные главы, по-видимому, вставлены у меня вовсе сверх комплекту, как, например, разговор Кокорина с лекарем; но кто знает: не желал ли я возбудить внимание читателей нетерпением? Это тоже тайна искусства. Кроме того, мои повести могут быть историей моих мыслей, ибо я положил себе за правило не удерживать руки; и вот, если разберете мою медицину, то найдете, может быть, более дельных насмешек над модными мнениями медиков, чем ожидали. Так и во многом другом [Что же касается до блесток, ими вышит мой ум; стряхнуть их - значило бы перестать носить свой костюм, быть не собою. Таков я в обществе и всегда, таков и на бумаге; ушели ты меня не знаешь? Я не притворяюсь, по ищу острот - это живой я. (Примеч. автора.)].

У Бальзака много хорошего, но учиться у него я не буду. Разбери глубже, и ты увидишь, что он более блестящ, чем ясен. Кроме того, что он пересаливает олицетворение кстати и некстати, и часто одно и то же в разных соусах; кроме того, что он торопится за золотыми яблоками Аталанты, он слишком разъединяет страсти своих лиц: эта исключительность не в природе. Так, лучшее из его лиц, госпожа Жюль, и ухом не ведет, что за нее давят, режут и отравляют людей. Естественно ли это? Ужели совесть ее чиста или спокойна от любви к мужу или оттого, что она убивает не своими руками! Будь уверен, что я не выставил бы такого лица на поклонение, не надел бы на него бесполого, хоть и бархатного кафтана Колибрадоса! Странно, что у вас так возвышают Бальзака, а молчат про В. Гюго, гения неподдельного, могучего.

Его "Notre-Dame", его "Marion de Lorme", "le s'amuse" ["Марион де Лори", "Король забавляется" ("Le roi s'amuse") (фр.)] и "Боргиа" - такие произведения, которых страница стоит всех Бальзаков вместе, оттого, что у него под каждым словом скрыта плодовитая мысль. Правду сказать, с полгоря и писать им на раздолье и в таком кипятке событий, а для меня куда ни кинь, так клин: то того нет, то другого нельзя, ни источников, ни досуга, а воображение под утюгом. Поневоле клюешь тыкву: виноград зелен.

Теперь я нездоров и потому только доживаю в Дербенте несколько дней, ибо переведен во 2-й гр. л. бата-лион в Ахалцых. От воли своей давно я отказался; желать мне в Грузии нечего, а кладбища есть и здесь столь же покойные, как инде; со всем тем я еду. Огорчительно для меня, что вы не получали моих писем: с приезда я писал их по крайней мере 20; до вас дошли десятые проценты, жаль: это отбивает охоту писать; это потеря не только для братского сердца, но для самой словесности.

Поблагодарите от меня княгиню Трубецкую за то, что она одна для родных наших служит проводником вестей хоть о здоровье вашем; она ангел-хранитель наш и многих, она отрадное явление на черном поле человечества. Доброго, милого Мишеля прижимаю мыслию к сердцу: что он, что вы оба делаете? Я думаю, стали язычниками, полиглотами? Дай бог вам терпения и здоровья: в них одно возможное счастье несчастных. Ваш многолюбящий брат

Александр Бестужев.

P. S. В голове у меня давно уже лежит роман; при досуге перепишу его. Прочтете - посудите; теперь о нем ни слова.

20. К. А. ПОЛЕВОМУ

<21 февраля 1834 г.>

Почтенный друг Ксенофонт Алексеевич. И без письма вашего от 14 января угадывал я, в какую тяжкую борьбу вступили Вы с людьми и обстоятельствами, принимаясь за журнал. Кровавым потом смазывается рычаг, двигающий вперед народы, - но подвиг двигателей не останется незаметным или незамеченным в бездне потомства. Работайте. Я тем более ценю терпение Ваше, что сам нисколько к нему не способен, и чувствую, каково для человека выносить подлейшие прижимки цензоров. Говорю по опыту, ибо однажды чуть не прибил цензора Красовского, выведенный из себя его вандальством. Ладить с мадам цензурою не умею я ни на словах, ни на письме. Писав, однако ж, последнюю критику, я клал перед глазами ножницы как символ прокру-етвой (sic) [Так (лат.)] постели (etant orthodetement eleve dans la crainte de Dieu et des censeurs [Будучи ортодоксально воспитан в страхе перед богом и цед-зорами (фр.)]), - но все-таки, съежившись даже в картофель, не прошел и вполовину цел сквозь грохот вашего Лазаря. Было худо, бывало худо, - а уж эдакого пошлого, грязного живодерства я не мог себе вообразить, даже замурованный. Приглашайте после этой попытки писать о чем-либо! Слуга покорный. Не только за критику, да и за сказку страшно садиться - и положительно говорю вам, что это главная причина моего безмолвия. Не смея бросать в свою записную книжку мыслей своих, как решиться писать что-нибудь для публики? Малейшее слово мое перетолкуют - подольют своего яду в самое розовое масло - и вот я вновь и вновь страдалец за звуки бесполезные!! На водах выдавали за непреложную истину, что литераторы просили государя за меня. Литераторы! Бог мой!.. Они готовы. съесть меня без уксусу и перцу - и кто у нас литератор-ные (sic) вельможи? Ужели я их не знаю до подноготной жизни? Поляк Булгарин, поляк Сенковский - оба которые с утра до вечера смеялись над русскими и говорили, что с них надобно брать золото за то, чтобы их надувать! И они первенцы, они судьи, они хозяева нашего Парнаса, с примесью Греча - ублюдка из немца и чухонки, у которого душа повита на гривеннике! Стыд и гнев берет, когда читаешь их патриотические выходки, у которых (как чесночный дух сквозь духи) оскаливается вечный припев: "Подпишитесь на журнал - купите сайку у Смирдина! Он нам платит - он благонамеренный человек". И вот благодаря их (как называют они) книжной торговле - гений есть не что иное, как чекан рублевиков. А словесность - рынок, на котором они (мытники и фарисеи в одном лице) сбивают и набивают цену; и горе тому дерзкому, кто осмелится провезтъ товар мимо их таможни. По радости, с какой печатают они в "Пчеле" "Историю Видоков-до-смотрщиков", не мудрено угадать в них химическое сродство с этими наростами политического тела.

Письмо это прервано было получением от Вас книг и пелеринки для Шнитниковой и помады. Письма при этом не получил. Книги размокли в каком-нибудь горном потоке - это к добру Брамбеуса: авось он не будет так сух, как я его представляю себе. Еще получил я диковинку - письмо, и от кого вы думаете? от Фаддея! Оправдание Греча и Смирдина, обвинение сестры Елены (которую несчастия точно сделали чересчур подозрительною) - и наконец, разумеется, выходки против Вас и предвещание, что Вы меня обманете, обсчитаете и бог весть что. Я не сомневаюсь, что Булгарин любит меня, ибо я ничего не сделал такого против него, за что бы он имел право меня разлюбить; но что он любит более всего деньги - и в этом трудно усумниться. Впрочем, я не потерял к нему приязни - в основе он добрый малый, но худые примеры и советы увлекли его характер-самокат. Не постигаю, отчего они так клевещут о Вас? Врагом по литературе позволено быть - но личность есть вещь святая, и смешивать частную жизнь с публичным изданием есть низость.

Письма адресуйте покуда в Тифлис, Павлу Александровичу Бестужеву, артиллерии поручику. В канцелярию начальника артиллерии. Он или доставит их мне, или сохранит до моего приезда.

Здоровье мое плохо.

Насчет Ахалцыха скажу одно - я буду там прилежнее, и, конечно, "Телеграф" мне скажет за то спасибо. Кстати (или, бишь, некстати) о моей статье - попытайте перевести на французский язык мнение о романтизме без исключений и без имени и пошлите в журнал французский, в Петербурге издаваемый. В близости государя цензура гораздо умнее и не вычеркнет, я думаю, евангельских истин.

Смирдин платит мне 5 тысяч в год за 12 листов. Таиса Максимовна очень благодарит супругу вашу за вкус ее убора, - а я за то, что вы меня, своего должника, так скоро и мило удовлетворяете. Чувствую это.

Братца Николая обнимаю, ваш

Александр. 21 февр<аля> 1834

21. Н. А. и М. А. БЕСТУЖЕВЫМ

1835 года, декабря 1-го.

Умер старый год, дорогие, милые братья Николай и Михаил: не будем, как египтяне, судить его после смерти! Да и что до меня собственно, мне нечего жаловаться на покойника: он подарил мне по себе поминки - несколько живых картин, несколько сильных ощущений; чего ж более? Мой тройной путь через Кавказ - сперва на границы Аджарии, потом на Кубань, потом на берег Черного моря, и ежедневная война с горцами породили воспоминаний надолго. Но сперва отвечу на полемическое письмо ваше, писанное княгиней Трубецкого по диктовке вашей. Небольшой я охотник до литературных оправданий и на досуге, еще менее теперь, в действительности боевой жизни; однако ж, так как мои недостатки, по мнению вашему, могут отразиться на всей русской словесности, то, хотя и нехотя, надо черкнуть свое мнение в спорных пунктах, достойных внимания; прочее можете счесть за согласие, ибо я не думал себя производить в папы: homo sum! [Я человек! (лат.)] Обвиняете меня в займе у французов некоторых выражений, например: que sais-je? что я знаю? (И оно, мимоходом, занято не у Жанена, а у Монтаня.) Да не у одних французов, я занимаю у всех европейцев обороты, формы речи, поговорки, присловия. Да, я хочу обновить, разнообразить русский язык и для того беру мое золото обеими руками из горы и из грязи, отовсюду, где встречу, где поймаю его. Что за ложная мысль еще гнездится во многих, будто есть на свете галлицизмы, германизмы, чертизмы? Не было и нет их! Слово и ум есть братское достояние всех людей, и что говорит человек, должно быть понятно человеку, предполагая, разумеется, их обоих не безумцами. Будьте уверены, что еще при наших глазах грамматики всех языков подружатся между собою, а риторики будут сестрами. Ходьба взад и вперед сотрет и непременно сгладит мелочные грани, нарезанные идиотизмами и произведенные педантами в правила. Чудные люди! Мы видим, что изменяются нравы, права, обычаи, народы, - и хотим навечно ограничить улетученную мысль - слово! Упрочить, увековечить его, пригвоздить к памятнику, и, бросая его в народ, как грош, хотим, чтоб этот грош был неприкосновенным! Однажды и навсегда - я с умыслом, а не по ошибке гну язык на разные лады, беру готовое, если есть, у иностранцев, вымышляю, если нет; изменяю падежи для оттенков действия или изощрения слова. Я хочу и нахожу, русский язык на все готовым и все выражающим. Если это моя вина, то и моя заслуга. Я убежден, что никто до меня не давал столько многоличности русским фразам, и лучшее доказательство, что они усвоиваются, есть их употребление даже в разговоре. Характеры мои - дело частное, но если иные вымышлены неудачно, другие скопированы с природы точно, и уверить меня, что они неестественны, так же трудпо, как афинянина, который жал под мышкой поросенка, а ему все-таки говорили, что один фокусник кричит поросенком гораздо натуральнее! Говорите, что я не понял нрава моряков? Но чем это докажете? Моряки люди, и люди, с которыми я жил; почему же не мог я их изучить, как всякого другого? Тем более - в русском флоте, где моряк есть более земное, чем водяное животное. Для пас не годится тип английских моряков и французских контрабандистов: у нас моряк - амфибия. Насчет романтизма в разборе "Клятвы при гробе господнем" скажу, что в ней не читали вы лучшего, и потому нельзя вам судить о целом и связи. Что в некоторых местах сталкиваюсь я с Тьерри и другими, виновата история, что для всех одно и то же описала. Я не выдумывал фактов, как Вольтер или Щербатов. Но напрасно поместили вы в число моих ut, re, mi, fa - Sesmondi [До, ре, ми, фа - Сисмонди (ит.)] я не читал его до сих пор, да и еще кого-то, там упомянутого. Точно так же, как "Саламандру", с которой вы находите сходство "Фрегата "Надежды": достал нарочно после вашего письма. На этот счет мое лучшее оправдание - время изданий иностранных и моих повестей, и вычет из этого - невозможность скоро получить в таком захолустье, как Кавказ, порядочных книг. Часто, очень часто встречаю я в хороших авторах свои мысли, свои выражения, но почему ж непременно я украл их? Ирвингу подражал я в форме, не в сущности; но и сам Ирвинг занял олицетворение вещей у Попа, Поп у Ботлера, Шекспир у Езопа. То, что врожденно народу, есть только припоминок, а не изобретение, повторение, а не подражание. Я начну с пословицы: горшок котлу попрекает, а оба черны, и выведу целый полк доказательств, что олицетворение в смешном виде велось искони и слилось с русскою природой; за что ж одни англичане будут владеть им? В любом авторе я найду сто мест, взятых целиком у других; другой может пайти столько же; а это не мешает им быть оригинальными, потому что они иначе смотрели на вещи. Все читают одинаково: и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим, но спроси каждого, что он под этим разумеет? И не найдешь двух толков похожих. Так и в словесности. Но полно о словесности. Выражая у нас мечтательную жизнь, ее нельзя судить действительностью: это бы значило наказывать человека за его проступки во сне.

