логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Читать книги он-лайн русская классика

 

Русская классика

Зарубежная классика

 Горький Максим (Пешков Алексей Максимович). Полное собрание сочинений в 30 томах. Том 26. Статьи, речи, приветствия 1931-1933

Горький Максим
Собрание сочинений в тридцати томах
Том 26. Статьи, речи, приветствия 1931-1933

Под красными знамёнами

Сегодня, Первого мая, в стране Союза Социалистических Советов рабочие и крестьяне произведут смотр своим силам. Парадно, под красными знамёнами, под звуки победоносного гимна и пение медных труб, мощные потоки единиц, крепко спаянных сознанием своей всевластности, подлинные хозяева и законодатели своей страны, гордые великими успехами героической работы своей, они пройдут по улицам на площади и там увидят Красную Армию, стройные ряды братьев и детей, увидят всё, что сделано для самообороны Союза Советов — юного великана, который живёт и работает для того, чтоб разрушить всё отжившее, построить на земле новый мир.
На планете нашей, кроме Союза Советов, нет государства, где рабочие и крестьяне могли бы любоваться армией, созданной ими для защиты своей свободы, а не для угнетения своего. Нет государства, где рабочие в день своего праздника могут свободно демонстрировать своё единение и силу свою без риска быть избитыми и расстрелянными полицией капиталистов. Наверное, завтра в газетах наших мы прочитаем телеграммы о провокационных и кровавых действиях «органа охраны порядка» буржуазных государств, о совершённых полицией избиениях и убийствах рабочих-демонстрантов. У нас демонстрация Первого мая — величественное зрелище, которое должно ещё более углубить сознание рабочим классом его мощности и углубить в каждой единице его революционную ненависть к старому миру — к миру капиталистов и мещанства.
При виде прекрасной нашей армии мы не должны забывать, какое огромное количество энергии враг принуждает нас тратить для защиты против его посягательства на нашу свободу. Мы должны помнить, что старый, издыхающий хищник — капиталистический мир — отнимает у нас на производство пушек и ружей средства, которые мы истратили бы на построение фабрик и школ. Должны помнить, что, угрожая разбойничьим набегом на государство наше, враг задерживает рост нашей культуры и что именно ему, врагу, мы обязаны тем, что всё ещё живём и работаем в условиях крайне тяжёлых и в непрерывном напряжении наших творческих сил.
Этого вполне достаточно для того, чтоб непримиримость ненависти рабочих и крестьян Союза Советов к миру капиталистов всё более углублялась. Чем плотнее она будет спрессована, тем более сокрушительно и победоносно взорвётся в те дни, когда грянет «последний и решительный бой» — неизбежный бой с одичавшим врагом.
Внутри этой ненависти — её душа, её огонь — сознание ленинцами их творческой силы, сознание величия их задачи. Это сознание уже претворилось в революционную волю, в страстное творческое стремление оплодотворить действительность. Именно этим чувством заражён тот рабочий, который хочет создавать вещи как можно лучше, достигать цели своего класса как можно скорей. Этой силой страсти к творчеству объясняются такие факты, как социалистическое соревнование, ударничество, «пятилетка в четыре года», уже выполненная по некоторым производствам в более краткие сроки. Этой силой «в два года пятилетки построены гиганты — Сельмаш, Тракторный, электростанция имени Артёма, 323 фабрики и завода. В третьем, решающем году построим ещё 518 фабрик и заводов». Прекрасно сказали рабочие Тульского завода № 1:
«Эта цифра — 518 — должна зажечь новым энтузиазмом наши сердца, влить в каждого трудящегося силы и бодрость для новых побед.
Мы предлагаем: довести до каждого рабочего и колхозника цифры наших величайших достижений, чтоб каждый знал, что недаром затрачено столько сил и энергии. Наши кровные накопления мы не растратили на ветер», — как тратится энергия рабочих и крестьян капиталистами, — «а пустили на строительство новых мощных гигантов социалистической индустрии и социалистического земледелия».
Рабочий класс Союза Советов и вождь его — партия рабочих и крестьян-ленинцев — работают, и давно уже, не только на самооборону, а на освобождение всего трудового человечества, на пролетариев всех стран. Союз Социалистических Советов уже является на земле страною, где посредством слияния крови различных племён и народов должно возникнуть к жизни новое человечество, новая раса, — раса, а не нация.
Всемирное социалистическое государство равных, государство, в котором личность освобождена от идеи класса, нации, религии — от всего, что ограничивает свободу её роста, — вот конечная и великая цель героической работы, которую начали мужественные люди партии Владимира Ленина.

Что защищает капитализм в его ежедневной, непрерывной бесчеловечной борьбе против пролетариата, в его попытках вооружить пролетариат против народов Союза Советов?
Капитализм защищает только свою физическую власть над трудовым народом, свою привычку пользоваться культурными условиями жизни, — условиями, которые созданы системой порабощения рабочей массы и бессмысленной эксплуатацией её трудовой энергии.
Стоит ли в годы мирового кризиса капиталистической системы перечислять и напоминать факты, которые с неоспоримой очевидностью характеризуют преступность существования этой системы, отжившей свой срок? Разумеется, не стоит. Пришлось бы повторить всем известное: стравливание миллионов рабочих и крестьян на полях битв, организованных капиталистами по мотивам их взаимной конкуренции; разрушение народного хозяйства в годы войн; растрату народных богатств — металла, угля; порабощение миллионов людей в Индии, Китае, на островах океанов, в колониях Чёрного материка, создание 30-миллионной армии безработных, превращение рабочих в нищих, развитие преступности на почве голодания, развитие болезней на почве преждевременного истощения, избиение и расстрелы рабочих в городах, рабов в колониях; рост детской проституции, люмпенпролетариата, зоологического анархизма и т. д. и т. д.
Что может оправдать бесчеловечный цинизм капитализма? Оправданий — нет. Оправданий уже и не ищут, понимая, что поиски оправданий совершенно бесплодны, что вся система классового строя основана на преступлениях против трудового народа и что иначе она не может существовать.
Идея бога как силы, которая будто бы непостижимо существует где-то над миром и вне человеческого разума, — эта идея становится всё более тусклой, всё менее отравляет разум трудового народа, его растущее чувство собственного достоинства и его сознание своей мощности. Религия как орудие самозащиты капитализма притупилась, всё более слабо действует на воображение масс; церковь теряет своё значение стража пленных и угнетённых, пособницы угнетателей.
Пролетариат всё более ясно видит, что условия жизни создаются не внеразумной силой, а злым разумом и деспотической волей хищников, паразитов. Разум этот, действуя всё более цинически бесчеловечно, обнажает свою идейную слабость, открывая перед глазами трудовых масс источник своей силы.
Сила капиталистов скрыта в способности пролетариата терпеть каторжную жизнь рабов, безропотно покоряться корыстной и жестокой воле командующего класса, — этой силой капитализм и держится на хребте рабочего класса.
Пролетариат всех стран всё более чётко видит и чувствует, что его угнетает его же собственная покорная работа на угнетателя и что он сам против себя вооружает врага своего.
Он видит также, что в Союзе Социалистических Советов рабочий класс не только уничтожил класс хозяев, но, быстро и успешно вводя в массу крестьянства начала социалистического хозяйства на полях, уничтожает и самую возможность возрождения хищников и паразитов чужого труда.
Капиталисты уже не говорят, что социализм — фантазия, утопия, они теперь говорят только одно: пятилетка, плановое хозяйство, социалистическое соревнование, ударничество — всё это и многое другое угрожает капитализму полным банкротством. Если исключить белоэмигрантов, этих «бывших людей», которые от старости и озлобления явно впали в идиотизм и, отрицая очевидность, всё ещё продолжают бормотать, что социализм неосуществим, — если исключить ничтожную группу этих полумёртвых, все остальные защитники капиталистического строя тоже не находят иных возражений против социализма, кроме лжи и клеветы. Они создают легенды о «демпинге», «принудительном труде», о насилии над личностью, о терроре. Они, конечно, знают, что рабочий класс Союза Советов живёт в состоянии войны с недобитым врагом внутри своей страны и что война есть террор.
Недобитый враг внутри страны Союза Советов — это верный друг и пособник врагу вне её. Это — сознательный вредитель, предатель, клеветник и наушник, это человек, который изображает советскую действительность заведомо ложно, как в том сознались меньшевики. Недобитый — это индивидуалист, воспитанный буржуазным обществом, это человек, который ставит мизерные интересы своего «я» выше всей грандиозной работы класса, творящего новую историю, — класса, который работает на возрождение человечества.
Недобитый враг — это человек, который, как муха в паутине, запутался в хитросплетениях той мысли, которая издавна, веками утверждала законность власти немногоих избранных над всеми, чей труд чернорабочих создал общечеловеческие ценности культуры.
Но настало время, когда чернорабочие хотят и должны быть не только мастерами, а и художниками, виртуозами своего дела. В созданных ими условиях советской действительности они ежедневно доказывают, что могут быть таковыми.
Настало время, когда в жизнь должны властно войти не десятки, а сотни тысяч мастеров науки, искусства, техники, когда вся резервная, ещё не работавшая нервно-мозговая энергия миллионов должна принять активное участие в строении новой действительности, новой истории.
В день Первого мая, праздника пролетариев всех стран, вполне уместно говорить о тех высоких целях, которые поставил пред собою передовой отряд всемирной армии труда. Эти цели не так далеки, как думают неверы и сомневающиеся. Разрушение старого мира идёт с такой же быстротой, как строительство нового. Количество строителей непрерывно растёт. Растёт ли количество врагов наших?
Пролетарии и крестьяне должны понять и твёрдо усвоить, что враг растёт не из воздуха, он может расти только за счёт их массы, их плоти. Это значит, что рабоче-крестьянская масса зорко следит за ростом врага в своей среде. Это значит, что рабоче-крестьянской массе необходимо знать, кто мощный, неподкупный, бескорыстный друг и вождь!
Да здравствуют пролетарии всех стран! Да здравствуют рабочие и колхозники Союза Советов! Да здравствует партия ленинцев! Да здравствует комсомол и молодёжь на пути в его среду! Да здравствуют ударники на их пути в партию Владимира Ленина!

Весь мир смотрит на нас

Из выступления на встрече со вновь вступающими в партию
Горячо приветствую вас, товарищи ударники, с тем, что вы вступаете в партию, — это хороший, умный шаг, иначе и быть не должно и не может быть — ударник должен быть большевиком.
Что такое большевик? Это рабочий, интеллигент, настоящий революционер, которому показалось, и правильно показалось, что история слишком медленно идёт и что рабочий класс, вообще весь трудовой народ, терпит много, чрезмерно много терпит, что примирения между ним и хозяевами его — фабрикантами и помещиками — не может быть, интересы слишком различные. Одни хотят ехать на чужом хребте со своими удовольствиями, своей тихой, богатой, уютной жизнью, а другим приходится всю жизнь везти.
Владимир Ильич Ленин тем велик, что он отказался от медленного шага той клячи, которую буржуазия называет историей, отказался и научил лучших рабочих и лучших интеллигентов выгнать вон всю ту шваль, всех тех хищников, всех паразитов, которые привыкли жить на хребте рабочего народа, привыкли сосать его кровь и на этом жиреть.
Вышло, товарищи, хорошо! Вышло очень хорошо! Весь рабочий мир, весь пролетариат смотрит на нас, завидует нам — это факт. Лучшие завидуют, лучшие пойдут за нами. Вы являетесь примером для всего рабочего мира, для пролетариев всех стран, и то, что сделали вы, там тоже будет сделано — это совершенно неизбежно.
Вы все — рабочий класс — хозяева самой богатой, самой великой, самой обширной в мире страны, богатства которой неисчерпаемы. Посмотрите, товарищи, как много за последнее время, за время революционное — эти четырнадцать лет, — как много открыто нами ископаемых, много месторождений железной руды, различных нефтей, углей, различных полезных минералов! Это свидетельствует о том, что в страну пришёл новый, молодой, энергичный хозяин и начинает хозяйствовать, и хорошо хозяйствовать. Вы хозяева, и, если чего-то сейчас для вас не хватает, — ваше дело сделать так, чтобы всем хватало, и вы это сделаете.
Нам нужно хорошо работать. Я бы сказал, что, кроме этого, надо ещё хорошо учиться, надо не терять ни часа свободного для того, чтобы чему-нибудь немножко научиться. Это очень необходимо в наших условиях, потому что при всех тех похвалах, которые я от души могу сказать, мы всё-таки народ ещё пока не очень грамотный и народ, которому надо вооружиться знаниями. Я сейчас приведу несколько фактов, которые покажут, до каких иногда анекдотов доходит малограмотность иного человека. Мне очень много приходится получать полемических, вернее ругательных, писем от разных людей в ответ на те статьи, которые я печатаю в разных газетах. Напечатаешь статью, и на другой день получаешь три, четыре, десять, пятнадцать, иногда двадцать больших писем, страниц по шесть — десять, и в этих письмах идёт лёгкий разговор, включительно до таких слов, которые называются матом. Я, конечно, всё это читаю, всё это меня очень поучает и указывает мне, до какой степени, в сущности, иные люди мало разбираются в том, что творится.
В одной статье я написал, что у американцев много пшеницы, а они вместо того, чтобы дать её по самой дешёвой цене, если не могут дать без денег, тем людям, которые помирают с голоду (а помирают 12 миллионов — это факт), — так они паровозы топят кукурузой и пшеницей. Один из моих корреспондентов понял почему-то так, что я сказал, будто они пшеницу топят в море. И он пишет, что американцы пшеницу в море бросают затем, чтобы подкормить рыбу, что на эту пшеницу придёт мелкая рыбка, а за мелкой рыбкой крупная, а тут они и поймают её.
Другой факт такой. Речь идёт о хлопке. В Америке сделано предложение — каждую третью грядку хлопка уничтожить, потому что там перепроизводство. Какая-то будто бы коллективная группа пишет мне, что это делается с очень простой и естественной целью — для того, чтобы поднять цену на хлопок, потому что ведь каждый человек, который торгует, хочет продать свой товар дорого. Если товару много, то он принужден продавать его дешевле. Рабочий так рассуждать не может никоим образом. Даже если он не специалист, то всё равно так рассуждать ему не следует, ибо ведь это его кровь, это его труд, его энергия. Ведь хлопок он посадил. Не деньгами, не рублями, не долларами живут люди. Этим живут и ещё другими, духовными интересами, интересами постижения мира, его разных тайн, сложности нашего бытия и т. д. Вот чем живут, а не тем, что накопили миллиард рублей денег и сидят на них. Что рабочему этот миллиард? Что ему — двенадцать тысяч брюк в год нужно? Ведь это чепуха, это чистейшее безумие — накапливать огромное количество денег, выжимая их из сотен, тысяч, десятков миллионов рабочих. Это несчастие мира, это чистейший грабёж. Кого грабят? Рабочего, крестьянина грабят. И такой простой вещи люди не понимают.
Мне очень часто приходится писать письма. Получишь письмо, ответишь человеку и через некоторое время получаешь от него письмо уже другого содержания. Всё-таки мозг есть у человека, учиться он хочет, понимать он хочет — и он быстро понимает: «Да, я ошибся».
Создалась такая атмосфера в нашем мире, такая энергия, которая прекрасно переворачивает людей, ставит их на новые пути. Так это и должно быть. Это всё естественно. Вы, которые усилили количественно эту энергию, усилите её ещё больше, если возьмётесь за самообразование, за вооружение себя знаниями. Ведь вы, товарищи, каждый из вас является, в сущности, руководителем по отношению к тем, которые остались позади вас и политически и по умственному развитию. Вы являетесь учителями их, вы и должны являться ими, так как это ваша обязанность.
Когда посмотришь на тот мир, в котором по зимам я живу, скучно там, товарищи. Ничего там нет. Это очень, видите ли, странно. Ведь всё-таки там 40 миллионов людей живёт — итальянцев. Некогда они создали такое течение, которое называлось «Возрождением», вели борьбу с церковью, произвели религиозную реформацию, создали искусство, жили боевой жизнью, а сейчас — литературы у них нет, у них вообще нет ни живописи, ни музыки.
Рабочему классу Союза Советов за четырнадцать лет удалось создать очень многое. Вы индустриализировали, поставили страну на дыбы, вооружаете её изумительно, не говоря о том, что вашей работой вы обогащаете эту страну и тем самым обогащаете себя, — вы создали литературу и поэзию, у вас есть хорошие поэты, есть художники, есть музыканты.
История не знает, чтобы когда-либо в течение полутора десятков лет человечество могло показать такой взрыв энергии, который идёт не только в направлении искусства, но и в направлении техники. Посмотрите, сколько среди вас изобретателей и какие изобретатели!
У нас обычное явление — рабочие касаются всех вопросов и сами ставят их и решают. Это огромное дело. Значение таких выступлений, единоличных и групповых, огромное. Это свидетельствует о том, что люди живут, растут, чувствуют себя хозяевами страны, строят, создают своё государство.
Я знаю очень хорошо, товарищи, что живётся ещё тяжеловато, но ведь нам же мешают, мы же всё-таки окружены врагами, нас ненавидят. Они имеют право ненавидеть нас, потому что мы их уничтожим, они это знают. Они будут нас ненавидеть, будут. Если угодно — это их право, такое же право, как вот у человека умирающего ножками дрыгать, но они мешают нам. Если бы нам не приходилось так много заботиться о вооружении нашей страны пушками, ружьями, то труд, который идёт на производство пушек и всего того, что нужно для физической защиты страны, мы пустили бы на устройство фабрик, на школы, на создание нового быта. И то обстоятельство, что нам мешают жить так, как мы хотим, имеем право жить, как мы заслужили своим трудом, это обстоятельство только должно усилить нашу ненависть к врагам и нашу уверенность в том, что мы им башки свернём.
Мне остаётся пожелать вам ещё больше энергии, ещё более быстрого роста, и духовного и индустриального. Растите, товарищи! Великие стоят перед вами задачи — никто и никогда в мире не ставил таких. Вы приступили к ним, вы их разрешите. У вас есть все данные для этого. Вы — большой, хороший, сильный народ, вы заслуживаете прекрасной жизни, и вы устроите её — это несомненно. (Аплодисменты.)

Ударники в литературе

Так же, как партия рабочих большевиков-ленинцев служит главной силой, которая социалистически организует разум и волю всей массы рабочих и крестьян, — ударники, вырабатывая на практике, на живом опыте приёмы трудовой дисциплины и экономии рабочей энергии, являются ведущей силою в области строительства социалистической промышленности и сельского хозяйства.
Именно поэтому вполне естественно, что беспартийные ударники так хорошо понимают смысл и значение генеральной линии партии и так охотно вступают в число её членов, увеличивая её, то есть свою творческую силу.
Рабоче-крестьянская масса Союза Советов, выделяя из среды своей ударников в партию, становится всё более творчески могучей и всевластной силой. Рост партии — это рост мозга рабочих и крестьян, рост их разума и рост влияния на пролетариат всего мира. Чем сильнее будет развиваться это влияние, тем всё менее возможным станет разбойничье, вооружённое нападение капиталистов на Союз Советов. Чем быстрее будет разрастаться количество сознательных и честных партийцев, тем легче будет борьба с паразитами, с разнообразными «вредителями» внутри Союза Советов.
Примеру ударников на фабриках и заводах, несомненно, последуют крестьяне колхозов, а увеличение партийцев в их среде поможет им успешнее бороться с кулаком, быстрее победить его.
Кроме вредителей и кулаков, у рабочих, у крестьян есть ещё один сильный враг, враг этот — пережитки старины, привычки и навыки, различные суеверия и неверие и силу разума, внушённое людям веками рабской, подневольной жизни, внушённое церковью, попами и всей вековой пылью, грязью бессовестной, мещанской, собственнической жизни.
Борьба против этой звериной жизни, построенной на жадности и зависти, на принципе «каждый за себя, а бог за всех», — борьба против старины пойдёт решительнее, успешней, если крестьянство и рабочие в массе своей поймут, что основная сила жизни — разум и что только свободный от старинных внушений разум способен работать на всех и для всех.
Путь в партию — путь к свободе разума. Рост партии — рост силы рабочих и крестьян. Цель революции — освобождение людей из плена прошлого, из-под гнёта старого, мещанского мира. Есть люди, которым кажется, что партия и Советская власть затрудняют, стесняют развитие личности, развитие отдельного человека.
Это кажется потому, что людям трудно расстаться с тем, к чему они веками приучены, потому что им больно, когда сила разума вскрывает старые гнойники под их кожей. Жалуются на бурный рост нового отношения к жизни закоренелые мещане, люди, которые не могут жить иначе, как живут пауки: каждый — в своём углу, в своей паутине.
Свобода духовного развития личности наступит тогда, когда люди решительно откажутся от предрассудков религии, нации, когда все, весь трудовой народ почувствует и осознает своё единство.
Ждать этого не так долго, как это кажется. Приблизить срок освобождения людей от пережитков прошлого — в нашей воле, это — дело и цель нашей энергии. Вот почему необходимо всё более сжимать, концентрировать её. Партия и есть тот пункт, та фабрика, где рассеянная энергия рабочих и крестьян концентрируется и откуда, исходя в действительность, она создаёт почти чудеса…
Можно ли на основании нескольких не очень «литературно» написанных ударниками очерков, — можно ли, опираясь на такой небольшой материал, восходить на высоту таких мыслей, каковы написанные выше?
Можно. Иголки, булавки и всякая металлическая мелочь вырабатываются из огромных кусков металла, который, в свою очередь, добыт из бесформенных с виду кусков руды, а руда эта состоит
из частиц, не видимых глазом, а из этих частиц создаются разумом человека разумные, мощные машины, которые делают металлическую мелочь, тянут вольфрамовую нить для электролампы и создают сложнейшие аппараты, как, например, микроскоп, химические весы и прочее.
Очерков, написанных ударниками, — не мало. Всесоюзный Центральный Совет Профсоюзов издаёт их десятками, издал уже не менее сотни. Эти очерки — сырьё, руда, но в ней содержится не мало признаков высокой ценности, из этой руды можно извлечь кое-что драгоценное и глубоко поучительное. Сами ударники в большинстве, очевидно, не считают себя литераторами, хотя наличие способностей к этой работе у некоторых заметно.
Основная героическая деятельность их у станков, в цехах, вероятно, не даёт им возможности работать ещё в одной области — в литературе. Но из того, что они уже дали, наша критика могла бы извлечь кое-какие весьма интересные выводы по вопросу о взаимоотношении литературы и жизни, — вопросу, невероятно засоренному плохо переваренными мыслями профессиональных книгоедов и всяческим словесным мусором.
Молодым литераторам, особенно тем из них, которые, более или менее прилично написав два-три рассказа, задирают вверх нос и хвост, считая себя уже литературных дел мастерами, и совершенно перестают учиться, — таким литераторам тоже не мешало бы почитать книжки ударников и подумать над ними. Не так давно, посоветовав это одному из них, я получил от него задорный ответ: дескать, его «творчество не нуждается в понукании» и что он-де «уже достаточно грамотен для того, чтобы учиться у малограмотных». Такой недоросль из пролетариата заслуживает, чтоб ему было сказано несколько надгробных слов, ибо он явно неработоспособен, а значит — нежизнеспособен. Люди его типа и класса должны знать и помнить, что ударник — это не только человек, который научился хорошо, быстро, дисциплинированно работать, а ещё человек, который пытается и умеет рассказать о своём опыте рабочему миру.
Вот подумайте-ка о значении той силы, которая позволяет человеку оформлять материю, не имеющую формы, и одновременно оформлять словами процесс преодоления сопротивления материи. Тут есть над чем подумать и есть что изобразить, потому что ведь речь идёт о борьбе социалистически организованной воли не только против упрямства железа, стали, но главным образом о сопротивлении живой материи, не всегда удачно организованной в форму человека.
В очерках ударников можно прочитать о том, как молодёжь омолаживает стариков, о том, как лентяй, охраняя свою лень, обжигает руку товарища, можно узнать, почему иногда старик моложе юноши, и вообще узнать О «творимой» действительности весьма много полезного.
У нас всё кричат: «Ближе к действительности, ближе!» Но на съезде комсомола было трое литераторов, все — комсомольцы; на процессах вредителей литераторы замечались единицами, на съезде Советов они, кажется, совсем не замечались. А ведь съезд Советов — это есть одно из очень ярких отражений новой действительности, комсомол же — действительность, и очень хорошая! Вредительство — тоже действительность, чрезвычайно поучительная её гнусностью. «Товарищи! Держи ухо остро! Гляди в оба!» — учит она.
И надобно знать, что настоящее имя нашей действительности — революция и что она, всё быстрее развиваясь, легко обгоняет задумчивых людей, оставляет их позади себя.

Ответ интеллигенту

Вы пишете:
Многие из интеллигентов Европы начинают чувствовать себя людьми без отечества, и внимание наше к жизни России растёт, но всё же для нас непонятно: что происходит в Советах?

В Союзе Советов происходит борьба разумно организованной воли трудовых масс против стихийных сил природы и против той «стихийности» в человеке, которая по существу своему есть не что иное, как инстинктивный анархизм личности, воспитанный веками давления на неё со стороны классового государства. Эта борьба и есть основное содержание текущей действительности Союза Советов. Тот, кто искренно хочет понять глубокий смысл культурно-революционного процесса в бывшей России, правильно поймёт его лишь тогда, когда он посмотрит на этот процесс именно как на борьбу за культуру и за творчество культуры.
Вы, люди Запада, усвоили по отношению к народам Союза Советов взгляд, который я не могу назвать достойным для людей, думающих о себе как о носителях культуры, обязательной для всего мира, ибо это — взгляд торговца на покупателя, кредитора на должника. Вы помните, что царская Россия занимала у вас деньги и училась думать, но вы забываете, что займы принесли вашим промышленникам и торговцам весьма жирные проценты, что русская наука в XIX–XX веках мощно влилась в общий поток научно-исследовательской работы Европы и что теперь, когда ваше творчество в области искусства так явно и печально иссякает, вы живёте силами — идеями, образами — русского искусства. Не станете же вы отрицать, что русская музыка и литература наравне с наукой давно уже стали достоянием всего культурного мира. Казалось бы, что народ, который в течение одного века поднял своё духовное творчество на высоту, равную многовековым достижениям Европы, — народ этот, ныне получив доступ к свободе творчества, заслуживает более пристального изучения и внимания, чем то внимание, которым он пользуется со стороны интеллектуалистов Европы.
Не пора ли вам поставить со всей решительностью вопрос о различии целей, ради которых живёт буржуазия Европы и народы Союза Советов? Ведь уже достаточно ясно, что политические вожди Европы служат не интересам «нации в её целом», а только интересам капиталистических групп, взаимно враждебных друг другу. Эта вражда торгашей, совершенно безответственных пред «нациями», создала ряд таких преступлений против человечества, как общеевропейская бойня 1914—18 годов; она углубила «стихийность» взаимного недоверия наций, превратила Европу в ряд вооружённых лагерей, истощает огромное количество народного труда, золота и железа на производство орудий массового человекоубийства; этой враждой капиталистов друг с другом усилен мировой экономический кризис, который, истощая физические силы «нации», понижает рост интеллектуальных сил, эта вражда хищников и торгашей организует новую мировую бойню. Спросите себя: ради чего делается всё это? И вообще, если вы искренно желаете излечиться от ваших тягостных недоумений и пассивного отношения к жизни, поставьте пред собою простейшие вопросы социального порядка и, не давая себе увлекаться словами, серьёзно подумайте о целях бытия капитализма, точнее — о преступности его бытия.
Вы, интеллектуалисты, «дорожите культурой, общечеловеческое значение которой неоспоримо». Так? Но — на ваших глазах капитализм ежедневно и непрерывно разрушает эту дорогую вам культуру внутри Европы, а своей бесчеловечной, цинической политикой в колониях, несомненно, создаёт армию врагов европейской культуры. Если эта «культура» хищников воспитывает на чёрном и жёлтом материках тысячи таких же хищников, не следует забывать, что там остаются несколько сотен миллионов ограбленных и нищих. Индус, китаец, аннамит склоняют головы пред пушками, но это вовсе не значит, что они преклоняются пред культурой Европы. И они начинают понимать, что в Союзе Советов строится иная культура по формам и по смыслу.
«На Востоке живут язычники и дикари», — сообщаете вы и в доказательство одичания Востока ссылаетесь на положение восточной женщины. Поговорим о дикарях.
На эстрадах мюзик-холлов Европы показывают десятки и сотни обнажённых женщин. Не кажется ли вам, что эта публичная игра голым телом женщины должна бы вызвать некоторый протест со стороны матерей, жён, сестёр европейских интеллигентов? Я говорю о значении этой цинической игры не с точки зрения «морали», а под углом интересов биологии и социальной гигиены. Для меня эта подлая и пошлая игра — несомненное доказательство одичания и разложения европейской буржуазии. Я убеждён, что явный и быстрый рост гомосексуализма, лесбианства, объясняемый экономикой — дороговизной семейной жизни, — ускоряется вот этим мерзостным публичным издевательством над женщиной. Признаков одичания буржуазной Европы слишком много, и не вам говорить о дикарях Востока. Крестьяне тех его племён, которые вошли в Союз Советов, прекрасно учатся понимать ценность истинной культуры и глубокую важность роли, которую играет женщина в жизни. Понимают эту ценность рабочие и крестьяне тех провинций Китая, где уже основаны Советы. Поймут индусы. Весь трудовой народ нашей планеты должен понять, где лежит путь к его свободе. Именно за эту свободу борется он на всей земле.
В капиталистическом мире всё более яростно развивается борьба за нефть, за железо, за вооружения для новой бойни многомиллионных масс, борьба за право политико-экономического угнетения меньшинством большинства. Эту наглую, циническую, преступную борьбу, организуемую небольшой группой людей, одичавших в погоне за бессмысленным накоплением денег, благословляет христианская церковь, наиболее лживая и преступная из всех церквей земли. Этой борьбой совершенно убит, истреблён «гуманизм», который так дорого стоил интеллигенции Европы и которым она гордилась. Никогда ещё интеллигенция не обнаруживала с такой ясностью своё бессилие и с таким бесстыдством своё безразличное отношение к жизни, как это обнаруживает она в XX веке, столь обильном трагедиями, которые создаёт на земле цинизм командующих классов. В области политики чувством и мыслью интеллигенции властно командуют авантюристы, покорные исполнители воли капиталистических групп, которые, торгуя всем, что покупается, в конце концов всегда торгуют энергией народа. Здесь в понятие «народ» я включаю не только рабочих и крестьянство, но мелких чиновников, и армию «служащих» капиталу, и вообще интеллигенцию, — всё ещё довольно яркую заплату на грязных лохмотьях буржуазного общества.

Увлекаясь словесными поисками «общечеловеческого», разноязычные интеллигенты смотрят друг на друга из-за углов своих национальных и классовых предубеждений, предрассудков. Вследствие этого недостатки и пороки соседей интересуют их гораздо более, чем достоинства. Они так часто били друг друга, что уже не знают, кто из них больше или меньше бит и поэтому более заслуживает уважения. Капитализм внушил им скептическое недоверие друг к другу и ловко играет на этом.
Они не поняли исторического значения Октябрьской революции и не нашли в себе ни сил, ни желания протестовать против кровавой, грабительской интервенции капиталистов в 1918-21 годах. Они протестуют, когда в Союзе Советов арестуется властью профессор, монархист и заговорщик, но они равнодушны, когда их капиталисты насилуют народы Индо-Китая, Индии, Африки. Если в Союзе Советов расстреляют полсотни гнуснейших преступников, они кричат о зверстве, а если в Индии, в Аннаме [1] истребляются пушками и пулемётами тысячи ни в чём не повинных людей, гуманные интеллигенты скромно молчат. Они всё ещё не могут оценить результатов тринадцатилетней работы активных сил Союза Советов. Политики в парламентах и прессе внушают им, что работа Советской власти сводится исключительно к разрушению «старого мира», и они верят, что это так и есть.
А в Союзе Советов быстро развивается процесс освоения трудовым народом всего лучшего и неоспоримо ценного, что создано общечеловеческой культурой, — процесс освоения и развития этих ценностей. Старый мир, конечно, разрушается, ибо необходимо освободить личность от разнообразных ограничений её интеллектуального роста, освободить от плена классовых, национальных, церковных идей и суеверий. Основная цель культурного процесса в Союзе Советов — объединение людей всего мира в единое целое. Эта работа предуказана и диктуется всем ходом истории человечества, она — начало мирового, а не только национального ренессанса. Об этом мечтали единицы — Кампанелла, Томас Мор, Сен-Симон, Фурье и другие ещё тогда, когда для реализации этой мечты не было данных в области промышленно-технической. Теперь эти данные — налицо, мечта утопистов научно обоснована, и работу реализации этой мечты ведёт многомиллионная масса. Ещё одно поколение — и только в одном Союзе Советов работников на этом поле будет около двухсот миллионов.
Верят тогда, когда не хотят или не в силах понимать.
Классовый инстинкт, умонастроение мелкого собственника и философия слепых защитников классового общества заставляют интеллектуалистов верить, что в Союзе Советов личность подавлена, угнетена, что индустриализация страны происходит принудительным трудом, так же, как строились пирамиды в Египте. Это не только просто ложь, но это настолько очевидная ложь, что принимать её как правду могут только люди совершенно обезличенные, обессиленные, живущие в состоянии полного упадка, полного истощения интеллектуальной энергии и критической мысли.
Против легенды о подавлении личности определённо говорит быстрота количественного роста Талантливых людей во всех областях жизни: в искусстве, науке, технике. Иначе и не может быть в стране, где вся масса населения вовлекается в процесс культурной работы. Из 25 миллионов «частных хозяев», малограмотных и безграмотных крестьян, забитых самодержавием Романовых и гнётом поземельной буржуазии, 12 миллионов уже оценили разумность и выгодность для них коллективного хозяйства. Эта новая форма работы освобождает крестьянина от его консерватизма и анархизма, от зоологических качеств мелкого собственника. Она предоставляет ему много свободного времени, и эту свободу он утрачивает на ликвидацию своей малограмотности. В 1931 году в Союзе Советов обучается 50 миллионов взрослых и детей, за этот год намечено к изданию 800 миллионов книг — 3,5 миллиарда печатных листов. Потребность населения уже — 5 миллиардов листов, но фабрики не успевают изготовлять бумагу. Жажда знания растёт. За 13 лет в Союзе Советов организовано несколько десятков научно-исследовательских институтов, новых университетов, политехникумов, все они переполнены учащейся молодёжью, и рабоче-крестьянская масса непрерывно выдвигает тысячи проводников культуры в её среду.
Ставило ли когда-либо и может ли поставить буржуазное государство целью своей вовлечение всей массы трудового народа в область культуры? На этот простой вопрос история отвечает отрицательно. Капитализм способствовал умственному развитию людей труда лишь настолько, насколько это необходимо и выгодно для успехов промышленности и торговли. Для капитализма человек нужен только как более или менее дешёвая сила, как защитник существующего строя. Капитализм не дорос и не мог дорасти до понимания, что цель и смысл подлинной культуры — в стремлении к развитию и накоплению интеллектуальной энергии. Для того, чтоб эта энергия развивалась непрерывно и возможно быстрее помогла человечеству овладеть всеми силами и дарами природы, необходимо освободить максимальное количество физической энергии от бессмысленной, анархической работы в узких, корыстных интересах капиталистов, хищников и паразитов трудового человечества. Идеологам капитализма совершенно чуждо представление о человеческой единице как вместилище огромного запаса энергии интеллектуальной. Несмотря на все словесные хитрости и украшения, идеология защитников власти меньшинства над большинством по существу своему зооло-гична.
Классовое государство построено по типу зоопарка, где все животные заключены в железных клетках, — в классовом государстве это более или менее искусно построенные клетки идей, которые, разобщая человечество, делают почти невозможным развитие в нём сознания единства его интересов и рост единой, подлинно общечеловеческой культуры.
Стану ли я отрицать, что в Союзе Советов личность ограничена? Разумеется — нет, не стану. В Союзе Советов воля личности ограничивается каждый раз, когда она враждебно направлена против воли массы, сознающей своё право строительства новых форм жизни, против воли массы, которая поставила пред собою цель, недосягаемую для личности даже сверхъестественно гениальной. Передовые отряды рабочих и крестьян Союза Советов идут к своей высокой цели, героически претерпевая на пути множество внешних бытовых неудобств и препятствий.
Личность отстаивает свою мнимую свободу, свою привычную, воспитанную в ней веками независимость внутри железной клетки. Клетки, в которых замкнуты писатели, журналисты, философы, чиновники и все другие гладко отшлифованные частицы аппарата капиталистического строя, конечно — более удобные клетки, чем клетка крестьянина. Чадная и грязная изба, его «частное хозяйство» держат его в состоянии непрерывной самообороны против капризов стихийных сил природы и насилия капиталистического государства, которое дерёт с него семь шкур. В Калабрии и Баварии, в Венгрии, Бретани, в Африке, Америке крестьяне не очень сильно психологически отличаются друг от друга, если исключить различие языка. На всём земном шаре крестьянство приблизительно одинаково беспомощно и одинаково заражено зоологическим индивидуализмом. В Союзе Советов крестьянин, переходя на коллективный труд, постепенно утрачивает ту специфическую психику раба земли, вечного пленника нищенской собственности.
Индивидуализм есть результат давления на человека извне, со стороны классового общества, индивидуализм — это бесплодная попытка личности защититься от насилия. Но ведь самозащита есть не что иное, как самоограничение, ибо в состоянии самозащиты замедляется процесс роста интеллектуальной энергии. Это состояние одинаково вредно и обществу и личности. «Нации» тратят миллиарды на вооружение против соседних наций, личность тратит большинство своих сил на самооборону против насилий классового общества. «Жизнь есть борьба»? Да, но она должна быть борьбой человека и человечества против стихийных сил природы, борьбой за власть над ними. Классовое государство превратило эту великую борьбу в гнуснейшую драку за обладание физической энергией человека, за порабощение его. Индивидуализм интеллигента XIX–XX веков отличается от индивидуализма крестьянина не по существу, а только по формам выражения; он более цветист, глаже отшлифован, но так же зоологичен, так же слеп. Интеллигент бытует между наковальней народа и молотом государства; в общем условия его быта, конечно, тяжелы, драматичны, ибо действительность обычно враждебна ему. Поэтому так часто и бывает, что неудобство и тяжесть личных условий бытия пленная мысль интеллигента распространяет на весь мир и в результате субъективного мироощущения являются философический пессимизм, бытовой скептицизм и прочие уродства мысли. Известно, что родиной пессимизма является Восток, особенно Индия, где кастовая система общества доведена до изуверства.
Действительность классового строя общества стесняет свободу роста личности, и поэтому личность ищет себе места и покоя за пределами действительности. Например, в боге. Трудовой народ в поисках объяснений полезных и вредных ему явлений стихийных сил природы язычески прекрасно воплотил эти явления в образы существ человекоподобных, но могучих более, чем любая человеческая единица. Народ наделил своих богов всеми добродетелями и пороками, которыми обладал сам он, боги Олимпа и Асгарда — это преувеличенные люди. Вулкан и Тор — кузнецы, такие же, как любой кузнец, они только более сильны, более искусны. Религиозное творчество трудового народа — это просто художественное творчество, в нём нет мистики, оно вполне реалистично и не оторвано от действительности, в нём определённо чувствуется влияние трудовой деятельности, и цель его сводится, в сущности, к поощрению этой деятельности. В поэтическом творчестве народа заметно и сознание того факта, что в конце концов действительность создаётся не богами, а трудовой энергией людей. Народ — язычник. Даже через 1500 лет после того, как христианство утвердилось в качестве государственной религии, в представлении крестьянства боги остались богами древности: Христос, мадонна, святые ходят по земле, вмешиваются в трудовую жизнь людей так же, как боги древних греков и скандинавов.
Индивидуализм возник на почве «частного хозяйства». Род, наслаиваясь на род, строил коллектив, единица, по тем или иным причинам отъединяясь, откалываясь от коллектива и тем самым от реальной, непрерывно творимой действительности, создавала своего бога, единого, непостижимого разумом, мистического бога, назначение которого — оправдать право единицы на независимость и на власть. Мистика необходима здесь потому, что разумом нельзя объяснить права личности на самовластие, «самодержавие». Индивидуализм придал богу своему качества всеведения, всемогущества, сверхразумности, то есть качества, которыми человеческая единица хотела бы обладать, но которые развиваются только в действительности, творимой коллективным трудом. Эта действительность всегда остаётся ниже и сзади разума людей, ибо разум, творящий её, совершенствуется хотя медленно, но непрерывно. Если б этого не было, действительность, конечно, удовлетворяла бы людей, а состояние удовлетворения — пассивное состояние. Действительность создаётся неиссякаемой силой разумной воли людей, и нет такого момента, когда развитие её остановилось бы. Мистический бог индивидуалистов всегда оставался и остаётся неподвижным, бездеятельным, творчески мёртвым, он и не может быть иным, ибо он отражает творческое внутреннее бессилие индивидуализма. История бесплодных колебаний религиозного, метафизического мышления индивидуалистов известна каждому грамотному человеку. В наше время бессилие этих «умозрительных» колебаний обнаружилось с неоспоримой ясностью и обнаружило полное банкротство философии индивидуалистов. Но индивидуалист всё ещё продолжает бесплодные поиски ответов на «загадки» жизни, он ищет их не в трудовой действительности, которая развивается всесторонне и с революционной быстротой, — он ищет ответов в «недрах своего я». Он продолжает охранять нищенское «частное хозяйство» и не желает оплодотворять жизнь. Он занят самоуглублением для самозащиты, он не живёт, а прячется и своей «умозрительной деятельностью» весьма напоминает одного из героев библии — Онана.
Покорно подчиняясь внушениям капиталистического государства, интеллигенты Европы и Америки в лице литераторов, публицистов, экономистов, бывших социалистов, ныне авантюристов, в лице мечтателей типа Ганди сознательно и бессознательно служат охране основ классового буржуазного строя, который определённо затрудняет наступательное движение общечеловеческого культурного процесса, — в этом процессе всё более активную роль играет воля трудовых масс, направленная к творчеству новой действительности. Интеллигентам кажется, что они защищают «демократизм», хотя он уже доказал и продолжает доказывать своё бессилие; защищают «свободу личности», хотя она затискана в клетку идей, ограничивающих её интеллектуальный рост; защищают «свободу слова», хотя пресса захвачена капиталистами и может служить только их анархическим, бесчеловечным, преступным интересам. Интеллигент работает на своего врага, ибо хозяин всегда был и есть враг рабочего, а идея «сотрудничества классов» такая же наивная бессмыслица, как дружба волков с баранами.
Интеллигенты Европы и Америки работают на врагов своих, это особенно резко и бесстыдно обнажается их отношением к тому культурно-революционному процессу, который начат рабоче-крестьянской массой Союза Советов. Процесс этот развивается в атмосфере неистовой вражды со стороны европейской буржуазии, под угрозой разбойнического нападения на Союз Советов. Давлением этих двух условий почти вполне объясняются все факты отрицательного характера, — факты, которые так любят подчёркивать враги рабочих и крестьян Союза Советов.
Делом подсчёта этих отрицательных явлений советской действительности особенно усердно и злостно занимаются русские политиканствующие эмигранты, информаторы европейской буржуазной прессы. Кто они, эти эмигранты? Большинство из них — политические неудачники, люди честолюбивые, мелкие, но — люди «больших надежд». Некоторые из них хотели быть Масариками, другие — Брианами и Черчиллями, многие — Фордами, и для всех одинаково характерно то, что они покушались на командующие посты «с негодными средствами». Их моральное, а также интеллектуальное ничтожество знакомо мне хорошо и давно, они обнаружили его ещё в 1905—07 годах, после первой революции, затем они ежедневно демонстрировали свою бездарность в Государственной думе и уже с предельной ясностью обнаружили её в 1914–1917 годах как «борцы против самодержавия», но, разумеется, за великодержавность. Они создали себе некоторую популярность как организаторы политического самосознания мелкой и крупной буржуазии: в общем это — идеологи мещанства. Есть пословица: «На безрыбье и рак — рыба». Они играли в русской жизни роль раков, они пятились назад. Это обычная роль большинства интеллигенции в эпохи революций.
Но позорная их роль не ограничивается постоянной политической «сменой вех» и забвением «аннибаловых клятв». С 1917 года они служили русским нефтяникам, текстильщикам, углепромышленникам, мельникам и помещикам вместе с остатками царских генералов, которые презирали их как ренегатов и как «врагов царя». В русской истории они оставили память о себе как о предателях народа своего. В течение четырёх лет они предавали и продавали свой народ вашим капиталистам, господа интеллигенты Европы. Они помогали Деникиным, Колчакам, Врангелям, Юденичам и другим профессиональным человекоубийцам разрушать хозяйство своей страны, уже разорённой четырёхлетней бойней, позорной для всей Европы. С помощью этих презренных людей генералы европейских капиталистов и царя истребили сотни тысяч рабочих и крестьян Союза Советов, выжгли сотни деревень и казачьих станиц, разрушили железнодорожные пути, взорвали мосты, испортили всё, что можно было испортить для того, чтоб окончательно обессилить свою страну и предать её в руки европейских капиталистов. Спросите их: чего ради они истребляли народ и разрушали хозяйство его? Они бесстыдно ответят вам: «Для пользы народа» и умолчат о том, за что народ вышвырнул их из своей страны.
Начиная с 1926 года, они способствовали организации многочисленных заговоров против рабоче-крестьянской власти. Они, конечно, отрицают участие своё в этих преступлениях, хотя заговорщики — их друзья — сознались, что информировали их прессу «заведомо ложным освещением советской работы», и, разумеется, заговорщики в свою очередь руководствовались указаниями прессы предателей родины.
Ваш гуманизм, господа европейцы, возмутился заслуженной казнью 48 садистов, организаторов голода, это очень странно! Почему же не возмущают вас почти ежедневные убийства полицией ни в чём не повинных рабочих на улицах ваших городов? 48 выродков более отвратительны, чем дюссельдорфский садист Кюртен, девять раз осуждённый на смерть. Я не знаю мотивов, по которым Советская власть не предала суду этих заговорщиков, но я догадываюсь: есть преступления, гнусность которых слишком приятна врагам, и учить врагов гнусностям было бы слишком наивно. Кстати скажу: если б я был гражданином Германии, я протестовал бы против публичного суда над Кюртеном, потому что классовое общество создало и создаёт слишком много садистов, и я не вижу оснований, которые оправдали бы необходимость публичной пропаганды садизма и повышения технической квалификации преступников. Дозволительно спросить: почему интеллигенты Европы защищают «свободу личности», когда эта личность, например, профессор С.Ф.Платонов, — монархист, но равнодушны, когда личность — коммунист?
Если вы желаете иметь точное представление о том, до кикой степени озверела русская эмиграция, прочитайте воззвание о сборе пожертвований для борьбы против народа Союза Советов, напечатанное в парижском органе эмигрантов-монархистов «Возрождение».
Возглавляет эту подлейшую затею «его блаженство митрополит Антоний, председатель архиерейского Синода православной церкви за границей России». Вот подлинные слова этого изувера:
«Властью, данной мне от бога, благословляю всякое оружие, против красной сатанинской власти подымаемое, и отпускаю грехи всем, кто в рядах повстанческих дружин или одиноким народным мстителем сложит голову за русское и Христово дело. Первее же всего благословляю всякое оружие и боевую работу Всенародного братства русской правды, которое уже немало лет словом и делом ведёт упорную борьбу против красного сатаны во имя бога и России. Милость господня да почиет над каждым, кто вступит в братские ряды либо придёт на помощь братству.»
Митрополит Антоний