Славная школа войны наш Кавказ. И надобно сказать, что закубанцы строгие блюстители нашего боевого порядка. Я видел много горцев в бою, но, признаться, лучше шапсугов не видал; они постигли в высшей степени правило: вредить как можно более, подвергаясь как можно менее вреду. Не выходя из стрелковой цепи в течение почти каждого дня всего нынешнего похода, я имел случай удостовериться в их искусстве пользоваться малейшею оплошностию и местностию. Дворяне их отчаянно храбры; но одна беда: никак не действуют заодно. Был я с ними не раз в рукопашной схватке; много, много пало подле меня храбрых: меня бог миловал. Узнал я цену надежного оружия, узнал, что не худая вещь и телесная сила. Построив крепость в 40 верстах от Кубани в земле шапсугов, мы пошли в ущелие 10-го октября. Через 4 дня сообщение с Черным морем было открыто. Мы дрались за каждую пядь земли в этом ущелий, завоевывая дорогу кирками и штыками. Перешли потом через огромный хребет со всеми тяжестями по чудно разработанной дороге, отдохнули в Геленджике, где я был на море, на судах, купался в фосфорных зеленых волнах, парился лавровыми вениками, ел летучих рыб, камбалу, тримсов (?), мутелей, и потом, околесив кругом, проложив под облаками другую дорогу, мы возвратились к Кубани. Каких трудов и сколько крови стоило нам это! Зато слава летела пред нами и за нами. Государь объявил отряду свое благоволение и дал награду. Но для этого мало листа и часу, - а мне пора. В Дагестане войска тоже увенчаны победой: разбили аварцев. Там со многими другими умер от климата Корнилович. Как не благодарить мне бога и государя, что избавлен я от жаров! Я чувствую себя здесь (кроме глаз) гораздо свежее; думаю подраться не раз зимою. Кланяйтесь, мои милые братья, Ивану Дмитриевичу, Александру Ивановичу и всем, всем своим товарищам. Поль дома. C'est tout dire quant a son bonheur [Вот и все, что касается его благополучия (фр.)]. Горячо объемлю Вас,

Александр.

P. S. He воображайте, пожалуйста, будто я могу сердиться за критику. Говорю и пишу я всегда с жаром, но это кончается точкой. Литература такая ничтожная частица моего существования, что не стоит капли желчи.

Бог благословил мои слабые труды, милые братья, так что когда государь благоволит вас уволить на поселение, вы из процентов мне принадлежащей суммы будете получать ежегодно по 1000 рублей, то есть по 500 каждому. Для кого же я работаю, как не для братьев?! Это моя единственная отрада. Счастлив бы я был, если б удалось устроить счастие Поля: бедный брат, он увял за нас!

В отряде со мной был Кривцов. Под ним убита лошадь картечью, ибо у горцев есть артиллерия.

22. П. А. БЕСТУЖЕВУ

1836 года, ноября 15-го.

Ольгинский тет-до-пон.

Мы кончили экспедицию, любезный Поль, и, заслышав чуму, держим двухнедельный карантин на Кубани. Скучна была война, но это испытание еще несноснее. Холод, снег, слякоть, а мы в летнем платье и в летучих палатках, да, к довершению благополучия, почти без дров. Раз пяток в течение последних двух месяцев были в горячих схватках, а жив; не знаю, но сомневаюсь, чтоб остался здоров. Мне пишут, будто я переведен по инвалидам в 10-й черноморский батальон, в Кутаис. Это мало отрады. Мингрельские лихорадки свирепствуют там, а жаркий климат вообще для меня гибелен. Если это сделано, снисходя на письмо мое, писанное к графу Бенкендорфу, милость для меня важна, как знак благоволения, но в сущности нисколько не улучшает моей судьбы. Боже мой, боже мой! Когда я кончу это нищенское кочеванье по чужбине, вдали от всех средств к занятиям?! Об одном молю я, чтоб мпе дали уголок, где бы я мог поставить свой посох и, служа в статской службе государю, служил бы русской словесности пером. Видно, не хотят этого. Да будет! Но могу ли, гоняемый из копца в конец, не проводя двух месяцев на одном месте, без квартиры, без писем, без книг, без газет, то изнуряясь военными трудами, то полумертвый от болезней, не вздохнуть тяжело и не позавидовать тем, которые уже кончили земное скиталь-иичество? И кому бы было хуже, если б мне было немного лучше? Неужели тяжело бросить человеку крупицу счастия? Лета уходят; через два года мне сорок, а где за Кавказом могу я жениться, чтоб кончить дни в семействе, чтоб хоть ненадолго насладиться жизнью! Дорого яичко в Христов день, говорит пословица, а моя пасха проходит без разговенья... и долго ли мне быть Танталом?

Наш батальон (тенгинцев, к которому я прикомандирован) будет стоять в Тамани, и потому ты письмо и прочее шли в Керчь. Что со мною будет за генварь, и во сне не могу придумать. От доктора Мейера ты получишь 300 руб. асе, которые он мне должен, и тогда пришлешь мне то, что на приписке означено.

Служи верой и правдой, люби меня и будь счастлив.

Твой брат и друг

Александр,

Кулаковскому мой привет. Гречу кланяйся и скажи, что если он хочет, чтоб я получал его журнал, то высылал бы в Керчь, а то я сотый нумер через год вижу; вздумали же посылать в Ставрополь!

23. П. А. БЕСТУЖЕВУ

[Письмо написано на французском языке]

Тифлис, 23 февр. 1837.

Я был глубоко потрясен трагической гибелью Пушкина, дорогой Павел, хотя эта новость была сообщена мне очаровательной женщиной. Неожиданное горе не проникает сперва в глубину сердца, говорят, что оно воздействует на его поверхность; но несколько часов спустя в тишине ночи и одиночества яд просачивается внутрь и распространяется. Я не сомкнул глаз в течение ночи, а на рассвете я был уже на крутой дороге, которая ведет к монастырю святого Давида, известному вам. Прибыв туда, я позвал священника и приказал отслужить панихиду на могиле Грибоедова, могиле поэта, попираемой невежественными ногами, без надгробного камня, без надписи! Я плакал тогда, как я плачу теперь, горячими слезами, плакал о друге и о товарище по оружию, плакал о себе самом; и когда священник запел: "За убиенных бо-ляр Александра и Александра", рыдания сдавили мпе грудь - эта фраза показалась мне не только воспоминанием, но и предзнаменованием.... Да, я чувствую, что моя смерть также будет насильственной и необычайной, что она уже недалеко во мне слишком много горячей крови, крови, которая кипит в моих жилах, слишком много, чтобы ее оледенила старость. Я молю только об одном - чтобы не погибнуть простертым на ложе страданий или в поединке, - а в остальном да свершится воля провидения! Какой жребий, однако, выпал на долю всех поэтов наших дней!.. Вот уже трое погибло, и какой смертью все трое! Дань сочувствия, приносимая толпой умирающему великому поэту, действительно трогательна! Высочайшая милость, столь щедро оказанная семье покойного, должна заставить покраснеть наших недображелателей за границей. Но Пушкина этим не воскресишь, и эта утрата невозместима. Вы, впрочем, слишком обвиняете Дантеса - нравственность, или, скорее, общая безнравственность, с моей точки зрения, дает ему отпущение грехов: его преступление или его несчастье в том, что он убил Пушкина, - и этого более чем достаточно, чтобы считать, что он нанес нам непростительное, на мой взгляд, оскорбление. Пусть он знает (свидетель бог, что я не шучу), что при первой же нашей встрече одни из нас не вернется живым. Когда я прочел ваше письмо Мамуку Арбели-анову, он разразился проклятиями. "Я убью этого Дантеса, если только когда-нибудь его увижу!" - сказал он. Я заметил, что в России достаточно русских, чтобы отомстить за дорогую кровь. Пусть он остерегается!

Я еще немного пробуду в Тифлисе. Погода великолепная, город замечательный, но я печален, печален... Да будет вам лучше, чем мне, там, где вы сейчас находитесь.

Денег от Смирдина нет, и я сижу без гроша. Это ложь, что он послал их мне в начале года, - он шутит.

Ваш Александр.

18 февраля у барона Роз. был блестящий бал, на его серебряную свадьбу. Он был умилительно приветлив, и все шло как нельзя лучше.

24. ДУХОВНОЕ ЗАВЕЩАНИЕ А. А. БЕСТУЖЕВА

1837 года, июня 7-го.

Против мыса Адлера, на фрегате "Анна".

Если меня убьют, прошу все здесь найденное имеющееся платье отдать денщику моему Алексею Шарапову. Бумаги же и прочие вещи небольшого объема отослать брату моему Павлу в Петербург. Денег в моем портфеле около 450 р.; до 500 осталось с вещами в Кутаисе у подпоручика Кирилова. Прочие вещи в квартире Потоцкого в Тифлисе. Прошу благословения у матери, целую родных, всем добрым людям привет русского.

Александр Бестужев.

КОММЕНТАРИИ

СТАТЬИ

Взгляд на старую и новую словесность в России (стр. 375). Впервые - в "Полярной звезде на 1823 год", стр. 11 - 29, за подписью: А. Бестужев. Статья вошла в Полное собрание сочинений, 1838 г., ч. XI. Текст печатается по первой публикации.

Стр. 375. ...слили воедино с родом славянским язык и племена свои... Бестужев неверно трактует вопрос о происхождении русского языка от слияния с языком норманнов.

Стр. 377. "Русская правда" - свод древнерусского права эпохи Киевского государства и феодальной раздробленности (дошел до нас в списках XIII XVIII вв. в 3-х редакциях).

Народные песни изменены преданием и едва ли древнее трехсот лет. Бестужев неверно считал, что исконно свободолюбивые мотивы русского фольклора были изменены в условиях татарского ига и княжеского деспотизма. На самом деле фольклор сохранил в себе многие черты даже и более древних эпох языческого периода.

...в Песне о битве Донской... - "Задонщина", - памятник русской литературы конца XIV в.; вошла в Никоновскую летопись и упоминается в "Истории государства Российского" Карамзина.

Стр. 378. Тредиаковский В. К. - оценивается А. Бестужевым, в духе сложившейся традиции, явно пристрастно, как "бездарный" стихотворец.

Стр. 379. Академия Российская - научный центр по изучению русского языка и словесности в Петербурге (1783 - 1841), позднее была преобразована во 2-е Отделение Академии наук, а затем - в Отделение русского языка и словесности; в 1813 - 1841 гг. пре-бидентом Российской академии был А. С. Шишков.

Заслуги Екатерины для просвещения отечества неисчислимы... - Здесь и далее Бестужев чрезмерно преувеличивает "заслуги" Екатерины, беспощадно расправлявшейся с писателями-вольнодумцами (Новиков, Радищев); ее собственное литературное творчество не представляет никакой ценности.

Стр. 380. Оссиан (III в.) - легендарный кельтский бард; популярность в конце XVIII - начале XIX в. приобрели "Песни Ос-сиана", сочиненные шотландским поэтом Джемсом Макферсоном (изданы в 1765 г.).

Пиндар (518 - 442 или 438 гг. до н. э.) - древнегреческий поэт, автор торжественных песнопений; высоко расценивал роль поэта, сохраняющего для потомков память о славных деяниях.

...певца водопада, Фелицы и бога... - Имеются в виду оды Г. Р. Державина (1743 - 1816): "Водопад" (1794, посвящена смерти Потемкина), "Ода к Фелице" (1782, посвящена Екатерине II), "Бог" (1784).

Стр. 381. Время рассудит Карамзина как историка... - отголосок тогдашней полемики вокруг "Истории государства Российского" (1818 - 1829) Н. М. Карамзина (1766 - 1826). В отличие от других декабристов, А. Бестужев не занимал по отношению к "Истории..." отрицательной позиции.

"Елисей". - Имеется в виду поэма В. И. Майкова (1728 - 1778) "Елисей, или Раздраженный Вакх" (1771), исполненная социальной сатиры, изображающая нравы петербургского "дна", полемически направленная против высокопарного стиля придворного поэта В. П. Петрова.

Осипов Н. П. (1751 - 1799) - автор поэмы "Вергилиева Энеида, вывороченная наизнанку", ч. I - IV, 1791 - 1796, продолжена Ко-тельницким, ч. V - VI, 1802 - 1808; эта поэма представляет собой вольный перевод "Похождений благочестивого героя Энея" (1783 - 1786) австрийского поэта, писателя-просветителя А. Блумауэра (1755 - 1798); сыграла заметную роль в развитии русской ироико-мической поэмы.

Котляревский И. П. (1769 - 1838) - украинский писатель, поэт, автор травестированной бурлескной поэмы "Энеида" (1798, полное издание - в 1842 г.).

Нелединский-Мелецкий Ю. А. (1752 - 1829) - поэт-сентименталист, статс-секретарь при Павле I.

Салтыков П. С. (1698 - 1772) - граф, фельдмаршал.

Бобров С. С. (кон. 1760-х - 1810 гг.) - поэт религиозно-дидактического характера, злоупотреблявший славянизмами, громоздкими аллегорическими образами и картинами. Автор поэмы "Херсонида, или Картина лучшего летнего дня в Херсонесе Таврическом" (1798). Один из "шишковистов", высмеивавшихся "карамзинистами" и Пушкиным.

Долгорукий И. М. (1764 - 1823) - князь, русский поэт, автор песен, любовных и сатирических посланий; некоторые из его произведений, по словам Белинского, отличались "неподдельным русским юмором".

Хвостов Д. И. (1756 - 1835) - граф, стихотворец, член "Беседы любителей русского слова". Бестужев оценивает его очень снисходительно, между тем он слыл как бездарный поэт, сам себя рекламировавший, литературный консерватор, эпигон классицизма, архаист в языке и стиле, был мишенью для многочисленных эпиграмм "арзамасцев" и Пушкина.

Стр. 382. Муравьев М. Н. - поэт и писатель, близкий к Карамзину, один из зачинателей русского сентиментализма; Бестужев имеет в виду его прозаические произведения 1790-х гг. "Эми-лиевы письма" и "Обитатель предместья".

Подшивалов В. С. - писатель, перевел роман Бернардена де Сен-Пьера "Поль и Виргиния" (1793).

Макаров П. И. - критик и переводчик романа Матье "Граф де Сен Марап, или Новые заблуждения сердца и ума" (1799 - 1800).

Востоков А. X. (1781 - 1864) - поэт, филолог-славист, участник "Вольного общества любителей словесности, наук и художеств", автор "Опытов лирических и других мелких сочинений в стихах" (2 части, 1805 - 1806), "Опыта о русском стихосложении" (1812).

Марин С. Н. (1775 - 1813) - поэт, сатирик, пародист.

Горчаков Д. П. (1758 - 1824) - князь, поэт-сатирик, драматург. Бестужев неверно указывает его год рождения: 1762. Особенным успехом пользовались его сатиры, распространявшиеся в списках и содержавшие резкие нападки на современное общество.

Пнин И. П. - один из поэтов-"радищевцев".

Кайсаров М. С. (1780 - 1825) - переводчик Л. Стерна.

Мартынов И. И. (1771 - 1833) - переводчик греческих и латинских писателей; издатель ежемесячного журнала "Муза" - выходил в Петербурге в 1796 г. Вышло 4 части.

Шаликов П. И. (1767 - 1852) - князь, "слащаво-слезливый" стихотворец, редактор газеты "Московские ведомости", а позднее - "Дамского журнала". К числу его "нежной" прозы Бестужев, вероятно, относит его "Путешествие в Малороссию" (1803 - 1804).

Дюпати Шарль (1746 - 1788) - французский писатель либерального направления.

Сумароков П. П. (1765 - 1814) - журналист, поэт, внучатый племянник А. П. Сумарокова; в 1786 г был сослан в Сибирь за невольное соучастие в подделке ассигнации, вернулся в 1801 г. Писал басни, стихотворные сказки в традициях сатирической и ироикомической поэзии русского классицизма.

Беницкий (Бенитцкий, Бенитский) А. П. - писатель. Бестужев выделяет его "образцовую прозу", то есть "восточные" повести и сказки, в которых он обличал пороки дворянского общества.

Шишков А. С. (1754 - 1841) - президент Российской академии, занимал консервативные позиции; перевел с немецкого и переработал многотомную "Детскую библиотеку" И. Г. Кампе (1746 - 1818).

Стр. 383. Шатров Н. М. (1767 - 1841) - поэт; см. о нем: "Русская ьпиграмма XVIII - XIX вв.", "Библиотека поэта", Малая серия, 3 изд.; "Песни, романсы русских поэтов", М. - Л., 1965.

Шихматов, князь. - Неясно, кого из Ширинских-Шихматовых, двух известных тогда писателей, имеет в виду Бестужев. Видимо, это Ширинский-Шихматов П. А. (1790 - 1853), для стихов которого характерны религиозно-мистические мотивы, охранительно-поли-гические тенденции, особенно проявившиеся в цикле "Опыты духовных стихотворений", изданном отдельной книгой в 1825 г., но прежде печатавшемся в различных журналах.

Судовщиков Н. Р. (кон. XVIII - нач. XIX в.) - драматург, автор комедии в стихах "Неслыханное диво, или Честный секретарь" (1802); см. о нем: "Стихотворная комедия конца XVIII - начала XIX в.", М. - Л., 1984, "Библиотека поэта", Большая серия, 2 изд.; см. также: Могилянский А. в журн. "Русская литература", 1966, No 3, с. 92 - 95.

Ефимъев. - Бестужев, вероятно, неправильно написал фамилию писателя, который умер в 1804 г. Это Ефимов Д. В. (1768 - 1804) - драматург, писавший комедии в стихах.

Аблесимов А. О. (1742 - 1783) - драматург, автор комической оперы "Мельник, колдун, обманщик и сват" (1779). Бестужев неверно указывает год его смерти: 1784.

Крюковский М. В. - драматург; см. о нем: В. А. Б очка рев. Русская историческая драматургия нач. XIX в. Куйбышев, 1959, с. 414 - 434 (Уч. зап. Куйбышевского пед. ин-та, вып. 25).

Озеров В. А. (1769 - 1816) - драматург. Бестужев неверно указывает дату его рождения: 1770. Для декабристов была характерна завышенная оценка достоинств драматургии Озерова.

Стр. 384. Жаль, что Крылов подарил театр только тремя комедиями. Имеются в виду, очевидно, лучшие из них: "Трумф" ("Подщипа"; 1799 - 1800), "Урок дочкам" (1807) и "Модная лавка" (1807). Крылов написал еще комическую оперу "Кофейница" (1782), комедии "Бешеная семья" (1786), "Сочинитель в прихожей" (1786), "Проказники" (1787) и "Илья Богатырь" (1807).

С Жуковского и Батюшкова начинается новая школа нашей поэзии. Бестужев объединяет в одну "новую школу русской поэзии" В. А. Жуковского и К. Н. Батюшкова, справедливо относя их к романтическому направлению в литературе.

Оригинальная повесть его "Марьина Роща" стоит наряду с "Марфою-Посадницею" Карамзина. - Такое неожиданное объединение Бестужевым двух различных повестей продиктовано, повиди-мому, тем, что героем у Жуковского и Карамзина является Вадим, но это уподобление носит чисто внешний характер: Вадим у Жуковского ничего общего не имеет с Вадимом Храбрым у Карамзина, боровшимся во главе новгородцев против Рюрика в IX веке.

Стр. 385. Анакреон (ок. 570 - 478 гг. до н. э.) - древнегреческий поэт-лирик, воспевавший, по преимуществу, любовь и пиршества ("анакреонтическая лирика").

Парни Эварист Дефорж (1753 - 1814) - французский поэт, автор популярных в свое время любовных элегий.

...на могиле Овидиевой... - Бестужев, как и многие современники, ошибочно полагал, что Пушкин был сослап в места, где отбывал в свое время изгнание римский поэт Овидий; на самом же деле Овидий жил в ссылке намного южнее, в дельте Дуная.

Вяземский П. А. (1792 - 1878) - поэт, публицист и критик.

Стр. 386. Глинка Ф. Н. (1786 - 1880) - автор "Писем русского офицера", которые писались в ходе событий Отечественной войны 1812 г. В 1819 - 1825 гг. Глинка был председателем "Вольного общества любителей российской словесности, являвшегося своего рода легальным филиалом тайного общества декабристов - "Союза благоденствия". Бестужев неверно указывает дату рождения Глинки: 1787.

Стр. 387. Воейков А. Ф. (1779 - 1839) - поэт, переводчик, журналист. Его сатирические способности наиболее ярко проявились в стихотворных памфлетах под названием "Дом сумасшедших" (перв. ред. 1814) и "Парнасский адрес-календарь" (1818 - 1820). Дата рождения Воейкова указана Бестужевым неверно: 1783.

Делиль Жак (1738 - 1813) - французский поэт. Популярно было его произведение - "Сады" (1782, рус. перев. 1814).

Остолопов Н. Ф. (1783 - 1833) - поэт, переводчик, теоретик стиха. Бестужев в особую похвалу ему ставит "Словарь древней и новой поэзии" (3 части, изд. 1821) - первый свод знаний по теории и истории стиха, подводивший итог классицистическому периоду русской литературы ("Словарь..." дает толкование четырем-стам поэтическим терминам).

РоЗзянко (Родзянка) А. Г. (1793 - 1846) - поэт, сотрудник "Полярной звезды" (1824), "Невского альманаха" (1826) и других изданий.

...пристрастясь к германскому эмпиризму... - Это выражение означает пристрастие Дельвига А. А. (1798 - 1831) к немецкой : идеалистической философии, рассматривавшей опыт (эмпиризм) как субъективное содержание сознания.

В безделках его видна ненарумяненная природа. - Речь идот

о стихах Дельвига в духе русских народных песен: "Соловей" (положен на муз. А. А. Алябьевым), "Не осенний мелкий дождичек" (муз. М. И. Глинки).

Идиллии Панаева... - Имеется в виду Панаев В. И. (1792 - 1859), произведения которого в жанре идиллий (отдельное изд. в 1820 г.) были проникнуты духом сентиментализма: в них заметно влияние Геснера С. (1730 1788), швейцарского поэта и художника.

Стр. 388. Крылов А. А. (1799 - 1829) - поэт, переводчик.

...Михаила Дмитриева... с душою ограниченною... - Бестужевым дано удивительно точное определение последующих позиций М. А. Дмитриева (1796 1866), уже в 1820-х гг. выступившего как рьяный блюститель классицизма. Выступал он против романтических поэм и романа "Евгений Онегин" Пушкина, "Горя от ума" Грибоедова, был постоянным противником Н. Полевого, Белинского.

Переводы Раича Виргилиевых "Георгик" (1821) были литературным дебютом С. Е. Раича (1792 - 1855) - замечательного педагога, литературного наставника М. Ю. Лермонтова и Ф. Ф. Тютчева, одно время входившего в "Союз благоденствия".

Стр. 389. Поспешность, с которою пишет он... - Этот отзыв об А. А. Шаховском отличается нелицеприятностью: Бестужев не мог не знать, что Шаховской сблизился с кругом Кюхельбекера, Грибоедова, Катенина.

Буасси Луи (1694 - 1758) - французский драматург, автор комедии "Говорун" ("Babillard", 1817), в переводе Н. И. Хмельницкого.

Колен д'Арлевиль (д'Арвиль). - Его произведение "Испапские замки" ("Les Chateaux en Espagne") было переделано Н. И. Хмельницким под названием "Воздушные замки" в 1818 г. (см.: Соч. Н. И. Хмельницкого, тт. 1 - 3, вступит, статья С. Дурова. СПб., 1849; а также: "Старый русский водевиль", М., 1937).

Жандр, с товарищами... - Имеется в виду А. А. Жандр (1789 - 1873) и его товарищи по литературной деятельности в области драматургии: Катенин, Грибоедов, Шаховской. К моменту выхода статьи Бестужева им были переведены с французского комедии: "Аталлия" Расина ("Гофолия" (1816 - 1817), "Гораций" (1817) Корнеля (совместно с Шаховским) и "Притворная неверность" (1818) Барта (совместно с Грибоедовым).

Грессетова комедия ~ "Le mediant" ("Злой человек", 1747) Грессе Ж.-Б. Луи (1709 - 1777), французского поэта и драматурга. Перевод Катенина этой комедии относится к 1819 г.

Стр. 390. Федоров Б. М. (1794 - 1875) - журналист, драматург, детский писатель; реакционный литератор. Бестужев дал ему сдержанную характеристику, а Дельвиг писал на него эпиграммы.

Еаченовский М. Т. (1775 - 1842) - историк, журналист и переводчик, издатель "Вестника Европы". Бестужев высоко оценивает Каченовского на основании того, что Каченовский как историк, глава скептической школы, выступал за критическое отношение к историческим источникам, непредвзятому их истолкованию, что объективно приобретало значение протеста против официальной идеологии и привлекало симпатии молодежи.

Броневский В. Б. (1784 - 1835) - военный историк; упоминается как автор "Записок морского офицера в продолжение кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Д. Н. Синя-вина от 1805 по 1810 год". СПб., 1818 - 1819.

Греч Н. И. - Отзыв Бестужева о Грече объясняется тем, что до середины 1820-х годов Греч вращался в дворянских кругах, из которых впоследствии вышли передовые люди; но затем стал ярым монархистом и реакционером. С 1812 г. издавал "Сын отечества", подпавшего под влияние декабристов. Гречу принадлежала "Учебная книга российской словесности" (1819 - 1822), "Опыт краткой истории русской литературы" (1822, первая книга по истории теории литературы в России). Известен был и своими работами в области грамматики.

Стр. 391. Булгарин Ф. В. - реакционный журналист и писатель, до восстания декабристов поддерживал связи с Грибоедовым, Рылеевым и Бестужевым, сотрудничал в "Полярной звезде". После выступления декабристов примкнул к крайне реакционным силам, стал тайным осведомителем полиции, издателем газеты "Северная пчела" и журнала "Сын отечества", направленных против всего прогрессивного.

"Записки об Испании" - появились в печати в 1823 г. Оценка литературного творчества Ф. Булгарина Бестужевым сильно преувеличена.

Головнин В. М. (1776 - 1831). - Имеется в виду, видимо, моряк, который побывал на Камчатке, Курильских островах, более полутора лет провел в японском плену, совершил кругосветное путешествие, описание которого издал в 1822 г.

Гамалея Пл. Я. (1766 - 1817) - моряк, ученый, автор трудов по мореходству.

Свинъин П. П. (1787 - 1839) - писатель, историк, путешественник; автор "Опыта живописного путешествия по Северной Америке" (1815), "Ежедневных записок в "Лондоне" (1817). "Обо всем русском, достойном внимания", писал с консервативных позиций в своем журнале "Отечественные записки", которые издавал с 1818 по 1830 гг.

Львов Ф. П. (1766 - 1836) - поэт, вместе с Н. Ф. Остолоповым издавал "Ключ к сочинениям Державина" (1821).

Критики Сомова колки и не всегда справедливы. - Сомов О. М. (1793 1833) - журналист, писатель, критик, был близок к декабристам, состоял членом "Вольного общества любителей российской словесности". Главное его произведение, трактат "О романтической ПОЭЗИИ" (1823), обсуждалось на заседании Общества. Не совсем ясно, какие именно и в каких его статьях Бестужев усмотрел "колкости" и "не всегда справедливые" суждения.

П. Яковлев обещает многое в роде Жуй,... - Имеется в виду Яковлев П. Л. (1796 - 1835) - писатель, автор повестей "Эраст Чертополохов" (1828), "Записки Москвича" (1828), "Удивительный человек" (1831), отзыва о "Борисе Годунове" Пушкина (1831). Брат лицейского товарища Пушкипа М. Л. Яковлева.

Шуи Виктор-Жозеф (1764 - 1846) - французский писатель, драматург, автор бытовых комедий, писал в духе Вольтера. Особенно прославился нравоописательными очерками и рассказами, содержащими политические намеки.

"Европейские письма" В. К. Кюхельбекера (1797 - 1846) - печатались в "Невском зрителе", 1820, февраль (Предуведомление и Письма I - IV) и апрель (Письма IX - XI) и в "Соревнователе просвещения и благотворения", 1820, ч. IX (Письма V - VIII) и ч. XI ,(Письмо XII). Описывается воображаемое путешествие в Европу "26-го столетия". В действительности же дается описание современной ему России.

Нарежный В. Т. (1780 - 1825) - писатель. "Славенские вечера" его были опубликованы в 1809 г. В них воспевались полуисторические легендарные герои Древней Руси, что импонировало декабристам. Автор трех романов: "Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова" (1814) (из 6 частей в 1814 г. были опубликованы только 3 части, остальные были запрещены и увидели свет лишь в советское время), "Аристион, или Перевоспитание" (1822), в духе обобщенного юмора XVII века, и "Бурсак" (1824).

Стр. 392. Княжевич Д. М. (1788 - 1844) - литератор, журналист, этнограф, автор произведения "Два синонима", опубликованного в "Полярной звезде" на 1824 г.

Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года (стр. 394). Впервые - в альманахе "Полярная звезда" на 1824 год, стр. 265 - 271, за подписью: Александр Бестужев. Вошла в Полное собрание сочинений, ч. XI, 1838. Печатается по тексту первой публикации.