Совершенно ясно, что митрополит, вождь христианской церкви, благословляет насилие над волею народа и террористические акты. Не кажется ли вам, что такие воззвания, такое благословение убийств церковником, очевидно, обозлённым до идиотизма, не совсем уместны в столице «культурного государства»? Не думаете ли вы, что вам следовало бы крикнуть «цыц!», «тубо!» по адресу «его блаженства»? Не служит ли эта дикая выходка русского попа признаком не только озверения русской эмиграции, но и признаком крайнего и постыднейшего равнодушия интеллектуалистов Европы к вопросам социальной морали, социальной гигиены? И вы говорите о «дикости Востока»!
Вы верите показаниям русских эмигрантов. Так. Разумеется, это ваше «личное дело», но я сомневаюсь, чтоб это было вашим правом. Сомневаюсь, потому что вас явно не интересуют показания противной стороны — рабоче-крестьянской власти. Советская пресса не скрывает отрицательных явлений действительности, она построена на принципе жесточайшей самокритики, и нет такого сора, который она побоялась бы «вынести из избы». Она работает в многомиллионной массе людей ещё не очень грамотных, за что их, конечно, нельзя обвинить, но честным людям следовало бы помнить, что малограмотному человеку легко ошибаться. Затем следует знать, что большинство той клеветы и лжи, которыми живёт и утешается, которые распространяет пресса эмигрантов, основано на данных советской самокритики.
Лично я протестовал и в печати и на собраниях в Москве, в Ленинграде против перегибов в самокритике. Я знаю, как жадно, как сладострастно хватается эмигрант за всё, что может хоть немножко удовлетворить его болезненную злобу против рабочих и крестьян Союза Советов. Недавно я поместил в советской прессе статью по поводу книги Брема, испорченной одним старым, но небрежным и не очень грамотным литератором. Тотчас же редактор эмигрантской газетки «Руль» Иосиф Гессен, очень глупый и до смешного обозлённый старичок, напечатал передовую статью, в которой, комически ликуя, возгласил: даже Горький критикует Советскую власть! Он хорошо знает, что я никогда не стеснялся сказать правду в лицо людей, работающих небрежно, недобросовестно и вообще — плохо. Но он не может не солгать, так же как не может этого любой из эмигрантов-«политиков».
Существует особый вид «правды», она служит духовной пищей только для мизантропов, для скептиков, чей скептицизм основан на невежестве, для равнодушных, которые ищут оправдания своему равнодушию. Это — старая, гнилая, издыхающая правда, это — отбросы для свиней. Эта правда преодолевается и уничтожается работой передовых отрядов строителей новой культуры в Союзе Советов. Я очень хорошо вижу и знаю, как она мешает работе честных людей. Но я против того, чтоб подкармливать и утешать ею людей, справедливо униженных историей.
Вы спрашиваете: «Есть ли среди рабочих и крестьян недовольные, и чем вызывается их недовольство?» Недовольные, разумеется, есть, и было бы чрезмерно чудесно, если б за 13 лет своей работы 160 миллионов людей оказались вполне удовлетворёнными во всех своих потребностях и желаниях. Недовольство именно тем и объясняется, что в 13 лет работы аппарат власти ещё не может удовлетворить быстро растущие культурные потребности трудовой массы. Не хватает очень многого, и есть немало людей, которые ворчат, жалуются. Эти жалобы можно бы назвать смешными, ибо они преждевременны и непродуманны, но я не назову их смешными, потому что в них определённо звучит твёрдая уверенность в силе власти, способной удовлетворить все потребности страны. Конечно, недовольна и даже активно сопротивляется работе Советской власти та часть зажиточных крестьян, которые ожидали, что революция сделает их крупными земельными хозяевами, помещиками и отдаст в их волю, в их руки крестьянскую бедноту. Разумеется, эта часть крестьянства против коллективизации, за индивидуальное хозяйство, наёмный труд и всё прочее, что неизбежно привело бы к возрождению капиталистических форм жизни. Но игра этой части крестьянства уже проиграна, её сопротивление коллективному хозяйству безнадёжно и идёт по инерции.
Наиболее активные отряды рабоче-крестьянской массы не жалуются, они — работают. Им хорошо известно, что власть — это они, что всё, в чём они нуждаются, чего хотят, может быть удовлетворено только их энергией. Именно этим сознанием своей мощности и всевластности вызваны к жизни такие явления, как социалистическое соревнование, ударничество и прочие неоспоримые признаки творческого пафоса, трудового героизма. Силою этого сознания целый ряд предприятий закончил пятилетку в 2 с половиной года.
Рабочие понимают главное, что им необходимо понять: власть в их руках. В буржуазных государствах законы сочиняются наверху, в парламентах, и сочиняются для укрепления власти командующего класса. Законодательство Союза Советов зарождается в низовых аппаратах, в сельских советах, в фабрично-заводских комитетах, и, наблюдая ход любого законоположения, легко можно убедиться, что цель каждого из них — не только удовлетворение действительных нужд трудовой массы, но и ясное свидетельство её культурного роста.
Вся рабоче-крестьянская масса Союза Советов постепенно начинает понимать, что процесс её материального обогащения и культурного развития искусственно и враждебно задерживается капиталистами Европы и Америки. Это понимание, разумеется, очень способствует росту в ней политического самосознания и сознания ею своей силы.
Если б интеллигенты Европы и Америки, вместо того чтоб слушать наушников, верить предателям, серьёзно и честно вдумались в историческое значение процесса, который развивается в Союзе Советов, они поняли бы, что смысл этого процесса — освоение ста шестьюдесятью миллионами народа неоспоримых ценностей общечеловеческой культуры, поняли бы, что этот народ работает не только на себя, но и на всё человечество, показывая ему чудеса, которые создаёт разумно организованная воля к жизни.
В конце концов необходимо спросить: хотят ли интеллектуалисты Европы и Америки новой всемирной бойни, которая ещё более сократит их число и заставит их ещё более обессилеть, одичать? Рабоче-крестьянская масса Союза Советов не хочет воевать, она хочет создать государство равных. Но в случае нападения на неё она будет защищаться вся, как одно целое, и победит, потому что на неё работает история.

Ленинградским работницам и крестьянкам
Беседы о жизни

В 1789 году французская буржуазия — торговцы и фабриканты — осуществила давнишнее своё желание: вырвала из рук помещиков-дворян власть над землёй, над крестьянством. Прежде чем буржуазия решилась сделать это, философы буржуазии очень долго убеждали её, что власть человека над человеком незаконна и даже преступна. Они доказывали: попы, проповедуя, что власть королей и дворян установлена богом, лгут. Попы лгали, но фабриканты и купцы приняли правду на время и только потому, что она была выгодна для них как оружие борьбы против короля, дворянства и духовенства, которое за совесть поддерживало власть дворян, — попы сами, в огромном большинстве, были дворянами и владели землёю. Силою проповеди этой правды буржуазия подняла на бой против дворянства рабочих и ремесленников Парижа, подняла и крестьянство. Но, когда рабоче-крестьянская сила опрокинула старую власть, буржуазия, немедленно истребив истинных друзей народа, честных революционеров, начала прятать правду, которая помогла ей одержать победу, снова призвала на помощь себе попов, а попы снова начали доказывать в церквах и в книгах, что «несть власти, аще не от бога». На развалинах дворянского государства построилось государство богатых мещан, такое же враждебное и беспощадное к трудовому народу, каким была монархия — единовластие королей. Появился и король. Эксплуататоров, людей, которые живут грабежом чужой силы, стало ещё больше.
Русские цари — Екатерина, Павел — и русские дворяне сначала были испуганы революцией во Франции и даже посылали своих солдат защищать французских помещиков. Но уже и тогда часть русских дворян поняла, что буржуазная революция не так страшна, как выгодна. Поняла она и то, что крепостное право в России, то есть рабство крестьян, тоже невыгодно — отжило свой век. Уже в 1825 году в Петербурге дворяне при помощи солдат тоже попробовали сделать маленькую революцию для того, чтоб ограничить власть царя Николая Первого и расширить свою власть. Царь повесил пятерых и несколько десятков дворян послал на каторгу.
Но все человеческие мысли, все идеи рождаются на почве исторической необходимости, возникают из условий экономического, хозяйственного развития, и поэтому сознание, что крепостное право не выгодно для помещиков, для фабрикантов, — это сознание продолжало развиваться даже и в тугодумных мозгах русских помещиков. Семьдесят лет тому назад они согласились, что пора освободить крестьян из рабства. И вот в 1861 году совершилась у нас «великая реформа» — «освобождение крестьян от крепостной зависимости помещикам».
Это «освобождение» освободило не крестьян, не всю массу людей, которые издревле привыкли каторжно работать на полях, а освободило только чувство жадности, стремление к наживе тех крестьян, которые были похитрее, побессовестнее. Оно освободило в крестьянстве «инстинкт собственности», воспитанный в людях всеми политическо-экономическими условиями прошлого, всею силой давления истории прошлых веков. История эта строилась ничтожным количественно меньшинством людей на хребтах огромного их большинства.
Во власти меньшинства были силы для борьбы человека с природой — наука, техника; в руках меньшинства были и орудия духовного и телесного порабощения людей — церковь, школа, печать, то есть газеты, книги, сочинение законов, которые оправдывают власть хищников. В руках меньшинства была вся сила власти над большинством, и эта многовековая власть хищников чужого труда не могла не воспитать во всех людях стремления к хищничеству, желания жить чужим трудом, порабощать человека.
Крестьянин, мелкий хозяин, собственник клочка земли, которая бесплодно высасывала его силы, видел, как хорошо, легко живёт его владыка помещик, и крестьянин особенно пропитался, особенно глубоко воспитал в себе чувство собственника.
Тотчас после «освобождения» наиболее ловкие крестьяне занялись торговлей, открыли трактиры, кабаки, постоялые дворы, то есть занялись мироедством, кулачеством, стали «мирскими захребетниками» и увеличили количество людей, которые богатели на каторжном труде крестьянства. Пограбив деревню, мироед переезжал в город, где ещё более расширял своё дело грабежа посредством торговли.
Там он строил фабрики; обезземеленный, ограбленный им мужик шёл на эти фабрики снова работать на богача, но на фабрике крестьянин становился «пролетарием», утрачивал там мужицкий инстинкт собственности, воспитывался там как человек других мыслей и чувств. На фабрике он видел, что все премудрые машины создаются его руками, что это он придаёт любую форму и любое значение бесформенным кускам железной руды, тяжёлой, неуклюжей болванке. Он делал молотилку и ружьё, топор, иголку и паровоз, он добывал из-под земли уголь и железо, золото и удобрительные туки, он создавал из дерева бумагу, он же печатал книги. Там, в городе, он понял, что всё на свете создаётся им. На фабрике мужик, превращаясь в пролетария, осознал, что он — первая сила жизни и что, если он опустит свои рабочие руки, жизнь остановится.
Если крестьянин перестанет пахать и сеять, он сам прежде всех помрёт с голода. Крестьянин — бессилен. Он работает «на авось», он целиком зависит от природы, от дождя и засухи, от насекомых-вредителей, от капризов выпаханной им, истощённой и неплодородной земли, сам он не в силах найти, кроме навоза, другое удобрение для земли, не знает, какого удобрения требует та или эта земля, не может заменить деревянную соху железным плугом, не может построить трактора и комбайна. Крестьянин, даже и «освобождённый» от помещика, остаётся по власти слепых и неразумных сил природы. Для него есть один выход из каторжной жизни — выход в хищники, в кулаки, выход к увеличению собственности, а личная собственность увеличивается всегда за счёт чужого труда. Таким порядком крестьянство увеличивало за свой же счёт массу своих паразитов. И когда крестьянин, потеряв терпение, бунтовал, шёл против царя и помещика с оружием в руках, — он, в большинстве своём, шёл защищать свою избу, свою корову, свою собственность.
Рабочий-большевик понял, что он, создавая все вещи, всю и всякую собственность, создаёт её не для той или другой единицы, а для всех, для всего мира; понял, что машина должна работать не на фабриканта, а на весь трудовой народ, что лампа, самовар, шины для колес, молотилка — не для кулаков, а для всех крестьян. Рабочий понял, что единоличное мелкое крестьянское хозяйство всегда и неизбежно будет порождать кулаков и будет, как было, источником бессмысленного обогащения меньшинства и каторжной жизни для большинства. Когда у нас, в 17 году, свергли царя, помещики и фабриканты хотели взять власть в свои руки и устроиться так же удобно для них, как после революции устроилась буржуазия Франции. Но большевики, рабочие и крестьяне, зная, что жизнь трудового народа от этого не станет легче, вступили с помещиками и фабрикантами в бой за власть, победили их, и шли власть в свои руки и этим сделали весь трудовой народ единственным собственником всей земли, всех её богатств.
Рабоче-крестьянская власть запретила попам внушать трудовому народу вредное учение, что миром управляет бог и что всякая власть — от бога, — в наших школах учат, что миром правит разум людей и что единственно законная власть — это власть трудового народа, потому что его руки, его сила добывают хлеб, топливо и всё, что необходимо для жизни.
Рабоче-крестьянская власть и партия большевиков учат, что все законы всегда создавались хозяевами в их пользу и во вред трудовому народу, что законы должны строиться не на выдумках о боге и о необходимости подчинения трудового большинства воле царей, королей, попов, а на правильно понятых экономических интересах рабочих и крестьян; народ должен сам создавать законы жизни, — он и делает это на съездах Советов и членов партии. В Союзе Советов печать, одна из руководящих сил жизни, должна быть голосом самого народа, — так оно и есть, потому что наша печать начинается снизу, со стенгазет, маленьких фабзаводских газет, а теперь ещё и с колхозных газеток, потому что в большие газеты центров всё больше входит выдвиженцев трудового народа, потому что основной материал для советской печати поставляют рабселькоры; они — покамест — чернорабочие наших газет, но из них всё больше вырабатывается мастеров в виде очеркистов и техников газетного дела. Рабоче-крестьянская власть широко открыла для себя, то есть для массы рабочих и крестьян, дорогу во втузы и вузы, а это значит, что ежегодно десятки тысяч трудового народа берут в свои руки науку и технику — основные силы, необходимые для строительства новой жизни. Скоро у нас будут сотни тысяч и миллионы учёных, тогда как в буржуазных государствах они считаются тысячами и служат там интересам капиталистов-хозяев, а не интересам рабочих и крестьян.
Служить подлинным интересам трудового народа — это значит: доказывать ему словом и делом, что источник всех несчастий жизни, всех её уродств, источник эпидемических болезней и преждевременного истощения сил трудового народа коренится в его нищете и безграмотности, а нищета и безграмотность — неизбежные последствия классового буржуазного государства, основанного на частной собственности, на угнетении рабочих и крестьян, на грабеже их сил.
Там, где частная собственность на землю, на орудия труда, на фабрики, заводы признаётся основой государства, — там всё, весь порядок жизни против жизненных интересов рабочих и крестьян. Это особенно ясно видно в наши дни при ужасающем росте безработицы в буржуазных государствах и при бесчеловечном отношении буржуазной власти к безработным, которые умирают с голода. И ясно, что до поры, пока буржуазный строй жизни будет существовать, жизнь рабочего народа должна становиться всё хуже, тяжелее, что конкуренция капиталистов друг с другом не может не ухудшать жизнь рабочих и крестьян и что сами капиталисты не могут жить, не воюя друг с другом из-за интересов наживы.
Капиталисты Европы и Америки ненавидят Союз Советов. Это вполне понятно, потому что они видят: в Союзе Советов рабочие и крестьяне успешно и быстро строят государство другого типа, — государство, в котором исключена частная собственность — основная причина всех несчастий жизни, причина неукротимой жадности, зависти, одичания и озверения. Они видят, что с 1928 года в Союзе Советов началось действительное освобождение крестьян, потому что переход крестьянства от единоличного частного хозяйства к хозяйству коллективному есть действительное освобождение крестьян от каторжной жизни, к мучительным и нищенским условиям которой они издавна привыкли.
Капиталисты видят, что переход крестьянства на коллективный труд — это значит действительно социальная революция, это значит — уничтожение той почвы, которая питала капитализм, подкрепляя его существование огромным запасом рабочей силы, которую он черпал из среды нищенствующего крестьянства, подкрепляя его ряды мелкой буржуазией — кулаками, торгашами, паразитами, которые вырастали на коже крестьянства, питаясь его кровью.

[Приветствие рабочим завода «Большевик»]

Ленинград, завод «Большевик», Общественному комитету

Память о героях 7 мая 1901 года говорит нам сегодня, что ни одна капля крови рабочих, пролитой за дело революции, не исчезла бесследно. Эти капли крови — искры, которые зажгли огонь, освещающий путь к свободе пролетариату всего мира.
Творческий энтузиазм рабочего класса Союза Советов одерживает победу за победой. Впереди ещё много препятствий и битв, но силы победителей всё растут. Вперёд, товарищи, к последней вашей победе!

12 миллионов 838 тысяч хозяйств в колхозах

С лишком половина всех крестьян-единоличников вошла в колхозы.
Что это значит?
Это значит, что 12 миллионов 838 тысяч крестьян решили отказаться от тех условий позорной жизни, к которой их веками приучали помещики и цари помещиков.
Это значит, что в Союзе Советов происходит действительное освобождение крестьянства из плена каторжной, нищенской, тёмной жизни, которая тысячелетия держала его в положении человека низшей расы.
Это значит, что крестьянство, которое до сей поры жило раздробленно на маленьких клочках земли, бесплодно истощая свои силы в непрерывной борьбе с нищетой, — теперь, наученное партией большевиков-коммунистов, почувствовало себя в силе освоить всю землю как единое своё хозяйство.
Это значит — двенадцать с половиной миллионов враждебно разъединённых человеческих единиц поняли, что единоличный труд отжил свой век и что для них выгоднее, разумнее сплотиться в единого хозяина своей земли.
Это значит, что крестьянство решительно идёт к плановому хозяйствованию на земле, к такому же хозяйствованию, какое установлено рабочими.
Когда вся масса крестьян-единоличников организуется в колхозы, перейдёт на коллективный труд, — 25 миллионов голов сольются в одну мудрую хозяйскую голову. Эта голова сообразит, в какой области, на какой почве выгоднее будет сеять только пшеницу, где — рожь, где — ячмень; сплошной пахотой она уничтожит сорные травы — паразитов, зря высасывающих соки земли так же, как бесполезные люди высасывали силу крестьянства. Вооружённое машинами крестьянство увидит, как дорого стоила ему лошадь, как много земли уходило под посевы овса на прокорм лошади. Кругозор единой двадцатипятимиллионной головы расширится за узкие пределы волости, уезда, на всю страну, и новый работник на земле увидит все уродства вчерашнего своего дня, всю бессмысленность, бесполезность привычной для него траты сил своих.
Труд станет всё легче и легче, всё больше будет оставаться свободного времени для ознакомления с миром, в котором живёт крестьянство, для самообразования и самопознания. Дети его, обученные в университетах, построят на необъятной земле нашей хорошие дороги, найдут ещё больше удобрений для земли, чем они уже нашли; дети переделают тесные и грязные деревни в города, где будут хорошие бани, больницы, хлебопекарни, прачечные, школы, театры, клубы, где начнётся новая жизнь, достойная людей труда. Эта жизнь — не за горами, и она будет организована тем скорее, чем скорее деревенская женщина поймёт, насколько выгоден для неё колхоз и как освобождает он её от бытовой каторги, которая преждевременно старит и увечит её, награждая разными болезнями. В старом быте, при единоличном хозяйстве, баба перегружена работой стряпухи, прачки, швеи, пряхи, скотницы, няньки своих детей, — новый быт должен освободить и освободит её от этого непосильного труда. Колхозы, коллективная работа открывают перед женщиной, так же как и перед мужчиной, действительно новую жизнь.
Всё это — не выдумка, это — правда, которую уже осуществляют рабочие в городах и по их примеру должно осуществить крестьянство. Не надо забывать, что у нас власть — поистине рабоче-крестьянская и что она служит интересам только трудящихся, — других интересов у неё нет. И власть и партия — плоть от плоти, кость от кости именно рабочих и крестьян. Во всех других странах власть служит интересам только меньшинства, — интересам фабрикантов, торговцев, помещиков. Законы, которые в Европе вырабатывают парламенты, вырабатываются в защиту богатых и всегда против рабочих, против крестьян, — вырабатываются сверху вниз.
У нас законодательство идёт снизу — от сельсовета, колхоза, от фабрик и заводов, и, развернув любой закон, мы увидим в основе его только трудовой опыт рабочих и крестьян, а это значит, что в Союзе Советов законодательствует сам трудящийся народ. Когда кулак нашёптывает колхознику всякую ложь на коммунистов, колхозник должен помнить, что он, признав силу и выгодность коллективного труда, сам встал на путь коммунизма, и должен понять, что кулак хочет вернуть его назад — в батраки. Ничего иного кулак не может желать, тогда как рабоче-крестьянская власть желает видеть всех трудящихся единым хозяином своей страны и всех её богатств.

О литературе и прочем

Присутствуя на обширном и шумном собрании литераторов и критиков, я слушал речи внимательно, а всё-таки трудно было понять: о чём в конце концов «шумят народные витии»? Возбуждение некоторых вздымалось до таких словесных казусов, как например:
«Так как пролетариат в его социальном творчестве опередил нас, литераторов, то нам делать нечего и литература вообще не нужна».
Может быть, это было сказано с иронией, в «состоянии запальчивости и раздражения» и об этом не следовало бы упоминать, если б не следовало подумать о мотивах раздражения. В чём дело? Почему кричат? Какие требования предъявляют? Едва ли можно искренно сокрушаться по поводу того, что литература отстаёт от действительности, она всегда шла за жизнью, «констатировала факты», художественно обобщая их, давала синтезы, и никто, никогда не требовал от литератора: будь пророком, предугадывай будущее!
В наши дни поставлен вопрос о необходимости более тесного сближения искусства с действительностью, об активном вторжении литературы в жизнь эпохи, основное содержание которой — социальная революция.
Один из молодых литераторов очень хорошо сказал о красоте и силе новой действительности, творимой волею и разумом рабочего класса. Другой — сильно и несправедливо потерпевший от наскоков нашей критики — тоже хорошо говорил о том, что литератор не должен бояться критики и что тому, кто сознаёт исторические значение своей работы, не следует обижаться на критику, какова бы она ни была. Но обе эти речи не вызвали должного внимания к ним и не заразили слушателей, первая — пафосом, вторая — задором. А по существу своему обе речи поставили пред литераторами именно те вопросы, о которых давно пора поговорить дружески, искренно и серьёзно. Но вместо этого в следующих криках и речах неприкрыто раздались отзвуки личных отношений и цеховые, узко понятые мотивы.
Словесные состязания такого типа я слышал лет тридцать — тридцать пять назад, когда «культуртрегеры» — впоследствии кадеты, а ныне почти «черносотенцы» — спорили с остатками народников, а эти последние — с молодыми марксистами. Мне кажется, что в ту пору страсти и ярости вносилось в «дискуссии» значительно больше, может быть, потому, что и «личного» было больше, ибо состязались два поколения, из которых старшее крепко верило в решающую «роль личности», верило, что творчество истории — профессиональное дело интеллигенции, а марксисты, оспаривая право интеллигента на роль «вершителя судеб» народа, утверждали своё убеждение в силе пролетариата, — в силе, созданной и воспитанной историей для того, чтоб она разрушила пошлый, преступный мещанский мир и создала свободное всемирное братство трудового народа. Гнев, ярость, обида, истерические вопли тех людей, которым говорили в лицо, что их игра сыграна и проиграна, — всё это было вполне естественно, так же естественно, как ярость, обида и крики белой эмиграции за рубежом, откуда она не вернётся к нам, даже и встав на колени. В наши дни спорят люди, созданные и выдвинутые на первую по важности её боевую позицию величайшей из революций, когда-либо пережитых человечеством, — победоносной революции, которая принимает и примет всемирный размах. Начат бунт против старого мира в его целом и в частностях, бунтом этим руководит мощная пролетарская партия, вооружённая научно отточенной мыслью, бунт ведёт класс, который от времени становится всё моложе, всё более численно и качественно сильным. Не следует забывать, что до Октября революционер начинался в возрасте семнадцати — двадцати лет, а в наши дни начинается в возрасте октябрёнка и пионера. Этот неоспоримый факт служит залогом, что люди Союза Советов вступили на путь, возврат с которого невозможен. Дорога назад — дорога к смерти.
Капиталистический мир может навязать нам войну, может — на время — помешать нам в деле строительства нового мира, но у капитализма нет сил повернуть вспять исторический процесс, который сам же капитализм подготовил и не мог не подготовить. У капитализма нет сил и нет идеи, которая могла бы организовать в единое целое группы, непримиримо раздробленные издревле усвоенной зоологической привычкой к свободе безграничной, безответственной и бессмысленной эксплуатации энергии рабочего класса и сокровищ природы.
Пролетариат обладает идеей, организационная и культурная сила которой слишком очевидна для того, чтоб распространяться на эту тему. Следует сказать только одно: идея эта — весь смысл истории, история повелительно внушает её трудящимся всей земли.
Казалось бы, что для литератора в этих условиях должен быть совершенно ясен и смысл его работы и направление работы.
Мне кажется, что некоторые литераторы кричат по недоразумению, кричат не на людей, а на историю, которая лишила их возможности найти некую «полосу отчуждения» от всемирной битвы. Литератору кажется, что его насилуют критика, политика, тогда как, если кто-нибудь насилует его, так это — история и особенно старая история. Литератор, кажется, протестует против права революции распоряжаться творческой энергией единицы, он протестует в те дни, когда единицы рабочего класса, не щадя себя, воплощают свою энергию в творчестве фактов почти сказочного характера, в те дни, когда рабочая молодёжь создаёт чудеса, в те дни, когда древний индивидуалист — крестьянин, тысячелетия живший мечтою о частном, личном хозяйстве, понимает уже, что ему выгоднее и достойнее его быть не рабом, а рабочим, мастером, художником на земле.
Литератор думает, что литература — его частное дело. Изредка ему помогают думать так мудрые недоучки и болваны. Недавно один из таких сказал писателю: «Писательство — ваше личное дело и меня не касается». Это — вреднейшая чепуха. Литература никогда не была личным делом Стендаля или Льва Толстого, она всегда — дело эпохи, страны, класса. Существует литература древних греков и римлян, итальянского Возрождения, елизаветинской эпохи, литература декадентов, символистов, но никто не говорит о литературе Эсхила, Шекспира, Данте и т. д. Несмотря на изумительное разнообразие типов русских литераторов XIX–XX столетий, мы всё-таки говорим о литературе как об искусстве, отражающем драмы, трагикомедии и романы эпохи, а не как о литературе единиц — Пушкина, Гоголя, Лескова, Чехова.
Гораздо с большим правом, чем раньше, можно и следует говорить о текущей литературе Союза Советов как о работе коллективной. И никогда ещё писатель не был так интересен, так близок массе читателей, как близок, интересен он в наши дни, у нас, в Союзе Советов, никогда он не ценился так высоко грамотной массой, и эта оценка — естественна, потому что масса видит, как она сама создаёт писателей и как отражается она в их книгах.
Разумеется, на темы «старого мира» писать легче не только потому, что они «отстоялись», что их легче формовать словами и образами, но и потому ещё, что они внутренне ближе и милей некоторым писателям, особенно тем из них, которые, имея о прошлом не очень ясное представление, ошибочно думают, что жить в прошлом было спокойнее, радостней, легче.
Следует отметить, что крупнейшие наши литераторы хотят учиться и усердно учатся. Но всё-таки для нас, художников слова, пора решить основной и очень простой вопрос:
«Совместимо ли для нас «служение искусству» с честной службой революции? Возможна ли для нас нейтральная позиция в битве классов, из коих один, отмирая, насильственно, бесчеловечно и бессмысленно пытается удержать за собой привычные ему командные высоты, а другой, всевластно идя на смену первому, растёт и работает как сила, ещё не испытавшая своих творческих способностей, как единственная сила, способная создать всемирное возрождение человечества?»
Возможно, что будет поставлен вопрос: «Итак — необходимо принести себя в жертву революционным требованиям эпохи?» Поставленный в такой форме, это — смешной вопрос. Но всё-таки я отвечу на него утвердительно: да, необходимо перевоспитать себя так, чтоб служба социальной революции была личным делом каждой честной единицы, чтоб эта служба давала личности наслаждение. «Есть наслаждение в бою!»
И не следует, безвольно подчиняясь уколам самолюбия, вести себя так, чтоб люди упрощённой и торопливой мысли имели право думать, что талантливые люди способны приносить себя в жертву только тёмным внушениям старого мира.

Я должен отметить факты и моменты, которые несколько смущают, пугают, даже нередко оскорбляют литераторов и, отталкивая их от действительности, заставляют кричать.
В старое время на ярмарках была весьма популярна проба силы на «голове турка». Вырезанная из корневища и грубо раскрашенная, голова эта помещалась на тугой пружине в полой железной тумбе; люди, которым хотелось показать свою силу, били по этой голове деревянной колотушкой, от ударов голова, сжимая пружину, оседала, а циферблат сзади её показывал силу удара в цифрах. В этой пробе силы много значило уменье нанести удар, и обычно победителями оказывались не самые сильные люди, а — молотобойцы.
Критики и рецензенты весьма часто относятся к литератору, как силачи к деревянной голове турка. Я не стану рассказывать печальные и грубые анекдоты о пробе критиками силы слова на головах литераторов, я не хочу давать врагам нашим возможность лишний раз поглумиться над нами, подчеркнуть грубость критики, её некультурность и — нередко — малограмотность. Весьма возможно, что наши критики — люди идеологически отлично вооружённые, но, видимо, что-то мешает им изложить с предельной ясностью и простотой учение диалектического материализма в его применении к вопросам искусства. Орудуя цитатами из Маркса, Энгельса, Плеханова, Ленина, они обычно затемняют смысл этих цитат огромным количеством крайне серых слов. Требования, предъявляемые ими к литературе и литераторам, не отличаются должной определённостью. Часто бывает так, что критики одной и той же идеологической линии предъявляют писателю совершенно различные требования. Противоречие между критиками — обычное явление, и здесь хуже всего то, что противоречия растут и развиваются на почве отношения критиков к самому главному — к методу познания явлений жизни. Обычно критические статьи сводятся к порицанию, а не к воспитанию автора, и речь в них ведётся не о методе организации опыта, а о политической физиономии писателя. Но политические взгляды будут пришиты молодому автору извне, усвоены механически, повиснут в воздухе, если опыт автора не организован методологически, если его эмоции не гармонируют с его интеллектом. Добролюбов, Чернышевский, Плеханов воспитывали писателя, — тон и приёмы нашей критики позволяют сомневаться в силе и убедительности её педагогических приёмов.
Так же, как у литераторов, у критиков слишком сильно развиты индивидуалистические настроения, цеховые и групповые интересы, и часто видишь, что эти интересы отстоят довольно далеко от серьёзнейших вопросов литературы как одной из областей культурно-революционной работы, возможно, что благодаря именно этому отдалению от живого революционного дела у нас и происходят казусы, которые не должны бы иметь места в нашей действительности. Междоусобная брань занимает у критиков так много сил и времени, что, когда в их среде появляется ересиарх, они долгое время не замечают его и лишь тогда, когда он договорится «до чёртиков», начинают кричать: «Бей!» Еретика бьют, ученики его приносят публичные покаяния в своём увлечении ересью, а он, маленький, от многочисленных ударов пухнет, разбухает и расширяется до размеров «мученика за идею». Меньше всего наша критика должна бы заниматься именно фабрикацией мучеников, а ведь сколько уже развелось их и сколько опубликовано покаяний во грехе увлечения ересями! Нередко бывает, что у еретика никаких «идей» вовсе нет, а живёт он построениями и желанием «угодить начальству».
Другой случай: некий профессор Фатов, литературовед и критик, на протяжении нескольких лет невозбранно возводил посредственных писателей на высоту классиков. Серьёзная критика не обращала внимания на его деятельность, едва ли полезную для молодёжи, которой он читает свои лекции. Сейчас он сообщает, что «в последние месяцы понял некоторые свои ошибки». Жаль, что он понял не все ошибки! Перестал ли он издавать свои книжки, наполненные ошибками? Нет, не перестал. Так как того, «что написано пером — не вырубишь топором», стало быть, ошибки профессора остались и действуют среди молодёжи, и в этом случае критика вовсе не «стоит на страже» интересов молодого поколения литераторов. Читают критики торопливо и, читая, думают, кажется, только о том, что и как возразить автору, за что «покрыть» его. Это я называю цеховым отношением к делу и совершенно уверен: такое отношение, создавая обиды, раздражая литераторов, играет роль «песка в машине».
Культурно-воспитательное значение художественной литературы, её роль как спутницы истории, её критическое отношение к современному ей быту — нашей критикой недооценивается, хотя мы ежедневно говорим и пишем о классовой начинке романа, повести, драмы. Говорим и пишем много, но — ничего о том, посредством каких технических приёмов можно и необходимо ввести в текущую литературу хотя бы отдельные куски — частные синтезы — грандиозной действительности нашей. Мало того — когда на собрании литераторов, о котором упоминалось, один из присутствующих справедливо заявил, что живопись наша отражает действительность фотографически, ущемлённо, мёртво, в ответ ему раздался голос: «Это — неправда!» Нет, это правда. И живопись и литература — за малыми исключениями, которые пока ещё имеют характер только удачных попыток, — при наличии неоспоримых талантов, всё же явно не в силах дать синтетический охват наиболее характерных явлений нашей действительности, творцом и героем которой является коллективный труд существ, действующих в состоянии предельного напряжения творческих сил. Действительность — монументальна, она давно уже достойна широких полотен, широких обобщений в образах; наша критика должна поставить перед собой вопрос: чем она может помочь литератору, и может ли современный литератор при той технике, при тех приёмах, которыми он обладает, — может ли он дать эти обобщения, эти синтезы? Не следует ли поискать возможности объединения реализма и романтизма в нечто третье, способное изображать героическую современность более яркими красками, говорить о ней более высоким и достойным её тоном?
Труд, всё разрешающий труд, который, даже действуя подневольно на бессмысленного поглотителя живой человеческой силы, всегда давал ключи ко всем тайнам жизни, а ныне у нас не только возрождает, а превышает старинную легенду о подвигах Геркулеса и богоборца Прометея, — вот он, подлинный герой нашей действительности! Даже в «религиозном» творчестве трудового народа, и творчестве, которое в своё время имело характер чисто художественный, — даже и здесь труд сказал своё слово, — боги трудового народа не что иное, как идеальные работники, мастера своего дела: Вулкан и Тор — кузнецы, Геба, Фрейя — отличные стряпухи, Диана — удачливая охотница, Вейнемейнен — музыкант и т. д.
Нам следует твёрдо признать и помнить, что художественное творчество трудовых масс не исчезло, не убито веками подневольной, каторжной работы на всевластную единицу, которая выдумала мистического бога для оправдания своего бытия, нам надобно признать, что способность трудовых масс к образному творчеству слова возникает и должна возникнуть, ибо революция освобождает человека не только социально, физически, но и эмоционально, интеллектуально. Покамест мы видим, что рабочие старинного Ижорского завода создают в условиях технически нищенских блюминг; признаём, что они создают его под руководством извне, но не забудем, что стремление строить небывалое идёт изнутри рабочего класса. Нам пора учиться вставать выше таких фактов выявления творческой энергии рабочей массы, пора уметь синтезировать её в поэзии и прозе, то есть литература должна понять свою роль как роль возбудителя ещё большей энергии. У нас — тысячи изобретателей, ударников, выдвиженцев — мужчин и женщин. Среди трудового народа, который ещё вчера был безграмотен, дик, ленив, безразлично относился к судьбе своей и терпеливо нёс непосильное бремя жизни, — среди этого народа, из его плоти выросла, выработалась армия совершенно необыкновенных людей. Пятилетка строит не только гигантские фабрики, но и создаёт людей колоссальной энергии. Сотни таких новых людей уже стоят у нас на ответственных боевых постах, рядом со старыми бойцами рабочего класса, которые полжизни учились работать в подполье, в тюрьмах, в ссылке, на каторге. Литераторам и критикам не следует забывать, что они живут пред лицом и в окружении таких людей, что тысячи их идут в литературу и прессу как на боевые участки культурной революции. Через пяток лет рабочим уже не придётся тратить свои силы на строение блюмингов голыми руками и многие сотни их перейдут к работе по художественным итогам недалекого прошлого. Весьма возможно, что они будут печально и даже гневно удивлены, изучая сегодняшний наш день, текущую нашу работу, схоластические и бесплодные наши споры о словах, путаницу личных наших отношений и обилие пошлых сплетен, которыми мы живём. Я совершенно уверен, что наша рабочая масса, наши новые, свободные работники на земле быстро идут к работе во всех областях искусства и что мы накануне создания какой-то формы коллективного творчества в искусстве. Необходимо идти навстречу этому явлению. Пред нашей литературой и критикой стоит ряд важнейших, сложных задач, и одна из них — не вставать на ту дорогу, которой шла армия интеллигентов-индивидуалистов, — на дорогу, которая привела эту шумную армию к разложению и полному банкротству. Литераторам и критикам необходимо искать и разрабатывать пути к дружной совместной работе в интересах трудовой массы. Смысл жизни — в службе революции, иного смысла в наши дни не может быть. Революция есть дело, требующее товарищеского единения всех честных людей, всех, кто чувствует и понимает величие задачи, поставленной рабочим классом пред самим собой. Нам верят, но мы плохо оправдываем это доверие, плохо работаем пред лицом массы, которая работает героически, с небывалым энтузиазмом, с пламенным пафосом, — с пафосом, который почему-то слабо заражает нас, товарищи литераторы и критики.