Стр. 395. ".поверхность сонной Леты... - Лета (м и ф.) - река, символ забвения.

Броневский С. М. (1764 - 1830) - градоначальник Феодосии (1810 1816), автор сочинения "Новейшие географические и исторические известия о Кавказе", 1 - 2 тт. (1823), знаток Крыма.

Муравьев-Апостол И. М. (1768 - 1851) - дипломат, писатель.

Стр. 396. Мерзляков А. Ф. (1778 - 1830) - поэт, переводчик, литературный критик. Его "Краткое начертание теории изящной словесности" в 2-х частях вышло в 1822 г. Сторонник классицизма, но к концу жизни занимал эклектические позиции. Отсюда - подражание И. И. Эшенбургу (Эшембургу) (1743 - 1820), немецкому историку литературы.

Бутурлин Д. П. (1790 - 1849) - военный историк, автор "Истории нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году" (1823 - 1824), а также "Истории смутного времени в России в начале XVII века", ч. I (1839 1846).

Ростопчин Ф. В. - генерал-губернатор в Москве в 1812 - 1814 гг.

Грамматин Н. Ф. (1786 - 1827) - поэт, переводчик, филолог; издал перевод "Слова о полку Игореве" с примечаниями. М., 1823.

Калайдович К. Ф. (1792 - 1832) - археолог, историк, филолог.

Глинка С. Н. (1776 - 1847) - писатель и журналист, брат Ф. Н. Глинки, придерживался монархических и консервативных позиций. "Новое детское чтение" - журнал, выходивший В Москве с 1821 по 1824 г. по частям, цель его - воспитание "благочестия, послушания". "Русская история" вышла в 1816 г.

Олин В. Н. (ок. 1788 - 1841) - писатель, журналист, переводчик, издатель "Журнала древней и новой словесности" (1819), автор трагедии "Корсер" (1828), заимствованной из поэмы Байрона "Корсар", и др.

Легуве Г.-М.-Ж. (1764 - 1812) - французский писатель, журналист, один из эпигонов классицизма.

Глебов Д. П. (1789 - 1843) - поэт, переводчик.

Стр. 397. Шаховской А. А. (1777 - 1846) - князь, автор многочисленных комедий и водевилей: "Новый Стерп" (1805), "Расхищенные шубы" (1811 1815), "Урок кокеткам, или Липецкие воды" (1815), "Пустодомы" (1820), "Ссора, или Два соседа" (1821), и др.

Загоскин М. Н. (1789 - 1852) - писатель, автор исторических романов, драматург.

Сушков Н. В. (1796 - 1871) - поэт, драматург, журналист,

Ростовцев Я. И. (1803 - 1860) - поручик лейб-гвардии егерского полка, литератор; доносил на декабристов Николаю I. Впоследствии один из деятелей по подготовке крестьянской реформы 1861 г.

Лобанов М. Е. (1787 - 1856) - поэт, драматург, переводчик. Перевел трагедии Расина "Ифигения в Авлиде" (1815), "Федра" (1823). Пушкин отрицательно относился к переводу, который Бестужев назвал "прекрасным".

Туманский В. И. (1800 - 1860) - поэт, был близко знаком о Рылеевым, Бестужевым. Его "Послание к Державину" написано в духе декабристского поклонения перед поэтом, в котором они усматривали родственные себе гражданские мотивы.

В прозе Греча и князя Вяземского отрывки из жизни И. И. Дмитриева, Отрывки в прозе Греча разыскать не удалось. Имеется в виду статья П. А. Вяземского "Известия о жизни и сочинениях И. И. Дмитриева", приложенная к изданию Сочинений Дмитриева (СПб., 1823).

Стр. 398. "Труды общества при Московском университете" - "Труды Общества любителей российской словесности при императорском Московском университете", которые издавались в 1812, а затем возобновились в 1816 и выходили по 1826 г.

"Сочинения и переводы", издаваемые Российской Академией наук выходили с перерывами с 1805 по 1813 г. и были возобновлены о 1823 г. в Петербурге под редакцией А. С. Шишкова.

"Журнал художеств" - "Журнал изящных искусств", издавался в Петербурге в 1823 - 1825 гг. В. И. Григоровичем (1815 - 1876).

"Сибирский вестник" - издавался в Петербурге Г. И. Спасским (1783 1864) с 1818 по 1824 г.

"Инвалид" - "Русский ипвалид", газета, выходившая в Петербурге с 1813 г., была основана П. П. Памианом-Пезаровиусом в пользу раненных в войне с Наполеоном, а с 1822 по 1839 г. ее арендовал А. Ф. Воейков и она стала чисто ведомственным изданием. Ценным в газете был раздел о театре и "Прибавления", в которых помещались стихи. После событий 1825 г. газета приобретает правительственный характер. С 1831 г., под редакцией Воейкова, а с 1837 г. - А. А. Краевского "Прибавления" становятся "Литературными прибавлениями к "Русскому инвалиду", в которых печатались лучшие произведения русской и зарубежной литературы.

"Благонамеренный" - журнал, издававшийся с 1818 по 1826 г. в Петербурге А. Е. Измайловым. Журнал не имел определенного политического направления, над чем и иронизирует А. Бестужев.

"Журнал общества соревнователей, просвещения и благотворения". "Соревнователь просвещения и благотворения" издавался в Петербурге с 1818 по 1825 г. как орган Вольного общества любителей российской словесности", находился под влиянием декабристов.

"Вестник Европы"... - патриарх русских журналов - начало его издания относится к 1802 г.; был основан в Москве Н. М. Карамзиным, издавался В. А. Жуковским (1808 - 1809), В. В. Измайловым (1814), М. Т. Каченовским (1815 1830), при последнем сделался весьма отсталым журналом.

Стр. 399. "Северный архив" (СПб., 1822 - 1828) - с 1825 г. стал называться "Журналом древностей и новостей по части истории, статистики, путешествий, правоведения и нравов" (выходил в Петербурге под ред. Ф. Булгарина и Н. Греча). В нём принимали участие декабристы А. О. Корнилович, В. К. Кюхельбекер.

Лелевель И. (1786 - 1861) - польский историк и общественный деятель, придерживался демократических взглядов.

"Прибавления к "Северному архиву" - "Литературные листки", журнал, выходивший в Петербурге в 1823 - 1824 гг. (издатель Ф. В. Булгарин), в нем было опубликовано несколько стихотворений Пушкина, Рылеева, а также В. И. Туманского, Ф. Н. Глинки и А. О. Корниловича.

...парижского пустынника... - Так назван Ф. В. Булгарин, который до перехода в русское подданство служил в армии Наполеона, жил в Париже, а с 1818 г. осел в России и стал заниматься журналистской деятельностью.

"Сын отечества" - исторический и политический журнал, выходивший в Москве с 1812 по 1852 г. (с перерывами), издавался и редактировался в разное время Н. И. Гречем, А. Ф. Воейковым, Ф. В. Булгариным, О. И. Сенковским, А. Ф. Смирдиным и др. Сотрудниками журнала в 20-е годы становятся декабристы и близкие им лица: здесь печатались К. Рылеев, А. Бестужев, В. Кюхельбекер, А. Грибоедов, А. Пушкин, П. Вяземский.

"Освобожденный Иерусалим" Раича - то есть поэма Торквато Тассо в переводе С. Е. Раича (1828), опубликованная в "Альбоме северных муз", альманахе на 1828 г., издаваемом А. А. Ивановским (Старожиловым).

"Прибавления к "Сыну отечества" - "Литературные прибавления", выходили в 1821 - 1824 гг., издавались Д. М. Княжевичем (1788 - 1844).

"Иван Костин" (СПб., 1824) - повесть Панаева В. И.

...в журнале г. Олъдекопа... - Имеется в виду библиограф Е. И. Ольдекоп (1787 - 1845), издававший с 1822 по 1826 г. на немецком языке "Санкт-петербургский журнал" ("St.-Petersburgische Zeitschrift"), в котором А. Бестужев опубликовал свои ранние произведения "Поездка з Ревель" (1821) и "Замок Эйзен" (1824).

Линде Самуэл Богумил (1771 - 1847) - польский литератор, перевел, кроме "Опыта краткой истории русской литературы"

Н. И. Греча, более десятка критических статей Н. М. Карамзина, статьи Батюшкова, Каченовского, Вяземского и др., а также статью А. Бестужева "Взгляд на старую и новую словесность в России".

Стр. 400. ... г. Сен-Мор, по следам Боуринга, Борха и Гетце... - В 1820-х гг. появился ряд первых антологий русской поэзии на европейских языках: Сен-Мора "Русская антология" (Saint Ma Tire. Emile Dupre. Anthologie russe suivie de Poesies originales, 1823), Бауринга (Боуринга) Джона "Российская антология" в двух частях, Лондон, 1821 - 1823 ("Specimens of the Russian poets"); П. О. Гётце в 1817 г. перевел на немецкий язык 80 русских народных песен, издал их в 1828 г.: G о е t z е Р. О. Stimmen des russi-schen Volks in Liedern ("Голоса русского народа в песпях"). Дерптский студент К. Ф. Борг (у Бестужева - Борх) выпустил в 1820 - 1823 гг. антологию своих переводов. А. Бестужев приветствовал "Антологию" Бауринга как факт популяризации русской литературы в Англии. В. К. Кюхельбекер дал обстоятельный критический анализ труда Борга (в журн. "Сын отечества"), где упрекал автора за чрезмерную ориентацию на романтизм Жуковского.

Алкид - то есть Геракл, Геркулес.

Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов (стр. 401). Впервые - в альманахе "Полярная звезда" на 1825 год, стр. 488 - 499, за подписью: А. Бестужев.

Почти весь тираж альманаха с обозрением литературы за 1824 г. погиб во время петербургского наводнения в ноябре 1824 г. Пришлось его снова перепечатывать, и он вышел в свет весной 1825 г. Задержка эта позволила Бестужеву в своем обзоре литературы откликнуться на произведения, появившиеся в самом начале следующего, 1825 г. Статья вошла, с цензурным вычерком упоминания о Рылееве, в Полное собрание сочинений, ч. XI, 1838. Печатается по тексту первой публикации.

Стр. 402. ...века Людовика XV... - Людовик XV - французский король (с 1715 по 1774 г.), из династии Бурбонов. Правление его ознаменовалось кризисом французского абсолютизма.

Д'Арленкур (Дарленкур) Шарль-Виктор-Прево (1789 - 1856), французский писатель-романист, популярный в 1820-е гг.

Лафар Шарль-Огюст де (1644 - 1712) - французский поэт.

Делиль Жак (1738 - 1813) - французский поэт и переводчик, автор описательно-дидактических поэм в духе классицизма.

Джеффери (Джеффри) Френсис (1773 - 1850) - английский публицист и критик, противник романтизма. Издатель "Эдинбургского обозрения".

Стр. 403. Торквато из сумасшедшего дома шагнул в Капитолий... Торквато Тассо много лет провел в изгнании и только перед самой кончиной был увенчан лаврами на римском Капитолии.

...даже Вольтер лучшую свою поэму написал углем на стеле Бастилии. Во время заключения в Бастилии (1717 - 1718) Вольтер начал писать свою поэму "Генриада".

Стр. 405. Алъфиери (Альфьери) Витторио (1749 - 1803), итальянский драматург и публицист, республиканец.

Стр. 406. Тимковский Е. Ф. (1790 - 1875) - русский дипломат; в 1820-х гг. сопровождал в Пекин русскую православную миссию. Его трехтомное сочинение "Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 гг." (1824) было переведено на основные европейские языки и сохраняет свое значение до сих пор.

Метакса Е. П. - военный моряк, переводчик.

Дешаплет - то есть Шаплет Самуил Самуилович (ум. в 1834 г.) переводчик.

Строев П. М. (1796 - 1876) - археолог и историк, сотрудник "Московского вестника". "Жизнь Али-Паши Янинского" - книга Г. Пукевиля.

Филимонов В. С. (1787 - 1858) - поэт, прозаик, переводчик. Близость Филимонова с А. Бестужевым относится к 1824 - 1825 гг., затем между ними произошла размолвка.

Румянцев Н. П. (1754 - 1826), граф, государственный деятель, издатель памятников русской истории, проявивший заботу о создании научных славистских центров (1835).

Стр. 407. Тимковский Р. Ф. (1785 - 1820) - филолог, профессор Московского университета.

В. А. Жуковский издал ... свои сочинения. - Имеется в виду сборник стихотворений, вышедший в 1824 г.

...разговор с книгопродавцем... - "Разговор книгопродавца с поэтом" был опубликован в качестве предисловия к первой главе "Евгения Онегина" (1825). В последующих изданиях Пушкин снял это предисловие.

...это счастливое подражание Гете... - Имеется в виду "Театральное вступление" к "Фаусту" (1808 - 1831) Гете, представляющее собой "разговор" между директором театра, поэтом и комическим актером.

Стр. 407 - 408. Гнедич Н. И. (1784 - 1833) - поэт, переводчик. Кроме "Илиады" Гомера (1829), Гнедич перевел с новогреческого языка песни клефтов - "Простонародные песни нынешних греков" (1825); клефты - греческие партизаны, участники национально-освободительной борьбы против турецкого владычества. Гнедич пользовался большим уважением декабристов.

Козлов И. И. (1779 - 1840) - поэт, переводчик.

Шихматов С. А. (Ширинский-Шихматов С. А.) (1783 - 1837) - князь, поэт-архаик, автор героических поэм. "Ночи на гробах" - "Иисус в Ветхом и Новом Завете, или Ночь у креста" (1824).

Кокошкин Ф. Ф. (1773 - 1838) - драматург, перевел комедию "Школа стариков" Делавиня К.-Ж.-Ф., французского поэта и драматурга либерального направления (1793 - 1843).

Стр. 409. "Мнемозина" - альманах, выходивший в Москве в 1824 - 1825 гг. Вышло 4 части. Издатели - В. К. Кюхельбекер и В. Ф. Одоевский.

...Греч "О русском театре"... - Статья Н. И. Греча в "Русской Талии" называлась: "Исторический взгляд на русский театр до начала XIX столетия".

"Русская старина" - альманах, издававшийся А. О. Корнило-вичем и В. Д. Сухоруковым в Петербурге в 1825 г.; находился в сфере влияния декабристской идеологии.

"Невский альманах" на 1825 г. издавался Е. В. Аладьиным, выходил в Петербурге в 1825 - 1833, 1846 - 1847 гг. Вышло И книжек. В первые годы на его страницах выступали крупные поэты.

Стр. 410. "Северные цветы" - альманах, издавался в Петербурге в 1825 1832 гг. А. А. Дельвигом и И. В. Слениным. С 1827 г. в нем принимал участие О. М. Сомов; объединял писателей пушкинского круга, близких декабристам.

"Инвалид" - то есть "Русский инвалид".

"Северная пчела" - газета политическая и литературная, выходила в Петербурге в 1825 - 1864 гг., издатель-редактор Ф. В. Бул-гарин, с 1831 г. - Ф. В. Булгарин и Н. И. Греч. Газета была рупором монархизма и реакции.

Стр. 411. "Библиографические листки" - то есть "Библиографические листы", журнал, выходивший в Петербурге в 1825 - 1826 гг.; вышло всего 46 номеров. Издатель-редактор П. И. Кеппен. В журнале публиковались списки книг по самым различным отраслям знаний. Здесь была напечатана аннотация на первые главы "Евгения Онегина" Пушкина, рецензия на "Думы" и поэму "Войнаровский" Рылеева.

"Московский телеграф" - "Журнал литературы, критики, наук и художеств", издавался братьями Н. и Кс. Полевыми в Москве в 1825 - 1834 гг. В нем принимали участие видные писатели 1820 - 1830-х гг. По своему направлению был органом последекабристского романтического движения в России.

"Revue Encyclopedique" - популярный журнал, издававшийся в Париже в 1819 - 1835 гг. Сен-Жюльеном де Пари. В нем принимали участие русские авторы, близкие к декабристам.

"Клятва при гробе господнем. Русская быль XV века". Сочинение Н. Полевого. М., 1832 (стр. 412).

Впервые - в "Московском телеграфе", 1833 год, No 15, стр. 399-420; No 16, стр. 541-555; No 17, стр. 85-107; No 18, стр. 216 - 244; за подписью: Александр Марлинский, с пометой: Дагестан, 1833. Вошла в Полное собрание сочинений, ч. XI, 1838. Печатается по тексту первой публикации.

Статья была искажена цензурой: снят кусок о Евангелии, который сохранился в архиве III отделения как отдельная статья под названием "О христианской религии". Он приведен в книге Н. Котляревского "Декабристы. Кн. А. И. Одоевский и А. А. Бес-тужев-Марлинский. Их жизнь и литературная деятельность". СПб., 1907, с. 342 - 344. Недавно в архиве московской цензуры был обнаружен список статьи Бестужева, дающий возможность восстановить изъятое место, в котором говорится о Евангелии как первой разновидности романтизма. См.: М. И. Г и л л е л ь с о н. А. А. Бестужев и московская цензура. - "Русская литература", 1967, No 4, с. 106 - 108. Приводим этот недостававший отрывок: "Но забудем ли, . что Греция, умирая, оказала важную услугу новому миру: сладкозвучный величественный язык Омира раздался в этот раз голосом с небес - то было Евангелие; обет новой прекрасной жизни, высказанный наречием старины; то была песня лебедя - то был завет старца на одре кончины.

Сперва гонимая, терзаемая скитальпица, христианская вера восторжествовала, наконец, благочестием первых христиан; и не мечом войны, не топором казни покорила она души полумира, нет, но убеждением слова, по истиною правил Евангелия. Из подземных пещер она овладела землею и соединила землю с небом. Боги языческие были порочны, как люди, апостолы чисты, как аи-гелы. Язычник унизил божество до себя, христианин вознес человека до бога. Философия была верою немногих мудрецов, а христианская вера стала философиею целых народов, практическою мудростью, не только законом, но и наставницею совести. Вникните в сущность Евангелия, прочтите его даже просто как книгу, и вы убедитесь, что оно есть высокая романтическая поэма, тем драгоценнейшая, что каждая страница его действительность, что каждоо слово его освящено примером и запечатлено кровью спасителя мира. Да, я смело утверждаю, что Евангелие было первообразом новой словесности, первым рассадником идеализма. Оно заключало в себе все, что сказалось и свершилось потом и доселе. Каких стихий новой поэзии нет в благовостии, в этом завете неба земле, в завете бога с человеком? Не стройно ли сохранено в нем одно единственно возможное природе - единство цели? Не проникнуто ль оно насквозь одною смелою, пылкою священною мыслью побратать все народы любовью, обратить любовь в веру, возвысить и усовершить людей этой верою в бога, который сам себя назвал любовь, который завещал платить добром за зло, любить врагов своих, не осуждать проступившегося; который произнес: "Месть мне!", и потом дивность, таинственность судеб Иисусовых, слитых с дивным пророчеством Иудеи; и потом многозначность и непроницаемость речей евангелистов, когда они бренными устами поведают вдохновение божества; и все, даже до форм оного, объемлющих вместе историю и драму; до слова, в котором рассказ перемешан с разговором; до языка, поражающего восточной яркостию оборотов и подобий, краткостию и силой выражения - все там ново, все там юно. Нов совершенно и театр, избранный для действия. Не только на площадях, не в одних палатах и храмах является спаситель, но в пустыне, на торжище, в толпах простого народа, в кругу детей и прокаженных, на свадьбе, на погребении, на месте казни. Он беседует с мытарями, он спасает блудницу; он с двенадцатью рыбарями бросает живые семена слова в души простолюдинов. И с какой драматической занима-тельностию близится кровавая развязка этой умилительной, ужасной трагедии! Друг продает его врагам за серебро, продает на муки поцелуем. Любимый ученик отрицает его... Робкий судия шепчет: "Он невинен" и дарит его злобной черни, в которой большинство - сановники иудеи. И вот спаситель мира гибнет позорной казпию, распятый между двумя разбойниками, молясь за своих злодеев! О, кто ни разу не плакал горькими слезами над Евангелием, тот, конечно, не испытал сам несчастия и не уважал его в других, тот не стоит и отрады, проливаемой в души этой святынею. Какой нечестивец не подымал из праха головы, подумав "и он страдал". Как утешительно трогательно следить борение божественного духа с земными скорбями, на которые осужден был Христос телом. "Лазарь, брат наш, умер!" - восклицает он и горько плачет. Кровавый пот орошает чело его, когда он молится. "Да мямо идет чаша сия - отравленная чаша судьбы!" Он падает, изнемогая под крестом, он жаждет, пригвожденный на кресте, - и ему на острие копья подают уксус... Это страшно и отрадно вместе. Страшно потому, что в этом символе мы видим свет, каков он был всегда, действительную жизнь, какова она доныне. Тут нет ни награды добродетели, ни казни пороку; напротив, тут самые высокие чувства попраны пятами, святая истина закована в железо; чистейшая добродетель ведет на Голгофу. Но утешьтесь, тени страдальцев мира, - разве не для вас слова: "Блаженны изгнанные правды ради"... Камоэнс, Торквато, Дант, Альфиери, Шенье, Байрон, и вы, все избранники небес! мир налагал на вас терновый венец, облекал в багряницу и с посмеянием плевал в лицо; бил палками - " и называл царями! Но разве не настало время, когда потомство принесло мирру к гробнице вашей и нашло ее пустою, и некто светозарный указал на небо.

Там награда наша!

Не извиняюсь, распространившись так о Евангелии, пред теми, у которых привычка очерствила сердце к красотам его; ни пред теми, которые его исповедуют языком фарисеев и целуют устами Иуды, - мне необходимо нужно было указать на стихи, которые разовьются потом в нравах, обличался в переворотах, проявятся в отшельничестве, в крестовых походах, в войне реформы, в "Освобожденном Иерусалиме", в "Аде", в "Вертере", в "Чайльд Гарольде", в "Notre-Dame de Paris". Я сказал и повторяю, что - Евангелие стало знамением новой словесности, как св. крест стал знамением нового мира; что оно было первою неснею, действием той огромной поэмы или драмы, которой история не досказала до сих пор".

Обнаруженная Котляревским статья "О христианской религии" является сокращенным вариантом страниц, подвергшихся цензурному изъятию из. статьи Бестужева о романе Полевого. Другие цензурные искажения устранены по их своду, приведенному в упомянутой статье М. И. Гиллельсона.

Эпиграф взят из произведения Жюль-Габриэля Жанена (1804 - 1874), французского писателя, критика и журналиста, автора многих романов в духе французского романтизма "неистовой школы".

Стр. 412. Ристание - состязание в беге, езде, скачке.

Стр. 413. Эмин Ф. А. (ок. 1735 - 1770 гг.) - писатель и журналист, автор "Российской истории" ("История" Эмина, 1767 - 1769).

Извекова (Бедряга) М. Е. (1794 - 1830) - поэтесса и романистка.

"Никанор, несчастный дворянин" - роман "Несчастный Ника-нор, или Приключения жизни российского дворянина Н." (1775 - 1789), приписываемый М. Комарову,

"Евгений, или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества" роман (1799 - 1801) А. Е. Измайлова.

...русского Жилблаза... - Имеется в виду роман В. Т. Нареж-ного "Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова" (1814).

Стр. 416. Веллингтон Артур-Уэлсли (1769 - 1852) - герцог, английский военный и государственный деятель, победитель Наполеона при Ватерлоо (1815).

Клитемнестра - героиня древнегреческих сказаний.

Шенье Андре (1762 - 1794) - французский поэт, казнен правительством Робеспьера по обвинению в заговоре в пользу монархии.

...белая бумажка... - двадцать пять рублей.

Она верна, как Обриева собака... - "Обриева собака, или Лес при Бонда", историко-романтическая мелодрама французского писателя и драматурга Гильбера де Пиксерекура Рене-Шарля (1773 - 1844).

Брегетовы часы. - Брегет - французский часовщик, изобретший часы, показывающие числа месяца и отбивающие время.

Нибур Бартольд-Георг (1776 - 1831) - немецкий историк, труды которого ценили в России.

Стр. 417. Коломб - то есть Колумб Христофор (1451 - 1506),

...начнем с яиц Леды... - то есть с самого начала.

Лукреций Кар (98 - 55 гг. до н. э.) - римский поэт, автор материалистической поэмы "О природе вещей".

Окен Лоренц (1779 - 1851) - немецкий философ.

...это мнение... Гюго... - Эту мысль Гюго выразил в "Предисловии" к своей драме "Кромвель" (1827) - манифесте французского романтизма: "В первобытную эпоху, когда человек пробуждается в только что родившемся мире, вместе с ним пробуждается и поэзия. Чудеса эти ослепляют и опьяпяют его, и первое его слово - это гимн". Еще раньше подобные рассуждения о преимущественно лирическом характере изначальной поэзии человечества развивала мадам де Сталь в трактате "О литературе".

Стр. 418. Зонтаг Г. (1803 - 1854) - немецкая певица, с успехом выступавшая в России в 1830-х гг.

Ласепед Б.-Ж.-Э. (1756 - 1825) - граф, французский биолог и зоолог, автор книги "Естественная история человека" (переведена на русский язык в 1831 г.), в которой говорилось о четырех первобытных племенах.

Джон Буллъ - ироническое прозвище англичан.

Стр. 419. Моаллаки (Моаллака) - стихотворение, входящее в цикл поэтических произведений в сборнике "Муаллакат" (литература доисламской Аравии).

...приносит жертвы Ариману... - Ариман, по древнеперсидской мифологии, божество смерти, олицетворение лжи и зла.

...с жизнедавцем Сивою... - Сива (Шива) - один из богов брахманизма и индуизма: Брахма - созидатель, Вишну - хранитель, Шива - разрушитель, а не "жизнедавец".

Стр. 420. "Магабхарата" и "Рамайяна" ("Рамаяна") - индийские эпические поэмы (первые века н. э.).

Магада (Магадха) - одно из рабовладельческих государств в VI в. до н. э., расположенное на востоке Северной Индии. Тумен (туман, томан; перс.) иранская золотая монета. Фердуси (Фирдоуси) Абулькасим (ок. 940 - 1020/1030 гг.) - персидский и таджикский поэт; в 976 г. продолжил поэму "Шах-наме" (повесть царей), начатую поэтом Дакики, и завершил ее к 1010 г.

Стр. 421. Франкони-сын - содержатель цирка.

Феб (миф.) - второе имя Аполлона как божества солнечного света.

Стр. 422. Гинецей (гинекей) - отделение для женщин в домах древних греков.

Алкивиад (451 - 404 гг. до н. э.) - афинский политический деятель и полководец, отличавшийся непомерным самолюбием.

...сколько веков протекло между Омиром и Платоном. - Омир (Гомер) шил в X в. до н. э. (по другим источникам - менаду XII и VII вв. до н. э.). Платон, древнегреческий философ, жил в 428/427 - 348/347 гг. до н. э.

Стр. 423. Феогония (теогония; г р е ч.) - собрание мифов о происхождении богов.

"Энеида" - поэма римского поэта Вергилия (Виргилия) Марона (70 - 19 до н. э.). Ироническая цитата приводится Бестужевым из "Россияды" Хераскова.

Торквато - Торкватс Тассо, автор поэмы "Освобожденный Иерусалим" (1580), в которой автор проводил компромисс между христианскими идеями и литературными традициями вергилиев-ского эпоса.

Стр. 424. ...их человек-мещанин... - Бестужев имеет в виду то, что с конца XVIII в. героями произведений стали не боги, а граждане (мещане).

Атриды - по греческой мифологии, дети царя Древней Греции Атрея: Агамемнон и Менелай.

Ксеркс (V в. до н. э.) - персидский царь.

Югурта (II в. до н; э.) - нумидийский царь.

Пирей - греческий порт, укрепленный Фемистоклом (V в. до н. э.). Бестужев, как и Аристофан (в своих комедиях), ассоциировал порт с жизнью плебейской среды, подгулявших моряков.

Стр. 425. Сократ толковал об единстве бога... - Сократ (470/469 - 399 гг. до н. э.) - древнегреческий философ, проповедовавший свое учение на площадях и боровшийся против софистов (учителей мудрости и красноречия, продававших свое искусство 8а деньги). Софисты обвинили его в безбожии и осудили на смерть. Он выпил яд (цикуту).