Беседа с молодыми ударниками, вошедшими в литературу

Я вас приветствую сердечно. Мы должны разрешить вопрос о том, какие задачи стоят перед ударником и что он сможет внести нового в нашу литературу. Но раньше коснусь того, как он должен вступать в литературу.
Недавно я слышал, что ударники ВЦСПС предполагают издавать журнал или какой-то сборник. Мне думается, что этого не надо делать, потому что не следует изолироваться, строить ещё одну организацию литераторов.
Надобно готовиться наступать на все существующие литературные высоты, входить во все журналы, занимать там определённое место, печататься там, и это будет для вас двояко удобно и полезно: во-первых, потому, что там технически более образованные редактора и вам будет полезна их критика; во-вторых, там встретит вас критика более широких кругов читателей, чем круг читателей вашего сборника или журнала ударников.
Дальше. Чего, собственно, надо ожидать от вашего вступления в литературу? Современная наша литература часто путается в трёх соснах. Целый ряд её тем, которые вы все знаете, стал шаблонным, одеревенел, омертвел.
Такова, например, ходячая тема любви коммуниста к «неудобной» девушке. Это можно повернуть иначе: хорошая девушка и нехороший коммунист. Никто ничего нового по этому поводу сказать не может, сильной вещи на эту тему не написано. Тема раздроблена, измельчена, скомпрометирована торопливостью, потому что на неё бросились как на привычно «литературную», наиболее удобную.
Я, конечно, не забываю о том, что наши наиболее талантливые литераторы, так называемые попутчики, пробуют дать широкие обобщения, например, Леонов в «Соти» или Лебедев в книге «Дары Тин Тин-хо», или сибиряк Петров, который написал на тему строительства книжку «Борель». Можно насчитать ещё с десяток таких интересных книжек. Любопытнейшая книжка, например, Пасынкова «Тайпа». Пасынков впервые в нашей литературе дал художественное изображение родового быта одного из племен Чечни.
Нам нельзя допускать появления в нашей среде великодержавных настроений и тенденций. Между тем у нас почти нет книг, которые знакомили бы с бытовыми условиями нацменьшинств. Поэтому каждая хорошая книга, написанная на эту тему, имеет определённую и высокую социальную ценность. Мы должны так же хорошо понимать друзей, как хорошо чувствуем и понимаем врагов.
Ударники-рабочие разлетаются по всему пространству Союза Советов, как искры огромного костра при крепком ветре. Это даёт им возможность широко изучить быт и психологию племён и областей, показать сдвиги, происходящие в племенах, которые ещё недавно не имели письменности, а сегодня поставлены перед необходимостью решать вопросы огромного культурного и политического значения.
Далее, есть одна тема уже вполне ваша. Тема эта история старых заводов. Чем важна и поучительна эта тема? При серьёзном отношении к ней, при тщательном изучении её она развернёт и перед вами и перед вашим читателем, молодым рабочим, пришедшим из деревни, картину роста и развития промышленности, глубочайшие и нередко кровавые драмы, которые переживала рабочая масса, создавая промышленность; покажет завод как школу революционера, а иногда и как крепость рабочего класса, — крепость, которую царь принужден был брать войсками. Мне кажется, что огромная социальная значимость этой темы не требует подчёркивания.
Любопытные и весьма полезные есть у нас очерковые книжки. Но всё это не то, что требуется. Даже у крупных писателей, сравнительно опытных литераторов, не хватает сил, чтобы дать широкое обобщение, синтез действительности — кипучей, насыщенной великолепнейшей человеческой энергией, которая совершает почти чудеса. Даже культурные иностранцы, те из них, кто более или менее честно познакомился с нашей действительностью, с трудом верят, что после разрухи, которая была в результате империалистической и затем гражданской войны, можно было в тринадцать лет создать такие гигантские дела во всех областях, не только в индустрии, но и в том повороте революции, который переделывает мужика и делает из него, бывшего раба земли, трудового рабочего. Это факт такого значения, которое в высшей степени трудно учесть сейчас.
Если взять все явления такого порядка, то ясно, что литературе эти явления, конечно, не отразились и винить за это кого-либо нельзя.
Действительность не отражена. Что же отсюда следует? Что отразить её — дело вашего поколения. Вам нужно идти в эту сторону. Нужно учиться давать синтезы, отрывки и клочья. Нужно широкое обобщение, больше картины. Отсюда неизбежна и необходима серьёзная учеба.
Какие бы ещё темы могли вы внести в литературу? Мне кажется, что таких тем довольно много, и первая из них, которая приходит в голову, в высокой степени интересна и злободневна. Крестьянский парень приходит на фабрику. Опишите его именно как крестьянского парня, как человека земли, ей подчинённого, как человека, скованного цепью векового рабского труда, цепью поколений. Он привык смотреть на эту землю как на силу, которая его кормит, которая ему каким-то таинственным путём даёт хлеб, картошку и т. д. Он никогда не задумывался над тем, как это делается землёй, природой.
Вот этот человек, подчинённый природе и выросший среди полей, где над золотыми волнами хлеба жаворонки поют, приходит на завод. Здесь он видит прежде всего какие-то ему непонятные станки, которые он в Сельмаше, например, с непривычки ломает. Он берёт неоформленный кусок материи. Из этого куска он делает сложнейшие аппараты, изумительные вещи.
На эту тему можно «навертеть» интереснейшие картины, приняв во внимание то, что, помимо изменения отношения человека к материи, которая раньше давила на него, изменяются и его отношения с людьми. Эти люди хотят изменить судьбы мира и, кроме того, эмоционально иначе устроены, чем он, человек, которого Глеб Успенский прозвал человеком «во власти земли». Вот это столкновение древнего человека с новой культурой — та большая тема, которой ещё никто серьёзно не тронул и на которую должны ответить литударники.
Кроме того, возьмите тему о женщине — строительнице социализма, и тут положение такое же. Эта тема у нас тоже не тронута, хотя у нас уже есть новый тип женщины — активной общественной работницы.
Само собой разумеется, что тем очень много. Когда ударники ВЦСПС пишут об организации бригад, об организации цехов и пр., этим самым они уже берутся за новые темы, — это несомненно.
И однако многие из них вследствие технического слабосилия не совсем ладно к этому подходят. Они пишут для своего цеха. Если автор — слесарь, то пишет, как слесарь, и в литейном цехе, например, его не понимают, а в другой области производства и совсем не поймут. Технические слова делают его очерк недоступным широкому читателю. Бывает и так, что пишут о своём заводе целиком. Само собой разумеется, что в трёх — пятикопеечную книжку завод этот не влить. По этой причине тему эту всячески мнут и получается плохо. Самое главное: мы недостаточно осознали, что спрос на книги сейчас исчисляется миллионами. Да и читатель стал совсем другой. Читатель в некоторых отношениях знает больше, чем знали мы, старые писатели. Люди моего поколения не знали целого ряда не только вещей, но и названий вещей, потому что их не было. Ведь писатель девяностых годов не мог писать об аэроплане, о радио, о кино и о влиянии всех этих вещей на психику человека. Он не знал, что такое блюминг, что такое крекинг.
Техника за последние годы мощно разрослась, и всё это не может не влиять на человека. Тут нужно найти какие-то особенные приёмы. Но нельзя злоупотреблять техническими терминами.
Вы пишете для миллионов, и это обстоятельство не надо упускать из вида. Это обязывает вас к строгой работе, к честному отношению к слову, к яркости, ясности, ко всем тем приёмам, посредством которых вы наиточнее передадите ваш опыт, ваши впечатления многомиллионному читателю; для этого читателя чтение ещё трудная учёба, а не наслаждение искусством.
Теперь поговорим относительно тем, которые здесь даны разными товарищами.
Вот, например, товарищ Быко-Янко на вопрос, какое произведение он хотел бы написать, говорит, что желает дать полноценно художественное произведение, одновременно и злободневное, и для этого он выбрал форму очерка.
Очерк, товарищи, полноценно художественный и в то же время злободневный, — это крайне трудное дело. Это удавалось таким писателям, как, например, Мопассан или Тургенев. Но их очерки — например, «На воде» Мопассана — это лирика уединённого пошехонца, мечтателя, которому не нравится Эйфелева башня, не нравится Париж и который предаётся пессимистическим размышлениям. А как вы нашу злобу дня опишете, как вы эту злобу дня вложите в очерк — произведение, краткое по своему объёму, — этого я не понимаю и не представляю. Это возможно только при очень высоком мастерстве, при очень большом художественном напряжении, каким обладали, скажем, Флобер, Толстой, Гамсун — литераторы непревзойденного мастерства. Но вам, пока ещё не имеющим нужной тренировки, такие вещи не будут удаваться. Из этого, конечно, не следует, что очерки не нужно писать. Очерки следует писать. Это наша боевая литература. Но надо поставить себе определённые рамки, нужно иметь какой-то чертёж, ясно представлять себе форму того, что хочешь сделать.
Здесь меня спрашивают: с чего надо начинать начинающему писателю? На это я отвечу: с того, с чего он начинает, с того, что ему близко. Вообще же я бы рекомендовал начинать с мелких рассказов, стараясь в каждую страницу уложить как можно больше содержания. Писать крепкими, тугими словами, рассказать так, чтобы всё было просто, ясно, — вот к чему нужно стремиться.
Товарищ Смирнов хотел бы написать роман. Видите ли, для большого романа требуется основательное изучение нашей эпохи. Здесь приходится возвращаться к тому, что я уже говорил. Основательно изучить нашу эпоху очень трудно. Я вчера был в Коммунистическом университете трудящихся Востока. Вот там представлена наша эпоха: там больше пятисот человек негров, самоедов, индусов, арабов и т. д. Вышла там тувинская женщина, у которой ноги крепче телеграфного столба; она чёрт знает сколько лет на этих ногах простоит. Она рассказала о том, что у них шесть лет назад совершенно не было письменности, а грамотности было одна десятая, а сейчас у них 26 процентов грамотности. Она — политически организованный человек, который распоряжается русским языком довольно свободно, умеет даже этакие колкие словечки вдвинуть в свою речь. Потом говорил самоед о том, что они у себя ликвидировали кулаков-оленеводов. И так это тихо, просто было сказано, ну так просто, что я внутренне поблагодарил природу за то, что я не кулак.
Для того чтобы написать большой роман с основательным изучением эпохи, нужно знать многое, нужно побывать во всех концах СССР. Ведь эту эпоху делают сто шестьдесят миллионов людей в одном только Союзе Советов. Изучать её надо основательно и долго.
Товарищ Малиновский совершенно правильно себе отвечает на вопрос, чего ему не хватает для того, чтобы осуществить свои замыслы: не хватает глубокого знания марксизма и ленинизма. Я думаю, что это дело наживное и если человек хочет что-то знать, то он обыкновенно узнаёт. На вопрос о технике сюжетного построения художественной вещи у меня ответа нельзя получить по той простой причине, что сюжетно свои книги я строить не умею. Все мои книжки построены в высшей степени шаблонно. Этому надо учиться у других — у классиков и у наших попутчиков. Я думаю, что до Леонида Леонова интересных писателей в смысле архитектоники, расположения материала в русской литературе не было. У него есть ещё много недоговорённостей, но это человек, который может.
Товарищ Болховитинов хотел бы от описания отдельных участников нашего сплошного наступления перейти к художественно обобщенному описанию этого наступления. Это правильный подход — описывать постепенно, ступень за ступенью, причём каждая следующая ступень шире предыдущей. Он хочет писать в стихах. У него очень много стихов; может быть, это внутренняя потребность, но я бы предпочёл прозу — эпическую, простую, ясную, суровую даже прозу. По-моему, в наших стихах прежде всего не хватает вдохновения, пафоса. Увы, большинство наших стихов страдает этим недостатком: они пишутся с невероятной быстротой, и хотя в них заметно стремление отозваться на будни, но героизма наших будней они не отражают. Это только более или менее интересные куплеты, однако не поэзия в том смысле, в каком она должна быть у класса-победителя, у класса, создающего огромные ценности духовного и материального значения, у класса, который взял на себя огромнейшие задачи — идти впереди всего мирового пролетариата.
Товарищ Чурсин хочет написать о Донбассе, где ему пришлось год работать, и о колхозном движении, так как ему пришлось организовывать колхозы в 1929—30 году. Это очень хорошая задача. Но мне кажется, что это чересчур много для того, чтобы сразу сделать, и это не то, о чём здесь говорилось; к тому же это делается очень многими и носит характер отрывков из автобиографий. Мне думается, что вам нужно учиться делать что-то иное, вам надо искать новых тем. Книжки о ходе социалистического соревнования, о том, как был организован цех, бригада, пишутся, но это нельзя делать так, как это сейчас делается. Эти темы заслуживают более глубокого изучения и, конечно, более значительного по силе, по форме изображения.
Мне поставили вопрос о том, можно ли начинающему писателю, очень мало печатающемуся, писать большие вещи. Здесь я должен сказать, что, если человек печатается, это ещё не значит, что он должен печататься. У нас очень многие люди печатаются по недоразумению или по слабости редакторов и т. д. Можно, конечно, начинающему писать большие вещи, я уже говорил, что даже следует, но прежде нужно поучиться, и хорошо поучиться.
Товарищ Пластинин хочет изобразить новое студенчество. Очень любопытная задача, тем более любопытная, что недавно вышла книга Воскресенского, в которой он изобразил новое студенчество в форме не очень лестной, чего, по моему мнению, оно не заслуживает.
Товарищ Баранов хочет написать «что-нибудь вроде поэмы». В этих словах звучит довольно хорошо знакомое мне, особенно за последние годы, недовольство начинающих литераторов и стихотворной и прозаической формой: ищут чего-то среднего, равно как они же ищут чего-то среднего между романтизмом и реализмом. Есть произведения, которых я раньше не встречал и не ожидал встретить. Человек начинает писать православной прозой, незаметно для себя переходит в ритмическую прозу, и затем эта ритмическая проза обращается у него в стихи. Ясно, что этот человек заряжен таким значительным содержанием, которое у него не умещается в простые слова. Слов — мало, да и слова-то сыроватые для наших дней. С языком вообще происходит то же самое, что с нашими костюмами. Мы не так одеваемся, как должны одеваться. Нужно одеваться ярче. К чему эти серые и чёрные пиджаки? Нужно голубое, зелёное, красное, синее, чтобы, когда идёт демонстрация, сверкала радуга. Это подымает настроение. Наши костюмы не отвечают внутреннему настроению, тому размаху творчества, которым живёт страна, и точно то же происходит и с языком: язык отстаёт.
Я бы мог в качестве анекдота привести такой пример.
Мне захотелось описать одно из обычных явлений советской жизни. В этом явлении лично я вижу совершенно иное содержание, чем принято. Тут процесс драматического роста нового человека, который, вылезая из какой-то очень тугой и крепкой скорлупы, с великим трудом её разбивает.
Я пробовал это писать девять раз, и у меня ничего не вышло. Того внутреннего заряда, того огромного содержания, которое надо выразить очень простыми, очень ясными и очень круглыми словами, слова, которыми я обладаю, не исчерпывают.
Так что вот какие вещи даже со старыми литераторами случаются. И это вполне естественно. Не думайте, пожалуйста, что я хочу запугать вас трудностями, это не в моей привычке, и, кроме того, я знаю, что вас никакими трудностями не запугаешь.
Вот тут интересную задачу ставит перед собой Карасёв. Он хочет взять отношение стариков к революции, их индивидуалистический психологизм, борющийся со всем новым. Это очень интересно. Рассказ у него, очевидно, внутренне готов, и надо, значит, писать.
А товарищ Юдин хочет писать о молодёжи, получающей образование в девятилетке. Правильно. У нас очень много людей и тем, которых литература не коснулась. Мы совершенно не знаем, как живут пионеры. А это в высшей степени интересный народ. Сегодня их ко мне пришло четверо, один из них — англичанин.
Начали разговаривать, — а ведь это уже совершенно взрослые люди, которые работают, например, плотину выстроили в каком-то колхозе и государству сэкономили несколько тысяч рублей. Вот взять таких мальчиков и изобразить их — любопытнейшая задача.
Я был на выставке детской книги. Бедное дело! Это дело ниже наших способностей, ниже требований, которые предъявляются сейчас к книге. А для октябрят, например, нет достойной их литературы. Это отчасти потому, что у нас нет достаточно ясной и широкой критики детской литературы, и потому, что критика стесняет в данной области воображение писателя, не понимая, насколько важно развитие воображения детей и правильная организация процесса этого развития.
Счастливых исключений в массе детской литературы можно насчитать немного, например, книжки ленинградцев — Маршака и других — и прекрасную книгу Ильина о пятилетке.
Тут есть один вопрос, чрезвычайно сложный и трудный, — об отношении литературы к правде. Я думаю, что в этом вопросе окажусь еретиком.
Надо поставить перед собой вопрос: во-первых, что такое правда? И во-вторых, для чего нам нужна правда и какая? Какая правда важнее? Та правда, которая отмирает, или та, которую мы строим? Нельзя ли принести в жертву нашей правде некоторую часть той, старой, правды? На мой взгляд, можно. Мы находимся в состоянии войны против огромного старого мира: чёрт бы его побрал с его старой правдой! Нам необходимо утверждать свою.
Если вы описываете какого-нибудь лентяя, рвача, пьяницу Иванова, то надо обобщить: ведь он, Иванов, не один рвач, лентяй, пьяница, а есть и другие. Так вы у одного возьмите нос, у другого ухо, у третьего ещё что-нибудь.
Опишите тип, опишите так, чтобы все рвачи в этом типе узнали себя. Ведь общие-то черты есть у них? Есть, несомненно. Вот их вы и отберите. Что значит тип у большого писателя, у старого писателя, у наших классиков? Это творог, выжатый из молока, это нечто сквашенное, нечто сжатое.
Обломов, например, тип. У него был предшественник — Недоросль и другие. И в западной литературе вы найдёте это.
Тип — это явление эпохи. Например, вожди социал-демократии II Интернационала благодаря влиянию эпохи перестали быть социалистами, стали служить буржуазии как министры, как чиновники её. Многих наших «революционеров»-эмигрантов революционная эпоха превратила в контрреволюционеров; стало быть, образовался некий новый тип, то, что мы называем «ренегатом».
Если вы описываете лавочника, так надо сделать так, чтобы в одном лавочнике было описано тридцать лавочников, в одном попе — тридцать попов, чтобы, если эту вещь читают в Херсоне, видели херсонского попа, а читают в Арзамасе — арзамасского попа. Вся литература Запада и наша литература XIX века, в сущности, построена на одном типе, главные её произведения — на молодом человеке, выходце из буржуазного класса, из того класса, который после французской революции пришёл к власти. Но этому человеку по какой-то причине в обществе победителей неудобно жить. Он не находит себе места там, может быть, потому, что он очень высокого мнения о себе. Он считает себя выше других. Он внушает другим убеждение в своей исключительности, и вся его жизнь проходит в мелких драмах. На этом типе построена почти вся литература XIX века. И у нас это так, у нас есть разные Онегины, Печорины, Рудины, Череванины и прочие. И во французской литературе они проходят, начиная со Стендаля и кончая любым писателем. У нас этот человек выродился в то, чем он является в белой эмиграции. После первой революции этот человек, очень шумный, крикливый, принимавший участие в революции, превратился в Санина (герой Арцыбашева), человека внутренне пустого, голого, который живёт только чувственными эмоциями. Это уже крайняя степень такого индивидуализма, который превратился в полный анархизм, когда человек стал почти животным.
Все большие произведения всегда суть обобщения. «Дон-Кихот», «Фауст», «Гамлет» — всё это обобщения. Вы живёте в массе, вы не сидите, как Толстой, Тургенев, в деревне и не пишете в кабинете. Все процессы происходят на ваших глазах. Нужно уметь их видеть, надо присматриваться, взвешивать, сравнивать, надо искать единства, надо искать противоположности. К этому сводится всё.
В литературе идёт та же самая работа, что и в науке. Учёный прежде всего проделывает тысячи мелких экспериментов над собаками, кроликами, над растительными организмами. В результате он получает оглушительные революционные выводы, которые часто поворачивают науку по совсем другому направлению. Таким же самым путём идёт и литература.
Когда вы набираете порядочно этих впечатлений, когда вы натыкаетесь на одно из наиболее ярких впечатлений, то они встают все перед вами, — перед вами яркая картина, ясный портрет.
Товарищ Пластинин. У меня, как и у многих других, которые начинают творческую работу, самый главный вопрос — о художественном реализме. Когда пишешь, то кажется, что всякое явление, которое тебя волнует, будет волновать и читателя и его следует вносить в литературное произведение. Но, когда напишешь и раньше всего сам начинаешь читать произведение, оказывается, оно даже тебя не волнует. Вот интересно бы слышать, в чём же секрет художественного реализма, как вещь сделать интересной.
Горький. То, что рассказ нравится вам, пока вы его пишете, а когда написали, перестаёт нравиться, довольно обычное явление у литераторов. Оно объясняется тем, что опыт по данной теме не умещается в этой теме вследствие того, что не хватает техники, не хватает слов.
С языком у нас обстоит неважно. Это естественно. Мы живём в эпоху революции, когда в язык входят новые слова. Слово «универмаг» стало обычным. Если бы вы сказали его пятнадцать лет назад, на вас бы вытаращили глаза. А сколько таких слов стало теперь! Новые слова будут возникать и впредь.
Но рядом с этим не следует забывать и коренного речевого русского языка. Иногда нужно почитывать былины, сказки и вообще хорошо знать язык, которым говорит масса. В нём очень много звучного, ёмкого.
Сейчас на всех участках нашей огромной страны происходит этот процесс реорганизации языка, процесс стирания некоторых слов, полного их уничтожения, появления на их месте новых слов.
Наряду с этим идёт огромный процесс создания совершенно новых словесных форм, новых пословиц, частушек, басен, анекдотов и пр. Всё это нам следовало бы собрать. Через наших краеведов нужно попробовать это сделать. Вам не мешало бы последовать примеру рабкора Лаврухина: следовало бы записывать выражения, которые кажутся вам значительными своей звучностью, ёмкостью, меткостью.
У нас нацменьшинства понемногу вводят свои словечки, и мы их усваиваем, потому что они удобны по своей звучности, ёмкости, красочности. В этом взаимопроникновении языков наш язык будет очень обогащён. Кроме того, мы сами, литераторы, обязательно будем заниматься созданием новых слов, словотворчеством. Это естественное наше дело — организация литературного языка. Этого требует сама действительность. В тот лексикон, которым мы сейчас обладаем, она плохо укладывается. Этот лексикон надо расширить, а также и тон надо поднять, чтобы выразить героику действительности. Это, конечно, создаётся не сразу, не в год и не в два.
Относительно публицистики. Раз вас тянет к чисто художественному изображению действительности, а художественная работа — не рассказывание, а изображение действительности в образах, картинах, тогда отметите публицистику в сторону, пишите публицистику параллельно, выносите её на поля рукописи. А может быть, вам удастся сказать такую фразу, так построить её, что она вам пригодится со временем для одного из ваших героев.
Шевелева. Я хотела сказать насчёт языка. Я пробую написать рассказ. Герой — парень, окончивший девятилетку и работающий на заводе, чтобы получить стаж. И вот мне здесь обязательно нужно описать Москва-реку, природу обязательно описать. Мне кажется вода стальной, а он скажет, что она жемчужная. Вот я и не знаю, Как написать: как он думает или как я думаю.
Горький. Вы, во всяком случае, обязаны смотреть его глазами. Предоставьте ему полную свободу мечтать и воображать всё, что ему угодно.
Вы можете продолжать писать о дождике и о сером небе, но в рассказах нужно придерживаться взглядов героев. Если вы начините его своими собственными взглядами, то получится не герой, а вы. Он смотрит в окошко — идёт дождь, а вы заставите вспомнить его о солнце, о ясных днях.
Вопрос. Что мы должны взять у классиков и что должны отбросить?
Горький. Прежде всего нужно использовать технику классиков. Что вы получите у Достоевского, кроме техники? У него люди великолепно говорят, но сам Достоевский иногда пишет так: «Вошли две дамы, обе девицы».
Таких обмолвок у него много, но говорят люди его романов отлично, напряжённо и всегда от себя. Нельзя смешать речь Дмитрия Карамазова с речами Ивана и Алексея Карамазовых.
Когда в его книге появляется излюбленный автором пьяница, вы чувствуете, что этот человек может говорить только таким языком, какой дан ему Достоевским.
Достоевский вначале шёл за Гоголем, а потом попал в кружок к петрашевцам, где читали книги социалистов-утопистов. Затем попал под арест, на площадь, и дальше — каторга. Он очень обиделся на всё это.
Петрашевский кружок — это был «живой дом» его жизни. Если бы не случилась история с каторгой, он, вероятно, был бы не таким, каким стал после того, как пожил в «мёртвом доме» — на каторге. У него явилось чувство мстительное по отношению ко всем социалистам-радикалам, и это чувство им было выражено по возвращении его с каторги в основном произведении — «Записки из подполья», где даны в зародыше идеи всех последующих его произведений, романов.
Будучи человеком очень впечатлительным, живя среди уголовных преступников, он почувствовал особенный интерес к психологии преступника, и большинство его романов построено именно на этой психологии. Вообще большинство его философских идей тоже нам чуждо, потому что с господом богом мы как будто уже рассчитались, я думаю, всерьёз и навсегда, мы стали гораздо умнее богов, гораздо больше знаем. Так что в этом отношении Достоевский нам не интересен, почерпнуть у него нечего, и психологически нельзя, чтобы человек рабочего класса взял идею государственности по Достоевскому: это невозможная вещь, это органическое противоречие.
У Толстого можно научиться тому, что я считаю одним из крупнейших достоинств художественного творчества, — это пластике, изумительной рельефности изображения.
Когда его читаешь, то получается — я не преувеличиваю, говорю о личном впечатлении — получается ощущение как бы физического бытия его героев, до такой степени ловко у него выточен образ; он как будто стоит перед вами, вот так и хочется пальцем тронуть.
Вот это мастерство. У него, например, одна страница из повести «Хаджи Мурат» — страница изумительная. Очень трудно передать движение в пространстве словами. Хаджи Мурат со своими нукерами — адъютантами — едет по ущелью. Над ущельем — небо, как река. В небе звёзды. Звёзды перемещаются в голубой реке по отношению к изгибу ущелья. И этим самым он передал, что люди действительно едут.
Затем мягкости языка, его точности можно поучиться у Чехова: короткая фраза, совершенно отсутствуют вводные предложения. Этого он всегда избегал с огромным уменьем.
Бунин — очень хороший стилист. У него все рассказы написаны так, как будто он делает рисунки пером. Бунин очень удобен для очерка сухой точностью своего языка. Он хорошо знает орловскую природу. Все крупные писатели хорошо знали только Тульскую, Орловскую и Калужскую губернии, так как они почти все оттуда.
Сейчас появляется настоящая литература: есть сибирские писатели, уральские и другие. У нас ещё будет областная литература, кроме нацменьшинств. Например, третий том «Тихого Дона» Шолохова — это уже областная литература. Он пишет как казак, влюблённый в Дон, в казацкий быт, в природу. Так же восторженно описывают и сибиряки свою Сибирь.
Вопрос. Я вот, например, пишу о жизни молодёжи, комсомола. У комсомола очень много непосредственно специфических, комсомольских, молодёжных слов. Когда их употребляешь, начинают критики ругать, говорят: зачем они?
Горький. Конечно, наиболее характерные слова, которые вошли в быт, надо брать. Они характеризуют среду и людей. Мы знаем, что у нас была цеховая речь. Например, текстильщики некоторых местностей говорили своим языком; шерстобиты, деревенские портные и так далее тоже имели свою речь. Определённый коллектив в своей среде создаёт и находит какие-то только ему свойственные слова. Этими словами, этой речью прикрывались тайны ремесла.
О молодёжной литературе. О молодёжи писалось много, многие вещи, может быть, не следует упоминать, например, Гумилевского «Собачий переулок», «Луну с правой стороны», «Первую девушку» и другие книжки, возбуждавшие нездоровое внимание и длительные споры.
Когда человек пишет от первого лица, надо помнить, что поле зрения этого «я» ограничено. О тех событиях, которые происходят не в комнате и не в деревне, где он живёт, он рассказывать не может, а у Богданова такие промахи есть.
Для меня эта вещь кажется наиболее оскорбительной неоправданным и пошлым отношением к женщине. Ведь она не виновата в том, что её заразили сифилисом. Если был такой частный случай, то его надо так и брать, а не типизировать. Были случаи, которые кончались трагически. Нельзя изображать частный случай как типичное явление, как это сделал Богданов. Если сейчас кто-нибудь из вас бросит в меня стулом, то ведь не все же вы будете виноваты в этом, а виноват будет только тот, кто бросит.
Богданов ещё очень молодой человек, ему двадцать три года. Несомненно, даровитый. Я с ним говорил в Неаполе. Он производит очень хорошее впечатление. Согласился с тем, что поторопился.
Таких торопливо написанных книг у нас очень много. И всегда плохо, когда человек становится в позу судьи над своим же классом, своим коллективом, своей группой, своим кружком, а в данном случае Богданов явился как бы таковым и даже как бы законодателем.
По смешной случайности эта книжка, в основном идея её, сводится к французскому буржуазному закону: если она изменила, убей её. Я полагаю, что в наших условиях такие французские законы, как и французская болезнь, — дело неподходящее вообще, а вот тут вышло как-то так.
Мне эта книжка не понравилась, и я скажу, что до сей поры я ещё не прочёл ни одной книги, посвящённой быту молодёжи, которая бы меня в известной мере удовлетворила. Я, конечно, мало знаю молодёжь, но, поскольку я её видел, должен сказать, что она характерна не теми свойствами, навыками и привычками, которые вы носите или по закону наследственности, или по влиянию разлагающегося, отмирающего мира.
Мы не можем за тринадцать лет превратиться не то что в ангелов, но, во всяком случае, в каких-то совершенно новых людей. В каждом из нас есть нечто от старинки. Не тем характерны и не тем интересны и значительны вы, что в вас есть такие отзвуки прошлого, а тем, что в настоящем вы являетесь творцами новой действительности, причём творчество выражается в формах, которые позволяют вам совершать не только исторические, а почти даже геологические процессы. Половина класса собственников, превращённых в течение двух лет в колхозников, — это штучка, о которой мы привыкли рассуждать довольно просто. На самом же деле она очень сложна и трудна, и со временем, когда будет свободный час или день об этом подумать, может быть, ваши дети долго будут моргать глазами, соображая, как это можно было сделать.
Я вовсе не отрицаю самокритики, совсем нет. Но почему непременно надо оглядываться назад с таким усердием, с каким это делается, почему нужно обязательно отмечать недостатки человека, его дурные черты? Выгоднее и социально и социалистически подчеркивать в нём то хорошее, то действительно важное и ценное, что он несёт в жизнь, для того, чтобы дать ему возможность расти с ещё большей быстротой, чтобы это хорошее отражалось в жизни ещё более значительно, чтобы оно приблизило ту победу, к которой мы стремимся и которую мы одержим.
Я вовсе не против того, чтобы человеку дать трёпку. Но дело не в этом, а в том, чтобы выхватить из жизни и ярких картинах волю к жизни, к победе, к изумительной стройке, к освоению мира, всего мира. Ведь то, что делается в Китае, Италии, Испании, во всём мире, объясняется не только экономическим кризисом и безработицей, но и действием энергии, исходящей из Союза Советов.
В маленьком городе Сорренто в 1924 году на одной улице было написано: «Вива Ленин» [2]. Полиция закрасила надпись жёлтой краской. Написали красной: «Вива Ленин». Полиция закрасила бурой. Написали белой: «Вива Ленин».
Так и написано по сию пору.
Так что, видите, и там, далеко, чувствуется дыхание эпохи, которая исходит отсюда, где её тенденции выражены наиболее ярко. Оно сказывается и будет сказываться чем дальше, тем больше. Вот что важно: важно, что здесь чувствуется такая сила энергии, что она какими-то очень тонкими ручейками идёт куда следует и достигает своей цели.
Вот вчера я видел пятьсот человек в КУТВ [3]. Ведь каждый из них поедет отсюда в свои самоедские, индусские и другие страны. Что он повезёт с собой? Он повезёт именно ту энергию, которую почерпнул здесь за эти два-три года.
Ведь вот в чём дело-то, вот в чём узел и смысл бытия нашего.
Я ведь в некотором смысле еретик, идеалист, потому что считаю людей, с которыми привык жить, о которых привык определённо думать, во многих случаях лучше, чем они о себе думают, и в этом я не ошибаюсь.

Беседа с писателями-ударниками по вопросам, предложенным рабочим редакционным Советом ВЦСПС