Школа неоплатоников - защитники мистического философского направления, возникшего в Римской империи в III в. н, э., сочетавшего элементы идеализма Платона с восточной мистикой и выражавшего процесс распада античной философской мысли.

Дафнис и Меналк - мифологические персонажи, герои любовной идиллической лирики XVI - XVII вв.

Стр. 426. Индиго - растение, из которого изготовлялась краска того же названия.

Кошениль - самка насекомых, из которой в высушенном виде изготовляли пурпурную краску кармин.

Катон Марк Порций Младший (95 - 46 гг. до н. э.) - римский политический деятель, оратор, республиканец.

Тацит Публий Корнелий (ок. 58 - после 117 гг.) - римский писатель, историк, защитник республиканского строя, обличитель деспотизма императоров.

Преторианские когорты. - Преторианцы в Древнем Риме - личная охрана полководца; позднее - императорская гвардия.

Август Октавиан (63 г. до н. э. - 14 г. н. э.) - римский император. "Август" означает "возвеличепный богами".

Тарпейская скала - первоначальное название всего Капитолийского холма в Древнем Риме, позднее - южная его вершина, с которой сбрасывали изменников и преступников.

Константин Великий (ок. 285 - 337 гг.) - римский император.

Стр. 427. Тиртей (VII в. до п. э.) - греческий поэт, вдохновлявший своими гимнами спартанцев во время войн.

Сафо (Сафа; первая пол. VI в. до н. э.) - греческая поэтесса.

Демосфен (ок. 384 - 322 гг. до н. э.) - греческий политический деятель и оратор.

Иоанн Златоуст (ок. 350 - 407 гг.) - константинопольский архиепископ, церковный оратор.

Святой Августин (Августин Аврелий Блаженный; 354 - 430) - католический богослов.

Григорий Назианзин (Григорий Богослов; ок. 330 - ок. 390 гг.) греческий поэт и прозаик, церковный деятель и мыслитель.

Синезий (Синесий) Киренский (между 370 и 375 - ок. 413 гг.) греческий оратор, философ и поэт.

Киринеи (Киренская школа) - древнегреческая философская школа, основанная Аристиппом из Кирены (откуда и название) в IV в. до н. э.; выражала идеологию рабовладельческого общества.

Птолемаида (Птолемаис) - название ряда городов в Киренаи-ке, Египте, Финикии, Памфилии и других областях, основанных или переименованных в IV III вв. до н. э. Птолемеями (царская

династия, правившая в эллинистическом Египте в 305 - 30 гг. до н. э.).

Лонгобарды - племя в раннем средневековье, принадлежащее к западным германцам.

Стр. 428. Сюзерен (ф р.) - в эпоху феодализма в Западной Европе высший сеньор (господин) по отношению к вассалам (подчиненным). Главным сюзереном был король.

Труверы (ф р.) - поэты средневековой Франции (конец XI - начало XV в.).

Миннезингеры (нем.) - придворные рыцарские поэты в германских странах средневековой Европы.

Менестрели (ф р.) - странствующие народные певцы-поэты в средневековой Франции и Англии.

Стр. 429. Один (Оден) - бог, властитель мира (в скандинавской мифологии).

Валкирии (Валькирии) - в скандинавской мифологии воинственные девы-богини, которые помогали героям в битвах и души убитых уносили в рай, в Валгаллу (дворец бога Одина).

Вильгельм I Завоеватель (1027 или 1028 - 1087) - король Англии с 1066 г.

Стр. 430. Поабдил (Боабдиль) - вариант имени мавританского царя Абу-Абдаллаха Мухаммеда. Был эмиром Гранады, воевал с Кастилией, ло потерпел поражение (1492), в результате чего мавры были насильственно обращены в христианство.

Стр. 434. Кальдерон (1600 - 1681) - испанский драматург.

Оржад (оршад; ф р.) - прохладительный напиток.

Стр. 435. Орест, маркиз, шевалье Брютюс, мадам Агриппина. - Ирония Бестужева направлена против переделки французскими драматургами героев античной литературы и драм Шекспира: Орест - герой трилогии Эсхила "Орестея" (458 г. до н. э.) или драмы Еврипида "Орест"; Брютюс (Брут) герой трагедии Шекспира "Юлий Цезарь"; Агриппина - героиня трагедии Ж. Расипа "Британии", историческое лицо: мать императора Нерона и по второму браку жена императора Клавдия.

Оросман - герой трагедии Вольтера "Заира" (1732).

Алъзира - герой трагедии Вольтера "Альзира, или Американцы" (1736).

Стр. 436. ...войны Лиги... - то есть войны между католиками и протестантами во Франции в конце XVI в.

Варфоломеевская ночь - ночь на 24 августа (день св. Варфоломея) 1572 г., когда католики по приказу французского короля и духовенства устроили в Париже резню гугенотов, то есть протестантов (сторонников кальвинизма во второй половине XVI в.). Было убито несколько тысяч человек.

Аква-тофана - яд.

Медицисы - династия Медичей, флорентийский род, игравший важную роль в политической и экономической жизни Италии с начала XIV до середины XVI в.

Витри - начальник королевской гвардии при Людовике XIII.

Равальяк Франсуа (1578 - 1610) - убийца французского короля Генриха IV (1553 - 1610).

...Заговорщики приходят толковать об идах марта в переднюю Цезаря... "Иды", праздпики, посвященные Юпитеру, отмечались у древних римлян в 15-е числа марта, мая, июня и октября (и в 13-е числа других месяцев). Цезарь был убит 15 марта 44 г. до н. э.

Стр. 437. Ватте Шарль (1713 - 1780) - французский эстетик и педагог; Делиль - французский поэт, переводчик; сторонники классицизма.

Одеон - концертный зал в Париже.

Тальма Ф. (1763 - 1826) - французский трагический актер.

Монтань (Монтень) Мишель де (1533 - 1592) - французский писатель-моралист.

Лафонтен Жан (1621 - 1695) - французский баснописец.

Стр. 438. "Элоиза" - "Юлия, или Новая Элоиза" - произведение Руссо (1761).

...система Лау... - Имеется в виду французский финансист Ж-Л. Лоу (1671 - 1729), выпустивший необеспеченные банкноты.

Кребилъон Клод-Проспер-Жолио (1707 - 1777) - французский писатель, сын драматурга П.-Ж. Кребильона, писал занимательные романы, новеллы, сказки из жизни аристократии.

Грекур Ж.-Б. (1683 - 1743) - французский поэт, писавший в духе "легкой поэзии".

Стр. 439. Бирон Э. И. (1690 - 1772) - временщик императрицы Анны Иоаниовны, курляндский герцог, жестокий деспот.

Галантин (галантир; фр.). - кушанье французской кухнп из холодной фаршированной дичи.

Клелия, Нерон, Полифонт, Зефир, Адонис, Оронт и Селимен - здесь и далее у Бестужева смешиваются имена исторических деятелей и героев древних произведений, ставших персонажами низкопробной литературы.

Систербецкий завод. - Оружейный завод под Петербургом (Си-стербедск или Сестрорецк; основан в 1721 г.).

Ленотр (А. Нотр; Андре ле Нотр; 1613 - 1700) - французский архитектор, декоратор садов и парков.

Ванлоо - фамилия нескольких французских художников: Жан-Батист (1684 1745), Шарль-Андре (1705 - 1765) и сыновья Жан-Батиста: Луи-Мишель (1707 1771) и Шарль-Амеде-Филипп (1719-1795).

Стр. 440. Публика экспликовала свою десперацию... - объясняла свое отчаяние (от фр. expliquer, desespoir).

Аттенция - от ф p. attention - внимание.

Курганов Н. Г. (1725 - 1796) - писатель, автор "Письмовника" (1777, первое изд. - 1769, под другим названием), учебника рус- ского языка, бывшего настольной книгой до начала XIX в.

...Скюдери обновилась для нас... - Имеется в виду, что Ф. А. Эмин подражал французской писательнице, автору популярных в свое время сентиментальных романов М. Скюдери, а Я. Б. Княжнин - французскому драматургу, мастеру фарсовых сцен Реньяру.

Стр. 441. ...лубочными картинками Спасского моста... - В допетровской Руси на мосту перед Спасскими воротами Московского Кремля стояли лавки, в которых, помимо прочего товара, продавались народные лубочные картинки.

Коцебу Август (1761 - 1819) - немецкий драматург и романист, платный агент русского правительства, пропагандист реакционной политики Священного союза.

Жанлис Ф. (1764 - 1830) - французская писательница сентиментального направления.

Стерн Лоуренс (1713 - 1768) - английский писатель, автор романа "Сентиментальное путешествие по Франции и Италии" (1768).

Стр. 442. Шиболет - характерный признак чего-либо.

Мармонтелъ Ж.-Ф. (1723 - 1799) - французский писатель умеренного крыла Просвещения.

Ость - длинный волос меха.

Стр. 443. Изида (Исида) - богиня Древнего Египта, покровительница плодородия, празднества в честь которой носили характер мистерий.

Розенкрейцеры - члены тайного религиозного общества XVII в. в Германии, стремившиеся усовершенствовать церковные обряды.

Зенд-Авеста - священная книга древних иранцев.

У ланд И. (1787 - 1862) - немецкий поэт, представитель "унылого" романтизма.

Потемкин Г. А. (1739 - 1791) - русский государственный и военный деятель, дипломат, фаворит Екатерины II.

Стр. 444. Лафар Ш.-О. (1644 - 1712) - французский поэт.

...певец Минваны... - В. А. Жуковский (см. его балладу "Эолова арфа").

Нодье Шарль (1780 - 1844) - французский писатель-романтик.

Стр. 445. Голиаф - библейский великан, которого победил юный Давид.

И весь... образ напечатал. - Цитата из поэмы В. И. Майкова "Елисей, или Раздраженный Вакх" (1771): "И весь седалища в нем образ напечатал".

"Гамбургский корреспондент" - "Гамбургский беспартийный корреспондент", политическая газета в Германии, издававшаяся в 1910 1920-х гг. Штевером.

Гиббон Э. (1737 - 1794) - английский историк, автор сочинения "История упадка и разрушения Римской империи".

Нибур Б.-Г. (1776 - 1831) - немецкий историк античности, в своем труде "Римская история" утверждал, что у Рима была своя неписаная история древний эпос, который сохранился в измененном виде в песнях исторического содержания.

Стр. 446. Мадам де Сталь Анна-Луиза (1766 - 1817) - французская писательница, предшественница романтизма, автор романов и книги "О Германии" (1810), в которой она рассказала о выдающихся немецких писателях, поэтах, философах, о традициях немецкой культуры.

Барант А. (1785 - 1866) - французский историк, публицист, государственный деятель, с 1834 г. - посланник в России. "Романтической летописью" А. Бестужев, называет труд Баран-та "История бургундских герцогов из Дома Валуа" (1824 - 1826).

"Montaigne eut dit..." - цитата из драмы В. Гюго "Marion de Lorme" (1831), act IV, ch. 8.

Стр. 447. Нибелунги ("Песнь о Нибелунгах") - древнегерман-ский эпос, сложившийся к XIII в.

...карловингские поэмы... - цикл французских эпических поэм о Карле Великом и его времени.

Гебер Р. - английский епископ, долго живший в Индии и написавший книгу о ней.

"Димитрий Самозванец" - роман Ф. В. Булгарина. Оценка этого произведения Бестужевым чрезвычайно преувеличена.

Стр. 448. "Петр Иванович Выжигин" - роман Ф. В. Булгарииа (1831).

Коленкур О.-А.-Л. (1773 - 1827) - маркиз, французский государственный деятель, приверженец Наполеона.

"Веверлей" ("Вавррлей", "Уэверли") - роман Вальтера Скотта (1814).

Метампсихоза - здесь: копия, подражание.

Эмпечинадо (Эль Емпесинадо) Хуан Мартин Диас - испанский патриот, один из организаторов борьбы против Наполеона

(1808 - 1814), генерал, участник революции 1820 - 1823 гг.; после ее поражения казнен по приказу Фердинанда VII.

Зарядьев - герой романа М. Н. Загоскина "Рославлев, или Русские в 1812 году" (1831).

"Освобожденная Москва" (1798) - трагедия М. М. Хераскова.

Стр. 449. Калашников И. Т. (1797 - 1863) - писатель-сибиряк (с 1823 г. - в Петербурге).

Масальский К. П. (1802 - 1861) - писатель

"Последний Новик" (1831 - 1833) - роман И. И. Лажечникова.

"Шемяка". - Имеется в виду роман П. Свиньина "Шемякип суд, или Междуусобие князей русских". (1832).

Орлов А. А. (1791 - 1840) - московский литератор, автор малохудожественных произведений.

Стр. 450. Виге (Витте) Луи (1802 - 1873) - французский политический деятель и драматург. Имеется в виду его произведение "Лига, исторические сцены" (1827 - 1829).

"Симеон Кирдяпа" ("Симеон Кирдяна") - повесть Н. А. Полевого (1832).

Стр. 451. Черные клобуки - каракалпаки.

Электор - средневековый титул курфюрста, имевшего право голоса при выборе германского императора.

Стр. 453. Пук и Ариель - персонажи пьес Шекспира "Сон в летнюю ночь", "Буря" и пьесы Ш. Нодье "Трильби".

Казак Луганский - псевдоним В. И. Даля.

...чародей Вельтман... - Имеется в виду роман А. Ф. Вельтма-на "Странник" (1831 - 1832).

Кирша Данилов - предполагаемый собиратель русских былинг сказок и песен (XVIII в.).

Стр. 456. Серинетка - маленький орган.

Misere! - Игра слов: "Misere" (ф р.) - несчастье; "Мизер" - карточный термин, обозначающий прием, сулящий крупный выигрыш.

Стр. 459. )..худо понятой пословицей... - Имеется в виду пословица "Шемякин суд", то есть суд несправедливый.

Стр. 462. Цшокке Г.-Д. (1771 - 1848) - швейцарский писатель.

Трим - герой романа В. Скотта "Айвенго" и Л, Стерна "Жизнь и мнения Тристрама Шенди".

О романтизме (стр. 465). Печатается по рукописи, хранящейся в ЦГИА, фонд 109, д. 61, часть 53. Впервые - в альманахе "Новогодник, собрание сочинений в прозе и стихах современных русских писателей", изданном Н. Кукольником. СПб., 1839, с. 337 - 341. Подпись: А. Марлинский.

В первой публикации была редакторская правка; последний абзац был выпущен.

Время написания неизвестно. В архивных материалах есть пометка: 1826 год. На чем она основана и кому принадлежит - неизвестно. Возможно, что отрывок был написан и значительно позднее, когда Бестужев работал над статьею о романе Полевого.

Отрывок этот замечателен разбором "высоких" философских категорий романтической эстетики.

ПИСЬМА

1. П. А. Вяземскому (стр. 471), Впервые - "Литературное наследство", т. 60, 1956, с. 210 - 211.

...святых святок... - намек на известный сатирический ноэль П. А. Вяземского "Святки", не увидевший света при жизни автора.

Стр. 472. Из Пушкина запрещено 4 пьесы... - Цензура не пропустила следующие стихотворения Пушкина: "Кривцову", "Мой милый, как несправедливы..." (Послание Алексееву), "Что восхитительней, живей..." (Послание В. Л. Пушкину) и "Иностранке".

Князь Глаголь - очевидно, князь А. Н. Голицын (1773 - 1844), обер-прокурор Синода, министр просвещения, известный своим ханжеством.

Иван Иванович - И. И. Дмитриев.

Ваш молоток и гвоздь... - А. Бестужев цитирует стихотворения П. А. Вяземского, опубликованные в этой же книжке "Полярной звезды": "Молоток и гвоздь", "Воли не давай рукам", "Давным-давно" и "В шляпе дело".

Денис Васильевич - Д. В. Давыдов.

Стр. 472. ...журнал Фиоллиской кампании... - Чао подразумевает А. Бестужев в этом случае - установить не удалось.

Стр. 473. ...метрополию вкуса и словесности. - Имеется в виду альманах "Мнемозина", в котором сотрудничали П. А. Вяземский и Д. В. Давыдов.

...пудра стала его стихия... - Имеется в виду придворная служба В. А. Жуковского.

...ваша кузина Карамзина... - племянница Вяземского Софья Николаевна Карамзина, старшая дочь историка,

2. П. А. Вяземскому (стр. 473). Впервые - там же, с. 212 - 216. Письмо А. Бестужева является ответом на письмо П. А. Вяземского от 20 января 1824 года, в котором последний разбирает очередной выпуск "Полярной звезды" (письмо Вяземского - "Русская старина", 1888, No 11).

Родзянко - см. коммент. к с. 387.

Башуцкий А. П. (1801 - 1876) - хороший рассказчик, впоследствии литератор.

Стр. 474 "Деревенский философ" (1823) - комедия М. Н. Загоскина.

"Лукавин" и "Пир мудрецов" - комедии И. А, Писарева (1803 - 1828).

"Школа алословия" (1780) - пьеса английского драматурга Шеридана Р.-Б.

За немца моего немного заступлюсь... - А. Бестужев говорит о герое своей повести "Замок Нейгаузен".

О брате - не судья... - Говорится об очерке Н. А. Бестужева (1791 1855) "Об удовольствиях на море".

...в Жуковском нахожу не сцены, а декорации. - Речь идет об "Орлеанской деве" Шиллера в переводе Жуковского (1817 - 1821).

Пушкин виден у нас, как в обломках зеркала... - Имеется в виду то обстоятельство, что в "Полярной звезде" на 1824 г. было опубликовано девять стихотворений Пушкина в разных жанрах и на различные темы.

Баратынский Е. А. - Имеется в виду ода Баратынского "Истина" (1824).

Дельвиг А. А. опубликовал в "Полярной звезде" две русские песни, два романса и сонет.

Федор Иванович - Толстой ("Американец"; 1782 - 1846) - офицер, приятель Вяземского.

Глинка - см. коммент. к с. 396.

...Что ж обезобразила пренелепая... - 7ечъ идет о цензуре, которая в вольнолюбивом стихотворении П. А. Вяземского "Петербург" разрешила напечатать только первую половину (вторая половина, призывавшая царя дать свободу русскому народу, опубликована лишь в советское время).

Стр. 475. "В шляпе дело" - песня Вяземского, кончавшаяся куплетом в честь Александра I как победителя Наполеона.

Упоминаемое "ученическое" произведение С. Е. Раича в "Полярной звезде" не появилось.

...коротенькое обозрение... - Свое обещание Вяземский не выполнил; Бестужеву пришлось писать обозрение самому.

Четверогранный альманах - "Мнемозина" В. К. Кюхельбекера и В. Ф. Одоевского, объявленная с самого начала как издание в четырех частях.

...обед всем участникам "Полярной ввеады". - На обеде 24 января 1824 г. на квартире у А. А. Бестужева присутствовали: И. А. Крылова, А. А. Шаховской, А. Е. Измайлов, Н. И. Греч и др.

3. П. А. Вяземскому (стр. 476). Впервые - там же, с. 219 - 220.

Бейрон (Байрон) умер 19 апреля 1824 г. в Греции. Сообщения об этом в русской печати появились в конце мая.

...выходки М. Дмитриева с товарищи... - Речь идет о полемике П. А. Вяземского, автора предисловия к пушкинской поэме "Бахчисарайский фонтан", с консервативным критиком М. А. Дмитриевым по общим вопросам классицизма и романтизма.

Прадон (1630 - 1698) - бездарный, беспринципный французский критик, нападавший на Расина (у А. Бестужева ошибочно вместо Расина назван Вольтер, родившийся в 1694 г.).

Сампсон. - По библейскому преданию, Самсон побил филистимлян ослиной челюстью.

Стр. 477. У Дельвига будет много хороших стихов... - Имеется в виду альманах А. А. Дельвига "Северные цветы", в котором участвовало много первоклассных поэтов.

Рылеев потерял мать... - Мать К. Ф. Рылеева умерла 2 июня 1824 г.

4. П. А. Вяземскому (стр. 477). Впервые - там же, с. 223 - 224.

...письма ... к Воейкову... - Речь идет о письме Бестужева и Рылеева к А. Ф. Воейкову от 15 сентября 1824 г. по поводу незаконной публикации Воейковым в своем журнале "Новости литературы" 35 стихов (строк) из пушкинской поэмы "Братья-разбойники", присланной поэтом для "Полярной звезды".

Стр. 478. Лев - Лев Сергеевич Пушкин (1805 - 1852), младший брат поэта.

Иван Иванович - И. И. Дмитриев.

...с Грибоедовым... - Знакомство Бестужева с Грибоедовым состоялось в августе 1824 г.

...напорол он в своей "Мнемозине"... - Имеется в виду статья В. Кюхельбекера "О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие" ("Мнемозина", 1824, ч. II).

Брюс Я. В. (1670 - 1735) - сподвижник Петра I, математик, составитель "Брюсова календаря".

Стр. 479. ...кого считаете лучшими своими друзьями... - Бестужев, вероятно, имеет в виду Дельвига и Жуковского.

".поспешить присылкою... - В "Полярную звезду" на 1825 г. Вяземский прислал два стихотворения.

5. П. А. Вяземскому (стр. 479). Впервые - там же, с. 226.

Стр. 480. "Разбойники" - поэма Пушкина "Братья-разбойники" (1821 1822).

"Иерусалим" - "Освобожденный Иерусалим", поэма Т. Тассо, переведенная Раичем С. Е. (1828).

Лжедмитривв - М. А. Дмитриев; Бестужев отрицательно отзывается о его выступлении против Вяземского.

"Каплун" - басня И. И. Дмитриева "Орел и каплун".

Качан - М. Т. Каченовский.

...от его комедии в восхищении... - Свое восторженное мнение о комедии Грибоедова Бестужев высказал в статье "Взгляд на русскую словесность в конце 1824 и начале 1825 годов".

Орджинский (Оржицкий) М. Н. (1796 - 1861) - офицер; Бестужев познакомился с ним 2 января 1824 г.; был близок к декабристам,

Денис Васильевич - Д. В. Давыдов, (1784 - 1839), поэт, герой партизанского движения в Отечественную войну 1812 г.

6. П. А. Вяземскому (стр. 480). Впервые - там же, о. 228.

Аксельбанты - наплечные шнуры с металлическими наконечниками; здесь: офицеры.

...выписку из "Меркурия"...~~ Упоминается полемика в парижском журнале "Le Mercure...". У Бестужева неточно излагается история полемики. См. о ней подробно в "Литературном наследстве", т. 60, кн. I, с. 228 - 229.

...Катенин воззрился и пишет... - Катенин послал в "Сын отечества" и в "Вестник Европы" полемическое письмо, опубликованное Гречем в "Сыне отечества", 1825, No 3, под названием "Письмо И издателям" (от 23 декабря 1824 г.).

"Conservateur" - то есть "Le Conservateur Impartial" ("Беспартийный консерватор"), полуофициальная газета, выходившая в Петербурге с 1813 по 1824 г. при Коллегии иностранных Дел.

Муханов Н. А. (1802 - 1871) - поручик лейб-гвардии гусарского полка.

Стр. 481. ...Булгарин... мирился... с Дельвигом и Б. Федоровым... Ссора произошла в середине 1824 года на почве конкуренции "Северных цветов" с "Полярной звездой".

Никитин А. А. (1790 - 1859) - литератор, переводчик, один из

основателей "Вольного общества любителей российской словесности".

Лобанов М. Е. (1787 - 1846) - драматург и переводчик, член Российской академии.

Чеславский И. В. (1790 - 1844) - поэт, переводчик "Федры" Расина (1827).

...добродушием Плетнева в акафисте Баратынскому и прочим. - Бестужев подразумевает его "Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах".

...что будет, то будет, а будет то, что бог даст... - слова Богдана Хмельницкого, используемые Бестужевым в качестве эпиграфа к VII главе "Ревельского турнира" ("Полярная звезда" на 1825 г.).

Пущин И. И. (1798 - 1859) - декабрист; 11 января 1825 г. Пущин был у Пушкина в Михайловском, откуда привез для "Полярной звезды" на 1825 г. начало "Цыган". 1-я глава "Евгения Онегина" вышла в свет 14 - 16 февраля 1825 г.

...Рылеев ... письмо к Муханову... - Письмо к декабристу П. А. Муханову (1799 - 1854) не сохранилось. В нем, по-видимому, речь шла об издании "Дум" и "Войнаровского" Рылеева.

7. А. С. Пушкину (стр. 481), Впервые - в "Русском архиве", 1881, No 1. Печатается по изд.: А. С. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XIII М-Л., Из-во АН СССР, 1937, с. 148-150 (двусторонняя переписка).

Долго не отвечал я тебе, любезный Пушкин... - Последнее до этого из известных писем Пушкина А. А, Бестужеву датировано концом января 1825 г. и послано из Михайловского в Москву. Ранее в письмах Рылеев и Бестужев ставили "Онегина" ниже романтических поэм Пушкина.

Пушкин ответил на них в письме к Рылееву от 25 января 1825 г., посланном из Михайловского, где есть фраза: "Бестужев пишет мне много об "Онегине". Вероятно, Рылеев показал Бестужеву это письмо Пушкина, чем и объясняется фраза в приводимом здесь письме Бестужева Пушкину: "Ты очень искусно отбиваешь возражения".

Стр. 482. Рубан В. Г. (1742 - 1795) - писатель, автор тяжеловесных од и хвалебных стихов, вызывавших насмешки у современников.

...свет можно описывать в поэтических формах... - Бестужев оспаривает тезис Пушкина, высказанный в упомянутом письме к Рылееву: "Картина светской жизни также входит в область поэзии..." Еще более "искусно" Пушкин парировал замечания об

"Евгении Онегине" в своем ответе Бестужеву на настоящее письмо, посланном из Михайловского в Петербург 24 марта 1825 г. (см.: А. С. Пушкин. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 9. М., "Художественная литература", 1977, с. 135 - 136).

...Прочти Байрона; он, не знавши нашего Петербурга, описал его схоже... - Петербургский ВЫСШИЙ свет Байрон описывает в поэме "Дон Жуан" (1824).

Стр. 483. Праксителъ (IV в. до н. э.) - древнегреческий скульптор.

...глинкинскую страсть... - Вероятно, имеется в виду Ф. Н. Глинка.

Ты великий льстец насчет Рылеева и так оке справедлив, сравнивая себя с Баратынским в элегиях... - По-видимому, Пушкин об этом писал в не дошедших до нас письмах Бестужеву. Имеется "лесная фраза о "Войнаровском" Рылеева, упоминавшемся в письме Пушкина к нему от 25 января 1825 г., но о Баратынском там нет речи.

8. П. А. Вяземскому (стр. 484). Впервые - в "Литератур-лом наследстве", т. 60, с. 230.

"Океан" - о каком произведении Вяземского идет речь, не установлено.

9. Письмо Николаю I из Петропавловской крепости (Об историческом ходе свободомыслия в России) (стр. 485). Впервые (неполный текст) - в книге "Из писем и показаний декабристов" под ред. А. К. Бороздина. СПб., 1906, стр. 33 - 44. Текст печатается по изданию: "Декабристы. Поэзия, драматургия, проза, публицистика, литературная критика". Сост. Вл. Орлов. М. - Л., 1951, с. 510 - 514. Написано в Петропавловской крепости в декабре 1825 г. во время следствия над декабристами. Это своеобразный трактат, отражающий глубокое понимание декабристами исторических причин своего вольномыслия и необходимости практических революционных действий с целью преобразования России. Вместе с тем в нем отражены иллюзии подследственных декабристов о том, что новый царь Николай I их поймет, прислушается к их советам, тем более что сам царь лицемерно намекал на якобы существующее между ними взаимопонимание во время искусно разыгранных им допросов.

Стр. 489. Брат мой Николай... - Бестужев Н. А. (1791 - 1855) - брат А. А. Бестужева, декабрист, капитан-лейтенант флота, писатель, художник, был осужден на каторгу.

Торсон К. П. (ум. в 1851 г.) - морской офицер, декабрист, член Северного общества; был приговорен к каторге.

...повытчик... (и сто р.) - в старину должностное лицо, ведавшее делопроизводством в суде.