Сердечно приветствую вас, товарищи, страшно рад видеть вас, очень рад.
Первый вопрос: оценка движения призыва ударников в литературу. Что же говорить, товарищи? Я думаю, что движение это заслуживает самой высокой оценки. Это несомненно. Почему? Потому что, товарищи, я уверен в том, что в литературу вы внесёте новые темы, вы оживите её, а наша литература в новых темах нуждается.
Вчера я говорил по этому поводу у комсомольцев; вероятно, мне придётся повториться, но это извинительно, потому что, когда говоришь об одном и том же, невольно повторяешься. Работа у вас идёт непрерывно, вы всё с большей силой выделяете из своей среды людей, заряженных классовой энергией. Даже в том случае, когда они недостаточно организованы политически и идеологически, даже в этом случае всё-таки чувствуешь: идёт действительно новый человек. Мы создаём ведь не только новую жизнь в смысле изменений её материальных условий, но мы действительно создаём нового человека, этот человек есть носитель той энергии, которая создаёт — мне слишком часто приходится это повторять — создаёт почти чудеса.
Я сегодня был на пленуме ЦК и видел людей, которых я раньше не знал. Это молодые люди, которые моложе меня лет, вероятно, на тридцать пять. Я очень желал бы, то есть собственно говоря, я этого не желаю, чтобы в европейских парламентах, скажем в Англии, депутаты рабочей партии и их министры рассуждали бы так, как сегодня рассуждали т. Яковлев, т. Юркин, председатель Колхозцентра, и другие. Их общая черта: они изумительно знают то, о чём говорят, они знают своё дело как мастера социалистического строительства. Это действительно новые хозяева земли, хозяева-социалисты, призванные историей создавать новые условия жизни. Слушая их, я думал: «Вот если бы так знали своё дело литераторы».
Вас, товарищи, тысячи, и несомненно, что среди вас сотни людей, которые через какие-то годы, через пять, может быть, через десять лет, должны войти в литературу хозяевами. У вас есть для этого то, чего мы, литераторы моего поколения и следующего за мной, не имели: широкое знание и понимание той энергии, которая производит всякие вещи и изменяет все соотношения людей. Вы стоите в центре этой жизни, вращаетесь в её гуще, это не может не питать вас очень сытно, очень богато опытом, не может не дать вам прекрасный и новый материал. Вы пойдёте в жизнь гораздо лучше и богаче вооружёнными, чем входили люди моего поколения.
Мне кажется, что это достаточно верная оценка того, чего от вас не только можно ждать, но и чего следует требовать. Ударники на фабриках и заводах, вы сами создаёте вещи и факты, и вам, разумеется, легче, чем кому-либо другому, рассказать, изобразить процессы воплощения вашей энергии в действительность, процессы изменения действительности, процессы перевоспитания старого и воспитания нового человека.
Раньше чем перейти к другим вопросам, следует поговорить о некоторых общих недостатках всех ваших книг. Каковы эти недостатки? Вы, товарищи, несколько изолируетесь в каждой данной книге. Чувствуется, что книгу писал слесарь такого-то цеха, рабочий такой-то фабрики и он очень заинтересован, чтобы его цех знал, что он пишет, чтобы его фабрика, его завод знали, что он пишет, но он забывает, что его должны читать миллионы.
Есть у вас некоторая профессиональная узость отношения к опыту — очень драгоценному опыту, — который должен быть известен не только в пределах Московской области, но и на Урале, в Керчи, в Хибинах — всюду. Все токаря должны знать то, что написал токарь, слесаря — что написал слесарь, литейщики — что написал литейщик и т. д. Но и этого мало.
У вас в книжках зачастую очень много технических терминов. Людям другой отрасли производства термины эти не совсем ясны, даже не знакомы. Не поймут названий частей машин и т. д., например текстильщиков — углекопы, а нужно, чтобы всё и всем было ясно. Значит: не нужно злоупотреблять цеховой терминологией или же следует объяснять термины. Это непременно нужно делать, потому что это даёт книге более широкое распространение, позволяет легче усвоить всё то, что в ней сказано.
Я знаю, что мои требования в данном случае, может быть, чрезмерны, но тем не менее они должны быть поставлены, это в наших интересах, это в интересах той литературы, которую вы создаёте. «Тяп да ляп — не построишь корабль». Литературный труд — не лёгкий труд.
Какие новые темы могли бы вы внести от себя? По этому поводу я вчера говорил с ударниками «Комсомольской правды» и отсылаю вас к стенограмме беседы с ними.
Там я говорил о том, что многие серьёзные темы в нашей литературе более или менее скомпрометированы, смяты, изуродованы вследствие торопливости, с которой у нас пишутся книги. Торопливость, пожалуй, нельзя поставить в вину, так как молодёжью столько накоплено, что хочется сказать скорее. По этой причине молодые литераторы или недоговаривают, или говорят много; стремясь сказать как можно проще, люди запутываются в массе лишних слов.
У нас есть длинные книги, написанные в размере десяти листов, а материала там на два листа — это обычное явление. К экономии слов ещё не привыкли. Это технический недостаток, тот же недостаток, из-за которого неумелый плотник изрежет кучу досок для того, чтобы сделать какую-либо пустяковую табуретку. Эта неэкономная трата материала объясняется техническим неумением.
Одна из главных тем, которая подсказывается всей действительностью, но которая совершенно не тронута, — это приход на фабрику человека из деревни, парня, воспитанного в известной обстановке; она его насытила различными предрассудками, возможно даже, что он уже ни в бога, ни в чёрта, ни в домового не верит, но то, чем он верил во всё это, в нём ещё живо, жива способность или внутреннее, тёмное требование найти какое-то верование, поскорее внутренно укрепиться на чём-то, не изучая, но исследуя это «что-то»; в деревенском человеке такое настроение очень живо. В наше время из человека всеми силами эпохи выжигаются эти настроения, но тем не менее, несмотря на болезненность и драматизм, в человеке остаются крупинки стремлений найти что-то необыкновенное вне действительности, которая становится необыкновенной благодаря изменениям, которые вносит в неё энергия коммунизма, — энергия эпохи, энергия, от влияния которой не увернёшься и никуда не убежишь, ибо она зарождается и развивается во всей массе трудового народа земли, развивается в Китае и в Испании, в Северной и Южной Америке и на Скандинавском полуострове. Коммунизм — требование истории, предъявляемое к буржуазному строю рабочим классом — пролетариатом всех стран. Слова «социализм», «коммунизм» произносятся чаще, чем они понимаются людьми, которые привыкли произносить их. Крестьянству особенно трудно понять великий смысл этих слов. Крестьянин предпочитает знанию — веру.
Люди жили в течение многих десятилетий в определённой обстановке, которая не могла способствовать росту их человеческих чувств, человеческого достоинства, и смелости, дерзости мысли не могло быть.
Если вы возьмёте всё то, что называется «фольклором», устным творчеством масс, то увидите, что деревенский народ гораздо больше творил, крестьянство творило гораздо больше мифов, легенд и былин, чем город. Если вы всё это возьмёте, то увидите, что песни деревни направлены на отношение полов, на любовь, затем — на воспевание красот природы, широты степи и т. д. и социальные мотивы, которые выражаются в том, что человеку не хочется уходить из привычной обстановки, из своей деревни на заработки и в солдаты. Мы дожили до времени, когда у нас парень идёт в армию, на фабрику, в колхоз — с радостью, но всё-таки с некоторым неизжитым запасом предрассудков и суеверий. Он — человек, который никогда не владел природой, и он овладел ею. Глеб Успенский в своей книге «Власть земли», вам, вероятно, известной, очень хорошо указал этого человека. Он мудр, если хотите, он по-своему интересен, но это не тот человек, который способен делать новое, это не тот человек, потому что он, собственно, не создаёт ничего, он является только помощником — и плохим помощником — той силы природы, которая создаёт из одного зерна колос ржи или овса, ячменя, которая создаёт свёклу, репу, огурец. А как создаёт? Неизвестно. И нет желания понять рост зерна для того, чтобы оно давало больше, чем даёт.
Рабочий — это человек, который берёт бесформенный кусок материала, из железной руды создаёт иголку и пушку и всё то, что между этой иголкой и пушкой помещается, он создаёт блюминг, анафемских размеров машины и вместе с тем создаёт циркуль и вольфрамову нить — вещь совершенно удивительную. Стремление рабочего — овладеть всеми силами природы, взять от неё как можно больше. Возьмите крестьянина, поставьте его на Магнитострой, на Сельмаш, на АМО, на Электросталь, — поставьте перед всеми этими процессами производства и догадайтесь, изучите, расскажите, что он должен переживать. Он не в состоянии это выразить словами, всё это для него ново и загадочно, более загадочно, чем то, чем жили его предки. Он приходит и видит других людей, которые иначе говорят, иначе думают. Это — одна тема. От этой темы звездой во все стороны будет растекаться целый ряд других тем. Женщина на заводе. Перенесите её куда-то, скажем, в деревню, поставьте её в другие условия, укажите, что будет из этого. Процессы производства надобно широко брать, не так, как сейчас вы делаете это. Я говорю, не критикуя вас, отнюдь нет, я говорю о том, куда должна идти литература ударника; идти ей следует к большим узловым темам, к широкой организации опыта — рабочего опыта, творческого опыта. На любом из заводов, хотя бы на маленьком, происходит творческий процесс: разум овладевает силами природы для того, чтобы заставить их работать на себя — на человека, на весь мир. Очевидно, в эту сторону должны быть направлены усилия тех из вас, которые наиболее одарены страстью к литературе и которым суждено быть литераторами.
Я недавно где-то писал, что о старом писать легче. Это совершенно правильно, товарищи, потому что старое отслоилось, отлежалось, оформилось. А нам сейчас, когда всё течёт с невероятной быстротой и изменяется, — недавно было 52 процента колхозников, сегодня 54 процента, — расстояние две недели — и такой рост, — при таких геологических сдвигах, при том, что вообще происходит сейчас, в высшей степени трудно угнаться за действительностью и за теми изменениями, которые происходят в самом человеке.
Я вижу целый ряд товарищей, которых я знал в своё время, они чрезвычайно не похожи на тех людей, которых я знал, они выросли до такой степени, что странно, я бы даже сказал, что как-то не верится: неужели это ты? Он, чёрт возьми!
Действительность превосходно воспитывает человека, — если только она не сломит его, то непременно сделает из него нового человека. То, как она делает из него человека, особенно ясно в той области, где человек был сильно подпорчен.
Возьмём труд колоний беспризорных и социально опасных. Посмотрите, что создано рабочим классом, партией и Советской властью из этих людей. Я уже не говорю о том, что буржуазная Европа не только не может сделать ничего подобного, — она не посмеет попробовать. Попытки были в Америке, было выпущено из тюрьмы пятьсот человек досрочно. В течение года около 85 процентов снова попало в тюрьму. Из остальных 15 процентов некоторые кончили самоубийством, потому что человека из тюрьмы никто не берёт на работу, а другие распылились неизвестно где, очевидно, обратились в бродяг.
Возьмите у нас. Под Москвой есть Болшевская колония. Это превосходное учреждение, где работают главным образом люди из Соловков. Это сплошь социально опасные, преступники, есть и люди, которые по «мокрому делу» сидели. А теперь их там работает тысяча шестьсот человек. Имеется превосходнейшая фабрика, она даёт тысячу коньков в рабочий день, девятьсот пар обуви, затем трикотажные изделия. У них имеется шесть домов-общежитий, среди них много комсомольцев, и некоторые из них, работая там, учатся в вузах. Посмотрите также колонию Дзержинского под Харьковом, в Николо-Угреше, где работает тысяча триста человек.
Воспитательное значение нашей действительности особенно ярко видишь на таком материале. А я человек, которому хорошо известны эти низы людей, эти вышибленные из жизни всего народа, и я знаю, чего стоит поставить их на ноги. Очень хорошо знаю.
Вообще возьмите все колонии малолетних преступников. У нас нет малолетних преступников, у нас есть беспризорные. У нас вообще нет термина «преступник». По отношению к вредителям мы говорим «преступник», а здесь — социально опасный, и социально опасных мы переделываем в социально полезных. Они великолепные граждане, чудесные работники и на земле и на фабрике, где хотите.
Как относились раньше к преступнику? Это — больной, это преступный тип, заранее осуждённый на тюрьму, и нет ему никакой пощады, это — враг общества. А вот эти враги общества у нас прекрасно работают. На днях семьдесят три человека из них легализированы, получили профсоюзные билеты.
Можно указать на ряд других фактов и явлений, но я не стану утомлять вас, скажу только, что вы, живя в этой буре событий, в таком напряжении сил, в котором вы живёте, явно подчас упускаете из поля вашего зрения и вашего внимания ряд вещей. Они не видны вам, вы проходите мимо этого, вам кажется это естественным, но это не естественно, это имеет глубокое значение. Я привёл все эти факты как пример воздействия действительности на человека. И мне хочется сделать из этого такой вывод: сила действительности должна сказаться в литературе. У нас, в наших литературных произведениях, несмотря на то, что сами мы живём большими страстями, страстями творческими, мы в нашу литературу не вводим сильные страсти, как-то не выходит этого, а пора уже этому научиться.
Чему и как должен учиться ударник-писатель? Это вопрос в высшей степени сложный и в то же время очень простой. Учиться нужно всему. Чем больше знает человек, тем он сильнее, тем лучше он вооружён. Это ясно и бесспорно. Я полагаю, что вам учиться проще, чем кому бы то ни было, потому, что вы умеете делать. Если же вы спрашиваете, как научиться писать, то об этом, конечно, нельзя сказать в нескольких десятках слов. Это требует довольно длительного изъяснения, и здесь уже мне придётся ограничиться тем, чтобы просто указать на естественный выход: нужно больше читать, и те из вас, которые выбрали эту дорогу, путь литераторов, должны прежде всего изучать литературу, историю литературы, историю организации типов.
Вчера, беседуя с ударниками-комсомольцами, я получил такой вопрос: «Как быть? Вот напишешь какой-нибудь очерк, а потом тебе указывают, что ты написал неверно, что человек, о котором ты писал, не таков». Товарищи, не нужно писать о каком-то определённом человеке. Если пишут о герое труда, об ударнике, об энергичном человеке, который в своём деле указывает другим дорогу, весь кипит, отлично работает, то в некоторых случаях нужно писать прямо — герой. Газеты так и делают. В очерках же нужно типизировать героя, не писать прямой портрет Иванова, Николаева, Петухова, ведь не только они одни прекрасные работники, есть и другие столь же прекрасные люди. Так вот возьмите и слепите из двух десятков прекрасных — одного прекрасного. От этого он выиграет, потому что будет ярче, будет видней, И тем самым он будет педагогичней, сама фигура его явится более воспитательной. Это несомненно так.
Как строятся типы в литературе? Они строятся, конечно, не портретно, не берут определённо какого-нибудь человека, а берут тридцать — пятьдесят человек одной линии, одного ряда, одного настроения и из них создают Обломова, Онегина, Фауста, Гамлета, Отелло и т. д. Всё это — обобщённые типы. Литература тогда становится кудожественной, тогда становится действительной силой, той силой, в которой мы нуждаемся, которая имеет определённое воспитательное, политико-культурное значение, когда в ней всё это ярко, выпукло, бесспорно.
Об организации учёбы. Если речь идёт о технической организации, то я думаю, что у вас существуют какие-нибудь кружки или что-нибудь в этом духе. Вообще я бы предложил для того, чтобы организовать учёбу, взять ряд книг по истории литературы, по истории литературных типов и т. д., вообще о литтехнике. Каждое дело, литература также, требует знаний технических, без этого ничего не сделаешь. Литератор работает со своим опытом, который он облекает в слово. Язык — это его инструмент, надо учиться языку, надо расширять свой лексикон, учиться облекать свои впечатления в более совершенную, яркую, простую форму. Это и будет то, что требуется.
Затем я бы советовал взять хотя бы журнал, который с этой целью начат и издаётся в Ленинграде: «Литературная учёба». Существует тенденция создать сборник произведений ударников ВЦСПС или создать особый журнал. Я думаю, что этого делать не следует, потому что не надо изолироваться, не надо замыкаться в какое-то отдельное «государство в государстве». Надо идти по литературе, по журналам и занимать в них соответствующее место.
Сначала надо писать очерки, затем расширять их до степени рассказа, надо учиться писать на малом. Лучше всего учиться на миниатюрах, на маленьких вещах, преследуя при этом цель: как можно меньше слов, как можно экономнее, как можно плотнее их составить так, чтобы было понятно и ясно, «чтобы словам было тесно — мыслям просторно».
Мне бы казалось, что вам следует объединиться с этим журналом «Литучёба», расширить его в смысле листажа и, организовав подсобную редколлегию, посылать материалы, и вот у вас будет учебный журнал. Это было бы неплохо, так как журнал «Литературная учёба» сейчас реформировался, там новая редакция, новые задачи, и именно ударничеству посвящено будет довольно много статей, и вообще много места ему будет отведено. В следующем номере будет статья И. Груздева, посвящённая литературе ударников, с критикой фактов, взятых из тех книг, которые написаны именно вами. Это довольно большая статья, я нахожу её ценной. Ещё целый ряд таких статей будет помещён.
По-моему, вам следует объединиться с этим журналом, но имело бы ещё и тот смысл, что он преследует цели поучить технике литературы, то есть культуре писать, и вместе с тем печатает статьи по идеологии, по диалектическому материализму, по истории литературы, по изучению приёмов, какими пользовались при создании своих произведений такие писатели, как Золя, Гоголь, Мопассан, Стендаль и т. д. Рассказывается, как они делали свои книги, а это и есть учёба, техническое воспитание писателя.
О критике отдельных книжек. Я, к сожалению, не могу сделать разбора их по той причине, что те книги, которые у меня были, я не успел прочитать, у меня не хватило времени на это. Так что вопрос относительно критики отдельных книг ударников мы отложим, тем более что по этому вопросу есть и будут статьи в учебной литературе, будут там и мои статьи по этому поводу.
Дальше следует такой вопрос: соцсоревнование в литературе. Я не представляю себе форм соцсоревнования в литературе. В какие формы может это вылиться? Как представляете это вы себе? Как вы полагаете это сделать? Если люди работают на заводе, то там имеются все данные для соцсоревнования. А здесь разве можете вы поставить вопрос: кто скорее напишет? (Смех, голос: «Кто скорее роман отчубучит».) По этому поводу мне пришлось вчера говорить. Некоторые обязательно желают писать роман листов в десять. Лучше подождать с этим, так как можно испортить очень хороший материал. Нужно сначала поучиться, и тогда можно сделать хороший шкаф, хороший станок и т. д., одним словом, хорошую вещь. Но если не научиться, то ни шкафа не выйдет, ни стула, ни топора.
Так как же вы представляете себе формы соцсоревнования в литературе? Я лично этого себе не представляю.
Председатель. В вопросе сказано: задачи соцсоревнования и литература.
Горький. Соцсоревнование в литературе уже отражается вами в различных формах. Я бы сказал, что есть очень удачные книги. Я затрудняюсь здесь сказать, как может быть отражено соцсоревнование в книгах, кроме тех форм, в каких оно уже отражается. Если сейчас на данной ступени вашего опыта и литературного развития это отражается недостаточно сильно, недостаточно умело и удачно, то это не значит, что оно вовсе не отражается. По мере того как вы будете овладевать приёмами вашей работы, всё это будет отражаться с большей силой, красотой, убедительностью и т. д.
Далее — профсоюзы и литература. Я думаю, что здесь нужно говорить об отношении профсоюзов к движению ударников в литературу. Ясно, что со стороны профсоюзов должна быть оказана и, вероятно, будет оказана всякая помощь и всякое содействие в этом отношении. Это естественное дело. Когда из профсоюзов выделяется определённая значительная группа людей, которая хочет и, очевидно, имеет право быть писателями, то ясно, что профсоюзы должны этому всячески способствовать. Вот и всё.
О критике книг рабочих авторов. Я пришлю вам несколько экземпляров «Литературной учёбы», где будет помещена статья, и вы ознакомитесь с критикой этих книг.
Теперь я вам предложил бы следующее: может быть, вы будете ставить мне вопросы, касающиеся дела литературной учёбы и техники, а я буду вам отвечать на эти вопросы, и таким образом мы побеседуем более живо.
Тут есть вопрос со стороны одного человека, который работает в той же шахте, где работал автор книжки о Донбассе Гудок-Еремеев. Книжка эта напечатана, и он говорит, что многие возмущаются неправильным освещением типов и обстановки в очерках. Он спрашивает, как быть в этом случае. Видите ли, когда речь идёт об освещении действительности фотографически, как она есть, то, ясно, всегда будут недовольные люди, это естественная вещь. О человеке написано, что он тёмно-русый с голубыми глазами, а он считает себя брюнетом. Что же делать? С этим ничего не сделаешь. Ошибка ли это?
Тут возникает сложный вопрос об отношении литературы к правде. Правда — она и хорошая и дурная, полосатенькая она, и не будет удовлетворять вполне потому, что, поскольку одна полоска светлая — это хорошо, а если другая тёмная — это уже неприятно. В литературе — а в вашей в особенности — в вашей классовой литературе в эту эпоху что важно? Не тёмные стороны жизни, от которых отходят и отходят довольно быстро, — никогда люди не отходили от своего прошлого, никогда не рвали прошлого и не отсекали его с такой силой, как это делается в наши дни, у нас.
Смотрите, бога устранили, целый ряд таких вещей, которые казались совершенно необходимыми, привычными в жизни, устранили, происходят совершенно невероятные вещи. Человек три дня не выходил из дому, вышел на Арбатскую площадь, а где же тут церковь была? Тут церковь была три дня тому назад. Церкви нет.
В 1929 году, когда я был здесь, то, проезжая мимо Иверской часовни, видел — загородили её забором из досок, — ну, думаю, ремонт делают. Утром еду, около двенадцати часов на другой день — ни забора, ни Иверской нет.
Я этим хочу сказать, товарищи, фигурально о том, какова быстрота исчезновения старины. Я ходил по этой стране с десятками тысяч людей, и я помню, как, подходя к Тихону Задонскому, за полверсты становились на колени и на коленях ползли тысячи, это было не так давно. Ещё во время империалистической войны Киево-Печёрскую лавру посещали сотни тысяч людей, теперь они не только дорогу туда забыли, но вообще об этом не помнят ничего. О чём это говорит? Это не может говорить о том, что люди стали легкомысленно относиться к господу богу. Они к богу воинствующему, церковному, официальному относились иначе, чем относились попы, но у них какой-то бог был, и тем не менее они ушли от него, поворотились боком и ушли. Это свидетельствует отнюдь не о легкомыслии, ибо это укреплялось две тысячи лет, если считать со времени существования христианства. Тысяча девятьсот двадцать лет вколачивали евангелие, вколачивали церковную литературу, и тем не менее инстинкт познания помог человеку сбросить с плеч, смахнуть эту тяжесть, лежавшую на нём почти две тысячи лет.
Это случилось потому, что бог, якобы создавший землю, оказывается, не знал, что, кроме Европы, Азии, Африки, на ней существуют ещё Америка и Австралия и огромное количество островов. Всё это открыл и узнал разум человека. Бог не учил нас летать по воздуху, плавать под водой, строить машины, говорить по телефону, он ничему не научил, потому что его не было нигде, кроме как в нашем воображении, и всему, что мы знаем о себе и о мире, научил нас наш опыт, всё оформил наш разум.
Вернёмся к теме. Стоит ли нам особенно подчёркивать старую правду, от которой мы уходим, стоит ли нам подчёркивать тёмные стороны жизни? С ними нужно бороться, нужна самокритика, нужно помнить, что существует немало плохого, но наряду с этим у нас есть прекрасное, чего никогда не было, что создаётся нами. Какая правда нам нужна? Та правда, которая стоит перед нами как цель и которую мы ставим перед всем трудовым миром. Вот наша правда, и на неё нужно обращать внимание. И если какой-то литератор — в данном случае Гудок-Еремеев — что-то не так изобразил, но если он более ярко окрасил действительность, чтобы передать своё собственное страстное желание выразить эту правду, своё напряжение и желание как можно скорее видеть прекрасное в жизни, то это совершенно естественно. Это не романтизм, а это тот рабочий героизм, который из шахт и от станков идёт в литературу. Люди бессознательно чувствуют, что есть что-то, от чего они должны освободиться, и они освобождаются и освобождают других, ставя перед ними высокие цели.
Меня спрашивают: интересовался ли я письмами, которые мне присылают, и какого я о них мнения? Было бы странно, если бы я не интересовался такими письмами. Ясно, что я ими интересовался, и, аллегорически выражаясь, я ими кормлюсь. Они дают мне знание той действительности, в которой вы живёте, которую вы же и творите. Это тот заряд энергии, который позволяет мне говорить с вами таким тоном, которым я говорю, а я говорю с вами, как будто не неделю только приехал, а давно здесь живу. Это значит: я говорю о правде, которую знаю. А знаю я её потому, что получаю по пятнадцать — двадцать писем в день. Когда люди из глухой щели пишут, как там живут, ругаются, как им трудно и как они всё-таки работают, то ясно, что для меня это исторический документ — документ эпохи, и таких документов я имею уже тысячи. Со временем это будет материал, который кто-то прочтёт, обработает, и я думаю, что этот материал даст действительно изумительную картину тех дней, в которые мы живём. Люди малограмотные, почти безграмотные пишут о самых сложных и трудных вопросах жизни, о всех её противоречиях, ругаются, жалуются и в то же время ругаются по праву, ругаются, как хозяева. Человек почувствовал себя хозяином на земле и как хозяин говорит: не так, не согласен. Не согласен он чаще всего — по недоразумению, по невежеству, мало знает. Он привык жить, как таракан в щели, — выползет, посмотрит: беспокойно, неудобно. Ему кажется, что в пять минут или в пять лет он всё узнал и всё — плохо. Но это ему кажется потому, что он привык плохо жить и движение к хорошей жизни — непонятно ему. Жалуется. Но и жалуется он так, как до революции не мог жаловаться, он был таким же безграмотным, таким же малограмотным, но он не мог бы так пожаловаться не потому, что ему не на что было жаловаться, а потому, что вся обстановка была другая. Росту человеческих потребностей нет предела. Чем дальше человек будет жить, тем больше он будет хотеть. Человек никогда не будет доволен, никогда, и это его лучшее качество. Самое требовательное существо на свете — это человек. Если бы каким-либо чудом пришла неведомая сила и вдруг сказала бы: «Ну, ребята, не выходите три дня из ваших комнат». И вот посидели три дня в комнатах, вышли и увидели: вокруг устроен рай. Вы думаете, люди будут довольны? Нет. Они скажут: «Как? Рай? И без нас сделано? Не годится этот рай. Мы бы лучше устроили». (Аплодисменты.)
Это сказано в шутку, но это факт — росту человеческих потребностей нет предела. Только благодаря этому и существует непрерывный процесс культуры. Благодаря чтому в известных узлах скапливается энергия, неожиданно взрывается и создаёт те эффекты, которые мы видим.
Сейчас жизнь, направленная по широчайшему и глубокому руслу, принимает до такой степени необыкновенные, фантастические формы по сравнению с тем, чем живёт Западная Европа и Америка, что действительно это оглушает. Я — подготовленный, привычный человек, я немало знаю, получаю письма, читаю газеты, но всё-таки, когда я сюда приезжаю, то я немного чувствую себя неловко, сам себе не верю. Почему? Да потому, что я не был два года и за эти два года вдруг из почвы, в которую крестьянин врос по плечи, выбросили его и поставили на другую дорогу.
Процесс коллективизации идёт с невероятной быстротой. Что это значит? Это действительно освобождение человека от его подчинения природе, — подчинения, в котором он жил веками. Крестьянин через некоторое время будет рабочим, таким же, как и фабричные рабочие, и с той же психологией, как они. Вы в близком будущем доживёте до дней, когда не потребуется от вас того напряжения, той энергии, которая требуется сейчас, когда ваша физическая энергия, освобождённая, будет превращаться в энергию интеллектуальную. Вы поставите вопросы огромнейшего значения, те вопросы, которые раньше позволяла себе ставить только так называемая аристократия духа, рафинированная интеллигенция, философы и т. д. Подумайте, какое огромное количество мозга человеческого, нервной мозговой силы войдёт в творчество новых форм жизни.
Что такое современная наука? В настоящий момент она становится всё более революционной, ставит дерзновеннейшие задания и осуществляет их. Есть открытия, которые не опубликованы пока по скромности наших учёных.
Но учёные насчитываются сотнями, а крупные — десятками, да, только десятки крупных учёных делают настоящую науку, революционизируют её, открывают её настоящие пути. А недалеко время, когда ваша физическая энергия будет свободной, будет превращаться в интеллектуальную энергию, когда в область науки войдут тысячи, десятки тысяч людей. Это же страшнейший рычаг.
Техника, которой мы сейчас уже обладаем, ещё не есть что-то законченное, она будет развиваться. Лет двадцать пять тому назад было высчитано, что для того, чтобы в Германии все люди, безразлично, к какому бы классу они ни принадлежали, получили бы всё, что нужно культурному человеку, рабочему и крестьянину так же, как и богатому человеку, — при устранении противоречий классового хозяйства, — потребно было бы три часа двадцать минут работы. Три часа двадцать минут работы — и человек имеет всё, в остальное время он свободен. Машина изменяет потребность в живой человеческой силе, физический труд сводится к ничтожному количеству времени, и тогда встанет перед нами свобода творчества, свобода исследования. Это не преувеличение, не поэзия, это то, к чему человек неизбежно будет стремиться как к удовлетворению своих желаний. А удовлетворения он не найдёт никогда, и чем дальше, тем всё выше он будет идти, тем больше будет хотеть.
С места. Алексей Максимович, можно ли сразу начинать писать прозой или лучше перейти к ней от стихов?
Горький. Я должен сказать, что большинство французских писателей, крупных писателей, начинали стихами, за очень малым исключением. Стихи писал Мопассан и многие другие. Но, товарищи, они начинали, пройдя всё-таки школу, пройдя коллеж, они учились лет по шесть — восемь, проходили университет и прочее, у них были широкие и глубокие знания языка, и совершенно естественно, что им это было легко.
Я тоже начинал со стихов, но уже позабыл их, а те, которые помню, не скажу. (Смех.)
Так что, понимаете, тут есть свой смысл. Дело в том, что стих требует точности и малословия, сжатости, экономии слова. Это очень хорошо, потому что без этой экономии, без этой сжатой, крепкой фразы — не сделаешь произведения в достаточной мере сильного и звучного, красивого. Но не нужно забывать: для того, чтобы писать стихи, нужно очень хорошо знать язык. По отношению к очень многим нашим писателям нужно сказать, что с русским языком они обращаются варварски и знают его плохо. Большинство наших поэтов, к сожалению, работой над языком не занимаются, и стишки у них серенькие, жестяные. Меди нет, нет серебра, не звенят они, не поют.
С места. Как вы работаете над своими произведениями?
Горький. Это очень трудно рассказать. Я не совсем ясно представляю себе смысл вопроса.
С места. Накапливание материала и т. д.
Горький. Материал накапливается так же, как и у всех. Вы идёте по улице и вы видите фигуру, которая чем-то отличается от всех фигур. Не бывает, чтобы вы обращали внимание на каждое лицо толпы, мимо которой вы идёте. Вы видите бесконечное количество людей, но два-три лица почему-то останавливают ваше внимание. Ваша память фиксирует эти чёрточки, может быть, фиксирует необычайный или смешной чем-то костюм, может быть, позу, может быть, походку, может быть, черты лица. Вы не отдаёте себе отчёта, а механически воспринимаете впечатления; забываете о них. Но, когда нужно, ваша зрительная память приходит вам на помощь, и вы черпаете из запасов этих мелких впечатлений нужное вам лицо. Это обычный процесс накапливания опыта. Я видел, скажем, в течение жизни, может быть, полторы тысячи попов. И у меня сложилось представление о каком-то одном попе, потому что от всех отложились какие-то чёрточки. И если мне нужно написать попа, то я знаю, как его изобразить, какие черты ему придать, чтобы он был типичным. Тип — это синтез множества отдельных черт, присущих людям той или иной породы: лавочникам, монахам, полицейским и т. д. Развивается профессиональная наблюдательность литераторов. Литератор видит больше, потому что это его профессия. Все наши способности развиваются от их употребления в дело, от работы. И у литераторов точно так же развивается привычка наблюдать, способность быстро схватывать вещи. Если вы произведёте такой опыт: заставите любого человека закрыть глаза на какое-то ничтожное время, на две-три секунды, а потом открыть глаза, и спросите, что он видел, что попало в его поле зрения, то чиновник увидит меньше, а литератор больше. Он не расскажет столько, сколько вы сможете рассказать, потому что это даётся профессией. Наблюдение, изучение, сравнение — это дело литератора. Это то же самое, что у любой науки. Для того, чтобы придти к какому-то выводу, построить гипотезу, нужен опыт. Гипотеза — это тоже тип. Под любой гипотезой лежат тысячи опытов, и из этих опытов получается гипотеза или теория.
Ставится вопрос: создаю ли я план? В общих чертах план, конечно, есть, я только не пишу его на бумаге. Некоторые писатели, как, например, Золя и другие, даже снимали места, где должно происходить действие романа, записывали различные особенности людей, людей тех мест, рисовали фигуры наиболее типичные — получалось то, что есть в грандиозном произведении Золя, в его «Карьере Ругон-Маккаров».
Недавно изданы некоторые материалы Достоевского по «Идиоту» и «Преступлению и наказанию». Из них видно, что он собирал материалы, записывал разные вещи и т. д., это был материал его опыта. Главным образом это был материал психологический, мысли, а не факты.
Что касается меня, я живу шестьдесят три года, это много, жить и наблюдать я начал довольно рано, лет с десяти. И вот этими накопленными богатствами я живу и пользуюсь. Как это делается технически? Вот человек встал в восемь часов, выпил чашку кофе, в половине девятого сел за стол, сел и пишет до часу пополудни.
Очень много новых слов в языке, но вместе с тем идёт порча языка, сейчас идёт газетный суконный язык, чрезвычайно однообразный и бескрасочный, сероватый, а рядом с этим на заводах и в колхозах всюду творят новые частушки изумительных рифм, с необыкновенными ритмическими фокусами, необыкновенной чуткостью, такой музыкой в стихах, что просто руками разведёшь.
Есть целый ряд книг по поэзии, где использовано всё, что можно: Пушкин, Лермонтов и т. д., и тем не менее эта сторона массового творчества не является такой яркой, как анекдоты, пословицы, частушки, полусказочки. Этого ещё нет, это надо сделать, и вы неплохо сделаете; в высшей степени полезно для вас записывать слова, которые наиболее поражают своей лёгкостью, изящностью, необыкновенной гибкостью, как это сделал Лаврухин в книге «По следам героя».
У многих из вас чувствуется особое внимание к языку, стремление уловить новое звучание. Это очень хорошо. Поскольку у меня есть некоторые достоинства, я обязан этими достоинствами тому, что много видел, провёл очень разнообразную жизнь и прошёл сквозь все слои классового строя, начиная с низов и кончая верхушечной интеллигенцией, очень рафинированной. Мне это, конечно, помогло, но кое в чём и помешало. Есть известные штучки, которые отравляют. Этой отравой заражены уже некоторые из молодых писателей, в особенности заметно щегольство, погоня за небывалым построением фразы, например, такой фразы, которая в середине почему-то перерублена точкой, которая нарушает всё течение рассказа.
Пример сжатой точной фразы — у Чехова, у него вводных предложений нет, всё очень просто, чётко. Как на пример речевого языка, языка говора, можно указать на Лескова, который обладал изумительным речевым лексиконом, отличным знанием настоящего, кондового русского языка. И не мешает к нему обращаться и читать его произведения вроде «Запечатлённого ангела», «Очарованного странника» и вообще рассказы, которые ведутся от «я».
Пластике, рельефности, почти физической ощущаемости изображаемого следует учиться у Толстого. Это писатель, не превзойдённый в смысле того, как дать такой образ, что в него буквально хочется пальцем ткнуть. А затем идут все те писатели, которые шли от него, например, Бунин. Это сухой писатель, его рассказы — как рисунок пером, сухонькие, тоненькие, чёрненькие. Но это очень ловкая работа. (Голос: Изумруд?) Да, отсвечивает изумрудом.
С места. Он вкладывал идею в свои произведения, и можно вместе с формой воспринять от него идею. Я говорю о неопытном читателе.
Горький. Дело здесь не в опыте. Если поставить перед вами архиерея или просто человечка, который будет говорить о блаженном Августине, до какой степени он прелестно писал и какую правду он писал, то вы ему не поверите.
С места. Это слишком выпуклое и яркое сравнение. Ясно, что архиерею не поверишь. Но есть такие литературные произведения, где очень тонкой чертой проходит эта идея классовости, и её можно воспринять вместе с формой.
Горький. Это было бы очень опасное отравление, но только в том случае, если бы у вас не было шлифованной поверхности вашего мозга, которая отражает, но не воспринимает. Ведь вы сами классовый человек, человек определённого класса, и чем глубже закалено ваше мировоззрение, тем меньше следует вам опасаться влияний.
С места. Я не только для себя задаю этот вопрос.
Горький. А для кого же? Я говорю не только о классовом сознании, не о том, что вы вооружены идеологией класса, но и о сопротивлении вашего инстинкта.
С места. А помните, одно время у нас здорово заразились Есениным, а он был нам чужд. Я не говорю о классиках или не-классиках, а просто хочу привести пример. Есенин был не-классиком, но он был чужд нашей эпохе, и им заразились.
Горький. Художником он был невысоким, скажем прямо. Но не в этом дело. Я бы сказал следующее: если бы об Есенине не кричали так много, а просто читали, то, уверяю вас, ничего бы не вышло, никаких заболеваний. Здесь — ясное и определённое явление. Крестьянский поэт, тот самый глиняный горшок, который, столкнувшись с железной посудой — с городом, должен был об него разбиться. Это драма не одного Есенина, а всех настоящих, кондовых, инстинктивных, биологических крестьянских поэтов. Посмотрела бы критика на него с этой стороны, всё было бы ясным, и никто бы не заразился. Разве Жаров черпал у Есенина, когда писал о девушке и желал бы, чтобы она сняла сапоги и ходила в ботинках? Это — эстетика. Что такое эстетика? Эстетика — то биологическое стремление к совершенству форм. Под этой эстетикой заложена совершенно определённая, чисто сексуальная мотивация. Под эстетикой лежит пол, инстинкт пола. Почему потребна непременно красивая женщина? Да просто потому, что она — красивая женщина и что от неё могут быть красивые дети. А от горбатой — едва ли и вообще будут, потому что она в первых родах умрёт, у ней узкий таз, искривление позвоночника и т. д. Под эстетикой кроется биология, стремление инстинкта и интеллекта — разума — к созданию совершенных форм из камня, дерева, звука, слова. Когда мы наши мерила искусства построим на данных социального труда, то мы так и поймём это стремление.
Возвращаясь к Есенину, должен сказать, что несчастные люди его типа неизбежно приходят к тому же концу. Критика нам нужна, но бояться Есениных причин нет.
С места. Я не из боязни сказал.
Горький. Я не о вас персонально говорю, а вообще об отношении. Чего нам бояться, когда нас все боятся! (Аплодисменты.)
Председатель. Задан вопрос, как были встречены ваши публицистические статьи в Западной Европе?
Горький. Не хвалили.
С места. Что лучше воспринимается нашей эпохой: О’Генри, Эдгар По или Золя? Что лучше подходит для нашей эпохи?
Горький. О’Генри был, в сущности, писатель очень американский, очень слащавый. Если вы читали его, то видели, что в конце концов все его рассказы кончаются благополучно. Девушка выходит замуж за миллионера, трубочист женится на миллионерше и т. д. Вообще типично американский писатель, который утешал: «Ну, ладно, плохо, мол, живётся, но возможны вот какие случаи: можно выйти замуж за миллионера, можно жениться на миллионерше, можно найти ещё что-нибудь». Это типично американская литература, которая, можно надеяться, скоро исчезнет. Америка находится в таком состоянии, что уже словами не утешишь.
Вы назвали Золя. Золя — это человек другого типа. Он создал своими романами отличную историю Второй империи. Он рассказал её так, как только художник может рассказать историю. Он прекрасно знал всё то, что надо знать: финансовые сферы, духовенство, художников, вообще всё знал, всю грабительскую эпопею и весь развал буржуазии, в начале победившей, в XIX веке, и затем на лаврах победы разлагающейся.
Эдгар По считается отличным мастером формы, он оригинальный художник, это — бесспорно. Но он один из тех романтиков-фантастов, чей разлад с жизнью делал их существование трагическим. Я не представляю, чему именно могли бы вы научиться у По.
Председатель. Записок, товарищи, очень много, есть вопросы, ответы на которые представляют гораздо больший интерес. Но сейчас нам придётся кончать собрание, потому что Алексей Максимович устал и не может с нами сидеть столько, сколько мы можем. Тут есть вопрос относительно «Клима Самгина». Вопрос: когда он будет закончен, и какова судьба Клима Самгина?
Другая записка такая: «Товарищ Горький, чем объясняется большое различие между всеми вашими произвениями и книгой «Клим Самгин»? Эту книгу приходится одолевать. Может быть, я не сумел её как следует понять, а хотелось бы понять».
Горький. Эта книга затеяна мною давно, после первой революции 905-6 года, когда интеллигенция, считавшая себя революционной, — она и действительно принимала кое-какое участие в организации первой революции, — в 7 и 8 годах начала круто уходить направо. Тогда появился кадетский сборник «Вехи» и целый ряд других произведений, которые указывали и доказывали, что интеллигенции с рабочим классом и вообще с революцией — не по дороге. У меня явилось желание дать фигуру такого, по моему мнению, типичного интеллигента. Я его знал лично в довольно большом количестве, но, кроме того, я его знал исторически, литературно, знал его как тип не только нашей страны, но и Франции и Англии. Этот тип индивидуалиста, человека непременно средних интеллектуальных способностей, лишённого каких-либо ярких качеств, проходит в литературе на протяжении всего XIX века. Этот тип был и у нас: человек, член революционного кружка, затем вошёл в буржуазную государственность в качестве её защитника. В конечном счёте наша интеллигенция, прошедшая ряд этапов, пережившая ряд настроений, дала «Санина» (был такой роман Арцыбашева), где этот самый интеллигент превратился просто в типичного чувственника, для которого мир есть место, где он получает те или иные удовольствия, оплачивая их только тем трудом, который он затрачивает на то, чтобы их получить. Вам, вероятно, не нужно напоминать о том, что интеллигенция, которая живёт в эмиграции за границей, клевещет на Союз Советов, организует заговоры и вообще занимается подлостями, — эта интеллигенция в большинстве состоит из Самгиных.
Многие из людей, которые сейчас клевещут на нас самым циничным образом, были людьми, которых не я один считал весьма почтенными.
По этому поводу можно сказать, что и среди большевиков были люди, которые ныне являются церковными старостами. Не стоит об этом говорить. Мало ли было людей, которые круто повернулись и для которых социальная революция органически неприемлема! Они себя считали надклассовой группой. Это оказалось неверным, потому что как только случилось то, что случилось, они немедленно обернулись спиной к одному классу, лицом к другому.
Что же ещё сказать? Мне хотелось изобразить в лице Самгина такого интеллигента средней стоимости, который проходит сквозь целый ряд настроений, ища для себя наиболее независимого места в жизни, где бы ему было удобно и материально и внутренно. Он устроится потом в качестве одного из героев Союза земств и городов, во время войны наденет на себя форму, потом будет ездить на фронт и уговаривать солдат наступать. А кончит жизнь свою где-нибудь за границей в качестве сотрудника, а может быть, репортёра одной из существующих газет. Может быть, он кончит иначе.
Вообще надо брать человека, который включает в себя наибольшее количество типичных черт людей своего рода.
Председатель. Я думаю, что мы передадим вам, Алексей Максимович, все остающиеся вопросы. Теперь у меня просил слово товарищ Павлов.
Павлов. Издательство ВЦСПС два года выпускает книги рабочих авторов. В течение продолжительного времени о книгах рабочих авторов в нашей печати, в нашей критике нигде ничего не говорили; лишь только после того, как Алексей Максимович, живущий за тысячи вёрст от нас, дал оценку некоторым книжкам, стали везде и всюду говорить об этом.
Мы, члены рабочего редсовета, видим в лице Алексея Максимовича одного из лучших друзей, и я от имени редсовета вношу предложение избрать его членом нашего редсовета. (Аплодисменты.)
Мы надеемся, что Алексей Максимович ещё теснее и ближе свяжется с нашей работой. Очевидно, Алексей Максимович не сможет часто бывать у нас на заседаниях, но мы даём обязательство в том, что мы будем постоянно извещать его и информировать о всей проводимой нами работе, и просим его, хотя бы изредка, давать нам практические указания в нашей новой работе. (Аплодисменты.)
Горький. Ладно, это приемлемо. (Аплодисменты.) Поскольку я могу, я буду этим делом заниматься, потому что это — моё дело. Но, вероятно, я смогу мало дать, потому что я очень загружен. У меня есть целый ряд таких дел, которые требуют очень много времени, я литератор и должен писать.
Председатель. Естественно, что у ряда товарищей, представляющих отдельные заводы, есть желание воспользоваться собранием для того, чтобы пригласить Алексея Максимовича на свои заводы. Мы ограничимся одной запиской, остальные передадим Алексею Максимовичу.
Вот записка товарища Спиридонова: «Уважаемый Алексей Максимович, я организовал ударную бригаду на паровозе серии С-632 Октябрьской ж.д., где депо вашего имени. Организовал я бригаду за полтора месяца, оправдал Ваше имя, вожу поезда по расписанию. Я прошу Вашего согласия поместить на паровоз Ваш портрет вместе с надписью». (Аплодисменты.)
Председатель. На этом, я думаю, мы кончим заседание. Хочу лишь сообщить Алексею Максимовичу, что мы постановили создать бригады его имени. Эти бригады на предприятиях существуют, причём товарищи, присутствующие здесь, являются бригадирами или активными участниками бригады. Эти бригады одни из передовых на предприятиях.
Мы берём на себя обязательство через некоторое время подытожить работу бригад и в специальной книжке издать её. Мы хотим сказать, что отношение к Вам связано с задачей укрепления производства, с борьбой за промфинплан, члены редсовета тесно связаны с предприятиями.
Горький. За всё то, что я здесь видел и слышал, я вас очень благодарю. Потому что хотя я старик, но люблю учиться. И в этот приезд, как и в прошлый, я уже многому научился. У вас есть кое-чему поучиться. Если вы у меня чему-нибудь научитесь, я буду очень рад, и мы квиты. (Аплодисменты.)

Письмо работницам фабрики «Туркшёлк» по поводу присвоения фабрике имени М. Горького

Искренно жалею, товарищи, о том, что не могу придти на ваше собрание. Горячо благодарю вас за честь, которую вы оказали мне, назвав фабрику моим именем.
Скажу вам, что ещё с детства, присматриваясь к жизни женщины, особенно деревенской, я горестно думал о том, как тяжела эта жизнь, как невыносимо бремя труда, возложенное на неё деревенским бытом в условиях частного хозяйства. Кто она в этих условиях? Батрак своего отца, мужа, свёкра, свекрови. Она — прачка, швея, ткачиха, стряпуха, скотница, нянька, огородница, она неустанно, всю жизнь работает и дома и в поле. Работает всю жизнь, без отдыха, к тридцати годам — почти старуха и нажила себе непосильным трудом женские болезни. Нерадостная, каторжная жизнь, недостойная человека жизнь! Нет времени поучиться грамоте, а если и выучится немножко, так скоро забывает об этом, потому что грамоту — некуда девать, не было в деревенском быту ни книг, ни газет.
Рабочая партия, Советская власть, перестраивая частное хозяйство в коллективное, организуя колхозы, освобождает женщину от каторжных её цепей, делает её независимой от мужчины, хозяина её, устраивает в деревнях более лёгкую, более человечную жизнь. В колхозах юга Союза Советов, на Украине, на Северном Кавказе, в Поволжье, где крестьянские хозяйства почти сплошь стали колхозами, женщина начала жить иначе, более разумно, легко и светло. Там женщины устраивают общественные хлебопекарни, кухни, бани, прачечные, ясли для детей, там женщины начинают жить широкой общественной жизнью. У них есть время учиться грамоте, читать газеты, книги, они получили возможность знать всё, что делается в Союзе Советов и во всём мире. А в мире идёт великая, небывалая, неутомимая борьба трудового народа против хозяев, против людей, которые привыкли жить чужим трудом, привыкли спокойно сидеть на шее рабочих и крестьян. Начало этой борьбы рабочих положено у нас, нашими рабочими, она растёт, растекается по всему миру, как пожар, она кончится полной победой трудового народа. Вам, товарищи, надобно это знать, вам необходимо принять посильное участие в этой борьбе за свою свободу, за ваше право изменять жизнь к лучшему, в борьбе за жизнь радостную и светлую. Первый шаг к этой цели — отказ топтаться на одном месте, как топтались ваши бабушки и прабабушки. Первый шаг к новой жизни — колхоз! Колхоз и грамота. Жизнь в колхозе сделает вас равной — равными мужчине. Из хозяина, которым он всегда был для вас, он будет вашим товарищем и другом в работе по устройству новой, светлой, разумной, лёгкой жизни на земле.
Примите мой сердечный привет и подумайте хорошо над правдой моих слов.

К иностранным рабочим

Товарищи!
Вы — люди иных стран, вы родились и долгое время жили в условиях культуры, которую буржуазия строила вашими руками в целях укрепления и оправдания её власти над рабочим классом, в целях развития её бытовых, жизненных удобств. Ваши капиталисты, усердно заботясь о спокойной, удобной и дешёвой жизни для себя, создали очень мудрую философию, хорошую в городах канализацию, удобную мораль для себя и ещё многое, что придаёт европейской культуре её внешний блеск. Этот блеск, созданный вашей энергией, ослепляет вас, что вполне естественно и понятно. На общем фоне роскоши, которая наполняет витрины магазинов Берлина, Рима и других городов Европы, не очень заметны фосфорические пятна гниения буржуазии. Нельзя отрицать, что кое-какие крошки со стола богатого Лазаря перепадают и верхушке пролетариата. Крохи эти — чечевичная похлёбка, за которую ваша социал-демократия продаёт капиталистам ваше, товарищи, классовое первородство, и, как видите, чечевичная похлёбка — очень сильный яд.
Из отличных городов Германии вы приехали в Союз Советов, а в Москве, столице его, 86 процентов одноэтажных и деревянных домов. Они не ремонтировались в течение 17 лет и построены так, что улицы Москвы противоестественно запутаны. Эта картина сразу даёт вам неприятное, даже тяжёлое впечатление некультурности.
Не знаю, многим ли из вас понятно, что одноэтажная, деревянная Москва не будет ремонтирована, а её разрушат и перестроят так же, как разрушается хозяином Союза Советов — рабочим классом — всё прошлое, отжившее. Первое впечатление обычно играет решающую роль. Далее вам начинает казаться, что в Союзе Советов всё вообще «некультурно». В известной мере это объясняется тем, что хозяин Союза Советов не может предложить вам тех условий жизни, которые он ещё не успел создать для себя самого. Он и сам «некультурен» в сравнении с вами, ибо рабочие Союза в большинстве своём не носят галстуков.
Вам кажется, что он — к тому же — недостаточно дисциплинирован и не так хорошо работает, как бы следовало и как умеете работать вы. Это весьма близко к неприятной правде, но и это — как всё на свете — имеет своё объяснение, ибо, работая у станка, наш рабочий думает не только о том, как лучше сделать вещь, но и о том, как скорее достичь решительных успехов в деле строения социалистического, бесклассового общества. Говоря это, я имею в виду тех рабочих, политическое, революционное сознание которых действует активно и практически. Вы, наверное, понимаете, что нельзя в течение 13 лет перевоспитать миллионы людей, воспитанных каторжной работой на капиталистов и ещё не способных понять, что они — полные хозяева своей страны и что на них лежит ответственность за все непорядки, за все ошибки и т. д., — за всё, что делают они сами — коллективные хозяева своей страны и всех её сокровищ. Рабочему Союза Советов есть над чем подумать. Вы знаете, что, кроме необходимости индустриализировать одну шестую часть земного шара, он должен освободить и начал освобождать 25 миллионов крестьян от «власти земли», должен вооружить их машинами, преодолеть веками воспитанный индивидуализм крестьянина, приучить его к труду коллективному, научить его ввести в обиход государства на земле ряд новых сельскохозяйственных культур, построить на месте деревень города, провести миллионы километров дорог, — в общем он должен решительно изменить психику 25 миллионов людей, которые привыкли на протяжении многих веков подчиняться капризам природы, угнетающим разум суевериям церкви.
Кроме этой исторической, неизбежной работы в пределах своей страны, рабочий класс Союза Советов должен знать всё то, что творится за пределами её. История поставила его в позицию передового отряда всемирной армии рабочих и крестьян, — это достаточно трудная и ответственная позиция. Она возбудила к нему звериную ненависть капиталистов всей земли, — ненависть паразитов и хищников, которые не могут жить иначе, как паразитируя на теле трудового народа. Капиталисты не глупы и знают, что рабочая сила пролетариата всех стран неизбежно пойдёт по пути, указанному компартией рабочих Союза Советов. Капиталисты не глупы, они ухитрились сделать вождей социал-демократии своими цепными собаками, создали из них в помощь попам и полиции охрану своей власти. Капиталисты, вероятно, попытаются сделать разбойничий набег на страну Социалистических Советов. И об этом должен думать наш рабочий, и это он должен предвидеть, к этому обязан готовиться.
Товарищи! Рабочие Союза Советов делают всемирное дело рабочих, они делают и ваше дело. Если вы внимательно присмотритесь к ним — вы убедитесь, что они меньше всего думают о себе. Они живут и работают в условиях тяжёлых, «некультурных», это — верно. Но в этих условиях они за десятилетие достигли почти невероятных успехов в деле создания небывалого на земле государства.
Вы, товарищи, ничего не потеряв, много приобретёте, если честно и всесторонне взвесите в уме тяжесть тех задач, которые решает рабочий класс Союза Советов, если внимательно и объективно станете изучать широкий размах той работы, которую выполняют люди, понять которых вам мешает различие языков. У пролетариата всех стран должен быть один язык, это язык непримиримой ненависти к паразитам, хищникам, угнетателям и предателям, какими в наши дни для рабочего класса являются покорные слуги капитала — социал-демократы. Пролетарий, лишённый чувства ненависти и не способный активно воплощать его в жизнь, — рыба, которой питаются киты капитализма.

Редакции журнала «Молодой большевик»

Вы, товарищи, вполне своевременно поставили перед собою очень хорошую практическую цель. Молодые хозяева Союза Советов, вы обязаны знать природные сокровища страны своей, рассеянные на поверхности огромной земли и скрытые в недрах её.
Не знать — значит не обладать, обладание учит уменью пользоваться, а чем лучше умеет человек пользоваться силами природы, тем обильней и совершенней его оружие в борьбе за жизнь, за свободу.
В лице вашем на земле растёт новый человек, человек с большой буквы — Человек человечества. Я говорю это, думая не о славянах, семитах, тюрках, финнах и вообще о племенах Союза Социалистических Советов, не думаю о племенах Европы, — я говорю о детях той великой идеи, которой служили ваши отцы, которую извлекли из жизненного опыта всего человечества Маркс и Ленин.
Поистине растёт новый человек, он неоспоримо заявляет о росте своей беспощадной борьбы против наследий прошлого его неукротимым стремлением к великой цели Своей, его изумительной героической работой по вооружению своей страны новой культурой. Вихрь его энергии всё решительнее и всё более обильно привлекает к себе пролетариат всех стран.
Его цель — уничтожение капитализма и возрождение трудового человечества. Никогда ещё в мире не было людей, которых бы так любили и так ненавидели, как любят и ненавидят большевиков. И даже христианская церковь, наиболее тонко и жестоко искушённая в человеконенавистничестве, не может сказать, что когда-то и кого-то она ненавидела более глубоко, чем большевиков.
Капиталистический мир, вероятно, попытается дать нам бой — последний для него. До той поры он, руководясь основной силой своей — страстью к наживе, — понемножку помогает нам вооружаться для самообороны против него. Помогает, и этим фактом как нельзя более ярко освещается идиотизм мира торгашей, идиотизм маньяков накопления, рабов золота. Мир торгашей дожил до предела цинизма и до явного безумия. Но он всё ещё верит, что ему удастся поднять против нас свои армии, верит в это и боится этого.
Учитывая его идиотизм и его страх, мы не должны забывать о его ненависти к нам и о вере его. Мы должны помнить, что вооружаемся не только для самообороны, но и для борьбы за освобождение трудового народа всей земли. Мы должны неутомимо развивать свои силы и концентрировать их. И нам следует твёрдо помнить, что вся наша работа — работа на победу. Всё даётся знанием, победа — тоже!
«Молодой большевик» ставит целью себе познание своих сил, он служит самопознанию. Прекрасная цель!

Горнякам шахты «Наклонная ветка»

Спасибо, товарищи, за письмо и за то, что вы связали мое имя с вашей работой. Это письмо я пошлю другу моему Роману Роллану. Надобно, чтобы он знал и мог рассказать о том, как героически работаете вы, как гордятся свободные рабочие — хозяева Союза Советов — успехами своего труда. Это будет не первое письмо рабочих, которое я отправлю за границу для того, чтобы там честные люди знали, как чувствует себя трудовой народ страны, которая четырнадцать лет назад считалась самой отсталой — промышленно и культурно.
Интеллигенты Европы всё ещё плохо понимают, какая сила воодушевляет наш рабочий класс, не понимают, что эта сила — идея всемирного братства трудового народа, что работой вашей вы осуществляете то, о чём бесплодно мечтали лучшие люди мира, — бесплодно мечтали потому, что осуществить эту прекрасную мечту может только рабочий класс своим трудом. Только рабочие способны устроить жизнь без вражды национальной и религиозной, без таможенных границ и без войн, которые неизбежны, пока рабочим народом командуют капиталисты, хищники, непримиримо враждебные друг другу, обезумевшие от страсти к наживе. Силой рабочих и крестьян капиталисты дерутся друг с другом за уголь, за нефть, за металл и добытые руками рабочих металл, нефть и уголь тратят на то, чтобы убивать миллионы рабочих.
Вот к чему сводится весь смысл существования капиталистов, — иного смысла в их жизни нет и не может быть. Все мысли, все книги сторонников и защитников капитализма сводятся только к попыткам оправдать порядок жизни, при котором рабочий должен быть покорным рабом хозяина. Попы и начётчики сектантов стараются внушать рабочей массе, что этот преступный порядок утверждён навсегда, да ещё утверждён с небес самим богом. Рабочие Союза Советов уже понимают, что бога выдумали богатые для того, чтобы туже взнуздать бедняков. Рабочие отказываются от глупой веры в неведомое существо, будто бы живущее на небесах, и только для того, чтобы капиталисты могли ссылаться на его законы, враждебные трудовому народу. Мы больше не хотим тратить денег и материалов на построение церквей, на содержание армии попов, — нам нужны фабрика и школы, нужны не попы и монахи, а инженеры, агрономы, учителя, вышедшие из среды рабочих и крестьян.
Мы хотим построить государство, в котором все равны, в котором некому будет грабить рабочий народ, хотим, чтобы пролетариат всех стран, следуя нашему примеру, уничтожил капитализм. Они уже готовятся к этому, и они это сделают. Не будет капитализма — не будет и войн. Ибо исчезнут люди, чья безумная жадность накопления денег заставляет их превращать и живую человеческую силу и все богатства земли — железо, медь, свинец, уголь, хлеб, дерево, всё, что даёт человеку природа, — превращать в золото, о котором великий учитель наш Ленин правильно сказал: «Мы будем строить из золота нужники». Трудовому народу земли, когда он возьмёт власть в свои руки, незачем будет копить золото, не о чем спорить. Если у одних нет хлеба — они дадут нам в обмен за хлеб машины, нет у других леса — они дадут нам товары за наш лес. Жизнь можно устроить очень просто и мирно, можно сделать её свободной, лёгкой и радостной, но ещё раз повторю — сделать это могут только рабочие, и для этого им прежде всего надобно взять власть в свои руки, как это сделано у нас, в Союзе Советов.
Изредка рабочие и крестьяне пишут мне: «Нам трудно жить». Да, товарищи, жить вам всё ещё трудно. Кто виноват в этом? Мы жили бы значительно легче, если бы капиталисты Европы не угрожали нам войной. Почему они угрожают войной? Потому, что наша огромная страна — самая богатая в мире и капиталистам хочется ограбить её для того, чтобы ещё больше укрепить свою власть над рабочими и крестьянами. Рабочие и крестьяне не только дёшево работают на фабрикантов и помещиков, но они — самые главные покупатели товаров, потому что их сотни миллионов, а капиталистов десятки тысяч.
У нас есть всё, чего не хватает другим народам. И до революции, в царское время, наши грабители свободно продавали народные богатства грабителям Европы. После революции рабоче-крестьянская власть взяла торговлю к свои руки, и теперь ни один мешок хлеба не может быть продан за границу никем, кроме нашей власти, ни один народный рубль не может быть истрачен никуда, кроме как на дело государственного строительства. Капиталистам Европы и Америки это не выгодно, а кроме того — устрашает их, ибо они видят и знают, что если русские рабочие нашли возможным работать только на себя, так ведь рабочие Америки и Европы неизбежно последуют нашему примеру. Наша власть самая дешёвая в мире. Президенты, министры и депутаты капиталистических государств тратят на себя десятки тысяч, а наш «президент» М.И. Калинин получает 300 рублей в месяц, столько же, как любой из наших наркомов, членов исполкомов и других работников — рабочих, крестьян.
Капиталисты всего мира и слуги их знают, что наша власть не имеет других интересов, кроме честной службы революции, службы рабочим и крестьянам. Они понимают, что организаторская деятельность Советской власти не может не действовать революционно на пролетариев всех стран, они понимают, что государственный порядок Союза Советов грозит им гибелью. Вот по этим причинам они хотят попытаться разгромить нас, разграбить нашу страну. Товарищи, мы живём тяжело потому, что нам угрожают войной, и мы должны поспешно, всячески, не теряя ни минуты, вооружиться для того, чтобы дать грабителям достойный отпор.
Мы жили бы легче и работали не так напряжённо, если бы нам не нужно было тратить огромное количество сил на самозащиту от возможного нападения бандитов капитализма. Но мы принуждены вырабатывать и продавать хищникам огромное количество наших продуктов для того, чтобы как можно скорее построить наши крепости — фабрики и заводы, для того, чтобы выработать сотни тысяч машин, которые должны освободить крестьянство из-под тяжёлой, уродующей его власти земли и навсегда пресечь возможность развития в крестьянстве кулачества.
Мы торопимся работать и должны торопиться. Мы вооружаем нашу армию и должны ещё более усиленно вооружать её. Наша власть совершила бы преступление против трудового народа, если бы она не создала ту прекрасную армию, которая создана ею, если бы она не заботилась о том, чтобы поставить красных бойцов наших и технически и политически выше подневольных солдат капиталистических армий. Мы тем более должны заботиться о нашей Красной Армии, что она у нас не казарма, а школа, не место, где из человека вышибают мозг варварской дисциплиной и создают из него только человекоубийцу, как это делалось в царское время. Наша армия воспитывает сознательных бойцов против всемирного грабительства, борцов за социализм, за строительство государства равных. Армия дорого стоит нам, но затраты на неё частью окупаются тем, что в ней мы воспитываем культурных людей. Не мы виноваты в том, что принуждены тратить на пушки и штыки сталь, из которой можно бы сделать станки.
Шахтёры, нефтяники, колхозники и все рабочие фабрик, полей — тоже армия бойцов за свою свободу. Нам необходимо торопиться организовать все наши силы в единую, непобедимую силу, мы должны победить все препятствия на путях к нашей цели, и мы победим их. Наша рабоче-крестьянская масса непрерывно и быстро растёт. Об этом говорят миру, устрашая капиталистов, возбуждая революционную энергию рабочих, социалистическое соревнование, рост ударничества, рабочего изобретательства, быстро растущая грамотность массы, движение крестьян в колхозы, дружный отклик рабочих и крестьян на новый государственный заём. Об этом говорит и ваше, товарищи шахтёры, сознание, что каждый выработанный вами лишний кусок угля — дело государственной важности, — чем быстрее, успешнее работа, тем ближе конечная цель её.
Желаю вам, товарищи, здоровья, бодрости духа и ещё более крупных успехов в деле самозащиты.

Логика истории

На-днях в одной из белоэмигрантских газет было напечатано:
«Нью-Йорк, 4 июля.
Уволен в отставку четырнадцатый по счёту полицейский судья Нью-Йорка. Увольнение объясняется крупными злоупотреблениями по службе — получением взяток. За последние полгода из двадцати пяти полицейских судей Нью-Йорка более половины оказались преступниками.»

Месяца три тому назад та же газета сообщала, что в одном из штатов Северной Америки был арестован за преступление по службе судья, который во время суда над ним признался, что за время своей деятельности по борьбе с преступностью он утвердил не менее тысячи бесчестных приговоров за взятки со стороны родственников и друзей преступников.
Тысяча преступлений, совершённых одним судьёй, — это, разумеется, очень много, но следует помнить, что американцы любят грандиозное. И — в данном случае — следует верить белоэмигрантской прессе: она не только усердно, но даже яростно защищает капиталистический строй, значит, не в её интересах сообщать читателям непроверенные факты, которые компрометируют этот любезный ей строй.
Значит, она сообщает факты эти или «по неосмотрительности», или по глупости, или потому, что для неё безразлично, чем кормить читателя, лишь бы он покупал газету. Она печатает в игривом тоне, например, такие сообщения:
«Перед судом исправительной полиции в Лионе должен был предстать бродяга, обвинявшийся в воровстве. Жандармы долго не решались ввести подсудимого и уступили только после настойчивого требования председателя. Перед судом предстал человек… без штанов. Бродяга заявил, что он изодрал свои штаны в виде протеста против несправедливого ареста, а затем, чтобы показать, «на что он способен, если его будут дальше мучить», съел значительную часть лохмотьев. Судья распорядился вернуть бродягу в тюрьму, дабы там ему справили пару брюк.»

Очень весело рассказано, хотя и чувствуется, что «бродяга» — из новых, из созданных безработицей.
Но вернемся в Америку, к судьям, которых в таком солидном количестве сажают на скамью подсудимых. Разумеется, сажают не всех. Например, Фуллер, губернатор одного из штатов, убийца Сакко и Ванцетти, кажется, ещё продолжает губернаторствовать. Не был посажен на скамью подсудимых и тот судья, который, будучи в ресторане, взглянул на часы и сказал публике: «Через минуту три человека сядут на электрический стул. Я не убеждён в их виновности, но нахожу, что, в пример другим, их нужно казнить».
Кажется, публика рукоплескала ему. Известно, что в эти дни дожидаются смерти 8 негров, юноши, почти мальчики. Их обвинили в анархизме, хотя данных для обвинения не было и нет. Очевидно, их убьют «в пример другим».
Итальянцев Сакко и Ванцетти убили, в сущности, тоже «в пример другим». Приговорив к смерти, этих мучеников держали семь лет в тюрьме, чего не делалось даже в русских тюрьмах царского времени. Пролетариат Европы протестовал против приговора, протестовала интеллигенция. Это — не помогло. Сакко и Ванцетти были убиты. Наверное, будут убиты и 8 негров, несмотря на протесты пролетариата Европы и Союза Советов.
Протестовать против цинической жестокости капиталистов необходимо потому, что это организует классовое самосознание и классовые интересы солидарности пролетариев.
Но было бы наивно думать, что эти протесты могут оказать какое-нибудь влияние на суд капиталистов, людей, которые опьянены своей властью и которых всё более и более опьяняет животный страх пред социальной катастрофой. Они чувствуют, что революция неизбежно сметёт и смоет их с лица земли, загрязнённой ими. Им ничего больше не остаётся, как становиться всё более беспощадными по отношению к врагу, пока ещё недостаточно организованному для последнего, решительного боя. Но враг — организуется, и поэтому Зеверинг, прусский министр внутренних дел, советует полицейским «не жалеть патронов», как это советовал в 1905 году петербургский градоначальник Трепов.
4 июля Зеверинг «обратился ко всем полицейским учреждениям с циркуляром», в котором говорится:
«Если предыдущий циркуляр допускал применение выстрелов в воздух, то отсюда никак не следует, что разрешаются только холостые выстрелы и стрельба патронами воспрещена. Я не откажу в защите ни одному чиновнику, который пустит в ход огнестрельное оружие, руководствуясь предписаниями этого циркуляра.»

Из этой прокламации министра для всякого грамотного революционера совершенно ясно, что министр готов убить не 8, а 800, 8000 и даже — если удастся — 80 000 рабочих. Он организует свою армию к битве. И этим он учит немецких рабочих: организуйтесь! Они организуются, уходя из рядов социал-демократии в компартию.
Всё идёт как следует. Приближаются сроки величайших боев и уничтожения трудовым народом всех его паразитов.
Коммунизм, как судья, приговорил старый мир к смерти, как вождь трудовых масс силою их он разрушит его, а как организатор трудовой энергии — построит ни земле новый мир.
Это — не пророчество безумного, не утешение для слабых духом, это — неизбежная, неоспоримая логика фактов, логика истории.

Предисловие [к воспоминаниям Н. Буренина]

Автор воспоминаний — один из тех русских интеллигентов конца XIX века и начала XX, которые поняли, что единственной силой, способной преобразовать мир, является рабочий класс. Это неопровержимо доказывалось учением Карла Маркса, об этом убедительно писал В.И.Ленин, на это указывала работа немецкой партии социал-демократов — партии, которая в ту пору переживала «расцвет сил».
Но, разумеется, гораздо более решительно, чем идеи, книги, интеллигенцию толкало в сторону трудового народа сознание её шаткости, неустойчивости её социальной позиции, сознание её материальной необеспеченности и политической беспризорности. Об этом не говорили, не писали, но это более или менее хорошо чувствовали. Говорили и писали о страданиях народа, о любви к нему, о решающей «роли личности в истории», и весь этот не очень искусно придуманный политический романтизм ставил целью своей организацию сознания интеллигенции как силы вне- и надклассовой. В конце концов это было учение о самодержавии индивидуальности, а в основе его лежало убеждение интеллигента в том, что он умнее приказчиков царя и приказчиков купца. Конечно, так оно и было на самом деле.
Самодержавное правительство и промышленность не могли поглотить и утилизировать в свою пользу всего запаса интеллектуальных сил страны. Запас этот с каждым годом разрастался всё более и, разрастаясь, пролетаризировался. Количественный рост неглупых, но лишних людей был уже в начале восьмидесятых годов настолько велик, что один из министров народного просвещения нашёл необходимым затруднить поступление в гимназии «кухаркиных детей» и был запрещён приём семинаристов в университеты.
В девяностых годах интеллигенты пошли на фабрики и заводы по тем же соображениям, по которым они за двадцать лет до этого ходили «в народ». «В народ» ходили для того, чтобы поднять крестьянство против царя и помещиков, чтобы вызвать крестьянский бунт; это не удалось, да и не могло иметь успеха.
На фабрики, на заводы пошли с целью более скромной: организовать социалистическую партию рабочих. Это отлично удалось, хотя и впоследствии многие из организаторов Российской социал-демократической рабочей партии превратились из революционеров в пошлейших буржуазных реформистов.
В начале XX века Российская с.-д.рабочая партия имела довольно обширное и сложное хозяйство. Нужно было обслуживать партийное подполье литературой, нужно было печатать её внутри страны и доставлять из-за рубежа, из Швейцарии, Германии. Кроме того, нужно было доставать денег для партии, устраивать явочные квартиры для подпольщиков и многое другое.
К группе людей, которые занимались этим делом, — «партийных техников», и принадлежал автор этих воспоминаний. Он человек из богатой купеческой семьи, и таких, как он, в этой «технической» группе было несколько, а в партии их работал, вероятно, не один десяток, считая скромно. Все это люди материально обеспеченные, люди из враждебного класса, далеко не «пролетарии». Их отличительной чертой была скромность, беззаветная преданность делу партии и неугасимая вера в победу рабочего класса. Лично я знал и знаю многих из них, но — ни одного авантюриста, ни одного человека с расчётом получить в будущем, после победы, какую-то награду за свою работу, а ведь в партии было довольно много людей, которые рассчитывали на карьеру. В 1905 году почти все работали в «Боевой группе» при ЦК большевиков.
Крайне характерен для этой группы факт, что за всё время её активной деятельности среди её членов не оказалось ни одного предателя, не было провокаторов. Работала она не только в годы боёв, но и после поражения, когда трусы бежали из революционных партий, а подлецы занялись подлым делом предательства. Лопнула, как гнилое яйцо, боевая организация эсеров, во главе которой стоял самый гнусный из провокаторов Евно Азеф, типичный мещанин и торгаш — он продавал террористам губернаторов и министров, а террористов спокойно продавал департаменту полиции. Моральный развал 1907–1908 годов не задел ни одного из членов «Боевой организации при ЦК(б)». Когда ЦК ликвидировал эту группу как «боевую», члены её продолжали техническую работу и взялись за пропагандистскую; многие из них и до сего дня скромно и беззаветно работают в партии.
Чем и как можно объяснить уход этих людей из своего класса в стан его врагов? Это — честные, здоровые люди, они задыхались в условиях буржуазной обстановки. Другого объяснения я не знаю. Люди почувствовали веяние настоящей свободы и пошли туда, откуда оно исходило. И до сего дня многие из них сохранили старые связи, старую дружбу с рабочими.
Когда-нибудь наши молодые художники слова изобразят этот процесс раскола в среде буржуазии и переход их детей в армию врагов своего класса. Хотелось бы, чтобы книги на эту тему были написаны скорее и как можно лучше. Это нужно потому, что процесс, пережитый здоровой частью нашей интеллигенции, начинает развиваться в Европе, а интеллигенты Запада могли бы кое-чему поучиться на примере тех, наших, которые скромно, честно и неутомимо служили и служат великому делу рабочего класса. Там, на Западе, лучшие представители буржуазной интеллигенции тоже начинают постепенно переходить на сторону рабочего класса, в его партию — в коммунистическую партию. Если ими решено идти путём тех людей, о которых я говорю, они могут оказать делу коммунизма и серьёзную идеологическую помощь, например, в борьбе за рабочий класс против социал-демократии, и не менее серьёзную техническую помощь в деле культурного и боевого вооружения рабочих масс. Им, интеллигентам Европы, тоже хорошо бы воспитать в себе ту дальновидность сердца, которая помогла автору этих воспоминаний отдать лучшие силы и лучшие годы жизни делу рабочего класса.

Рабочие и крестьяне не позволят себя обмануть

Мне кажется, что глупость и безумие должны иметь свои границы, — поэтому я с трудом допускаю возможность войны.
Мир капиталистов, мир хищников уже дошёл до пределов безумия. В стремлении своём окончательно ограбить трудовой народ Германии капиталисты всё ещё не могут сговориться, найти единую линию поведения, хотя говорят об этом непрерывно и давно. Казалось бы, что крайне глупо развивать борьбу внутри своего класса, — борьбу международных групп хищников, — и развивать её в таких явных, изумительно цинических формах перед лицом рабочих, в то время как рабочие готовятся к битвам против бессмысленной эксплуатации их труда, к битвам за своё право на власть.
Очень трудно допустить, что пролетариат Европы не понимает, о чём спорят хозяева, — спорят они о том, которая группа воров имеет право быть самой богатой и командовать миром. Спорят и увеличивают давление на рабочий класс, усиливают его обнищание, организуют его классовое самосознание.
Может быть, я рассуждаю наивно? Может быть, но — я стою за опрощение разума. Известно, что буржуазия развратила его хитросплетениями слов, искажениями понятий и что пролетариат нуждается в простоте, в ясности мысли. Буржуазная мысль всегда стремилась осложнять простое, это — один из приёмов её самозащиты. Приёмами и формами буржуазной мысли нередко увлекаются даже искренние, испытанные друзья рабочего класса, как бы забывая, что буржуазия не может не лгать и что лгут для того, чтобы скрыть правду. Чем проще мысль, тем она ближе к делу правды, а смысл этого дела — прост и легко укладывается в три слова: капитализм необходимо уничтожить.
Я потому сомневаюсь в возможности войны, что мне думается: пролетариат Европы, работая на военную промышленность, не может не понимать, что он принимает невольное участие в подготовке бойни, на которую в первую голову погонят именно рабочих и крестьян. Трудно поверить, что рабочие и крестьяне ещё раз позволят так нагло и цинично обмануть их, как были они обмануты в 1914 году. Трудно представить, что они пойдут на самоубийство для охраны жизни и укрепления власти своих врагов.
Известно, что надо делать для того, чтобы ежедневно, ежечасно разоблачать перед пролетариатом подлую ложь его врагов и его предателей. Рабочий класс Союза Социалистических Советов в лице его партии неустанно твердит это своим героическим творчеством новых форм жизни. Слишком ярок и убедителен его пример для того, чтобы пролетарии всех стран не последовали этому примеру. Думать иначе — значит утратить веру в историческое назначение рабочего класса.
А если грабители мира всё-таки договорятся, если они снова сумеют обмануть пролетариат и послать его против его же авангарда, — рабочий класс Союза Советов пойдёт в бой так же мужественно, как властно он вошёл в жизнь, как героически начал строить своё, социалистическое государство.
Это будет битва, где против армии обманутых рабов, защитников бесчеловечной власти хозяев над ними, встанет армия, каждый боец которой будет хорошо знать и чувствовать, что он бьётся за свою свободу, за своё право быть единственным властелином своей страны. Этот боец и победит.

Участникам гражданской войны

Товарищи!
В Союзе Советов начата и с каждым годом всё более мощно, успешно растёт работа по строительству социализма. В железном шуме этой великой работы, в непрерывном, героическом напряжении трудовой энергии время течёт быстро, и мы легко забываем о том, чем жили вчера. Забываются бойцами гражданской войны и битвы, которые привели рабочий класс Союза Социалистических Советов к победе над бесчеловечной, безответственной властью царя, помещиков, фабрикантов.
Наша рабоче-крестьянская молодёжь должна хорошо знать труды и подвиги своих отцов, должна подробно знать роль рабочего класса и его коммунистической партии в организации великой победы передового отряда пролетариев всех стран.
Ей надобно рассказать о том, как рабочие и крестьяне царской России вели вооружённую борьбу за власть Советов, за своё право перестроить хозяйство на социалистический лад, за право создать из рабской страны свободное, пролетарское государство. Четыре года дрались почти голыми руками полуголодные, полуодетые рабочие и крестьяне против армий, которые организовали учёные царские генералы на средства помещиков и фабрикантов, против полков, где почти каждый рядовой был офицером, дрались против специалистов войны, отлично вооружённых иностранными капиталистами, которым за это русские капиталисты обещали продать рабочих и крестьян в такое же рабство, в каком живут негры в африканских колониях Европы или рабочие в Китае под бесчеловечным гнётом мирового капитала. Четыре года продолжались эта битва и окончилась полной победой рабочего класса и трудящегося крестьянства — отцов и старших братьев наших пионеров и комсомольцев.
Наша рабоче-крестьянская молодёжь должна знать, что этой победой положено начало новой всемирной истории, новым, социалистическим формам жизни трудового народа. Не только наше юношество должно знать всё это, но это необходимо знать пролетариату и трудящимся массам всей земли, — они, следуя предуказаниям истории и вашему примеру, тоже готовятся к решительным боям против своего врага, против мирового капитализма, истрёпанного, расшатанного неизбежными непримиримыми противоречиями внутри его, но всё ещё механически выжимающего кровь рабочего класса — единственную силу, которой он живёт.
И вот в целях ознакомления нашей молодёжи всех народов, включившихся в семью Союза Социалистических Советов, и в целях познакомить всех трудящихся Союза с недавним прошлым — с историей героической борьбы рабочих и крестьян под руководством компартии против фабрикантов и помещиков — затеяна работа по изданию «Истории гражданской войны».
Работу эту организуют люди, достаточно известные трудовому народу Союза Советов.
Для того чтобы книги этой «Истории» читались легко и были всякому понятны, к обработке её документов привлекаются все наши лучшие художники слова. На их обязанность возлагается рассказать о боевых годах гражданской войны с предельной простотой, ясностью и правдивостью.
Документов много, но всё-таки их недостаточно для полного и правдивого освещения всех событий 17–21 годов. Необходимо, чтобы в этой большой и трудной работе приняли активное участие непосредственные участники гражданской войны: красногвардейцы, партизаны, красноармейцы, командиры и военкомы тех лет, а также и люди, пострадавшие от грабежей и насилия белых армий, отрядов интервентов, от шаек бандитов и т. д.
Нужно, чтобы все люди, которые помнят события тех лет, те, которые создавали события, записывали и присылали в редакцию «Истории» свои записки.
«История» ставит целью своей подробно осветить развитие и условия гражданской войны по всем областям и республикам Союза Советов.
Борьба за Ленинград, по Северному краю, Поволжью, Донбассу, Украине, Белоруссии — борьба с польскими панами, — Севкавкраю, Закавказью, республикам Средней Азии, по Западной и Восточной Сибири, Дальневостоку, по всей земле Союза Советов. Редакция обращается не только к партизанам, красноармейцам и вообще активным участникам военных действий, но и ко всем областным местным работникам в области культуры, например, сельским учителям. «История» ставит своей целью показом славных битв рабочего класса и трудящегося крестьянства, показом подвигов отдельных заводов и фабрик, красногвардейских и партизанских отрядов и красноармейских полков передать молодому поколению лучшие традиции пролетарской борьбы. Необходимо также припомнить и осветить:
— условия мобилизации населения белыми армиями;
— угон скота, грабежи деревень, поджоги, казни трудящихся, заподозренных в большевизме, и вообще карательные меры белых отрядов;
— поведение немецкой армии;
— поведение чехословаков и различных интервентов;
— поведение польской и петлюровской армии;
— роль духовенства в гражданской войне и т. д.
Это общие указания, но, кроме них, в некоторых случаях должны быть поставлены частные требования, например:
— по Поволжью, особенно по Самаре, Уфе и т. д. действия «народной» армии Комуча, поведение эсеров, меньшевиков; каждая область, каждая республика должна обнаружить свои особенности в борьбе с врагами.
Нужно писать обо всём, что приносили с собой армии помещиков и фабрикантов, отряды иностранных солдат, анархические шайки бандитов, — нужны факты, как можно больше живых, правдиво рассказанных фактов.
Участники революционной борьбы должны рассказать о своём участии в боях. Было бы неплохо, если бы и бывшие участники «зелёного движения» шаек Махно, Григорьева, Тютюника и других бандитов тоже рассказали об их действиях. Последним надо помнить, что их приглашают не каяться в старых грехах, а только помочь осветить исторические события.
Чем больше соберётся материала — тем полнее и правдивее будет «История», которую необходимо знать всем трудящимся.
Редактора «Истории» твёрдо надеются, что на их призыв немедля откликнутся все те люди, которым понятна огромная и трудная задача, решить которую мы обязаны.
Для облегчения работы по записям воспоминаний о событиях гражданской войны мы советуем — там, где это возможно, — собираться группами и проверять показания друг друга.
Итак — за дело! Дело большое и хорошее. Когда оно будет сделано — наши бойцы увидят себя людьми, которые совершили небывалые, изумительные подвиги, а наша молодёжь почерпнёт из этой «Истории» новый заряд трудовой и творческой энергии, необходимой для заверения дела великого, небывалого в истории человечества.

Годовщина исторического постановления

На днях мне сообщили, что в одном из городов Италии две сотни юношей, кончив среднюю школу, сдавали экзамен в университет, а выдержали испытание только четверо. Случайно я знаю, что среди не допущенных к дальнейшему образованию есть несколько очень талантливых парней, а один из них — русский — «провалился» по латинскому языку несмотря на то, что в продолжение всего курса средней школы преподаватели именовали его «королем латыни», что по всем другим предметам он шёл первым учеником и его, в пример другим, переводили из класса в класс без экзаменов. Чем объясняется такой суровый «отсев» юношества, которое стремится к высшему образованию? Строгостью педагогических требований? Есть основания думать, что здесь скрыто нечто другое, а именно: боязнь перепроизводства интеллигенции. Капиталистическим государствам некуда девать её.
Именно поэтому год назад несколько крупных немецких газет напечатали статьи, в которых красноречиво убеждали юношество не стремиться в университеты, ибо образованных людей в Германии излишек, делать им нечего и государство капиталистов считает вредным увеличивать их количество. Об этом вредном излишке интеллигентов говорит нам борьба «низколобых» — то есть обывателей, средней буржуазии — против «высоколобых» — то есть интеллигентов — в С.Ш.С. Америки, — борьба, которая выражается в таких явлениях средневековой дикости, как, например, знаменитый «обезьяний процесс» и запрещение в некоторых штатах преподавания дарвинизма в школах. Ещё более убедительно говорит об этом «фашизм», который, борясь всеми силами против рабочего класса, подавляя всякое стремление к культуре, тем самым задерживает развитие его интеллектуальной энергии.
Капитализм боится, что интеллектуальная энергия, которую он уже не может поглотить и эксплуатировать в свою пользу, может перейти на сторону враждебного ему рабочего класса и будет служить его великой цели так же «за совесть», как интеллигенты служили строению железной клетки капиталистического государства. Запутавшись в своих собственных сетях, капитализм стал уродливо консервативен, и все его стремления всё более нищенски суживаются только на охране его всё ещё командующих, но уже расшатанных позиций. Ему больше не нужен интеллигент-творец, изобретатель, если он не изобретает пушек и пулемётов новой конструкции, ядовитых газов и всего прочего, что необходимо для будущей войны против пролетариата, ибо всякая бойня, какое бы из капиталистических государств ни начало её, неизбежно будет массовым истреблением пролетариев. Пролетарии всех стран должны твёрдо знать: они будут поставлены под ружьё для истребления друг друга, и всякая война капиталистов — а их война против Союза Социалистических Советов особенно — будет не чем иным, как их попыткой хоть ненадолго, но утвердить свою власть над рабочими. Капитализму вполне достаточно тех интеллигентов, которые доказывают, что всё существующее не может быть иным, чем оно есть, что капитализм — источник «культуры» и поэтому благодетель человечества, что жизнь и судьба рабочего народа не в руках капитала, а во власти бога, что женщина прежде всего — мать, самка и существо низшего ряда, чем мужчина. Капитализму нужен интеллигент только как покорный слуга, как безропотный исполнитель повелений класса, который даёт ему более или менее сытный кусок хлеба. Капиталисту опасен интеллигент-пролетарий, и тем более опасен, чем более он даровит. К сожалению, пролетарий-интеллигент всё ещё плохо понимает свою роль в капиталистическом государстве и не видит дороги туда, где он может быть встречен как товарищ.

Рабочий класс и крестьянство Союза Социалистических Советов крайне нуждаются в интеллектуальной энергии. Ему для выполнения его великой исторической задачи потребно неизмеримое количество этой энергии. Год назад, как раз в то время, когда пресса Германии убеждала молодёжь не стремиться в университеты, XVI съезд и ЦК партии приняли решение осуществить всеобщее начальное обучение. Привожу выдержку из рапорта от 26 июля 1931 года наркома просвещения А.С. Бубнова ЦК партии и генеральному секретарю её И.В.Сталину:
«Для проведения всеобщего обучения были подготовлены и направлены на работу, главным образом в сельские районы, 60 000 новых учителей.
Учитель массовой школы принял самое активное участие в проведении всеобуча. Тысячи из них проявляют творческую инициативу и огромную энергию в борьбе за решения партии и правительства, нередко находясь в тяжёлых условиях, преодолевая сопротивление классовых врагов на пути развёрнутого наступления социализма.
План введения всеобщего обязательного обучения детей к моменту годовщины решения ЦК от 25 июля 1930 года выполнен с превышением. Общее число учащихся школ I ступени по РСФСР (без автономных республик) достигло 8 709 937 человек — 105,7 процента плана Наркомпроса. Прирост учащихся по одной начальной школе против 1929–1930 года выразился в 28,4 процента. По автономным республикам общее число учащихся начальных школ достигло 1 506 013–101,3 процента плана республик.
Если в прошлом 1929–1930 учебном году средний процент охвата детей школьного возраста был 71, спускаясь по сельским местностям до 68,2 процента, то за истекший год процент охвата детей школьного возраста по РСФСР (без автономных республик) поднялся до 97,1, а по автономным республикам — до 87,9 процента.
Охват подростков 11–15 лет обучением достиг 1 392 146 человек против 900 000, охваченных обучением в прошлом году. Открыто новых комплектов по РСФСР (без автономных республик) 45 335, или 131,1 процента плана, а по автономным республикам план открытия новых школьных комплектов перевыполнен на 21 процент.»

Далее рапорт наркома Украины т. Н. Скрыпника:
«В годовщину постановления ЦК ВКП(б) «О проведении всеобщего обязательного первоначального обучения» Наркомпрос УССР рапортует ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У, что директива партии о введении всеобщего обязательного обучения на территории УССР в основном выполнена: дети 8—10 лет охвачены начальной школой на 98,2 процента против 76,2 процента прошлого года, в том числе: по городам — 99,8 процента, Донбассу — 99,4, в нацменрайонах — 95,2 процента, окончившие четырёхлетку охвачены во II концентре семилетки на 76 процентов против 55,5 процента прошлого года, в том числе: по городам — 93,9 процента, Донбассу — 93,4 процента, в районах сплошной коллективизации — 72 процента. Подростки 11–16 лет охвачены обучением на 85 процентов.
Обеспечено обучение детей на родном языке, и значительно расширена сеть школ для детей нацменьшинств. Дети 8-10 лет русского населения УССР охвачены школой на 98 процентов, еврейского — 99,3, немецкого — 97,4 процента, польского — 96,9 процента, болгарского — 96,3 процента, греческого — на 96 процентов.
Наряду с развёртыванием школы в небывалых до сих пор масштабах мы имеем большие достижения и в деле перестройки школы на основе политехнизации. Свыше 75 процентов семилеток прикреплены к предприятиям, совхозам и колхозам и реорганизованы в ФЗС и ШКМ.»

Эти рапорты не требуют объяснений. Мне кажется, что напомнить их читателям — следовало. Они ещё раз и достаточно резко подчёркивают различие государственной системы Союза Советов и капиталистических государств. Вместе с этим они говорят и о том, куда, кроме индустриального вооружения нашей страны, идёт кусок мяса, масла, которого не хватает вам, читатель. 25 июля 1931 года в «Известиях» было сказано:
«В рабочих районах Советского Союза всеобуч в этом году перешёл на рельсы семилетнего обучения. В порядке подготовки нового 1931-32 учебного года проблема всеобщего семилетнего образования для всех детей будет являться одной из центральных задач культурного строительства. Осуществлением всеобуча в объёме семилетки, переводом школ фабрично-заводского ученичества на твёрдую базу семилетнего образования мы сделаем решающий шаг по пути полного осуществления программы нашей партии о всеобщем политехническом образовании детей и подростков до семнадцати лет.»

Капитализм не нуждается в интеллектуальных силах, — он не может поглотить их, не может использовать всё их обилие. Но, кроме того, капитализм боится разума, потому что начинает смутно чувствовать: его существование уже исторически ненужно и неразумно. Сдерживая стремление своего юношества к высокой интеллектуальной квалификации, капитализм как бы отказывает юношеству в праве на развитие разума за пределы, необходимые для оправдания власти капитала. Это подло, но предусмотрительно. Безработный интеллигент — пролетарий, и в борьбе за жизнь он должен идти рука об руку с пролетариатом. И чем умнее он, тем опаснее.
Советская власть сделала крупнейший революционно необходимый шаг по пути к интеллектуальному вооружению всей многомиллионной молодёжи Союза Советов. «Семилетка для всех» — это уравнение всего юношества в правах на развитие разума. Осуществление семилетки — это создание одного из условий для движения к высокой цели, которую покорнейшие слуги капиталистов называют социальной утопией, фантазией, выдумкой, — движения к той форме общежития людей, при которой «каждый работает по способности, каждый получает по потребности его», все настолько социально разумны, что никто не нуждается в принуждении, а потому государство как принудительная организация совершенно исчезает. «Семилетка для всех» — это дело глубочайшего исторического значения.
Само собою разумеется, что мы не можем остановиться на «семилетке». 160-миллионному населению нашей страны необходимы сотни тысяч высококвалифицированных работников науки, техники, искусства. Нам есть чему учиться, мы только что начинаем узнавать свою страну, открывать её сырьевые богатства, изучать их. Земли капиталистических стран изрыты, изучены и уже достаточно истощены. Наши богатства — причина зависти капиталистов, наш государственный строй — причина их ненависти к нам, это известно каждому пионеру. Они хотели бы сделать нашу страну своей дойной коровой, хотят выжимать золото из крови рабочего народа Союза Советов. И в то время, как у нас каждый трудовой рубль тратится на строительство фабрик и школ, на освобождение крестьянства от привычной ему каторжной работы, на уничтожение всякого различия между городом и деревней, — капиталисты грабят своих рабочих и крестьян на вооружение против нас. Военные расходы капиталистических стран уродливо разрастаются. Вот цифры роста этих затрат, назначенных на устройство нового истребления миллионов рабочего народа, на разрушение городов, на разгром хозяйства:
Военные расходы (в миллионах долларов):
1914 год 1923 год 1930—31 годы
Франция 280 258 457
Англия 385,3 520 537
САСШ 288,5 680,8 847
Япония 197,2 234,5 234,4

Из этих цифр можно сделать только один вывод: капитализм — это организация хищников, которые открыто и нагло готовятся к новому кровавому преступлению против пролетариата всех стран, ибо — как сказано — всякая война капиталистов есть война против трудового народа.

Решатся ли капиталисты на эту новую бойню? Нельзя сомневаться в том, что они уже решились на неё, что только о ней и думают они, когда, непрерывно вооружаясь, лицемерно говорят о разоружении. Удастся ли им организовать новое истребление многомиллионных масс пролетариата? На этот вопрос может ответить только пролетариат Европы и Америки, пролетариат казарм, фабрик и полей. Решиться на этот ответ давно пора, и это тот простой, ясный ответ, который рекомендует трудовому народу всего мира партия коммунистов. Пролетарии всех стран должны понять, что, работая на капиталистов, они работают на самоубийство. Они должны понять, что единственно допустимая и даже исторически неизбежная война — это война рабочего класса всей земли против капиталистов всей земли, против небольшой группы людей, которая ведёт мир трудящихся к вырождению и гибели. Они должны понять, что рабочий Союза Советов, полноправный властелин страны своей, указывает им путь к возрождению трудового человечества.
Капиталистический мир на краю пропасти, историческая обязанность пролетариата — столкнуть этот изживший себя, гниющий мир в пропасть.

Не забывать ни на минуту…

Идя на смену отцам и матерям, на помощь старшим братьям и сёстрам в их великом труде, молодёжь должна неутомимо вооружаться знаниями. Для того чтоб хорошо понять дела сегодняшнего дня, надобно знать, что сделано вчера. Иными словами: недостаточно ознакомиться с теорией, а следует знать факты, на которых она построена, из которых извлечена. Факты создаются разумом и волей людей, — волей, направленной к творчеству таких форм, таких условий жизни, которые предоставили бы всем и каждому равную возможность роста всех сил и способностей; таких условий, которые уничтожили бы все причины возникновения социального неравенства и угнетения большинства — трудового народа — своекорыстным, бесчеловечным меньшинством — капиталистами.
Капитализм стал уже «диким мясом» на теле трудового народа, это «дикое мясо» необходимо устранить, его можно устранить только путём хирургии — путём революции. У нас, в Союзе Советов, концентрированная энергия партии коммунистов, единственно действительной партии рабочего класса, срезала нарост «дикого мяса», излечилась от язвы, которая физически истощала, морально развращала трудовой народ. Рабочий класс Союза Советов, не щадя своих сил, поспешно и удачно строит первое в мире социалистическое государство — первую крепость пролетариата всех стран. Капитализм издыхает от собственного ожирения, оттого, что опился кровью рабочих и уже не в силах сосать её так жадно, как сосал раньше. Он — издыхает, но ещё жив, и он готовится к нападению на государство наше. Это — первое, что нам необходимо знать и помнить.
Второе: мы находимся в окружении капиталистических государственных организаций, которые ненавидят нас, и мы делаем наше великое дело на глазах трудового народа всей земли, — народ этот постепенно организуется для того, чтоб последовать примеру его классовых братьев — рабочих Союза Советов. Это — тоже надо знать и помнить, не забывая ни на минуту.
Для того чтоб хорошо знать всё, что есть, надобно знать всё, что было, и всё, что должно быть. Иначе говоря: надобно учиться. Достаточно ли усердно и энергично учимся мы? По некоторым признакам мне кажется, что — недостаточно. Вот, например, тысячи молодёжи пишут стихи. Писательство — это тоже труд, но в некоторых случаях гораздо полезнее читать, чем писать. Я получаю сотни писем с плохими, совершенно безграмотными стихами. Всегда чувствуешь, что написаны они с величайшим напряжением сил. Мне жаль видеть эту бесплодную трату молодой, ценной энергии в наши дни, — в те дни, когда перед нею стоят огромнейшие и прекрасные задачи, — задачи, в решении которых кровно заинтересован весь рабочий мир. Хорошие стихи, конечно, могут помочь росту революционного сознания, по плохими стихами революции — не поможешь.
Мне думается, что молодёжи пора принять какие-то меры против стремления к «стихийности» в её среде. Это стремление носит уже характер эпидемический. Оно бесплодно истощает энергию, которая могла бы с большей пользой уйти на самообразование, на изучение действительности — на труд социально полезный.
Вероятно, «поэты» обидятся на меня. Ну, что ж делать? Правда всегда несколько обидна, но она же и полезна всегда.

Рабочим Магнитостроя и другим

Дорогие товарищи!
Спасибо за приглашение приехать к вам на стройки индустриальных крепостей! Я очень хотел бы посмотреть, как вы создаёте гигантские заводы, побеседовать с вами, кое-чему поучиться у вас, но у меня нет времени на поездки, я занят работой, которую со временем вы, надеюсь, оцените как полезную для вас. Вы сами знаете, что каждый человек должен делать своё дело во всю силу своих способностей, со всею энергией, которой он обладает, — лучшие из вас особенно хорошо знают это, и трудовой героизм их служит примером для всего трудового народа Союза Советов, служит примером и для меня. Время для нас дорого, нельзя терять даром ни единой минуты; задачи, которые мы обязаны решить, — огромны; никогда ещё, никто, ни один народ в мире не пытался поставить пред собою такие трудные цели и задачи, которые поставил и разрешает рабочий класс Союза Социалистических Советов.
Нам нужно в кратчайший срок уничтожить всю старину и создать совершенно новые условия жизни, — условия, каких нигде нет. Мы должны вооружить наше многомиллионное крестьянство машинами, облегчить его каторжный труд, сделать землю более плодородной, научить бороться с засухами и другими капризами природы, которые уничтожают посевы на полях; создать миллионы километров хороших дорог, уничтожить тесные, грязные деревни, построить для работников полей хорошие города со школами, театрами, общественными банями, больницами, клубами, хлебопекарнями, прачечными — вообще со всем тем, чем богаты города и что издавна создавало различие между обычаями, привычками, бытовыми особенностями — «душевным строем» — людей города и деревни. Это вредное различие, навязанное нам прошлой историей, мы должны уничтожить с корнем. Мы должны воспитать сами себя качественно иными: выкорчевать из наших душ всю проклятую «старинку», воспитать в себе больше доверия к всепобеждающей силе разумного труда и техники, должны стать бескорыстными людьми, научиться думать обо всём социалистически, ставить мелкие, личные наши интересы ниже великих задач, решения которых требует от нас работа строительства первого в мире государства, где не будет деления людей на классы, не будет богатых и бедных, хозяев и рабочих, исчезнет главная причина всех бедствий и страданий людей — исчезнет стремление к личной собственности, основе зависти, жадности, глупости. Мы строим государство, в котором каждый будет работать по способностям и получать по потребностям, каждый будет чувствовать себя владыкой всех сокровищ его страны, и пред каждым человеком будут широко открыты пути к свободному развитию всех его способностей. Мы хотим создать новое человечество и уже начали создавать его.

По некоторым письмам ко мне я вижу: ещё далеко не все понимают, что личный эгоизм — родной отец подлости, и не всем ещё надоело жить той пошлой, глупой жизнью, как жили деды и прадеды. Среди вас, товарищи, немало таких людей, отравленных прошлым, — деревня всё более густым потоком вливает их в среду вашу. Но ваша среда здорова, она оздоровляет даже закоренелых индивидуалистов: вы постепенно насыщаете их вашей трудовой энергией, и уже нельзя сказать, что социально «горбатых одна могила исправит», — исправляет их и социалистический героизм рабочего класса. Однако вы должны неустанно твердить людям старого мира, что у дедов и прадедов их не было в жизни иной тропы, кроме подленькой и узкой тропинки к богатым. По этой тропе можно было пробраться только верхом на хребте бедняка, классового брата своего, — так деды, прадеды и пробирались к большим деньгам, теряя совесть, увеличивая тяжесть гнёта богатых над бедными. Большие деньги растут, как плесень, и чем более богат человек, тем меньше он человекоподобен, тем более жадно, с мясом и кровью, выжимал из бедняков рубли.
Мы видим теперь, до чего дошли капиталисты Европы и Америки: разбогатели пышно, сказочно и накопили 35 миллионов безработных; тысячи богачей задыхаются в золоте, а миллионы бедняков издыхают с голода. Сосчитайте: если б каждый из 35 миллионов безработных мог купить для себя хоть на рубль в день, — сколько прибыли попало бы в карманы капиталистов? Но получилось так, что продать есть что, а купить — некому. Дёшево продавать капиталисты не хотят, они предпочитают уничтожать избыток товаров для того, чтоб не понизилась цена их. Это гнусно, но это правда. 14 августа газеты Европы поместили такую телеграмму из Америки:
«Нью-Йорк. 12 августа сельскохозяйственное управление САСШ сообщило губернаторам четырнадцати хлопководческих штатов своё предложение — уничтожить одну треть урожая хлопка 1931 года в целях повышения цен.»

Телеграмма эта — не выдумка. Её подтверждают газеты Америки, и одна из них — «Вашингтон пост» — пишет даже так:
«Унизительным комментарием современного умственного состояния Америки и её производительных сил, позорным крахом системы регулирования потребления и распределения является такое положение, когда при сверхизобилии, с одной стороны, и сильной нужде — с другой, необходимо уничтожать ценные продукты. Что произошло с производительными силами Америки, когда пшеницу и хлопок нужно сжигать или оставлять гнить на полях, в то время как миллионы граждан нуждаются в том и другом?»

Нередко указывалось, что преступную, бесчеловечную деятельность капиталистов можно объяснить только их безумием, только тем, что страсть к наживе, к накоплению денег свела их с ума. Это говорилось для того, чтоб «усилить впечатление», чтоб яснее подчеркнуть бесстыдство грабителей мира. Но действительность оправдывает и эти слова. «Возрождение» — парижская газета эмигрантов-монархистов — сообщает такой факт:
«В Нью-Йорке в качестве жалобщика на суде выступил миллионер Джон О'Баннон, требовавший, чтобы было уничтожено требование врачей о помещении его в сумасшедший дом. Миллионер рассказал судьям о своей жизни. Она началась с того, что он изобрёл некий суррогат кожи, учредил общество и приобрёл состояние в 15 миллионов долларов. Страдая нервозностью, он обратился к врачам, которые признали его сумасшедшим и распорядились поместить в дом умалишённых. За короткое время, уже в сумасшедшем доме, он увеличил своё состояние ещё на 2 миллиона долларов. Он обнаружил деловитость даже в пределах больницы, предлагая её директору различные проекты усовершенствования и увеличения её доходности. На суде были допрошены врачи-эксперты, которые однако пришли к заключению, что этот выдающийся делец всё-таки сумасшедший, так что он был снова препровождён в психиатрическую лечебницу.»

Из этого факта можно сделать только один вывод: приёмы грабежа капиталистами рабочих стали так просты, что даже явно сумасшедший легко может награбить миллионы. Система капиталистического хозяйства всё более откровенно и нагло становится системой бандитизма, а условия быта принимают характер ничем не прикрытой анархии. Недавно газеты напечатали такое сообщение из Америки:
«Названия «бандитской вотчины» заслуживает не только Чикаго, но все более или менее крупные города Соединённых Штатов. Об этом достаточно откровенно говорит доклад комиссии Викершэма, назначенной президентом Гувером для обследования состояния тюрем и постановки полицейского дела.
«Почти во всех больших городах, — спокойно повествует доклад, — существует союз между полицией и преступным миром. В городах, где начальник полиции обязан слепо повиноваться мэру и где это высокое должностное лицо является политической креатурой убийц и жуликов всякого рода, полицейская практика неминуемо опускается до уровня тех элементов, которые оказывают на неё влияние»… К чему приводит такое положение, все могли видеть на примере Чикаго, Нью-Йорка или Сан-Франциско, где бандиты грабили и убивали среди бела дня кого хотели.»

Недавно во время перестрелки полицейских с бандитами Чикаго на улице было убито четверо детей. Вообще в этой маленькой войне полицейских — квалифицированных бандитов — против просто бандитов с прохожими не церемонятся, а убийство полицейским постороннего лица не наказуемо, как «убийство по неосторожности».
Капиталистический мир издыхает, разлагается. Собственных сил для возрождения в нём уже нет, они истрачены, видно, целиком, до конца. Мир этот держится механически, по инерции, опираясь только на грубую силу полиции, армия — не очень надёжная сила, потому что большинство солдат — пролетарии, и хотя головы их сильно засорены хламом мещанских предрассудков, но политическое, классовое, революционное самосознание их не может не расти в данных условиях. Мировая социальная революция не фантазия, а неизбежное и назревающее событие.
В Европе, кроме полиции и армии, капиталистов поддерживают «вожди» социал-демократии и некоторая часть рабочих, околпаченных «вождями», которые стремятся к власти и славе. Поведение этих «вождей» становится всё более позорным. Вот пример: лорд Лотиен, приезжавший к нам с Б.Шоу, возвратясь в Англию, сказал: «В русской революции заложены идеи, которые окажут огромное влияние на последующее развитие человечества. Пред нами встаёт вопрос, каким образом применить их у себя», то есть — в Англии. Глава социал-демократов Вандервельде выступил против лорда со статьёй и в ней заявил, что «если привилегированный мир станет рассуждать подобно Лотиену, то время свержения капитализма настанет очень скоро». В этих словах «вождя» рабочего класса не чувствуется радости и явно звучит скорбь старого лакея, который боится, что завтра барина его выгонят вон из жизни. «Социалисты», которые поучают капиталиста: «ты недостаточно крепко стоишь на твоей классовой позиции», вполне заслужили позорное клеймо предателей рабочего класса. Что, в конце концов, говорят эти «социалисты»? «Нельзя допустить, чтоб миллионерам жилось неудобно, пусть лучше голодают миллионы рабочих», — вот что они говорят.
Капиталистический мир разлагается и заражает трупным ядом своим всех, кто вольно или невольно служит его бесчеловечным интересам, его — уже бессильному — стремлению обращать в золото плоть рабочих и крестьян. Быстро разлагаются и те «социалисты на словах», которых рабочий класс ещё недавно считал своими друзьями и вождями. Теперь рабочие, справедливо негодуя, бьют стёкла в окнах редакции социал-демократической газеты «Vorverts» [4], — в редакции, где сидит жалкий старичок Каутский, человек, который когда-то был одним из видных учителей пролетариата Европы. Теперь рабочий народ всего мира всё более ясно понимает, что у него ость только один друг, учитель-вождь, который не изменит ему, не предаст его, — этот вождь живёт и работает в Союзе Социалистических Советов, и это не индивидуальность, а крепко спаянный сознанием своей классовой, исторической задачи многомиллионный коллектив.

В Союзе Советов есть люди, которые, сказав: «наша страна переживает эпоху небывалого подъёма творческой энергии», тотчас же начинают играть на понижение этой энергии. Они делают это по различным мотивам, но общий для них мотив — сомнение в силах рабочего класса. Отражение этого сомнения и неверия, должно быть, проникает и в среду рабочих, потому что вместе с коллективными письмами героев социалистического соревнования я иногда получаю письма от единиц, — письма, в которых тоже явно звучит недоверие людей к их собственной силе и сомнение в возможности довести до конца начатое великое дело, сомнение в победе. Этим людям я напомню то, что сказал товарищ Сталин в одной из своих речей, которые он всегда строит на проверенных фактах, на фактах творчества многомиллионного коллектива рядовых «чернорабочих» строителей социализма. Он сказал: «У нас есть все объективные условия для победы, дело за нашей волей, за нашим разумом». В чём смысл его слов?
В том, что вы, товарищи, взяли в свои руки власть над самой богатой страною мира, — над страною, природные сокровища которой уже и теперь неизмеримы, а мы всё ещё недостаточно изучили богатства её и начали пользоваться только ничтожной частью их. Почти ежедневно учёные наши, исследуя недра земли, находят в ней всё новые огромнейшие запасы каменного угля, металлических руд и удобрений, необходимых для того, чтоб усилить плодородие наших полей. Земля как бы чувствует, что родился на ней законный, настоящий, умный хозяин, и, открывая недра свои, развёртывает пред ним сокровища.
От простейшей пуговицы и спички до комбайна и аэроплана — всё создаётся человеком. Все тайны жизни, все её загадки разрешает трудовая энергия людей. Значит — дело только в развитии, в усилении этой энергии, дело — за вами!
Капиталистический мир, мир хищников-индивидуалистов, не имел надобности особенно энергично заботиться об исследовании и открытии сокровищ земли, — хищники предпочитали богатеть грабежом живой, дешёвой силы рабочих. Вы строите государство, в котором совершенно невозможны будут насилие над человеком и бессмысленная трата его энергии на безумнейшую пошлую роскошь, на содержание огромных армий, на истребление ценнейших металлов для орудий массовых убийств, для войны. Вы строите государство, в котором все люди имеют равное право на развитие своих талантов и способностей, пред каждым широко открыты пути к науке, искусству, — государство, в котором нет класса хозяев, но каждый человек — хозяин, равноправный со всеми.
Это — великое дело, трудное дело, и я, разумеется, знаю: вам трудно живётся. Но вы свободны облегчить свою жизнь, и только вы сами можете сделать это. Вам ещё многого не хватает, но только вы сами можете выработать всё, чего не хватает вам. В среде вашей всё ещё пищат, ноют враги ваши, люди старого мира, нашёптывая вам гнусненькие мещанские мыслишки, пытаясь вызвать у вас недоверие к великому смыслу вашей работы, сомнение в неизбежности вашей победы, — только вы можете и должны истребить эту гнусь, эти дрянненькие обломки старого мира.
Ваша сила — несокрушима, товарищи, вы доказали это в гражданской классовой битве, и вы ежедневно доказываете это своим героическим трудом. Ваша сила — несокрушима, и она обеспечивает вам победу над всеми препятствиями. Вы должны всё преодолеть и — преодолеете. Крепко жму могучие ваши лапы.

Террор капиталистов против негритянских рабочих в Америке

Капиталисты и покорнейшие слуги их — социал-демократы и фашисты, Черчилли и Каутские, полоумные от страха пред социальной катастрофой старички и молодые ловкачи, которым хочется быть крупными паразитами, «мошенники пера и разбойники печати», вся двуногая гниль, рождённая капиталистическим строем, все человекоподобные гады, без которых капитализм не может существовать, — обвиняют большевиков Союза Советов в том, что они, большевики, хотят «разрушить культуру». Буржуазной прессе хозяевами её дан лозунг: «Борьба против большевиков, против коммунизма — борьба за культуру!»
Разумеется, капиталистам есть за что бороться. Их «культура» — это ряд учреждений, действующих совершенно свободно в целях защиты и оправдания ничем не ограниченной власти паразитивного меньшинства над трудовым большинством, над рабочими, крестьянами и мелкой буржуазией, живущей дрянненькой работой на крупную. Их культура — школа, где лгут, церковь, где лгут, парламент, где тоже лгут, пресса, где лгут и клевещут, их культура — полиция, которой предоставлено право бить и убивать рабочих. Их культура доразвилась до невероятной высоты — она доросла до непрерывной, ежедневной войны против рабочих, которые не желают, чтоб их грабили, не желают быть нищими, не желают, чтоб их жёны, преждевременно теряя здоровье, к 30 годам становились старухами, дети умирали с голода и чтоб их дочери добывали кусок хлеба проституцией, не желают, чтоб в честной среде трудового народа разрасталась — на почве безработицы — преступность.
Фактическое, преобладающее содержание культурной жизни буржуазных государств — уличные бои полицейских с рабочими, рост самоубийств от голода, развитие мелкого воровства, вызванного безработицей, рост проституции. Это — не преувеличение, фактами этого рода наполнена «хроника» всех буржуазных газет. «Культурный» капиталистический мир живёт в состоянии непрерывной войны с рабочим классом, и война с каждым днём становится всё более кровавой. Меньшинство воюет за право безнаказанно грабить большинство — вот основное содержание современной культурной жизни всего мира за рубежами Союза Советов. Война сытых и богатых с голодными и нищими сводится к тому, что рабочий класс, который стремится к организации всемирного решительного боя, обессиливают, выхватывая из его среды, заключая в тюрьмы или убивая наиболее активных людей, вместе с этим пытаются запугать массу рабочих, осуждая на смерть и ни в чём неповинных людей, как это было в деле убийства Сакко и Ванцетти.
Сейчас в Америке, в городе Скоттсборо, разыгрывается драма, напоминающая дело двух итальянцев, которые, будучи приговорены к смертной казни, семь лет сидели в тюрьме, ожидая, когда их сожгут на электрическом кресле. Против этого убийства невинно осуждённых протестовали гуманисты всей Европы, протестовал и рабочий класс её, но протест не вызвал ни одной трещины на деревянных рожах американских миллионеров. В Скоттсборо приговорены к смерти восемь юношей-негров, они тоже ни в чём неповинны, они схвачены полицией случайно, не знакомы друг с другом, но всё-таки их осудили на смерть. Это сделано для того, чтоб запугать негров, это убийство — «предупредительная мера». Это делается потому, что негритянские массы всё больше и больше втягиваются в революционное движение, солидаризируясь с белыми трудящимися массами. Они принимают активное участие в борьбе против американского империализма. Буржуазия, испытывая страх перед распространением мятежного духа среди 30 миллионов негров — рабочих и крестьян, — прилагает все усилия к тому, чтобы задушить растущую боеспособность негритянских масс, применяя против них своё оружие — белый террор.
Это ясно видно из кровавых событий в Кэмп Хилл-Алабама. Дело это усилило кампанию рабочего класса всего мира против линчевания и в защиту негритянских трудящихся Соединённых Штатов и подчеркнуло её значение.
Негритянские фермеры-испольщики в Теллэпузэ Каунти, Алабама, создали в этом году свою организацию. Она носит боевой характер и активно участвует в кампании в Скоттсборо. Две недели назад она созвала в церкви собрание своих членов для протеста против дела в Скоттсборо. Помещики мобилизовали 400 полицейских и вооружённых фашистов, которые и атаковали эту церковь. Во время нападения был тяжело ранен руководитель организации — Раф Грей, которого товарищи и отвели домой. Когда фашистская банда узнала, что Грей ещё жив, она окружила его дом, ворвалась к нему и застрелила его в постели, как раз в тот момент, когда доктор осматривал его раны. Охотясь за ответственными работниками этой организации, фашисты разгромили много негритянских хижин. 4 негра были увезены в лес, где их линчевали. 55 негров арестованы по обвинению в «убийстве». 5 ответственных работников обвиняются в «попытке совершить убийства». Шериф Юнг, главарь фашистской банды, тяжело ранен во время самообороны героев.
Вот тюрьма в Херлен Кентукки, в самом центре угольного района Восточного Кентукки, являющегося источником богатства для крупнейших корпораций в стране и приносящего голод, нищету и смерть горнякам, их семьям и детям. Около 100 горняков брошены в тёмные камеры этой тюрьмы. Часть из них обвиняется в убийстве, и им угрожает смертная казнь. Многие обвиняются в «принадлежности к бандам», другим вменяется в вину «преступный синдикализм» ввиду того, что они выступали на митингах. Горняки объявили три месяца назад забастовку с целью улучшить свои нищенские условия. Против них была направлена губернатором Сампсоном полиция, владельцы копей натравили на бастующих банды вооружённых фашистов, шерифов и полицейских, которым было поручено подавить забастовку, пустив в ход тяжёлые орудия и бомбы. В результате был убит 31 человек: 18 горняков и 13 солдат и фашистов. Горняки захватили шесть пушек и амуницию и разгромили продуктовую лавку компании, захватив продукты для своих голодающих семей.
18 горнякам грозит смертная казнь, 50 — суровое тюремное заключение. 16 горняцких домов сожжены. Выселение горняцких семейств из их квартир продолжается и по сей день.
В Пенсильвании, Западной Вирджинии и Огио [5], где бастуют 40 000 горняков, негры составляют большинство. Из арестованных 6 июля 600 горняков большинство — негры. При аресте они были избиты и подвержены пыткам.
Американская секция МОПР [6] придала делу в Скоттсборо международный характер. Впервые после американской гражданской войны беспощадная эксплуатация негритянских масс правящим классом в Соединённых Штатах освещена и осуждена в международном масштабе. Требование отсрочки в 90 дней, выставленное американской секцией МОПР, было поддержано бурей протеста во всём мире. Из СССР, Англии, Франции, Австралии, Кубы, Австрии, Германии и многих других стран были отправлены тысячи резолюций с требованием освобождения 8 негритянских мальчиков из Скоттсборо. Американские консульства в Германии и Кубе были осаждены тысячами демонстрирующих рабочих.
8 негритянских мальчиков из Скоттсборо томятся в тюрьме, имея перед глазами электрический стул и слушая каждый день напоминания стражи о том, что их скоро сожгут на нём.
«Необходимо усилить кампанию во всём мире. Ни один митинг, ни одна демонстрация не должны состояться, ни одна листовка, ни одна мопровская газета не должна быть выпущена без призыва масс к выступлению против белого террора, применяемого американским империализмом с целью задушить растущее возмущение негритянских масс в Соединённых Штатах.»
(Из воззвания ЦК МОПР ко всем секциям и организациям МОПР.)

Пролетариат всех стран протестует против убийств его братьев, конечно, не потому, что рассчитывает убедить капиталистов не убивать! Капиталист не может быть «гуманным», всё человеческое — кроме скотского в человеке — чуждо ему. Если он жертвует выжатые из рабочих доллары на университеты, он делает это для укрепления своей власти. В его университетах не преподаётся учение Маркса — Ленина, и всякий, кто попробовал бы читать студентам лекции по диалектическому материализму, будет немедленно вышвырнут вон. Пролетариат обязан протестовать против убийств, но он должен знать, что убийцы не могут не убивать и что они будут убивать лучших его людей. Капиталист защищает свой доллар, а для него доллар всегда дороже человека, каков бы ни был этот человек. Пролетариат должен знать, что Роза Люксембург и Карл Либкнехт убиты не солдатами, а капиталистами и что в Ленина стреляла не полоумная баба, а механическое орудие определённой системы мышления — орудие мещанской, подлой, бесчеловечной мысли.
Пролетариат должен знать, что между ним и капиталистами не может быть достигнуто какое-либо соглашение — «компромисс», перемирие, — пролетариату пора знать это. Нужно крепко помнить и то, что в 1914 году пролетариат Европы и Америки был предан капиталистам социал-демократами и что это стоило рабочим 30 миллионов жизней. Не надо забывать о «кровавой собаке» — о Носке, тоже социал-демократе, и вообще не надо забывать преступлений, совершённых против рабочего класса его разнообразными врагами, предателями, мерзавцами. Всё это надо помнить для того, чтоб кровавые гадости прошлого не повторялись в будущем. Помнить всё это — легко, стоит только внимательно следить за гнусненькой деятельностью социалистов II Интернационала и за всем тем, что предпринимается капиталистами Европы против Союза Социалистических Советов.
Рабочие Европы и Америки должны понять, что, работая в области военной промышленности, они готовят ружья, пулемёты, пушки на свою голову. Капиталисты не сами лично пойдут на войну против Союза Советов; если они решатся воевать — они пошлют на поля смерти своих рабочих и крестьян против рабочих и крестьян, которые уничтожили капитализм в своей стране. Всякая война капиталистов — это самоубийство рабочего класса.
Рабочий класс Европы и Америки должен протестовать против единоличных убийств рабочих капиталистами — он должен протестовать потому, что это воспитывает в нём чувство международной классовой солидарности, — рабочий класс Европы и Америки очень нуждается в развитии и углублении этого чувства. Но ещё более дружным, решительным и бурным должен быть его протест против всяких попыток капиталистов снова организовать международную бойню рабочих и крестьян.
Лучшая, наиболее верная и практически легко осуществимая форма предупреждения этой бойни — массовый переход рабочих-социалистов в коммунистические партии. III Интернационал — это действительный вождь рабочих, потому что это — рабочий интернационал. Он — не предаст. Он признаёт неизбежной только одну войну пролетариев всех стран против интернациональной банды капиталистов, против людей, живущих чужим трудом.

«История фабрик и заводов»

Рабочий класс Союза Советов строит на огромной земле своей социалистическое общество.
Достаточно ли осведомлены мы об успехах социалистического строительства? Хорошо ли мы знаем то, что делается на всех фабриках и заводах, шахтах и рудниках нашей огромной страны? На эти вопросы можно ответить только так: мы крайне плохо знаем всё то, что совершается в Союзе Советов трудом концентрированной энергии миллионов единиц рабочего класса.
Общедоступной литературы, которая последовательно и широко знакомила бы с грандиозным процессом строительства, у нас почти нет. «Очерковая» литература не оправдывает тех надежд, которые возлагали на неё, — в огромном большинстве очерки пишутся поверхностно и легкомысленно, должно быть, потому, что авторы, не понимая актуального значения очерка в наши дни, относятся к очерку как к литературе третьего сорта и считают работу над ним ниже своего достоинства. К тому же очеркист обычно рассказывает о той или иной части предприятия, об отдельных цехах и процессах. От очеркиста нельзя и требовать, чтобы он дал полную картину деятельности завода или фабрики в целом, значение его достижений, его роль в промышленности, историю его роста и развития, — для такой работы очеркист и технически не подготовлен и недостаточно осведомлён. Такая широкая осведомительная работа не входит и в круг задач ежедневной нашей прессы, которая обслуживает боевые вопросы текущего дня.
А между тем народ, который является коллективным и всевластным хозяином своей страны и стремится создать совершенно новые условия жизни, — народ этот должен подробно знать, как он хозяйствует, чего уже достиг, чего должен достичь. Для того, чтобы понять огромное значение своих завоеваний, своих хозяйственных успехов, рабочий класс должен знать и прошлое, ту глубоко засоренную почву, на которой начал он строить своё новое государство. Всё познаётся сравнением, и для того, чтобы правильно оценить настоящее, необходимо знать прошлое. Среди нас немало людей, которые каторгу прошлого совершенно не знают и поэтому не способны правильно оценить настоящее.
Есть шептуны и нытики, которые говорят: «Куда уж нам, разгильдяям, построить социализм!» Есть подленькие люди, которые внушают нытикам, что «социализм обезличивает человека». Есть молодые невежды, которые спрашивают: «Когда же мы будем работать сами на себя? Что же будет делать следующее поколение, если мы всё сделаем для него? Лежать и плевать в потолок?» Есть людишки, которые в эпоху развала капитализма, во дни небывалой безработицы и бесстыднейшего, небывалого грабежа рабочих пишут мне, что «капиталисты беспокоятся о своих рабочих и крестьянах и закупают у нас всё, что нужно для них». Возможны люди, утверждающие, что «капиталисты бросают пшеницу в море для того, чтобы прикормить к берегам рыбу и выловить её». Таких признаков злостного шипения недодавленных ужей, признаков глубочайшего, дикого невежества можно насчитать очень много. На фабрики, на заводы, в рудники и шахты влезает деревенский человек, — человек, разум которого ещё не работал, не привык работать и который оброс толстой корой древнейших церковных суеверий, предрассудков, предубеждений.
Человек этот не знает, что размеры производства в нашей стране за второй год пятилетки превысили довоенный уровень в два с половиной раза. Не знает, что в этом году в производство входят 518 новых предприятий, — дело не бывалое никогда, ни в одной стране, — и что все эти предприятия будут работать на удовлетворение его потребностей. Ему непонятно значение таких фактов, как пуск Днепростроя в будущем году, как строительство Магнитогорского завода, Кузнецкого и Уральского заводов, Березниковского комбината, Харьковского тракторного, Нижегородского автогиганта, Саратовского завода комбайнов, строительство ряда новых железнодорожных линий, новых рудников и шахт, работы по орошению среднеазиатских земель, строительство Беломорско-Балтийского канала, непрерывное обогащение Союза Советов такими новыми культурами, как кенаф, каучук, соя и пр.
Я очень хорошо знаю, что существуют «культурные» люди, которые, спекулируя на глупости издавна одичавших, хотели бы помешать партии коммунистов — разуму и воле рабочего класса — делать её великое общечеловеческое дело. Работа этих «культурных» людей так же подла, как она бесплодна. За ними пойдут — если только пойдут — единицы, десятки, за партией идут сотни тысяч и миллионы наиболее крепких волей, наиболее разумных рабочих и крестьян.

Мы должны неутомимо бороться против остатков древней глупости, против политического и всякого иного невежества, за нашу культуру социализма. Нам необходимо изучать нашу действительность во всём её объёме, ним нужно знать в лицо все наши заводы и фабрики, все предприятия, все работы по строительству государства. Надо подробно, всесторонне знать всё, что нами унаследовано от прошлого, и всё, что создано за четырнадцать лет, создаётся в настоящем. Надобно знать роль каждого наиболее типичного завода, каждой области производства, — завода как двигателя промышленности, как школы техников и школы революционеров, завода как воспитателя классового, революционного самосознания рабочих и как организатора, участника гражданской войны. Надо знать завод в его современном значении как организатора социалистического сознания и социалистического производства.
Как, каким приёмом познакомить рабочую массу со всем этим? Пролетариат уже сам нащупал эти методы и приёмы. Красная книга о «Каменке», созданная самими рабочими, и ряд других, менее удачных книжек говорят нам, что в таких книжках назрела потребность и что они должны создаваться путём коллективной работы. Рабочие создали завод, они же и должны написать историю его создания, — историю своей работы.
Организационными центрами по работе над историей заводов должны быть ячейки РАПП [7]. К работе следует привлечь ударников, литкружки, инженерно-технический персонал, проф- и парторганизации. В работе по «Истории гражданской войны» принимают участие наши высококвалифицированные литераторы — им следует вступить и в работу по истории развития промышленности и рабочего класса в их стране.
В основу истории заводов должны быть положены заводские архивы, технические, исторические и другие материалы, опросы старых рабочих — мужчин и женщин, — они дадут богатый бытовой материал. Нужно показать техническую изобретательность рабочих в прошлом и настоящем. Рассказать о влиянии данного типичного завода на всю область производства, в которой он работал. Отвести заметное место бытовым условиям жизни рабочих: казарма, грамотность, церковь, её влияние, организации культурного характера и воскресные школы, просветительная деятельность народнической интеллигенции, возникновение партийных кружков, отражение борьбы политических партий — народников, меньшевиков, эсеров, анархистов — в жизни заводов, забастовки, аресты, деятельность шпионов и провокаторов, битвы с полицией, казаками. Связь завода с деревней и влияние рабочих на крестьян. Отношения с техническим персоналом прежде и теперь. Нужно показать фигуры бывших «хозяев». Современное состояние завода, его культурные организации, его роль в строительстве партии и значение в той области промышленности, на которую он работает. Работу нужно поставить таким образом, чтоб в результате получилось нечто подобное энциклопедии нашего строительства в его постепенном развитии от возникновения завода до наших дней.
Собранный на заводах и фабриках материал, вероятно, не уложится целиком в книги и представит собой ценнейший архив для историков, литераторов, экономистов.
Книги, вероятно, будут двух типов: большие в двадцать — двадцать пять листов, сборники статей, воспоминаний, рассказов и очерков по истории прошлого и по современному положению завода — эти книги изобразят жизнь старых наиболее типичных заводов. Затем — книжки в шесть — десять листов, посвящённые истории возникновения и развития новых заводов.
В первую очередь предполагается осветить жизнь и работу таких заводов и фабрик: АМО, «Динамо», завод имени Ильича, Электрозавод, «Красный путиловец», Ижорский завод, «Красный треугольник», Орехово-Зуево, Гусь-Хрустальный, Коломенский завод, Сормово, Нижне-Тагильский, Мотовилихинский, Кыштымский, Макеевка, Краматорский, Сталино, Кривой Рог, Баку, Грозный, Шатура, Сталинградский тракторный, «Балахна», Хибины, совхоз «Гигант», коммуна «Болшево» и др.

Товарищи!
Рабочий народ должен знать всё, что он делает, — он должен знать свою историю. Основным наполнением истории служит великий труд рабочих масс и разнообразное творчество единиц, которые выдвигаются массой и формируют её опыт как науку, технику, искусство. Это неоспоримо доказал Карл Маркс, это развито и утверждено Владимиром Лениным, величайшим вождём пролетариата. До них история писалась учёными специалистами так же, как церковники сочиняли жития святых, — история писалась для укрепления веры в право командующих классов руководить судьбой и работой трудового народа. Теперь настало время, когда вы, товарищи, создавая новую историю, сами должны писать её силой той же руки и того разума, которые поставили вас хозяевами огромной и богатейшей страны. Вы должны отнестись к изданию «Истории заводов» с тем же энтузиазмом, с которым бойцы гражданской войны отнеслись к задаче помочь созданию «Истории гражданской войны». «История заводов и фабрик» — это будет история вашего труда в прошлом и настоящем. Эта работа должна развить и укрепить сознание того факта, что вы — единственные хозяева вашей страны, что всё, что вы строите, строится вами для самих себя, для полного удовлетворения всех ваших потребностей, для развития в Союзе Советов новой, вами создаваемой социалистической культуры. Эта история заводов и фабрик должна показать крестьянству великое и решающее значение труда рабочих, она должна внушить колхознику сознание исторической для него необходимости равнения по рабочему, перестройки его психики на рабочий лад, — сознание необходимости полного слияния с рабочим.
В процессе работы над «Историей заводов» молодые литераторы получат возможность достичь той высокой литературно-технической квалификации, которая обязательна для них и необходима для страны. Вместе с этим, члены фабрично-заводских литкружков, знакомясь с прошлым своих дедов и отцов, должны будут укрепить и своё классовое самосознание. В распоряжении писателей-ударников окажется разнообразный материал для их литературной работы, на основе которого ячейкам РАПП легче и удобнее будет вести литучёбу с начинающими авторами.
Рабочие, техперсонал, директора заводов должны оказать изданию «Истории заводов» моральную и материальную помощь. Также помощь должны оказать и научные силы наших культурных центров — Академия наук, ВСНХ [8], ВАРНИТСО [9], сотрудники научно-исследовательских институтов и вузов. Их работа будет необходима в деле организации и редактировании сборников. Было бы очень хорошо, если бы рабочие бумажных фабрик подработали некоторое количество бумаги в фонд издания «Истории заводов». Вероятно, найдутся и другие формы помощи этому глубоко важному делу.
Надобно только понять, что, как всё создаваемое в Союзе Советов, дело издания «Истории заводов» — дело самих рабочих.

Засуха будет уничтожена

Динамомашина, превращая течение воды в электроэнергию, даёт нам тепло и свет, — мы имеем право сказать, что огонь добывается нами из воды. Это — чудесно, но это не самое удивительное из чудес, созданных человеческим разумом. Он научил нас летать по воздуху, плавать под водой, он придал голосу человека сказочную силу — мы научились говорить друг с другом через расстояния в тысячи километров. Машины становятся всё более точными исполнителями воли нашего разума. Мы живём в мире чудес, созданных и неутомимо создаваемых именно этим революционером и чудотворцем — разумом. Он учит нас заменять власть природы над нами — нашей властью над силами природы, учит превращать её враждебные нам силы — в полезные для нас.
Революционная энергия разумной воли человека всё ещё недостаточно ясна массам трудового народа, — не ясна даже и у нас, в Союзе Социалистических Советов, где рабочие и крестьяне — хозяева своей страны и строители своей судьбы. Рабочий народ издавна приучали думать мелкими и лживыми мыслями. Церковь тысячелетия усердно проповедовала хулу на разум и порабощала волю человека; церковь, подчиняясь команде классового государства, громко пела о равенстве всех людей перед несуществующим богом и замалчивала явно существующую подлость социально-политического неравенства между людьми; церковь ставила целью своей проповедь веры и борьбу против деятельности разума как исследователя природы и критика общественного строя. Людям внушали, что разум ничтожен и бессилен открыть «тайны природы», что миром и жизнью людей правит непостижимая разумом воля бога; людей убеждали, что всё, не познанное разумом, — непознаваемо навсегда и также «навсегда» неразрешимы будут противоречия между личностью и обществом, единицей и коллективом. Философы пытались объяснить мир, но не было силы, которая решилась бы перестроить его к общему благу всех единиц всемирного коллектива трудящихся.
Жизнь представляли сложнее и запутаннее, чем она есть на самом деле, — это было выгодно обществу, построенному на зоологическом индивидуализме; индивидуальность воспитывалась и дрессировалась, как собака, назначенная для защиты существующего классового государства. Жизнь капиталистических государств основана на узаконенном бандитизме, на беспощадном грабеже трудового народа, на подлейшей лжи, которая от времени так разрослась, слежалась, уплотнилась, что даже не очень глупые люди принимали и принимают эту ложь за правду.
«Человек человеку — враг» — этого нет в евангелиях и школьных учебниках капиталистических государств, но этим лозунгом, этим сознанием живёт весь капиталистический мир. Человек для капиталиста живёт и ценится только как существо, способное более или менее дёшево работать и дорого платить за различные товары. Рабочие за своё право выработать кусок хлеба для себя, для семьи платят капиталистам миллионы и миллиарды. Идиотизм такого порядка жизни совершенно очевиден, ибо ведь в конце концов не хозяин платит рабочему за его труд, а именно рабочие платят хозяину за право трудиться. «Человек человеку — волк» — это особенно ясно в наши дни, когда капиталисты, ожиревшие на питании кровью рабочих, обессилели, погибают, а всё-таки ещё механически сосут силы рабочего класса и стремятся пожрать друг друга.
В классовом, капиталистическом государстве энергия единицы, все усилия индивидуальности направлены исключительно на защиту её мнимой «свободы», то есть её права жить более или менее сытно и удобно. Всё хитроумие, вся ловкость мелких мыслей индивидуалиста сводится именно к этой заботе о своём внутреннем и внешнем «благоустройстве», о чём бы ни говорил, о чём бы ни писал интеллигент современной Европы, Америки. А говорит и пишет он всегда «по личному вопросу», по вопросу о том, как лучше приспособиться к расшатанной, загнившей жизни, как избежать слишком цинического насилия извне, со стороны общества и государства, иначе говоря — как ухитриться «купить за грош пятаков», потому что энергию интеллигента капиталист оценивает грошами, а пошленькие удобства жизни продаёт человеку за пятаки.

В Союзе Социалистических Советов вся власть находится в руках рабочих, крестьян. За 14 лет своего хозяйствования они изумительным напряжением своей энергии создали и создают чудеса, — это признаётся теперь и врагами их. К сожалению, ещё не все они понимают всю глубину значения своего всевластия, гигантский размах своей деятельности, грандиозность созданного ими за полтора десятка лет — срок до смешного краткий! Если б они все, всей массой понимали это — они достигли бы результатов ещё более изумительных. Среди них, конечно, найдётся немало людей, которые доживут до смерти, так и не поняв глубочайшего значения того, что ими сделано. Это — люди, пленённые и подавленные вековой тяжкой ложью прошлого, люди, которые уже сегодня требуют всего, что ими ещё не создано. Им непонятна очень простая вещь: всё, чего не хватает им, могут создать только сами они, единственные хозяева своей страны, единственные в мире рабочие, которые работают не на капиталистов, а только сами на себя. Именно поэтому и для этого они на свои рубли строят на своей земле для себя огромнейшие, небывалые фабрики и заводы. Именно для того, чтоб укрепить свою власть в мире и выработать для себя всё, что необходимо, они работают с таким героическим напряжением энергии и с таким успехом. Для этого сотни тысяч их детей вооружаются знанием техники, учатся в университетах, торопятся создавать новую культуру. Торопиться — необходимо, потому что нужно вооружить страну железом, нужно непрерывно вооружать и руки и головы, нужно заострять, углублять, усиливать работу разума.
Капиталистический мир не может, не в силах поставить перед собой задач и целей, которые поставила и решает концентрированная, коллективная энергия рабочего класса и крестьянства, — она перестаёт чувствовать себя покорным рабом земли, бессильной игрушкой злых капризов природы, она тоже заражается энергией рабочих людей, способных создавать на земле свою, «вторую природу».

В Союзе Социалистических Советов перед разумом и волею людей становится ещё одна огромная задача, — это задача борьбы против засухи. Ежегодно из песчаных пустынь Средней Азии дует горячий ветер, высушивая хлеба на огромном пространстве Казахстана, Уральской области, Нижне- и Средневолжского края, Украины, Северного Кавказа, захватывая и часть ЦЧО [10].
Ветер этот истребляет миллионы тонн ценнейших злаков. Он несёт с собою мелкую песчаную пыль, засоряет ею плодородные земли, делает бесплодным труд миллионов людей, наносит государству рабочих и крестьян громадные убытки. Бывшие хозяева нашей страны, помещики, не боролись против этого бедствия, да и не хотели бороться: они всегда, при всех условиях были сыты и богаты трудом мужика. Но если б они и захотели, так не могли бы вступить в борьбу со стихийной силою природы иначе, как принудительно погнав на эту борьбу миллионы тех же мужиков. Даже и крупные индивидуальные хозяйства, не говоря о мелких, не могли взять на себя такую трудную задачу, как изменение климата, а здесь речь идёт именно об этом.
Советская власть не имеет надобности принуждать, она стремится уничтожить всякое принуждение, её основная цель — поднять разум всего населения Союза Советов на высоту понимания каждой единицей общегосударственных интересов и задач. Борьба против засухи — общегосударственная задача, и в её разрешении заинтересованы мы все — от пионера до старика-колхозника, от красноармейца до агронома, от чернорабочего до работника науки.
Делая бесплодным труд миллионов людей, природа действует как враг наш, и мы должны единодушно вступить в борьбу против неё как врага. Мы должны повернуть реки в пустыни и оросить их, должны дать воду засушливым местам, укрепить пески посадкой деревьев, покрыть их зелёным покровом кустарников, задержать везде, где это возможно, таяние снега, — всем этим мы сократим, а может быть, и уничтожим действие горячего, убийственного ветра, сжигающего хлеба.
Возможно ли это? Едва ли существует что-нибудь невозможное для разумной воли миллионов людей, направленной к определённой цели. Недавно профессор Омедео, крупнейший специалист, гидро- и электротехник, работающий в Италии и Южной Америке, сказал:
«Если в стране один хозяин, он может сделать всё, что необходимо для счастья его страны, он может даже изменить географию страны. Вы, граждане Союза Советов, уже делаете это: Турксиб и соединение Каспийского моря с Азовским соединяет Сибирь со Средиземным морем.»

Этот человек правильно сказал: у нас, в Союзе Советов, — один хозяин, а у него 160 миллионов голов — неисчерпаемый запас энергии, которая, завоевав себе право свободного развития, быстро и непрерывно растёт количественно, повышается качественно. Повторяю: не все эти головы думают так, как следует, многие из них всё ещё живут по заветам прадедов и дедов, немало таких, которые думают только так, как приказывает текущий день, и не умеют думать о том, чего потребует будущая неделя. «Болезнь входит пудами, выходит — золотниками», глупость — тоже застарелая болезнь.
Но революция — отличное лекарство от этой болезни, ибо она вызвала к делу жизни оздоровляющее начало — социалистическое, классовое самосознание рабочих и крестьян. Силе этого сознания мы обязаны тем, что гражданская война создала из рабочих и крестьян отличных военачальников и партийных вождей. Индустриализация нашей страны воспитывает из простых рабочих от станка тысячи изобретателей, талантливых техников и множество людей совершенно изумительной, разнообразной талантливости. Эти люди — «ударники» в работе по созданию нового мира. Этим людям их одарённость даёт законное право руководить энергией рабоче-крестьянской массы, работой всех граждан Союза Социалистических Советов. Наша страна интеллектуально (умственно) растёт с невероятной быстротою. Мы уже поставили перед собой ряд почти фантастических задач и — разрешили их. Борьба против засухи кажется тоже фантастической задачей. Но это только кажется. Борьба эта — необходима, её нужно начать. Мы должны дать бой злым силам природы, мы все, «от мала до велика», обязаны бороться за счастье нашей великой страны. Мы должны знать, что нет в мире силы, более мощной, чем сила коллективной разумной воли. Чудеса на земле творит разум, только он, и никто больше. Засуху необходимо уничтожить, и она будет уничтожена.

Следуйте примеру рабочего класса Союза Советов

Вот уже 10 лет Межрабпом неутомимо и умело ведёт свою работу. Основоположники этой организации не нуждаются в похвалах, и я не имею намерения говорить им таковые. Но всё-таки невольно сказал, ибо признание за человеком, за группой, за организацией волевой неутомимости — хорошая похвала. Она особенно хороша, когда — в сущности — только «констатирует факт». В данном случае констатируется факт, значение которого нельзя преувеличить: Межрабпом неутомимо и умело работает по организации сознания интернациональной, классовой солидарности пролетариата, он ведёт работу исторически необходимую. Необходимость этой работы настоятельно диктуется всей совокупностью политико-экономических фактов текущей действительности. Даже капиталисты, продолжая бессмысленно фабриковать доллары из крови рабочих, невольно действуют в пользу своего непримиримого врага — рабочего класса. Экономический кризис и бесплодность попыток капиталистов преодолеть его обнажает перед рабочими бессилие капитализма, его изжитость и всё более поучительно обнажает его гнилой, садистский, безумный цинизм. Никогда ещё пред пролетариатом не развёртывалась так ярко картина внутреннего бессилия капитализма, картина бессмысленности и бесчеловечья капиталистической системы хозяйства. Никогда ещё пред лицом десятков миллионов безработных, полуголых, голодных рабочих не доказывалась необходимость искусственного уничтожения избытков хлеба и хлопка. Никогда ещё не говорилось с такой звериной простотою, что издыхающий капитализм можно подлечить только грабежом рабочих — понижением заработной платы. И никогда ещё пролетариат всего мира не находился в таком трагическом положении, в каком находится он в наши дни мирового экономического кризиса, вызванного маниакальной жадностью капиталистов, их культурным одичанием, их смертельной боязнью друг перед другом.
Бессилие капиталистов должно бы внушать пролетариату сознание его силы. 14 лет тому назад это сознание своей мощности и бессилия врага позволило рабочему классу России уничтожить капитализм в своей стране. До Октябрьской революции буржуазные «мыслители» — политики, социологи, журналисты — писали о русском рабочем и крестьянине как о «народе» самом «некультурном», пьяном, безграмотном и как о народе, который обладал исключительной способностью покорности, терпения. Знаменитый историк Моммзен и не менее знаменитый Трейчке говорили о массе русского народа как об «удобрении» для немецкой культуры. Может быть, следуя за ними, а может быть, по чувству отчаяния, один из русских литераторов кричал о своём народе: «Дрянь славянская, народ родной». Автор вот этих строк, возмущённый терпением крестьянства и его забитостью, временами теряя понимание смысла истории, тоже думал о своём народе не очень ласково.
Но «ударил час», история скомандовала «вперёд», и люди, возмущавшие своим позорно пассивным отношением к жизни, превратились в самую активную силу мира трудящихся. Как известно, они начали с того, что взяли в свои руки политическую власть в своей стране. Вместе с этим они взяли на себя и тяжёлое бремя ответственности за судьбу своей страны. Это чувство ответственности всех за каждого и каждого за всех ещё не могло достигнуть в краткий срок полутора десятков лет должной высоты, но это чувство непрерывно растёт, углубляется и создаёт чудеса. Даже классовые враги — самые непримиримые враги — вынуждены признать, что рабочий народ Союза Советов переродился и, если он теперь продолжает «удобрять почву», он удобряет почву для всемирной социалистической революции. Не буду говорить о том, как быстро и как много выдвигает он талантливых людей в область политики, культуры, техники, как мощно он укрепляет занятую им позицию хозяина своей страны, неисчислимо богатой сырьём.
Пролетарии капиталистических стран богаты техникой, созданной их руками. Пролетарии капиталистических стран имеют перед собою поучительный пример хозяйствования рабочего класса в стране с населением в 160 миллионов людей, в стране, где было 25 миллионов крестьян — индивидуалистов, мелких хозяев, чей инстинкт собственничества воспитывался веками. Но это — было. Этого уже нет, и это величайшая победа, одержанная рабочим классом в его борьбе за организацию социалистического государства. Не следует подозревать меня в «патриотизме» и «национализме» — этими грехами я никогда не грешил, они мне органически чужды. Я всю жизнь чувствовал и чувствую себя только пролетарием, и то, что я говорю сейчас, — я говорю как пролетарий, социалист и революционер. Я говорю так потому, что служба революции даёт мне право и внушает необходимость сказать пролетариям капиталистических стран:
— Солидаризируйтесь с коммунистической партией — единственным действительным вождём рабочего класса;
— следуйте примеру рабочего класса Союза Советов, изучайте его работу;
— вооружая капиталистов ваших для войны, не забывайте, что ружья, пушки, газы, выработанные вами, могут быть и будут употреблены против вас;
— не забывайте, что, если ваши капиталисты решатся на войну против Союза Советов, это будет война и против вас.
История призывает вас от работы на дальнейшее закрепощение, на истощение и вымирание ваше — от службы капиталистам — к службе революции, к борьбе за ваше право быть хозяевами вашей жизни.

[Приветствие газете «Техника»]

Надо ли говорить о том, что издание газеты «Техника» — дело необходимое и вполне своевременное? Оно вызвано к жизни боевым лозунгом: «Овладеть техникой!»
Техника — это то, что делает человеческие руки, а затем и мозги — всё более умными и сильными. Началась она с той поры, когда полузверь-человек, овладев огнём, научился ковать и плавить металлы. Если бы он не научился делать это, он, вероятно, так и жил бы зверем на четырёх лапах. Хотя и медленно, но в течение тысячелетий он научился владеть техникой, развивать её, и теперь мы уже не можем представить себе границ дальнейшего роста технических чудес, создаваемых дерзким разумом и умной рукой трудового человека.
В руках капиталистов техника служила и всё ещё служит порабощению рабочего класса и грабежу силы его. Но в Союзе Советов технику взял в могучие свои руки рабочий класс и осваивает её с невероятной быстротой как оружие в своей борьбе за свободу, за право строительства жизни своей на новых, социалистических началах. В краткий срок своей диктатуры пролетариат Союза Советов показал тысячи фактов быстрого освоения мудрости и тайн техники, внёс в область её множество своих домыслов, новшеств, изобретений. Всё это он сделал и делает в процессе труда, у станков, на фабриках и заводах, на «практике». Его техническое творчество, конечно, ещё более разрастётся, расширится, когда он теоретически познакомится с премудростью техники, количество изобретений ещё более увеличится и качество их будет значительней. Это — ясно.
Если я правильно понимаю цель газеты «Техника», цель её — вооружить фабрично-заводской, технический актив знанием теории, научить считать и рассчитывать, экономить свою силу и материал, понимать и беречь машину, станок. Это — в наших условиях — дело великого значения, и делу этому каждый должен служить как делу самовооружения, самозащиты. Я сердечно приветствую редакцию «Техники», горячо желаю ей успеха и уверен в успехе.

«История молодого человека»

В 1932 году Журнально-газетное объединение даёт приложением к журналам «Огонёк» и «Рост» ряд романов, объединённых одной темой — история молодого человека XIX столетия.
Какая цель издания?
О каком молодом человеке XIX столетия идёт речь, и почему наша молодёжь должна ознакомиться с его историей?
Молодой человек этот — самая значительная фигура литературы XIX века. Он не исчез и в XX, он существует в наши дни, а потому вполне своевременно осветить историю его рождения, его значение в жизни, уместно подумать о том, какова его роль в стране, где строится первое в мире социалистическое общество.
Историческая значительность этого молодого человека утверждается тем фактом, что на протяжении почти полутораста лет о нём, о драмах его жизни писали книги все крупнейшие литераторы Европы и России, — писали и всё ещё продолжают писать. Не будет преувеличением, если скажем, что жизнь этого человека служила основной темой литературы XIX столетия. Известно, что этому столетию предшествовала трагедия французской «великой» революции и что в течение его разыгрывались драмы 30-го, 48-го и величайшая из них — драма 71-го года. В этом веке на сцену истории выступил новый герой — пролетариат, выступил как сила, осознавшая своё историческое значение и своё право на борьбу за власть против буржуазии, которая во Франции его руками, его силой вырвала власть из рук феодального дворянства. Совершилось в XIX веке и ещё немало событий такого огромного, решающего значения, как, например, рост экспериментальной науки и рост техники.
Однако художественная литература не обратила должного внимания на бури классовых драм, на проблемы социального бытия, а предпочла посвятить исключительно мощные силы свои изображению драм личной, индивидуальной жизни. При этом следует отметить, что она не пользовалась как материалом своего творчества биографиями наиболее крупных и характерных людей эпохи. Она почти не уделила своего внимания деятелям французской революции или красочным «героям» наполеоновских войн. Казалось бы, что творческую силу романистов, их, так сказать, ремесленные симпатии должны были привлечь к себе столь яркие фигуры, как, например, граф Мирабо или Дантон, Роберт Оуэн, Сен-Симон или Гракх Бабёф, как знаменитый революционер в области науки — химик Лавуазье или не менее знаменитый физик Фарадей, выходец из рабочего класса, как Михаил Ломоносов и другие люди этого ряда, — люди, которые фактом бытия и творчества своего говорили о том, какие могучие силы скрыты в тёмной массе трудового народа. Обойдены вниманием литераторов и такие фигуры, как сын трактирщика Иоаким Мюрат, впоследствии король Неаполя, сын бондаря и рядовой солдат — маршал Ожеро, сын рыночной торговки — маршал и герцог Ней. Литературно интересен был и сам Наполеон, «последний из кондотьеров» и фабрикант «героев» в течение двух десятков лет войны; не показаны миру литературой XIX века промышленники и банкиры во всем их отвратительном и фантастическом величии.
Художники слова посвятили своё мастерство главным образом изображению личной жизни некоего молодого человека, который не отличался особенной даровитостью ума и силою воли, — человека, в сущности, весьма «средних качеств». Чем же можно бы объяснить этот интерес литераторов эпохи разнообразных героев, — интерес к молодому человеку «средних способностей»? Вероятно, только тем, что сами литераторы, несмотря на их исключительную талантливость, а в некоторых случаях даже гениальность, были социально — кровно и духовно — родственны герою, излюбленному ими.

Духовным родоначальником молодого человека, о котором идёт речь, можно считать Жан-Жака Руссо — блаженного Августина XVIII столетия. Жил Руссо в «эпоху просвещения», в тот век, когда исследующий разум властно заявил о своём праве критики и решительно вступил в бой против хитростей католицизма, против чувства веры, против церковной мистики. Руссо был сотрудником Вольтера, Даламбера, Дидро по работе в знаменитой «Энциклопедии», но он решительно поставил чувство выше разума. Он был гораздо больше католик, чем «свободный мыслитель», и в его «Рассуждении о причинах неравенства людей» основные социалистические посылки кажутся списанными у Лактанция, церковника IV столетия, а обличения современного ему, Руссо, социального строя уступают в силе обличениям епископа Гиппонского, который тоже считал государство «греховной силой». Он не говорил вслед за Августином: «Верю, потому что — невероятно», но его «Речь о науках» — речь мистика, церковника, уверенного во вреде наук. В сочинении этом сказано, что «науки выдумал один из богов — враг душевного покоя людей», — ученики Руссо назовут этого бога Дьяволом. А в трактате о неравенстве людей, между прочим, дана такая оценка книгопечатания: «Если взглянуть на ужасные беспорядки, которые книгопечатание уже вызвало в Европе, и если о будущем судить по распространению, которое зло получает со дня на день, то легко предвидеть, что государи не замедлят приложить столько же стараний к тому, чтоб изгнать это ужасное искусство из своих владений, сколько они раньше прилагали стараний к введению его».
Психологическое сродство Аврелия Августина, который жил в IV–V веках, и Жана Руссо, человека XVIII столетия, весьма заметно в «Исповедях», написанных тем и другим.
Руссо был прежде всего человеком верующим, а исследующим — настолько, насколько это требовалось для укрепления его чувства веры. Веровал же он, — как сказано в его «Исповеди», — веровал он в то, что является существом совершенно исключительным, даже как-то иначе, лучше, чем все другие люди, созданным природой. Убеждение в своей личной исключительности и оригинальности внушило ему мысль, что и вообще только личность, стремясь к дальнейшему совершенствованию своих качеств, основанных на чувстве, — только личность, единица творит новые формы жизни и ведёт за собою обыкновенных рядовых людей. Он успел сказать это достаточно красноречиво, с предельной ясностью, — это учение и даёт нам право считать Руссо первым, самым талантливым апостолом индивидуализма. Его влияние на современников было огромно и широко. Иммануил Кант, основоположник индивидуализма в философии, зачитывался его «Речью о науке». Шиллер обращался к Руссо с такими словами: «Пусть безумие руководит миром! Вернись домой к своим братьям-ангелам, от которых ты снизошёл к нам». Сын прачки, а впоследствии генерал-лейтенант русской службы и автор «Фауста» Фридрих Клингер находил, что природа открыла Руссо свои святейшие и сокровенные тайны. Особенно сильно было влияние Руссо на немецкую литературную молодёжь второй половины XVIII века. Проф. М. Розанов, автор книги «Якоб Ленц, поэт периода бури и натиска», устанавливает три тенденции, несомненно заимствованные у Руссо романтиками того периода: культ личности, культ чувства и культ природы. Якоб Ленц, один из литераторов той поры, поучал, что подлинное знание доступно только личности гения, «только гений способен проникнуть в глубочайший смысл всех явлений и существо всех сущёств. Гений не нуждается в опыте, он познаёт силою интуиции и более истинно, более глубоко, чем обыкновенный человек познаёт усилиями разума».
Утверждали, что чувство всегда и строго индивидуально и якобы совершенно независимо от внешних впечатлений бытия, от условий эпохи, влияний класса. Вертер, герой романа Гёте, говорит: «То, что я знаю и думаю, могут знать и другие, сердце моё принадлежит только мне». Признавалось, что голос сердца — голос божий: отдаваясь влечению сердца, человек как бы вступал в связь с таинственными силами мира. Всё это весьма похоже на бред, но в это верили как в «священную истину».
Может быть, в мелких, экономически немощных немецких государствах, где значение личности было особенно ничтожно, буйные фантазии романтиков способствовали росту сознания собственного достоинства молодого человека той поры. Но в то же время убеждение в своей «исключительности» должно было вызвать в единице ощущение социального одиночества, должно было воспитать чувство вражды к обществу и государству, привить единице странную болезнь, — её можно назвать социальной слепотой. Вообразив себя гением, силою, которая способна единолично разрешить все «загадки бытия» и судьбы народов, молодой человек не находил для себя места в жизни, и ему некуда было деваться, кроме как «замкнуть дух свой в самом себе», бежать в пустыню бесплодных, романтических мечтаний, в Фиваиду эгоцентризма и мистики, куда — в первых веках христианства — скрывались от грешного мира монахи. Точно так же, как монахи считали страдание уделом истинного христианина, Шатобриан и многие другие романтики признают страдание уделом всякой выдающейся личности.
Виконт Франсуа Шатобриан, виконт Луи Бональд, граф Жозеф де-Местр и прочие реакционеры, «могильщики революции», признавали страдание уделом бытия своего не потому, что они исповедовали религию «страдающего бога» — Христа, а потому, что они были осколками разбитого, осуждённого класса. Вполне допустимо, что они, аристократы, действительно страдали, создавая «идеологию» для лавочников, для людей, которые отрубили головы их королю и сотням людей их класса. Но вместе с ними в том же направлении уже работали дети лавочников, как, например, Балланш, сын книготорговца, и другие молодые люди буржуазии, люди, напуганные революцией и вождём её — критическим разумом «века просвещения». Критика уже мешала строительству государства лавочников, железного пресса для выжимания золота из крови и плоти трудового народа. Нужно было погасить, стереть провозглашённые революцией лозунги «свободы, равенства, братства», и этому делу ничто не могло послужить лучше, чем служила мистическая идеология церкви.
Но всякая религия — а христианская особенно — усердно заботясь о том, чтобы трудовой народ покорно подчинялся воле командующего меньшинства, чтобы раб считал владыку «властью от бога», — всякая религия неизбежно должна воспитывать владык, и все религии так или иначе принуждены утверждать значение личности, единицы, ставить её против массы как монарха, пророка, вождя, героя, — в конечном счёте — как «спасителя».
По закону диалектики это учение, внедрённое в практику жизни, должно было обратиться в свою противоположность, оно и обратилось: XIX век, век неограниченной власти буржуа, стал веком развития анархизма. Железный пресс буржуазного государства не щадил и своих детей, а многие из них, воображая себя достойными высоких позиций, не находили места в жизни иного, чем должность приказчика в лавочке или служащего в конторе, а Шатобриан учил их: «Человек должен стремиться только к личной независимости». Будем смеяться над воплями толпы и довольствоваться сознанием, что, пока мы не вернёмся к жизни дикарей, мы всегда будем рабами того или другого человека, — говорил Шатобриан. Другой последователь Руссо, Сенанкур, заставляет героя своего романа «Оберманн» сказать: «Я блуждаю среди толпы, как человек, который неожиданно оглох». «Это — искусственная глухота, её воспитало полное презрение ко всем человеческим затеям», — как вполне правильно указал де ла Барт в своих лекциях о «Литературном движении на Западе первой трети XIX столетия». Этой социальной глухотой и слепотой страдали весьма многие из героев русской литературы, и главнейшие мысли «исключительных» людей были прекрасно знакомы человеку, изображённому Достоевским в «Записках из подполья». Презрение к жизни «толпы» и желание бежать от действительности тоже дошло до наших «исключительных», и в 1905 году, когда наша «толпа», движимая сознанием своего права борьбы против класса грабителей её труда, мощно пошевелилась, — Валерий Брюсов, несколько смущённый её «чугунным топотом», пропел:
А мы, мудрецы и поэты,
Хранители тайны и веры,
Унесём зажжённые светы
В катакомбы, пустыни, пещеры.


Эгоцентризм Шатобриана и предшественников его — немецких романтиков XVIII века — с предельной полнотой и ясностью изобразил в 1845 году духовный сын Руссо — Макс Штирнер в книге «Единственный и его собственность». Можно сказать, что с начала XIX века на теле буржуазии появилась некая — сперва не очень болезненная — опухоль, стало разрастаться нечто вроде «дикого мяса». Постепенно разрастаясь, оно начало действовать разрушительно. Но снова, как в XVIII веке, разрушая понемногу церковные, консервативные и вообще ограничительные идеи буржуазного общества, «исключительные личности», эти «лишние люди» буржуазии, всё-таки в огромном большинстве были и остались её кровными детьми. И, создав в области литературы немало поучительного, исторически неоспоримо драгоценного, подробно изобразив и «душу» и быт своих отцов, они с полной, исчерпывающей ясностью показали нам творческое бессилие буржуазии и рассказали весь драматический процесс постепенного банкротства индивидуализма, — процесс, который возник почти на другой день после победы буржуа над феодалом и так отвратительно заканчивается в наши дни.

Бессмысленная жадность к наживе, притупив интеллектуальные способности буржуазии, сделала её близорукой и отвратительно консервативной.
Стремясь к наслаждениям чувственным и быстро растрачивая силы свои на этом пути, буржуазия XIX века в массе своей являет картину истощения интеллектуальной энергии. В XVIII веке она была умнее, энергичней, талантливей, тогда она умела ценить своих Вольтеров, разрушителей идеологических основ феодального строя. В XIX веке её дети начали разрушать основы её строя, её быта.
Очень характерно, что XIX век в литературе многократно восстановил и разработал средневековую церковную легенду о человеке, который в жажде славы и наслаждений продал душу свою дьяволу. Легенду эту обрабатывали Гёте, Клингер, Ленау, Поль Мюссе в романе «Пан Твардовский», приписываемом Крашевскому; она у нас выдержала бесконечное количество «лубочных» изданий.
Настоящим героем этой легенды является, в сущности, не Фауст, а Дьявол, символ того самого разума, работа которого в XVIII веке разрушила церковно-феодальную идеологию государства дворян. Во всех «Фаустах» рассказывается, что из договора, из союза с Дьяволом-разумом человек никакой пользы для себя не извлёк, а только преждевременно попал в ад. Это совершенно верно, если адом считать жизнь, так бессмысленно и бесчеловечно устроенную мещанством Европы и Америки.

Если читать Руссо, Канта, Фихте, Шеллинга, Томаса Карлейля, Маколея, Макса Штирнера, Прудона, Бакунина, Кропоткина, Фридриха Ницше, Лаврова, Михайловского, Константина Леонтьева, — если читать только этих авторов из десятка созвучных им, мы получим впечатление очень мощного хора, который непрерывно и на весь мир поёт гимн личности, гимн индивидуализму.
Десятки крупнейших мыслителей XIX столетия посвятили таланты свои делу вооружения личности на борьбу за её «счастье», за её благосостояние, её «приоритет», главенство в жизни, в истории.
Буржуазия строила паскудное царство своё на жесточайшей конкуренции, ей требовались крепкие, беззастенчивые люди. Не помню кто — Трейчке или Моммзен — сказал: «Немец должен быть самым сильным человеком Европы». Это мог сказать любой из них, это говорили Бисмарк и полоумный Вильгельм Второй, этого, кажется, не говорили так просто англичане и французы, но и они, как вся буржуазия Европы, стремились воспитывать «сильных», крепких людей. К тому же пошевеливалась «толпа» и для неё требовались «герои», вожди. Их тоже нужно было воспитать так, чтобы они не отвели «толпу» куда-нибудь влево с той дороги, по которой шла буржуазия.
«Героя я ищу… не странно ль это, когда у нас что месяц, то герой!» — иронически восклицал в 1821 году Байрон, один из величайших «лишних людей» начала XIX века. Байрон иронизировал, а виконт де Бональд мрачно ворчал: «Вспоминаешь слова папы Пия XI: «У нас каждый холоп может стать королём». Бональд, один из могильщиков революции, проповедовал «закон троичности», выдуманный им. По этому закону бог — причина, мир — следствие, Христос — орудие, посредине между богом и миром; в человеке душа — причина, члены — орудие, следствие — воспроизведение жизни. Бональд соглашался с Руссо в том, что человечество пошло по неверному пути и что вся культура нового времени — культура ложная. Все научные открытия, изобретения или никому не нужны, или прямо вредны, а всё, что нужно человеку, открыто ему учением церкви. Кроме Бональда, такие же реакционные идеи проповедовали роялист Балланш, граф Жозеф де Местр и многие другие, — для всех их очень характерно отрицательное отношение к науке, к технике, — отношение, которое начинает возрождаться в мозгах буржуазных «мыслителей» наших дней.
Слова папы Пия XI Бональд вспомнил в годы наполеоновских войн, когда дети трактирщиков, бондарей, торговок, прачек становились королями, герцогами, генералами, а подлинные короли уже начинали служить приказчиками и холопами буржуазии, в парламентах заседали, «управляя судьбами народов», лавочники, адвокаты, авантюристы. «Управление судьбами народов» сводилось к придумыванию «нациями» планов взаимного ограбления и методов наиболее суровой эксплуатации труда рабочих масс.
Выше было указано, что литература XIX века не заметила столь решительного перемещения фигур, не остановила своего внимания на выходцах из массы, не признала их героями, достаточно интересными для романов. Случилось так, что литераторы, как будто заболев социальной глухотой, о которой говорил Оберманн, не услышали гимна герою, — гимна, который должен был воспитать героев. Они обратили своё внимание на молодого человека средних качеств и в продолжение целого столетия изображали под разными именами и фамилиями всё одно и то же лицо. Они так часто писали портреты его, что он, повторенный сотни раз, уверовал в «неповторимость личности». Разумеется, Чацкий, герои Байрона, «Сын века» Альфреда Мюссе и Печорин внешне не очень похожи на таких увальней, как Обломов, Нехлюдов, Оберманн, Адольф, но всё же они — дети одной матери. Жюльен Сорель, Раскольников, Грелу — их родные братья, но, разумеется, смелее и активнее; эти трое, проверяя «исключительность» свою, не остановились и перед убийствами. Старшие братья Карамазовы имели духовных братьев своих среди немецкой молодёжи XVIII века, и если б Карамазов-отец внимательно прочитал пьесы Шиллера «Дон-Карлос», «Разбойники», — дети были бы более понятны ему.
Общее и неоспоримое, что роднит почти всех героев европейской и русской литературы XIX века, — это, кроме их социальной слепоты и глухоты, пристрастие к бесплодным размышлениям в условиях полного безделья. Западные поклонники и последователи Руссо, иоображая, что они живут чувством, погибали, отравленные мыслью, сила которой тратилась ими на исследование таинственных глубин их собственного «я».
«Познание непознаваемого» — точнее, непознанного — одно из очень милых развлечений, но практические результаты оно, может быть, даст только тогда, когда это будет не развлечением единиц, а серьёзным делом многих тысяч людей. Как всё на свете, даже мыльный пузырь заслуживает изучения, но бесполезно писать биографию человека, который существует ещё только в стадии зародыша.
Индивидуалисты существуют, но гармоническая индивидуальность возможна будет лишь тогда, когда интеллектуальное и эмоциональное развитие личности не будет ограничиваться, искажаться идеями нации, класса, церкви, условиями непрерывной и беспощадной борьбы всех со всеми, волчьими условиями жизни современных рабов капиталистического строя.
Известно, что Россия была, как всякое буржуазное, классовое государство, построена по типу зоопарка. В буржуазном государстве, повторю ещё раз, человек живёт в напряжённом состоянии непрерывной заботы о личной самозащите от ближних своих, в постоянном стремлении к самовооружению, к защите деньгами, в заботе об охране занятого места, в желании сменить его на другое, более высокое, к натачиванию охраняющих «права личности» идеек и штыков, в заострении индивидуализма.

В России люди были ещё крепче заперты в тесные клетки «сословности».
Народ был совершенно лишён каких-либо прав.
«Картина жизни» этого народа ярко написана историком Ключевским, но гораздо более правильно — товарищем М.Н. Покровским. Очень много дал для понимания жизни трудового народа сын дьячка и крестьянки профессор Афанасий Щапов, один из замечательных «лишних людей» буржуазии; его честность и талантливость послужили для царской власти поводом сослать его в Сибирь, где он, сорока шести лет от роду, и погиб в нищете. Он, в сущности, первый ясно и твёрдо поставил вопрос о месте и значении трудового народа в истории России. Он говорил: «Когда я изучал историю Устрялова и Карамзина, мне показалось странным: почему в истории этой нет истории масс, истории так называемого простого, чёрного народа? Разве это огромное большинство не имело значения для развития нашей страны?» Но во взглядах Щапова было нечто от церковной догматики, и на этот недостаток его миросозерцания правильно указал другой «лишний» и тоже преждевременно погибший человек — Н.А. Добролюбов.
Очень трудно перечислить количество «лишних людей», которые родились в среде русского дворянства и мещанства и которых дворяне и мещане вытеснили, выдавили из своей среды, а самодержавие — уничтожило.
Буржуазный, мещанский индивидуализм — стремление личности к самообороне против всестороннего гнёта буржуазного классового государства, основанного на конкуренции, на борьбе единиц за удобное, командующее место в жизни. Индивидуализм, вызванный к жизни классовым строем, не может не ограничивать свободное, всестороннее развитие личности, не может создать ту индивидуальность, которая неизбежно родится в социалистическом государстве равных. На войне нет времени чистить ногти, и по этой же причине невозможно заниматься делом «самосовершенствования» там, где все силы единицы тратятся на самозащиту.
Русская интеллигенция росла и развивалась в условиях совершенно зверских, — это неоспоримо. Европейская буржуазия не угнетала, не оскорбляла своих интеллигентов так гнусно и грубо, как самодержавная власть Романовых и полудикий русский буржуа. Русская интеллигенция имеет право гордиться обилием и разнообразием своих талантов, она может сказать, что была самой свободомыслящей силою XIX века.
И всё же клеймо классовой психологии, глубокая татуировка зоологического, мещанского индивидуализма глубоко въелась в плоть её. Значительная часть её оказалась органически неспособной понять всемирное значение Октябрьской революции, оказалась органически враждебной революционному социализму Ленина. Она пыталась продать свою страну, свой народ буржуазии Европы, она способствовала истреблению сотен тысяч рабочих и крестьян в гражданской войне.
И вот теперь мы видим, как эта часть интеллигенции и эмиграции озверела, отупела, позорит себя гнусной клеветою на свой народ, воет волчьим воем, призывая на голову его все беды и напасти, все «казни египетские». Едва ли в истории человечества найдётся поведение более позорное, чем поведение «интеллигентов» русских, обитающих в Праге, Париже и других грязных гнёздах европейской буржуазии.

Вероучители победоносного мещанства с начала и на протяжении всего XIX века стали воспевать индивидуализм, воспитывать сильных, крепких людей, но в то же время XIX век, — век мощного развития науки, техники, промышленности, торговли деньгами, век бесчеловечной, цинической эксплуатации белых и цветных рабочих всей земли, — этот век был веком широчайшего развития пессимизма, учения о бессмысленности жизни. В философии он дал столь ярких выразителей его, как Шопенгауэра, Гартмана, Леопарди, в поэзии — Байрона, Ленау, Мюссе, Лермонтова, Бодлера, Сологуба, — называю только самых крупных выразителей пессимизма. Это настроение безнадёжности не чуждо было Гёте — в «Фаусте», Шиллеру — в «Дон-Карлосе» и «Валленштейне». В прозе пессимизм тоже имел десятки талантливейших выразителей.
Все указанные здесь противоречия, вся путаница умозрительных размышлений, все социально-экономические причины вырождения и банкротства мещанского индивидуализма будут показаны в предисловии к томам «Истории молодого человека XIX столетия». Вероятно, уже нет надобности говорить о том, почему наша молодёжь должна ознакомиться с этой историей. Но всё-таки намекну в нескольких словах — почему именно? Не говоря о том, что в каждом из нас всё ещё живёт ветхий Адам мещанства и в каждом есть — более или менее — тяга к устройству личного благополучия за счёт чужой силы, то есть воспитанный веками волчий индивидуализм ещё не издох, — в наших, современных условиях реконструктивного периода существуют кое-какие возможности развития индивидуализма. Это надобно знать и твёрдо помнить. Пролетарская, рабочая молодёжь, так героически строящая социалистическое общество, где личности будет предоставлена полная свобода развития всех её качеств, — пролетарская, рабочая молодёжь должна хорошо понять различие между необходимостью воспитания новой, социалистической индивидуальности и уродующим человека животным, звериным индивидуализмом мещан. Она должна следить, чтобы на её здоровом, мощном теле не разрослось то дикое мясо, вернее — та раковая опухоль, которая обессилила, вызвала внутреннее загнивание мещанского мира и окончательно разлагает его. Молодёжи нашей следует понять очень простую вещь: дети должны быть умнее, сильнее своих отцов; они будут такими, если хорошо ознакомятся с ошибками прошлого и глубоко освоят всё лучшее, жизнеполезное, что придумано отцами, начато ими, что исторически, идеологически неизбежно истекает из их сурового революционного опыта.
Наступил момент, когда и слепым и глухим должно быть совершенно ясно, что безответственная кучка грабителей чужого труда, организация паразитов человечества грозит разрушить культуру, которая создавалась не только физическим трудом рабочих, но и талантливейшими выдвиженцами рабочей массы во все области творчества. В наше время можно не вспоминать о Фарадеях и Ломоносовых как счастливых исключениях, — пролетариат Союза Советов эти исключения делает обычаями. Буржуазия Европы и Америки провокаторски вызывает то там, то тут стихийные взрывы неорганизованных сил. Вожди социал-демократии превратились под влиянием всемирного мещанства в цепных и комнатных собак его. Единственной силой, способной организовать классовое революционное сознание пролетариев всех стран, является III Интернационал. Рабочий класс Союза Советов — их передовой отряд и, по праву первого, одержавшего победу над грабителями мира, должен быть и является учителем миллионов своих братьев по классу, по духу.
Но плох тот учитель, который не учится или учится мало. Нет оружия более острого, чем знание, основанное на трудовых процессах, на изучении прошлого человечества. Для того чтобы смертельно бить врага, необходимо хорошо знать врага.

За работу!

1 октября 1931 года в Ленинграде состоялось совещание массового сектора ГИХЛ [11] по вопросам о приёмах и формах работы над материалом по «Истории заводов». Прочитанная мною стенограмма совещания воспроизводит несколько очень длинных речей. Речи эти, должно быть, утомили участников собрания, и в конце его один из них, вероятно, шутя сказал: «Горький заварил кашу, а мы расхлёбывай её». Шутка — хорошее дело, но «ничто не возникает без основания, почему оно возникло», и на эту шутку я должен ответить. Извиняюсь, — как говорят вежливые люди, — но «кашу заварил» не я, заварило её стремление рабочего класса к самопознанию, то есть к познанию своего исторического прошлого, что совершенно необходимо для освоения смысла событий, творимых в настоящем, и уяснения прямых путей к целям будущего. Дороги в будущее у нас обильны, проложены довольно широко, прорубаются и мостятся всё шире, это — так! Но для многих молодых людей, которые не прошли суровую школу классовой борьбы и совершенно не знают условий жизни рабочего класса в «доброе старое время», всё ещё не исчезла опасность свернуть, незаметно для себя, в болото мещанского благополучия, — благополучия, основанного на крови их отцов. Болотце это ещё не совсем осушено, и оно имеет своих поклонников, защитников, поэтов. Отцы выгнали из своей страны капиталистов, но врагами рабочего класса были не только фабриканты и помещики. Мелкая буржуазия, городское мещанство заражало его разнообразными ядами своей «психологии» и вовлекало сотни рабочих в тёпленькую тину своего болотца, увеличивая количество паразитов трудового народа. Это надо знать, и это надо крепко помнить. Капиталисты, стремясь выжать из плоти рабочего класса как можно больше жирного, бесполезного золота, которым они как будто скоро уже совсем подавятся, — капиталисты распоряжались — и в Европе ещё распоряжаются — плотью и кровью рабочих так же, как рабочие распоряжаются железной рудой и всяким сырьём, переваривая руду в сталь, сырьё — в бесчисленное количество общественно необходимых вещей. Противопоставление этих двух деятельностей обнажает до костей и до корней идиотизм капиталистического государства. Этот идиотизм, анархизм и бесчеловечный цинизм с предельной ясностью изобличён В.И.Лениным, человеком, чей гениальный разум ещё в 1907 году, когда вожди социал-демократии Европы ходили по земле в приличных одеждах, предвидел, что эти вожди переоденутся в ливреи лакеев капитала и предадут рабочий класс, что они и делают. Делают они это именно потому, что яд психологии мещанства — сильно действующий яд, в классовой борьбе он играет роль отравляющего газа.
Рабочий класс Союза Советов — гигант, обладающий неисчерпаемым количеством трудовой, физической энергии, которую до Октября 1917 года бездарно и бесчеловечно грабили и растрачивали капиталисты России и Европы. Рабочий класс Союза Советов пережил драмы, которых не переживал пролетариат Европы. 9 января 1905 года, истребление рабочих в 1906—08 годах, каторга для тысяч, каторжная работа на Амурской колёсной дороге, массовый расстрел на Ленских приисках — всё это только наиболее крупные эпизоды сплошной, непрерывной трагедии. Возможно, что настанет день, когда пролетариат Европы позавидует, что он не пережил того, что пережито пролетариатом Союза Советов, и что он не знает истории рабочих нашего Союза.
14 лет назад рабочий класс Союза, руководимый партией большевиков, воспитанных Лениным, взял в свои руки политическую власть и начал всевластно хозяйствовать в своей стране, быстро и всё быстрее превращая физическую энергию сотен тысяч своих единиц в коллективную интеллектуальную, творческую энергию. Могучий поток этой энергии, укрепляя диктатуру рабочих, создавая чудеса в области индустриализации страны, с каждым днём всё более и более обогащает её. Самое великое, что сделано коллективным диктатором Союза Советов, — это полное освобождение крестьянства из-под убийственной «власти земли», освобождение десятков миллионов людей от вековых унизительных суеверий и предрассудков, от всей той древней тьмы, которая сделала царскую, дворянскую, купеческую Русь самой тёмной, некультурной, нищей страной.
Как же случилось, что вот эта отсталая страна вдруг стала самой яркой точкой на земле, что на ней сосредоточены внимание, симпатии и надежды пролетариев всех стран? Как случилось, что затравленный, замученный народ вдруг встал на ноги и пошёл — один, первый — к великой цели пролетариата всего мира? Как развилась и выросла эта сказочная энергия? Сколько усилий затрачено рабочим классом старой царской России для того, чтобы создать из плоти и крови своей партию большевиков, аккумулятор его энергии?
Вот это должна знать наша молодёжь, и на эти вопросы обязана ответить ей «История заводов». У нас есть книги по истории партии, но они, рассказывая о политической борьбе труда и капитала, о росте партии, о её битвах с меньшевиками и эсерами — врагами пролетариата, — почти или совсем не изображают бытовых условий, в которых развивалась эта борьба, не говорят о будничной жизни рабочих, о их культурном уровне до Октября, не касаются всей рабочей массы как бесправного орудия капиталистов и в то же время фактического двигателя промышленности, обогатителя огромной страны.
Наша молодёжь, а особенно крестьянская, то есть большинство молодёжи, совершенно не знает прошлого и поэтому недооценивает значения настоящего, неясно видит цели будущего. Это надобно повторять тысячи раз, и с этим нужно бороться до той поры, пока оно не исчезнет. Наша молодёжь не подвергается, как прежде, уродующему давлению чуждого ей класса, он уничтожен вместе с его боевой дружиной, его охраной — церковниками, мещанской прессой и другим мусором, который создали капиталисты и на который опирались они. Мусор выметен, но не весь, и осталось очень много ядовитой пыли. Надо знать прошлое во всём его мрачном бытовом бесчеловечии, с его гнусным цинизмом, с его изумительным лицемерием. Это необходимо для того, чтобы воспитать в себе органическое отвращение к капиталистическому прошлому, чтобы тонко чувствовать раздражающее влияние его пыли, чтобы научиться исторически мыслить, чтобы насытить боевую теорию ленинизма фактами и углубить её, чтобы усвоить дух большевизма, его непримиримость, его гибкий разум, отточенный историей прошлого.
Всё это нужно знать и потому ещё, что хотя капиталистический мир и загнил и разлагается, но в предсмертных судорогах своих он ещё может ударить по Союзу Советов. Мы уже столько сделали нового, что имеем полную возможность сравнить трудовые и бытовые условия прошлого с трудовыми и культурными успехами настоящего, с гигантским размахом нашей индустриальной, культурной, коммунальной стройки, изменяющей лицо земли нашей. Молодёжь должна понять, что она живёт и годы, когда осуществляется, реализуется нечто гораздо более значительное, чем все благожелательные фантазии социалистов-утопистов.
На работе по «Истории заводов» литературная молодёжь получает возможность научиться писать о живом, историческом деле её класса. Учат факты. В Союзе Социалистических Советов создаются почти ежедневно небывалые факты величайшего напряжения энергии, воплощения её в жизнь, в действительность.
На работе по «Истории заводов» должны образоваться кадры людей, которые со временем обязаны будут создать «Институт по изучению роста и развития социалистической промышленности в Союзе Советов».
За работу, товарищи! Поменьше речей, красноречия, побольше дела. За работу по созданию большевистской «Истории заводов»!

О «библиотеке поэта»

Наша молодёжь должна иметь ясное представление о месте и значении поэзии в истории культуры, о том, какую роль играла поэзия в истории роста, упадка и разложения буржуазного общества. Почему с начала XIX века буржуазия — класс-«победитель» — выдвинула из своей среды так много крупных поэтов-пессимистов? Почему они, люди разных стран, различных языков, как будто поставили перед собой одну цель — примирить победителей и побеждённых на учении о бессмысленности бытия, о бессилии разума и воли людей разрешить «проклятые вопросы» жизни? Почему буржуазия — «победитель» — не создала поэзии мужественного, героического характера? Потому ли, что она строила жизнь свою на порабощении трудового народа, а это давалось ей механически легко, не требуя от неё особенно высокого напряжения энергии? Потому ли, что общественный строй, весь смысл его, сводился и сводится к бесчеловечному, грязному делу наживы, к безумному процессу накопления денег, а XIX век особенно поражающе ярко обнаружил этот свой смысл перед наиболее талантливыми и честными детьми той же буржуазии, и отсюда у детей развилось отрицание смысла жизни, презрение к ней, склонность к «мировой скорби», к пессимизму и мизантропии?
Настроением этим, как известно, заражены были Байрон и Леопарди, Ленау и Альфред Мюссе, Боратынский, Лермонтов, Бодлер, Сологуб и многие другие; не чужды были ему даже «олимпиец» Гёте и пламенный Шиллер.
На все эти вопросы отлично ответила бы история европейской поэзии XIX века, но издательство, оставляя за собой право и обязанность дать эту историю в будущем, считает необходимым сначала ознакомить молодёжь Союза Советов с историей роста и развития русской поэзии в XIX веке.
Наша молодёжь — растущая, восходящая сила, призванная логикой истории создать новые формы и условия жизни. Она должна знать историю развития и разложения буржуазии, знать, какие причины вызвали упадок буржуазии, на чём споткнулось европейское и русское мещанство, с какой полнотой и правдивостью изобразили поэты, дети буржуазии, процесс истощения сил своих отцов и личные свои драмы — драмы «лишних людей», не удовлетворённых действительностью, созданной отцами. Всё это совершенно необходимо понять молодым нашим читателям.
А поэтам нашим, кроме всего этого, нужно хорошо знать историю русской поэзии и знать, какими приёмами техники слова пользовались поэты прошлого времени, как развивался, обогащался язык русской поэзии, как разнообразились формы стиха. Нужно знать технику творчества. Знание техники дела — это и есть знание дела. Техника, взятая в целом, во всех областях труда и творчества, является одной из основных сил культурного роста, одной из сил, ведущих весь процесс культуры. Можно много видеть, читать, можно кое-что вообразить, но, чтобы сделать, — необходимо уметь, а уменье даётся только изучением техники. В работе со словом и над словом участвует способность изобретать, — мы хорошо знаем, как мучительны и бесплодны труды изобретателя, не знакомого с техникой, и как часто изобретаются вещи, давно и хорошо известные.
Не многие из наших поэтов могут похвастаться тем, что знают своё дело так хорошо, как следует знать его. И не многие из них понимают, насколько глубоко действительность, творимая рабочим классом Союза Советов, волнует весь трудовой мир небывалыми надеждами и предчувствием неизбежной трагедии всемирной борьбы лишённого собственности, но богатого революционной энергией пролетариата против богатой золотом, но нищей духом мировой буржуазии. Жизнь требует героической поэзии, поэзии углубления в смысл нарастающей трагедии. Никогда ещё жизнь не требовала от поэта и вообще от литератора так много, и никогда литература не давала так мало, так скупо, как даёт в наши дни. Это можно объяснить только узостью кругозора литераторов, недостатком их внимания к жизни, недостатком знаний о ней. Не зная истории культуры, невозможно быть культурным человеком, не зная прошлого, невозможно понять подлинный смысл настоящего и цели будущего.
У нас, в Союзе Советов, героическая, трудная действительность наша не вызывает в поэзии мощного эха, а должна бы вызвать, пора! Наши поэты должны ввести в работу свою новые темы, — темы, которые поэзия прошлого века изжила и потому не касалась. Существуют ли попытки расширить круг внимания поэтов к жизни? Существуют, но обнаруживают печальное бессилие техники, отсутствие поэтической культуры. Вот характерный пример, «достойный подражания» по существу и плачевный по форме, по неудачной работе и ещё более плачевный как признак непонимания целей современной поэзии. Летом в одном из наших журналов были напечатаны такие стихи:
(Техника) X (Чутье)

Пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил её в своей голове.
К. Маркс

По свидетельству «Капитала»
(В первом томе, в пятой главе),
Новый дом возникает сначала
В человеческой голове.


Хоть и карликовых размеров,
Но в законченном виде уже
Он родится в мозгу инженеров
И на кальковом их чертеже.


Чтобы ладить ячейку из воска,
Не выводит художник-пчела
Предварительного наброска,
Приблизительного числа.


Перед зодчим и насекомым —
Два пути и один подъём
(Кто чутьё заменяет дипломом,
Кто диплом заменяет чутьём…)


Ну, а ты, под напевы гармоник
Из деревни пришедший с пилой,
Кем ты будешь, товарищ сезонник, —
Архитектором или пчелой?


Строя фабрику, лазя по доскам
С грузом цемента и смолы,
Ты наполнил не медом, не воском
Переходы её и углы.


Но, сложив их для ткани и пряжи,
В хитрый замысел ты не проник, —
Ты, быть может, неграмотен даже.
Ловкий кровельшик, плотник, печник.


В одиночку, вслепую, подённо
Мы не выстроим ульев труда:
Надо техникой гнать веретёна,
Надо книгой крепить города!


Видишь? — мёд отдают первоцветы,
Видишь? — цифры бегут по столу,
Сочетай их обоих в себе ты —
Архитектора и пчелу!


Это — суша, а на море хлюпком
Кто-то кажет — «правей!» да «левей!»
Кто-то правит над каждым поступком,
Каждым жестом команды своей.


Раза в два веселей капитана,
Но безграмотнее в двадцать два —
Не боящаяся тумана,
Недоступная бурям плотва.


Ну, а ты, чей льняной отворотец
Врезан мысом в холст голубой,
Кем ты будешь, матрос-краснофлотец,
Навигатором или плотвой?


Видишь? — воду в чешуйчатых стаях
Руль распарывает по шву, —
Ты обоих в себе сочетай их —
Навигатора и плотву!


Это — море, а в газовых ямах —
Спор горючего с весом земным,
Превращённый в победу упрямых,
В высоту и невидимый дым.


В то же время взлетает не хуже
(Даже лучше) увесистый жук;
Вероятно, воспитанный в луже
И не кончивший курса наук.


Ну, а ты, самодельный моторчик
Запускающий детским рывком,
Кем ты будешь, мечтатель и спорщик, —
Авиатором или жуком?


Видишь? — падают гордые Райты,
И глядит на них синь свысока,
Их обоих в себе сочетай ты —
Авиатора и жука!


Это — воздух, а в путанной сфере
Расстановки общественных сил
Мы — свой мир осознавшие звери,
Мы — совет мировых воротил.


В то же время под лиственной кучей,
Меж корнями — чего б? — ну, хоть ив,
Бессознательный, но могучий
Муравьиный живёт коллектив.


Ну, а ты, позабывший о боге,
Притеснителей съевший живьём,
Кем ты будешь, строитель двуногий,
Гражданином иль муравьём?


В этих двух государственных строях
Невозможны князья да графья.
Сочетай же в себе ты обоих —
Гражданина и муравья!


Так — трудящиеся народы —
Множим технику мы на чутьё,
Так мы учимся у природы
И, учась, поучаем её!


Я несколько раз читал эти стихи различным людям, слушатели встречали стихи или равнодушным молчанием или поверхностной критикой их технической слабости. Следует сказать, что слабость этой дидактической рацеи слишком очевидна и отметить её — нетрудно. Но никто не отметил того факта, что одна из ценнейших идей основоположника истинно революционной философии стала достоянием поэзии. Разработана эта идея — плохо, да. Но всё-таки автор стихов заговорил о том, о чём до него не говорили, и это нужно записать в его актив. Последние две строки — неверны: «мы учимся у природы», но не «поучаем её», а, всё более смело подчиняя её стихийные силы силам нашего разума и воли, становимся владыками её, создаём свою, «вторую природу».
Поэты прошлых времён восхищались красотами и дарами природы как земледельцы и землевладельцы, как «дети природы», в сущности же — как рабы её. В отношении поэзии к природе наиболее часто и определённо звучали — и звучат — покорность, лесть. Хвала природе — хвала деспоту и тоном своим почти всегда напоминает молитвы. Поэты почти единодушно замалчивают такие скверные выходки природы, как, например: землетрясения, наводнения, ураганы, засухи и вообще различные взрывы и бури её слепых сил, которые уничтожают тысячи людей, разрушают труды их рук. Пытаясь — не очень успешно — «глаголом жечь сердца людей» или — безуспешно — пробуждать в людях «чувства добрые», поэты никогда ещё не звали человека на борьбу с природой, за власть над ней и, разрешая себе — не часто — гнев на двуногих деспотов, не гневались на слепого тирана.
Однажды было сказано так же правильно, как решительно: философы объясняли мир, мы — перестраиваем его. Мы действительно изменяем лицо нашей страны. Но, воспевая красоту природы, поэты как бы не замечали бесплодных песков и болот. Впрочем, о болотах я помню начала двух стихотворений.
Болота, болота, болота
Да чахлый, сухой березняк,
И здесь-то забитый работой
Спешит приютиться бедняк.


Очень жалобно и весьма плохо. Затем у Фофанова:
Что ты сказала мне — я не расслышал…
Только сказала ты нежное что-то.
На небо месяц поздно так вышел —
И серебром засверкало болото.


Стишки эти дают и мне право сказать несколько слов о болотах. У нас болот 67 миллионов гектаров. Мы намерены получить из них 40 миллионов тонн сухого торфяного топлива, а затем на огромной площади земли, освобождённой от болот, выроем пруды, разведём в них рыбу, разведём лес, создадим пастбища, может быть, найдётся место и для пахоты. Мы соединяем каналами Белое море с Балтийским, Каспийское с Чёрным, Сибирь получит выход в Средиземное море. Всё это — титанические задачи, и, конечно, не только ими ограничиваются намерения и заботы власти рабочего класса, хозяина Союза Советов. Если вся текущая работа создания социалистического общества, впервые совершающаяся в нашей стране, остаётся вне круга внимания поэтов, — то неужели это значит, что человеческий труд, основной рычаг культуры, не достоин поэтизации?
Я хочу сказать, что наше время включает в область поэзии совершенно новые темы, например: борьбу коллективно организованного разума против стихийных сил природы и вообще против «стихийности» воспитания не классового, а всемирного Человека человечества, творца «второй природы», создаваемой энергией его воли, разума, воображения.
Старая поэзия, воспевая «любовь» как основную творческую силу жизни, как будто не хотела помнить о том, что эта сила — тоже слепой, стихийный инстинкт размножения, он создаёт неисчислимые количества паразитов, которые разрушают здоровье людей, создаёт комаров, мух, мышей, крыс и всяческих грызунов, которые наносят огромный вред здоровью и хозяйству человека.
Капиталистическое государство относится, в сущности, довольно равнодушно к факту существования различных возбудителей болезней и к обилию вредных насекомых и животных, ибо от эпидемических болезней умирает трудовой народ, а его — много, убытки, наносимые различными вредителями хозяйству капиталистов, покрываются легко — труд дёшев. Капиталист жаден, это основное его качество, и поэтому он варварски консервативен, поэтому целые кварталы богатого Парижа лишены канализации и во множестве домов нет ватерклозетов. Капиталист поощряет труд учёного лишь тогда, когда этот труд ведёт прямо к увеличению прибыли и к удовлетворению мещанской жажды денег. Наука о борьбе с болезнетворными бактериями создана исключительно личной инициативой учёных и никогда не пользовалась должным вниманием со стороны капиталистических государств. Но государство, где хозяйствует сам трудовой народ, не должно допускать и не может допустить безразличного, бессердечного отношения к жизни и здоровью своих граждан, оно обязано вступить в борьбу против бессмысленно вредного людям, слишком «свободного» творчества природы. Я вовсе не намерен убеждать поэтов: «Ловите мышей!» Я хочу только указать на необходимость пересмотра отношения поэзии к природе и пересмотра всех главнейших тем старой поэзии.
Природа, любовь, смерть — так называемые «вечные» темы поэзии. Но, размышляя о любви, очень трудно допустить, что в обществе, организованном социалистически, размножение людей сохранит стихийные формы, полезные только паразитам, живущим за счёт чужой физической силы. Принято думать, что щеглы, чижи, соловьи и прочие певчие птички поучают нас: любовь — главный возбудитель песен, и неоспоримо, что «любовь» играла роль возбудителя не только в области искусства, но и в развитии промышленности, работающей на женщину. Романтизация индивидуальной любви имеет глубокий культурно-воспитательный смысл — она выражает желание мужчины установить в отношении к женщине нечто, отличающее двуногого самца от четвероногих. На почве этого желания сила воображения помогла людям обоего пола выработать в себе биологическое тяготение к совершенству формы — сексуальную эстетику.
Но покамест, в условиях анархического общества, это тяготение выражается всё ещё только в красивых словах, на деле же ведёт к весьма грязному распутству, к разнузданности пресыщенных. Несмотря на усиленную, даже назойливую поэтизацию женщины, к ней продолжают относиться по-скотски и как к человеку «второго сорта». Мы знаем, что церковь издревле называет любовь «блудом», грехом; и знаем, что в буржуазном обществе каждый гнусненький мещанин желает быть рабовладельцем, а из женщины при помощи церкви легко научились воспитывать очень удобных рабынь. Но «всякое действие вызывает противодействие»; в современных условиях женщина начинает мстить за себя: медики Германии насчитывают уже не менее 50 процентов женщин сексуально пассивных вследствие «половой холодности», а вместе с этим широко развивается лесбианство, и есть ещё немало причин, несколько сокращающих размножение мещан. И вообще по всей Европе идёт процесс разрушения семьи, «основы государства». Это, конечно, очень хорошо.
В Союзе Советов женщина совершенно равноправна мужчине и работает во всех областях жизни как будто не хуже мужчины. Всё чаще наблюдаешь и чувствуешь, что она забыла о себе как женщине, посвящая все силы, все эмоции свои труду строительства, изобретательства, пропаганды, трудному делу управления страной. Но — может быть, я ошибаюсь — однако мне кажется, что и в советских условиях отношение к женщине по существу своему часто не особенно чётко и резко отличается от отношения, установленного мещанами Европы.
Молодая наша поэзия плохо замечает быстрый процесс духовного роста женщины, роста её внутренней свободы; это плохой признак, ибо это признак старинного, мещанского консерватизма. Новая женщина, существуя в жизни, отсутствует в поэзии, а поэзия могла бы очень помочь воспитанию среди молодёжи новой оценки женщины, нового и более достойного отношения к ней. Любовь как тема поэта явно требует иной раскраски; и здесь, как всюду, молодая наша поэзия отстаёт от действительности.
Тема смерти, так же как и любви, — «вечная» тема. У нас на эту тему писать стихи не принято, я не знаю — почему? По-моему, не следует забывать, что убеждение в неустранимости смерти — тоже очень полезное и даже утешительное убеждение в буржуазном обществе, где люди не дороги друг другу, где накопилось весьма много лишних людей и накапливается всё больше. Буржуазное государство не заинтересовано в здоровье рабочего и в долголетии его. Наука не ставила к разрешению вопроса о продлении жизни человека с той серьёзностью и решительностью, с какой вопрос этот должен быть поставлен в обществе социалистическом, где оценка человека поднимается на должную высоту и где охрана здоровья единицы будет одной из наиболее серьёзных задач власти.
Наука, её открытия и завоевания, её работники и герои — всё это должно бы явиться достоянием поэзии. Эта — научная — область человеческой деятельности, может быть, более, чем всякая другая, достойна восхищения, изумления, пафоса.
Герои наших дней — учёный, изобретатель, строитель, комсомолец, пионер, — поэты не замечают их, а заметив, украшают словами без «души». Я не стану перечислять огромного количества новых тем, новых явлений, которые должны быть «воспеты». Но всё-таки укажу, что Октябрьская революция всё ещё не дала своего Руже де Лиля и что у нас вообще не создано песен, достойных нашего времени, нашей работы. Буржуазный мир, непримиримо враждебный нам, не возбуждает у поэтов наших надлежащего яркого, сатирического отношения к нему, к его изумительному цинизму и многообразным пакостям. Стихов у нас пишется бесконечно много, и, должно быть, труд поэта принято считать лёгким трудом, а это — очень вредное заблуждение. В результате такого заблуждения мы имеем бесконечные ленты рифмованных слов, и — как правило — эти слова, рассудочно построенные в строки и строфы, совершенно лишены чувства полного, искреннего слияния поэта с его темой.
Все это потому, что — повторяю ещё раз — наши поэты мало культурны, слабо вооружены технически, мало учатся. История роста, развития русской поэзии XIX века, начиная, скажем, от Державина до Некрасова, причины её снижения и упадка от Некрасова до Надсона, причины формального возрождения стиха в самом конце XIX века и в начале XX века, резкого разноречия поэзии с действительностью до 1905—6 годов и вся последующая линия развития поэзии — всё это мало известно, плохо понято или совсем не известно нашей молодёжи и молодым поэтам нашим.
«Библиотека поэта» ставит целью своей познакомить молодёжь с историей русской поэзии и дать начинающим поэтам материал для технической учёбы. Кончу заметки эти словами В.И.Ленина (я взял их из книжки «Ленин об искусстве», изд. Кубуч, 1926 г.): «Почему нам нужно отказываться от истинно прекрасного как от исходного пункта для дальнейшего развития, — только потому, что оно старое?»
Этот отказ от «истинно прекрасного как от исходного пункта для дальнейшего развития» Владимир Ильич назвал «бессмыслицей, сплошной бессмыслицей». А он, Ленин, — революционер небывалого, гигантского размаха, и он — основоположник новой, социалистической культуры. Его могучий разум, всегда заключённый в простые, ясные слова, предуказал нам путь к новой культуре и учил технике строительства её.

О борьбе с природой

Товарищ Семён Урицкий сообщил мне, что на всесоюзной конференции по борьбе с засухой принято предложение организовать «Общество литературного содействия Наркомзему в борьбе с засухой».
Борьба с засухой — это борьба против одной из стихийных сил природы. С.Урицкий так и пишет: «Объявим природе бой». Прекрасное, подлинно большевистское намерение, и нужно сделать всё для того, чтобы оно немедля превратилось в работу.
Но скептики, конечно, ухмыляются: «Вон куда метнуло фантазёров!» Скептики — это люди, ремесло которых — сомневаться во всём, кроме того, что сами они мыслят вполне правильно. Скептиков очень легко разбить на три группы.
Первая и самая обильная — сомневающиеся, потому что мало знают. Это — скептицизм невежества, болезнь, которая быстро исчезает, если люди захотят учиться. В данном случае учиться — значит лечиться.
Вторая группа — сомневающиеся потому, что понимают: гораздо удобнее и выгоднее сомневаться, чем работать и нести ответственность за работу, за ошибки, возможные в ней. Когда им что-нибудь не по силам, они говорят: «Это не нужно» или «Это не верно».
Третья — сомневающиеся потому, что это политически необходимо. Ибо — если бы скептики признали тот факт, что рабочий класс Союза Советов управляет хозяйством своей страны гораздо разумнее, чем капиталисты Европы хозяйствами своих государств, — что же осталось бы делать скептикам? Срастись с рабочими они не могут, — мешает «классовая химия»; признать себя побеждёнными и замолчать — они тоже не в силах: мешает «интеллект», славолюбие индивидуалистов и отсутствие чувства чести. Им осталось только одно: творить — словом и делом — всяческие пакости врагу своему — трудовому народу, — этим они и занимаются в меру очень слабых сил своих.
У меня нет охоты убеждать скептиков двух последних групп в том, в чем первая по трусости и лени не хочет убедиться, а вторая — органически не может. Я предпочитаю побеседовать с теми, кто сомневается по недостатку знаний о жизни, о работе многочисленных поколений людей, трудом которых создано всё то, что входит в понятие «культуры».
«История развития культуры есть история борьбы людей за обладание силами и сокровищами природы», — сказал один из историков.
Энергия человека тоже создается природой, разум человека — самая ценнейшая, самая мощная из всех её сил, — сила, которая, подчиняя своим социальным интересам и целям все остальные энергии природы, преобразует её сообразно этим интересам и целям. «Преобразует ли?» — усумнится скептик. На этот вопрос отвечает история культуры. За полторы тысячи лет до наших дней на пространстве, которое занимают сейчас Германия, Голландия, Бельгия и север Франции, среди лесов и болот жили различные германские племена. Юлий Цезарь и другие люди древнего Рима насчитывали на всём этом пространстве боеспособных единиц не больше полумиллиона, значит — общее количество населения едва ли превышало 2 или 2 с половиной миллиона едоков. Питались древние германцы хлебом из ячменной муки, молоком и мясом рогатого скота, надевали на голое тело кожи и шкуры зверей. И всё-таки эти полудикие люди, рассеянные на огромном куске земли, не в силах были извлечь из неё достаточное количество пищи для себя, а в наше время из этой же земли добывают себе разнообразнейшее питание 100 миллионов едоков, если не больше.
Известно, что голод вынудил германцев двинуться за Альпы, в Италию, страну мягкого климата и плодородной почвы. Давлением дикарей богатый, культурный и уже пресыщенный, ожиревший Рим был разрушен, но прежде чем разрушить его, германцы кое-чему научились, и наука эта повела к тому, что Европа стала такой, какой мы её видим сегодня.
«Через полторы тысячи лет», — напомнят скептики. Да, культура развивалась медленно, и более быстрому её росту мешала и мешает классовая организация государств, основанных на эксплуатации сил большинства жадностью меньшинства. История культуры лишь в малой степени является действительно «историей борьбы людей за обладание силами и сокровищами природы», основной её процесс — бессмысленное расхищение той самой высокоценной энергии разума, которая преобразует мир, изменяет лицо земли, создаёт «вторую природу», то есть именно культуру. Не полторы тысячи лет, а на протяжении многих тысячелетий командующие классы, опираясь на создаваемые ими церкви, всячески — «крестом и мечом» — препятствовали развитию в трудовых массах критической мысли, исследующей явления природы. Вожди германских племён были дикарями, но они очень быстро поняли, как выгодна для расширения и укрепления их власти проповедь христианской церкви о загробном — в раю — вознаграждении рабочих людей за утрату ими земных прав, за грабёж их труда. Эта проповедь не заглохла и в наши дни, ещё не так давно папа римский произнёс её по радио, а епископ кентерберийский весьма прозрачно намекнул на необходимость «крестового похода» против рабочих и крестьян Союза Советов, на грабёж богатейшей страны мира. Это пишется в те дни, когда капиталисты Европы намерены разделить Китай, чтобы грабить его народ. Христианская церковь издревле пользовалась мечом, как «святым» крестом. Король франков Карл Великий, основатель династии Каролингов, приказал изрубить пять тысяч саксонцев, которые не пожелали принять христианство и признать его власть, он, — как и все другие короли, цари, — не согласных с ним любил видеть мёртвыми. Но один — один ли? — из историков культуры написал о нём: «За его деятельность организатора государства церковь и народ дали ему прозвище Великого». Спора нет, буржуазная культура создала много великих поэтов, художников живописи, учёных, но гораздо больше создала она великих убийц.
Среди буржуазных «мыслителей» есть группа особенно бесстыдных лицемеров, их ремесло — сочинять книги о великих заслугах христианства в истории культуры, причём они забывают о поразительном изуверстве церкви Христовой, непрерывной пропаганде ею ненависти ко всем иноверцам, о садизме её бесчисленных инквизиторов, забывают о неисчислимых ужасах «религиозных» войн, о том, что эта церковь освящала рабство и крепостное право. Наместники Христа на земле — князья церкви, епископы, религиозные философы — и в наши дни остаются такими же «гасителями разума» и человеконенавистниками, какими они были всегда, а особенно с той поры, когда христианство было признано государственной религией. В рукописной копии нелегальной брошюры профессора философии Лосева «Дополнение к диалектике мира» сказано то самое, что ежедневно печатается в прессе политиканствующих эмигрантов, предателей трудового народа в прошлом, готовых предать его ещё раз и завтра. Не считаясь с тем, что даже классовые враги Союза Советов признают факт культурного возрождения русской трудовой массы, философ Лосев пишет: «Россия кончилась с того момента, как народ перестал быть православным. Спасение русского народа я представляю себе в виде «святой Руси». Но что же такое, по мнению Лосева, представляет собою русский народ? Народ этот он характеризует так: «Рабочие и крестьяне безобразны, рабы в душе и по сознанию, обыденно скучны, подлы, глупы. Им свойственна зависть на всё духовное, гениальное, матерщина, кабаки и циничное самодовольство в невежестве и бездействии».
Нечего сказать — красивенький народ! И если б профессор был мало-мальски нормальный человек, он, разумеется, понял бы, что из материала, столь резко охаянного им, невозможно создать «святую Русь», понял бы и — повесился. Только идиот может оценивать «зависть к духовному» как порок. Но профессор этот явно безумен, очевидно, малограмотен, и, если дикие слова его кто-нибудь почувствует как удар, — это удар не только сумасшедшего, но и слепого. Конечно, профессор — не один таков, и, наверное, он действовал языком среди людей, подобных ему, — таких же морально разрушенных злобой и ослеплённых ею. Что делать этим мелким, честолюбивым, гниленьким людям в стране, где с невероятным успехом действует молодой хозяин — рабочий класс, выдвигая из среды своей тысячи умных, талантливых строителей социалистического общества, — в стране, где создаётся новая индивидуальность? Нечего делать в ней людям, которые опоздали умереть, но уже гниют и заражают воздух запахом гниения. Я как будто уклонился от моей темы? Возвращаюсь к ней.
Итак: история культуры есть по преимуществу процесс угашения разума буржуазным государством и его слугой — церковью, процесс безумного расхищения той ценнейшей энергии, которая преобразует мир. На протяжении тысячелетий государства торгашей, одержимых бессмысленной страстью к наживе, гораздо больше дрались, чем учились. Они затевали семилетние, тридцатилетние, столетние войны, истребляя всё более огромные массы крестьян и рабочих, и наконец затеяли войну 1914—18 годов, которая уничтожила 30 миллионов наиболее здоровых людей. За убийство, за увечье одного человека судят, но убийство миллионов не считается преступлением, и этот факт безнаказанного массового истребления носителей творческой силы всего лучше говорит о том, до какой степени безответственны люди, во власти которых находятся жизнь и судьба трудового народа. Вместе с тем факт этот решительно указывает пролетариату всех стран на необходимость его борьбы за власть против власти капиталистов. Если он не хочет погибнуть сожжённый, отравленный, уничтоженный газами новой войны, которую подготовляют капиталисты, он должен единодушно выступить против них и раздавить их. Оружие, которым рабочие по команде лавочников и банкиров зсегда истребляли друг друга, делают сами же рабочие. Почему они должны истреблять этим оружием друг друга, а не тех людей, которые живут их физической силою, опираясь на их безволие, на их неорганизованность, на недоразвитость их классового самосознания? Они живут в годы экономического кризиса, у них нет работы, им нечего есть, голод истощает их силы, дети их мрут от голода, как мухи. Кризис вызван тем, что сработано различных товаров больше, чем можно продать, но продать их — некому: миллионы безработных рабочих как покупатели вычеркнуты из торгового оборота, и тот, кто производит хлеб и одежду, остаётся полунагим, голодным.
В Европе безответственно командующее меньшинство, наверное, пожирает разнообразной, изысканной пищи, потребляет различных тканей и других продуктов труда, — пожирает и потребляет больше, чем хватило бы всего этого миллионам безработных. В Америке из пшеницы делают брикеты для топки котлов, в Южной Америке бросают в море десятки тысяч пудов кофе, а люди, которые посеяли хлеб, собрали кофе, голодают. Поколения этих людей тратили силы свои для того, чтоб, построить хозяевам отличные жилища, одеть, обуть их, добыть топливо, выработать посуду, мебель, осветить квартиры, построить удобные ватерклозеты, изготовить огромное количество парфюмерных товаров, ювелирных вещей; поколения рабочих людей обслуживали и обслуживают все потребности и капризы всемирных туповатых лавочников. Огромное количество рабочей силы тратилось и тратится на производство броненосцев, пушек, пулеметов, ядовитых газов и всяких гадостей, которые в любой момент государство лавочников может обратить против рабочих — основной силы, которая создала это государство и, вооружая лавочников, продолжает укреплять его, — зачем? Только затем, чтобы та или иная группа капиталистов послала своих солдат — своих рабочих — в бой против рабочих другой национальной группы.
Но отвратительный идиотизм, до которого доросло буржуазное государство, не должен скрывать от нас того, на чём он основан. Хищническое, паразитивное меньшинство не с неба упало готовеньким, оно последовательно развивалось за счёт крови и плоти трудовых масс и до сего дня пополняется кровью и плотью именно этих масс. Лавочники всегда умели пополнять свои ряды наиболее талантливыми «выходцами из народа», и в сущности на всём протяжении истории культуры «воспитание народа» сводилось к воспитанию приказчиков и лакеев.
Именно об этом рассказывают нам биографии всех бывших Наполеонов и ныне существующих диктаторов. Трудовые массы учились и воспитывались не в меру их потребностей и дарований, а настолько, насколько командующему классу-хищнику необходимо было увеличить свою силу за счёт живых сил из среды трудового народа.
Историки буржуазии, идеологически оправдывая и утверждая суровую, жестокую власть своего класса над миром, говорят, что «христианская культура Европы, возникнув на почве духовного соревнования науки, достигла в XIX веке поразительной интеллектуальной высоты». Так ли это? Прежде всего понятие «соревнование» здесь нужно заменить понятием «конкуренция». Культуру создавали промышленность, наука, искусство. Науке и искусству конкуренция фабрикантов, лавочников и банкиров совершенно чужда, а соревнование их выражалось и выражается у работников науки — физики, химии, биологии и производных от них — в опытах изучения материи, из которой создана вселенная, в стремлении подчинить разуму и воле человека энергии, скрытые в материи. Ещё менее приложимо понятие конкуренции к трудам людей искусства, — их соревнование выражалось в разработке материала устного народного творчества: преданий, легенд; а когда коллективное творчество трудового народа, подавленного эксплуатацией капиталистов, иссякло, работа людей искусства снизилась до поисков наиболее совершенных, точных и ярких форм отражения действительности или же форм слащавого, сентиментального искажения её в целях примирить волков с баранами.
Здесь не отрицается факт идеологического влияния лавочников на искусство и науку. Едва ли кто-нибудь искренно и честно решится отрицать, что наука всегда интересовала мещан лишь настолько, насколько она, развивая технику, материально обогащала их, по существу же, как сила исследующая, противостоящая религии и консерватизму всемирного мещанства, она была враждебна ему и вследствие этого искажалась. Трудно оспорить и тот факт, что торгово-промышленная конкуренция буржуазии, непрерывное истощение сил трудового народа уничтожили его могучую способность к художественному творчеству, что это психологическое обеднение масс пагубно отразилось на индивидуальном творчестве художников и что именно поэтому культурно-воспитательное значение искусства в современной Европе почти утрачено, а искусство в его целом сведено к забаве мещан.
Истребив на протяжении веков сотни миллионов «простых» людей, буржуазия хвастается тем, что создала сотни две-три «великих». Но если из этих сотен исключить великих убийц, великих «отцов церкви», а также великих инквизиторов, — останется всего несколько десятков поистине гениальных работников искусства и науки — таких, как Шекспир, Гёте, Байрон, Гейне, Пушкин, таких, как Ньютон, Лавуазье, Менделеев, Пастер, И.П. Павлов и другие этого ряда. Если подумать о неисчислимой массе человеческой энергии, которая затрачена до того, как явились эти люди, можно говорить не о «поразительной интеллектуальной высоте» буржуазной культуры, а следует говорить о её уродливой нищете, о том, что эта «культура», не давая свободы развитию творческих сил, способностей, талантов, бессмысленно, в целях накопления золота, истощая физическую энергию трудового народа, не только материально, а интеллектуально ограбила трудовое человечество. Если б история культуры развивалась не по бесчеловечным законам капитализма, не делением на «героя и толпу», не «ставкой на индивидуализм», а на коммунистических началах политико-экономического равенства, если бы человечество не было раздроблено на классы, расколото по линиям нации, религии, языков, если б оно являло собой единую семью, единую силу, целеустремлённую к созданию подлинно общечеловеческой культуры, — люди не барахтались бы теперь в грязном и кровавом месиве, не жили бы зверски скаля зубы друг на друга.
Цель, которую ставят перед собою коммунисты всего мира и — во главе их — наша партия, наша Советская власть рабочих и крестьян, — уничтожить это грязное, кровавое, позорное месиво, неустранимое в классовых капиталистических государствах. Рабочий класс Союза Советов в четырёхлетней битве первый вырвал власть из рук буржуазии, — вот уже 10 лет мужественно, с напряжением сил и фантастическим успехом строит первое в мире социалистическое общество. В этом обществе совершенно устраняется отвратительное, мещанское, неизбежное для мещан условие — эксплуатация человека человеком в целях личной наживы. Это общество широко открывает перед каждой своей единицей пути к всестороннему духовному развитию её дарований учёного, художника, инженера. Оно, противодействуя возникновению мещанского, зоологического, волчьего индивидуализма, нимало не мешает росту новой индивидуальности, социалистически чувствующей и мыслящей. Именно из таких, только из таких и силою только таких единиц может быть создано всемирное братство социалистов, которое сотрёт, уничтожит все границы, искусственно созданные классовым государством и разъединяющие людей на взаимно и непримиримо враждебные группы.
Ставя целью своей уничтожение классов, деления людей на работодателей и рабочих, на миллионеров и нищих, коммунизм уничтожает корни вражды, которая на протяжении многих веков истощала — и продолжает истощать — творческую энергию человечества, замедляла — и замедляет — борьбу за победу разума над силами природы, рост материального и умственного обогащения трудовых масс — рост подлинной общечеловеческой культуры. Это — самая высокая и действительно гуманная цель, и никто никогда не ставил её перед собою так решительно, как она поставлена коммунистами. Скептики напомнят о евангелии, о книге, учение которой, вооружая господ, разоружало рабов. В этой противоречивой книге сказано Христом, её героем: «Я принёс людям не мир, но меч», — не значит ли это, что она проповедует борьбу? Меч — оружие истребления. Затем в ней сказано: «Взявший меч от меча и погибнет». Это сказано как угроза, но христианская церковь никогда не боялась вооружаться мечом для истребления тех людей, которые не подчинялись её власти, — христианская церковь всегда была правой рукой буржуазного государства, она, как известно, усердно советует капиталистам поднять меч против трудового народа Союза Советов, который предлагает буржуазии разоружиться, «перековать мечи» на машины, не тратить бессмысленно дорогие металлы на броненосцы, пушки, на орудия смерти, на дело истребления людей — за что? почему? Только за то и потому, что пресыщенные идиоты, лавочники и банкиры хотят жить безответственно сыто, спокойно и — преступно; только потому, что в Союзе Советов трудовой народ, освобождаясь от уродливых предрассудков и суеверий, от буржуазной идеологиии, ограничивающей духовное развитие, показывая всему миру пролетариев способность рабочей массы к самоуправлению, показывает её неограниченную способность к разнообразному творчеству.
За 10 лет своей культурной работы партия коммунистов Союза Советов, возбуждая волю масс к самодеятельности и руководя массами посредством «выдвиженцев» из этих же масс, достигла изумительных успехов в деле индустриализации страны, — успехи эти признаны капиталистами и пугают их. Казалось бы, что эта поспешная и энергичная работа должна поглотить всю наличную активную энергию, но она неиссякаема. 162 миллиона людей непрерывно пополняют её расход, выдвигая в работу всё новые и новые силы. Этих сил оказалось достаточно для того, чтобы совершить один из самых смелых и поразительных по успеху актов — акт почти полного перехода в основных зерновых районах от единоличных крестьянских хозяйств к коллективным, то есть уничтожения эксплуатации крестьянина кулаком, — уничтожения почвы, которая во все времена и всюду порождала хищников, служила основой роста капитализма.
Крестьянство, которое веками «училось у природы» и ничему не выучилось, ибо даже «кулак» был технически нищим и умел только истощать землю, — крестьянство вооружается машинами, его всё более снабжают удобрительными туками, его учат грамоте сельскохозяйственной культуры, оно теряет древние свои навыки, становится из ученика природы бойцом против её слепых капризов, «власть земли» над ним заменяется его властью над землёю. Крестьянин становится рабочим на земле, и, ещё вчера полудикарь, сегодня он — человек, всё более ясно понимающий значение науки и техники как сил, которые освобождают его от привычного, векового каторжного труда.
Я не стану перечислять завоевания и достижения советской рабоче-крестьянской власти в областях охраны труда и здоровья рабочих, охраны материнства и детства, коммунального строительства, роста грамотности и т. д. Всё это должно быть очевидно и для сомневающихся по невежеству.
Поставлена ещё одна, чрезвычайно важная цель — борьба с засухой, борьба против стихийной силы природы. Это — крайне трудное дело, это — великое дело, и оно потребует нового напряжения всех активных сил нашей страны. Не сомневаюсь, что рабочие первые поймут всю грандиозность этого начинания и отнесутся к нему так, как следует отнестись революционерам, коммунистам, которые уже привыкли преодолевать все препятствия на пути к их высокой цели.
Лично мне не совсем ясно: почему предполагается организовать «Общество литературного содействия в борьбе Наркомзема с засухой»? Здесь — как везде — мало содействовать словом, здесь нужна коллективная, энергичная работа всей массы разумного населения страны.
Что значит и чего требует борьба с засухой? С востока, из песчаных степей, нагретых солнцем, через так называемые «Калмыцкие ворота», дует широкой полосой на северо-запад горячий ветер — «суховей». Его знойное дыхание выжигает хлеба Нижнего Поволжья, Северокавказского края, иногда — Украины; этот ветер залетает и в Западную Сибирь. Он несёт с собою мелкую песчаную пыль, засоряет ею плодородные земли, уменьшает их плодородие. Ещё в 1897 году Вл. Соловьёв, философ-мистик, которого это явление как будто бы и не должно было волновать, напечатал тревожную статью «Гроза с Востока». Само собою разумеется, что тревога Соловьёва осталась «гласом вопиющего в пустыне». Это естественно в условиях буржуазного хозяйства, где каждый помещик и крестьянин «сам за себя» и где поэтому не могло, не может быть сил для коллективной борьбы с «вредительством» природы.
Наше общество строится по социалистическому принципу: все — за одного, и один — за всех; кто не понимает значения этого, тот не социалист. В нашей стране один хозяин, но у него 162 миллиона голов. Конечно, не весь мозг этих голов работает в точном и прямом направлении к цели, поставленной перед нами историей и осуществляемой нашей волей, но уже миллионы мозгов чувствуют и думают социалистически. Люди этого типа должны внушать остальным, что начинаемая Наркомземом борьба с засухой требует активного участия широчайших масс населения — от пионеров и «вездесущего» комсомола до старика колхозника, испытавшего каторжную жизнь во «власти земли» и многократно битого стихийными капризами природы.
Что нужно делать? Покрыть песчаные степи зелёным покровом, развести на них леса, оросить засушливые земли водою рек и т. д. Нужно развести повсюду питомники растений и деревьев, которые могли бы жить на песках, нужны десятки миллионов кустарника и дерева. Организация таких питомников, хотя бы небольших, но по всей стране — не трудное дело, доступное даже пионерам, конечно, под руководством опытных лесоводов и агрономов. Найдутся, вероятно, и другие формы помощи Наркомзему, а участие литераторов — прозаиков и поэтов — в этом огромном, всесоюзного значения деле могло бы выразиться пропагандой необходимости борьбы с явлениями природы, враждебными людям. Мне кажется, что эта тема — боевая тема наших дней и что она даёт широкий простор фантазии и творческой работе. На это я уже указывал в предисловии к изданию «Библиотеки поэта», но разрешу себе сказать ещё несколько слов.
Земля должна быть достойна человека, и для того, чтоб она была вполне достойна его, человек должен устраивать землю так же заботливо, как он привык устраивать свое жилище, свой дом. Я говорю о человеке в 162 миллиона голов, о неиссякаемом источнике энергии, совершенно способной видоизменить поверхность земли так, как это будет угодно, удобно и полезно для более лёгкого, быстрого количественного и качественного роста этой энергии, преобразующей мир. У нас в Союзе 67 миллионов гектаров болот, мы извлечём из них 22 миллиона сухого торфяного топлива и на месте болот устроим рыбные пруды, пастбища для скота, насадим леса, разведём огороды. Сделав это, мы изменим к лучшему климат болотистых местностей и уничтожим комаров, которые заражают малярией десятки тысяч людей. Земля наша засорена бесчисленным количеством бесполезных и вредных растений — они паразитически истощают плодотворные соки земли. Их нужно уничтожить. Стихийная сила природы создает массы паразитов — наша разумная воля не должна мириться с этим, — крысы, мыши, суслики наносят хозяйству страны огромный вред и убытки, исчисляемые, вероятно, сотнями миллионов рублей. Недопустимо и смешно, когда люди тратят труд свой на крыс. Двуногие, человекоподобные паразиты уничтожены не для того, чтоб кровью рабочих питались клопы. Слепое стремление природы к размножению на земле всякой бесполезной или определённо вредной дряни, — это стремление должно быть остановлено, вычеркнуто из жизни.
Хватит ли на это сил? Силы человека растут вслед за ростом его знаний о жизни и его сознания необходимости преобразовать жизнь. Это — правда, и лучше всего она утверждается тем фактом, что, несмотря на все трудности, на все гадости врагов, рабочие и крестьяне Союза Советов преодолевают препятствия на путях к цели, которую они поставили перед собою. Они начали свою новую жизнь на полях гражданской войны и вот уже 10 лет непрерывно одерживают победы на фронте мирного труда, в деле технического вооружения своей страны. Что могло бы ограничить могучий рост их сил? Только лень и невежество, нежелание учиться. Но никто не посмеет сказать, что гигантская, победоносная, изумительная работа, сделанная за истекшие 10 лет, сделана лентяями и невеждами. Нет, люди прекрасно научились бороться за себя и успешно учатся бороться против себя — против навыков и привычек, которыми заразили их века мещанского гнёта. Они будут расти ещё более быстро и легко, когда поймут, что в Союзе Советов нет такой работы, которая не была бы работой на всех и для всех, работой на одного хозяина — на самих себя.

Об анекдотах и — ещё кое о чём

Известно, что буржуазное государство посредством долговременного, непрерывного и всестороннего давления на индивидуальность создало тип человека, ремесло которого — примирять социальные противоречия.
Это — человек, «образованный» естественной потребностью мещанства в защите против отравления ядами, кои нездоровый организм его вырабатывает в себе самом. Это — человек «начитанный», умеющий более или менее ловко излагать мысли и разлагать их, когда они противоречат философическим основам мироискривления мещан. Известно, что мещанство двоедушно и что оно не может быть иным: в практике своей оно грубо и цинически материалистично, в теории исповедует идеализм.
Для прикрытия этого маленького, но совершенно очевидного противоречия и образован профессиональный примиритель всех и всяческих противоречий. Его обязанность — «отводить глаза» от действительности всем вообще людям, а особенно людям, которые желали бы честно разобраться в сложной путанице идей, выдуманных предшественниками их по ремеслу, — идей, которые не только оправдывают, но и пытаются навеки утвердить законность бытия мещанства в целом, а в частности — законность бытия «свободомыслящего мещанина», якобы совершенно «духовно» независимого от влияния действительности. Основным приёмом «отвода глаз» служит углубление разума в область «вечных тайн», кои, будучи уже признаны неразрешимыми, тем не менее усердно и «умозрительно» разрешаются, причём иногда разрешаются они не по обязанности примирителя, не по силе пытливости его ума, а по ремесленной привычке и даже нередко от «нечего делать».
В область «вечных тайн» свободомыслящий примиритель социальных противоречий отправляется с высоты такого соображения: «Мы кое-что узнали, но мы не знаем, насколько достоверно то, что мы знаем; нам неизвестно, что именно скрыто под тем, что нам известно, а это скрытое и есть главное, что необходим© знать. Кем или чем и как начато всё, что существует, и зачем оно начато? Всё — и мысль — исходит из неведомого, но ведомо ли неведомому сомнение в смысле своего бытия? Имеют ли место среди Платоновых идей идеи граммофона, штанов, пулемёта, лыж, револьверного станка, трубки для курения табака, швейной машины, туберкулёзной бациллы, мыла, утюга? Существовало ли моё «я» до рождения, и как оно будет чувствовать себя после смерти? Сидит ли человек на камне, на стуле или же на собственных ягодицах, и какую роль при этом акте играет земной шар?»
Количество вопросов такого рода неисчислимо, и многие люди указанного типа верят, что, разрешая вопросы этого порядка, они «углубляют познание смысла бытия», а также разоблачают заблуждения мысли [12].
Решением этих вопросов занимаются наиболее крупные птицы, так сказать, вороны, среди галок, сорок и ворон. Более мелкие «двуногие без перьев» ближе к мещанской действительности и по мере сил своих затемняют ясность подлого её смысла.
По характеру своему они — в большинстве — жулики, но по убеждениям — гуманисты. Они могут быть деятельными членами «Общества защиты животных» и равнодушно наблюдают, как полиция избивает рабочих на улицах культурных городов Европы. Они могут протестовать против «вивисекции», защищая жизнь кроликов, собачек, морских свинок, и могут оправдывать неизбежность империалистических войн, истребляющих десятки миллионов людей, оправдывать варварскую колониальную политику капиталистических государств; могут по указу хозяев науськивать мещанство Европы на интервенцию в Союз Советов, науськивать на террор против большевиков. Вообще они «к добру и злу постыдно равнодушны», но, работая в газетах банкиров, они проповедуют какое-нибудь «добро», например, фашизм, и «обличают зло», например, коммунизм.
Хозяева кормят их более или менее вкусно и командуют им: «Эй, ребята! Делай общественное мнение!» И они послушно сочиняют, что в Союзе Советов хозяин его — трудовой народ — изнемогает от желания снова посадить на шею себе царя или парламентец с банкирами и фабрикантами; доказывают, что существует племя людей, которым скучно жить, если их не бьют, что у людей этих развита любовь к страданию, как доказано Достоевским, что они тем лучше себя чувствуют, чем больше у них чирьев на коже, и что терпение их совершенно изумительно, — так, например, они почти голыми кулаками четыре года усердно и терпеливо били армии учёных генералов, спецов военного дела, и войска европейской буржуазии. Впрочем, на последнее они, кажется, не ссылаются, доказывая любовь населения Союза Советов к страданию и терпению.
Они очень любят подчёркивать различные мелкие, пошленькие, глупые и уродливые анекдоты, которыми советская действительность не бедна и которые не могут не создаваться в стране, где приведены в непрерывное движение 162 миллиона людей, в большинстве не очень грамотных.
Люди эти дерзновенно решили создать новое, социалистическое общество; никто до них такой работы не начинал, учиться им не у кого, рабочей силы им не хватает, и вообще положение таково, что для творчества глупеньких анекдотов есть и место и достаточное количество разнообразных причин.
Однако не было случая, чтобы анекдоты, даже взятые в сотнях и тысячах, заметно задерживали развитие исторического процесса. Но разбойники пера и мошенники буржуазной печати обязаны хозяевами доказывать, что анекдот не только мешает, но и останавливает ход истории. Моё мнение по этому поводу таково: если анекдот остроумен, он украшает историю, как художественная миниатюра страницу летописи; если анекдот уродлив, пошл и глуп — автор его, наверное, тоже урод.

В номере 254 «Правды» была напечатана заметка: «Без революционной теории — нет революционной практики», Это — правильно, и это следовало бы повторять в разных формах возможно чаще. Заметка была бы ещё более педагогически солидной и убедительной, если б в ней упомянуто было, что революционная теория создаётся не «от ума» и не «от скуки жизни», как думают некоторые наивные, а может быть, притворяющиеся наивными, в сущности же плутоватые субъекты. Наивным приходится напоминать, что революционная теория ленинизма построена на фактах трудовой, житейской, исторической практики, имеет глубочайшие корни в земле, в истории длительной борьбы трудового народа за его освобождение из железной сети капитализма. Люди, которые почерпнули эту простую истину из книжек, думают, что она усвояется легко. Но простые идеи — самые мудрые, и поэтому они — самые трудные. Мозг человека засорен множеством идей фантастических, ложных, но очень затейливо одетых в красивенькие слова и увлекающих мысль своей затейливостью. Есть пословица: «Грязная одёжа срастается с кожей».
Идея социальной революции очень проста, правда её совершенно очевидна. Но эта идея должна проникнуть в сознание трудовой массы, веками воспитанной на суевериях мещанского, зоологического индивидуализма, искусно скрытого в громких фразах. К тому же: можно не верить в бога и всё-таки — по привычке бабушек и дедов, отцов и матерей — думать о жизни церковно, то есть ложно.
Люди тяжёлого физического труда тысячелетия воспитывались на идее «судьбы», всесильно властвующей над ними, на учении о царе небесном и неограниченной власти земных царей, на идеях пассивного, покорного отношения к жизни, хотя именно эти люди — та сила, труд которой непрерывно изменял формы социальной жизни их владык и создавал культуру. Некоторые из активных единиц, которым удавалось вырваться из каторжной работы и нищеты, становились по отношению к массе в ряды грабителей её труда. У них было весьма солидное основание верить, что жизнь строят ловкие, бесстыдные и потому богатые. Они укрепляли в массе веру в то, что существует бог, и это он — податель богатства. Нет диктатора, который не опирался бы на церковь, и нет религии, которая не служила бы диктатуре богатых над рабочим народом. Всё это хорошо известно уже миллионам рабочих, но не всем рабочим. В нашей советской действительности работают десятки тысяч крестьянской молодёжи, которой не совсем ясна история роста революционной теории, не ясно, из каких фактов она возникла. Нужно, чтоб эта молодёжь знала историю развития сельского хозяйства от первобытных времён до наших дней, историю развития науки, техники, промышленности, историю всего, что создано трудом и на основе труда её предков, должна знать «Историю фабрик и заводов», «Историю гражданской войны» и первой, великой победы революционной теории над грязной и кровавой практикой мещан. Наша молодёжь должна знать также и текущую действительность, то есть историю её героического труда. Среди неё возможны юноши, для которых бурный ход действительности так непонятен, что они ставят вопрос: «К чему всё это?»

Вопрос: «К чему всё это?» — дважды поставлен предо мною в его буквальной форме и десятки раз в формах менее точных. Ставят этот вопрос юноши, которых можно разделить на две группы: на уставших от «идеологии» и желающих, как пишет один из них, «чтоб на полях вместо гвоздей росла трава и крестьянин обнимал крестьянку, а не трактор». Вторая группа — юноши, убеждённые в своей гениальности и уверенные, что они вполне «способны решить все вопросы современности, не опираясь на прошлое, изучать которое вы нас призываете, потому что вы старик и прошлое вам дорого, чего мы не чувствуем и не признаём». В этой группе нашёлся молодой пистолет, который, предпочитая русскому языку малограмотный, рассуждает так: «Мне ещё нужно доказать, что учёба постоянно полезна, а не привычка накоплять знакомства с ненужными фактами жизни». А человек, едва ли молодой, очень сердитый и