Стр. 490. Батенков (Батеньков) Г. С. (1793 - 1863) - декабрист, был приговорен к каторге, провел в крепости более двадцати лет.

Государь-цесаревич - великий князь Константин Павлович.

...правительница Анна... Великая Екатерина... - Воцарение Анны Иоанновны в 1730 г., Екатерины II - в 1762 г., вопреки мнению А. Бестужева, было делом дворянства, а не "народа".

Стр. 491. Ланкастерские школы - учебная система английского педагога Ланкастера (1771 - 1838), по которой более сильные ученики должны были помогать слабым. Эта система пользовалась большой популярностью в декабристских кругах.

Стр. 492. Конституция Никиты Муравьева... - Н. М. Муравьев (1796 1843) - декабрист, которому принадлежит проект Конституции, являющийся важнейшим политическим документом декабризма, хотя она и сводилась к некоторым ограничениям царизма. Приговорен был к пятнадцати годам каторги.

...возвести на престол Александра Николаевича - то есть сына Николая I, будущего Александра II, которому в 1825 г. было семь лет.

...не хуже Орловых времен Екатерины. - Братья Григорий и Алексей Орловы - русские военные и государственные деятели, содействовавшие приходу Екатерины II к власти в 1762 г.

Виртембергский Александр-Фридрих (1771 - 1833) - герцог, брат императрицы Марии Федоровны, генерал русской службы, е 1822 г. главноуправляющий путями сообщения, при котором А. А. Бестужев состоял адъютантом.

Нам известны были дарования... - Комплименты по адресу Николая I являлись, видимо, чисто тактическим ходом А. Бестужева, который знал, как непопулярно было имя великого князя Николая Павловича в гвардии и в светском обществе.

10. П. А. Бестужеву (стр. 493). Впервые - в журн. "Былое", 1925, No 5(33), с. 116-117.

Анакреон-Мур - имеется в виду Томас Мур, английский поэт-романтик, которого А. Бестужев сравнивал с Анакреоном (VI - V вв. до н. э.), греческим поэтом-лириком, воспевавшим по преимуществу любовь и пиршества.

Стр. 494. Кстати о дороге: я проехал 9 тысяч верст... - то есть в сибирскую ссылку.

11. Н. А. и М. А, Бестужевым (стр. 495). Впервые - в "Русском вестнике", 1870, No 5, с. 235 - 236 (оригинал на франц. яз.).

Бестужев М. А. (1800 - 1871) - брат А. А. Бестужева, декабрист.

...слабые женщины возвысились до прекрасного идеала геройства... Жены декабристов, последовавшие за своими мужьями в Сибирь: П. Е. Анненкова, Е. И. Трубецкая, М. Н. Волконская, А, Г. Муравьева и др.

...ученый агроном Иван... - Иван Дмитриевич Якушкин (ум. в 1858 г.), декабрист, приговорен к каторге.

Стр. 496. Пущин Иван Иванович - умер 3 апреля 1859 г.

Евгений - князь Евгений Петрович Оболенский, умер 26 февраля 1865 г.

Штейнгель - барон В. И. Штейнгель (1783 - 1862), декабрист.

"Андрей" - " "Андрей, князь Переяславский", поэма А. Бестужева, начата была до ареста, напечатана в феврале 1828 г. (1-я глава) без согласия и имени автора.

...Яков о длинными усами... - возможно, Яков Дмитриевич Казимирский.

Чижов Н. А. (ум. в 1848 г.) - декабрист.

Назимов М. А. (1801 - 1888) - декабрист.

Матвей - возможно, Матвей Иванович Муравьев-Апостол (1793 - 1886) декабрист, старший брат С. И. Муравьева-Апостола, один из основателей Союза Спасения и Союза Благоденствия, который был с А. Бестужевым на каторге в Сибири.

Стр. 497. Глебов М. Н. (1804 - 1851) - декабрист,

Репин Н. П. (1796 - 1831) - декабрист.

Завалишин Д. И. (1804 - 1892) - декабрист, лейтенант флота, приговорен к 20 годам каторги. Бестужев называет его "наш Пик-де-Мирандола".

12. А. М. Андрееву (стр. 497). Впервые - в "Русском архиве", 1869, Я 3, с. 606 - 608.

Андреев А. М. и Греч Н. И. - издатели сочинений Марлин-ского.

"Поездка в Германию" (1836) - роман Н. И. Греча. "Наезды" (1831) повесть А. А. Марлинского.

13. Н. А. Полевому (стр. 498). Впервые - в "Литературном современнике", 1934, No 11, с. 138 - 140.

Кази-мулла - один из предводителей горцев.

Стр. 499. Стрекалов Э. - генерал русской армии.

Эммануэль Г. А. (1775 - 1837) - генерал, с 1826 г. - командующий войсками на Кавказской линии; после ранения в 1831 г. ушел в отставку.

Паскевич И. Ф. (1782 - 1856) - командующий войсками на Кавказе с 1828 г.; заменил А. И. Ермолова, которого власти заподозрили в связях с декабристами.

Котляревский П. С. (1782 - 1851) - генерал, отличавшийся жестокостью в "замирении" Кавказа.

Вельяминов А. А. (1785 - 1838) - с 1831 г. - командующий войсками на Кавказской линии; начальник Кавказской области.

Коханов С. В. (1785 - 1857) - генерал русской армии.

Стр. 500. История ваша... - Имеется в виду "История русского народа" (1829 - 1833) Н. А. Полевого.

...не напечатали отзыва моего об "Андрее"... - Речь идет о заметке А. Бестужева "Несколько слов от сочинителя повести "Андрей, князь Переяславский" (по поводу печатания повести без ведома автора) ("Московский телеграф", 1832, ч. 47).

Стр. 601. Братцу Петру Алексеевичу... - описка Бестужева. Надо: Ксенофонту Алексеевичу.

Иван Петрович - И. П. Жуков, штабс-капитан, сосланный на Кавказ по делу декабристов.

14. Н. А. Полевому (стр. 501). Впервые - в "Литературном современнике", 1934, No 11, с. 140 - 141.

Полевой Н. А. (1796 - 1846) - писатель, драматург, историк, в журнале которого "Московский телеграф" Бестужев активно участвовал с 1831 г.

Стр. 502. ...выпросить меня из Сибири у государя. - См. статью Н. Пиксанова "Грибоедов и Бестужев" ("Известия Отделения русского языка и словесности АН", т. XI, 1906, кн. IV).

15. К. А. Полевому (стр. 502). Впервые - в "Русском вестнике", 1861, No 4, с. 429 - 430.

Полевой К. А. (1801 - 1867) - писатель, критик, брат Николая Полевого.

Стр. 503. ...статью о Державине... - Статья "Державин и его творения" Н. А. Полевого (1845) напечатана в "Московском телеграфе", 1832, No 15, 16 и 18.

Веста - богиня домашнего очага в римской мифологии; здесь: хранительница традиций, преданий.

Стр. 504. Смит Адам (1723 - 1790) - английский экономист, основатель классической школы буржуазной политической экономии.

16. Н. А. Полевому (стр. 504). Впервые - в "Русском вестнике", 1861, No 4, с. 439-443.

Стр. 506. Рюисдаль (Рёйсдал С. и Рёйсдал Я.) - семья голландских живописцев XVII в.

Подолинский А. И. (1806 - 1886) - малодаровитый поэт.

Нодъе Шарль (1780 - 1844) - французский писатель-романтик, автор романа "Жан Сбогар" (1818), ставшего вехой в историй французского романтизма.

Стр. 507. Гёц - герой драмы Гете "Гёц фон Берлигинген" (1773).

Ришелье Арман-Эммануэль (1766 - 1822) - герцог, государственный деятель России и Франции.

"Лукреция Борджиа" (1833) - драма В. Гюго.

"Последний день осужденного" - рассказ Гюго "Последний день приговоренного к смерти" (1829).

"Клятва..." - Имеется в виду "Клятва при гробе господнем" (1832) роман Н. А. Полевого.

Нечаев С. Д. (1792 - 1860) - литератор и археолог, декабрист.

17. К. А. Полевому (стр. 508). Впервые - в "Русском вестнике", 1861, No 4, с. 451 - 453.

"Блаженство безумия" (1833), "Живописец" (1833) - повести Н. А. Полевого.

Аркадий - герой повести Н. А. Полевого "Живописец".

Стр. 509. Автоклав (фр.) - плотно закрывающийся котел для нагревания под повышенным давлением.

А - в - автор не установлен; возможно, С. Т. Аксаков.

...ответ на выходку Смирдина. - Смирдин А. Ф. - книгопродавец и издатель в духе так называемого торгового направления, сотрудничавший с Булгариным, Гречем, Сенковским. Без ведома А. Марлинского Смирдин напечатал некоторые сочинения последнего в журнале "Библиотека для чтения", издававшемся по инициативе О. И. Сенковского в Петербурге с 1834 г.

18. К. А. Полевому (стр. 510). Впервые - в "Русском архиве", 1874, No 7, с. 6 - 10.

Медея - в древнегреческой мифологии волшебница, жена аргонавта Язона, свирепо отомстившая ему за неверность.

Стр. 511. Строганов А. С. (1733 - 1811) - президент Академии художеств и сенатор. Отец Бестужевых находился с ним в дружеских отношениях.

Менщиков - то есть Меншиков А. Д. (1673 - 1729), ближайший сподвижник Петра I.

Стр. 512. Бестужева А. Г. (ум. в 1751 г.) - статс-дама при

дворе Елизаветы Петровны (1709 - 1761), была сослана в Якутск за участие в заговоре против императрицы.

Войнаровский Андрей (ум. в 1740 г.) - единомышленник и доверенное лицо гетмана Мазепы, герой одноименной поэмы К. Ф. Рылеева.

19. Н. А. и М. А. Бестужевым (стр. 513). Впервые -в "Русском вестнике", 1870, No 7, с. 53 - 55.

Стр. 514. Саарвайерзен - герой повести А. Марлинского "Лейтенант Белозор" (1831).

Белозор - герой одноименной повести Марлинского.

Нокорин - герой повести А. Марлинского "Фрегат "Надежда" (1833).

...у вас так... - то есть в Петровском заводе в Сибири.

...госпожа Жюлъ... кафтана Колибадроса... - герои произведения О. Бальзака "История тринадцати", появившегося частично в русском переводе в "Телескопе", 1833, No 9 - 12, под названием "Одна из тринадцати".

Стр. 515. ...с приезда я писал их по крайней мере 20... - Дошло только 8 писем.

20. К. А. Полевому (стр. 515). Впервые - в "Литературном современнике", 1934, No 11, с. 141 - 142.

Стр. 516. ...принимаясь за журнал... - С 1831 г. фактическим редактором "Московского телеграфа" был не Н. А., а Кс. А. Полевой.

Красовский А. И. (1780 - 1857) - цензор, отличавшийся крайне реакционными взглядами.

...символ прокрустовой постели... - "Прокрустово ложе" - мерка, под которую насильственно подгоняют что-либо, для нее не подходящее. В 1833 г. "Московский телеграф" подвергался беспрестанным цензурным преследованиям и в 1834 г. был закрыт.

Стр. 517. ..."Историю Видоков-досмотрщиков". - В "Северной пчеле" были помещены отрывки из "Мемуаров" французского сыщика Видока Э.-Ф., переведенных на русский язык в 1829 - 1830 гг. Литературные противники называли Булгарина Видоком.

Шнитникова Т. М. - жена майора Шнитникова, сослуживца Бестужева.

..."Телеграф" мне скажет за то спасибо... - В 1833 г. А. Бестужев передал братьям Полевым права на издапие своих "Повестей и рассказов". Н. И. Греч, в типографии которого печаталось первое издание "Повестей и рассказов" А. Бестужева (5 частей), вел конкурентную борьбу с Полевыми,

".мнение о романтизме... - О каком из отрывков о романтизме идет речь, сказать затруднительно. Может быть, об отрывке "О романтизме или о страницах, изъятых цензурой из статьи Бестужева "Н. Полевой. Клятва при гробе господнем" (см. с. 569 - 571).

...пошлите в журнал французский, в Петербурге издаваемый. - "Journal de St.-Petersbourge". Публикация в нем не появилась.

21. Н. А. и М. А. Бестужевым (стр. 518), Впервые - в "Русском вестнике", 1870, No 7, с. 63 - 66.

Стр. 519. Тьерри Огюстен (1795 - 1856) - фрацузский историк.

Щербатов М. М. (1733 - 1790) - историк.

Сисмонди (Sesmondi) Жан-Шарль-Леонард (1773 - 1842) - французский экономист и историк.

Стр. 520. Ирвинг Вашингтон (1783 - 1859) - американский писатель, мастер фантастического жанра.

Поп Александр (1688 - 1744) - английский поэт и критик, автор дидактических поэм в духе классицизма.

Батлер (Ботлер) Сэмюэл (1612 - 1680) - английский поэт-сатирик.

Шапсуги - одна из народностей Кавказа.

Стр. 521. Корнилович А. О. (1800 - 1834) - историк, журналист, издатель альманаха "Русская старина", декабрист,

Иван Дмитриевич - И. Д. Якушкин.

Александр Иванович - А.. И. Якубович.

Поль - Павел Александрович Бестужев,

Кривцов С. И. (1802 - 1864) - декабрист.

22. П. А. Бестужеву (стр. 521). Впервые - в "Отечественных записках", 1860, No 7, с. 66 - 67.

Тет-де-пон (ф р.) - предмостное укрепление.

Стр. 522. Мингрельский (мегрельский) - от слова: мегрелы, мингрельцы южнокавказская народность.

Тантал - по древнегреческой мифологии, лидийский царь, осужденный Зевсом на вечные муки.

23. П. А. Бестужеву (оригинал - на франц. яз.) (стр. 523). Впервые - в "Отечественных записках", 1860, N° 7, с. 71 - 72 (по копии А. Н. Креиицына).

Стр. 524. Арбелианов (Орбелиани) Мамук (Мамука) - грузинский общественный деятель, друг Бараташвили.

Розен Е. Ф. (1800 - 1860), барон - поэт, драматург, критик.

24. Духовное завещание А. А. Бестужева (стр. 524). Впервые - в "Отечественных записках", I860, No 7, с. 79 - 80.


 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта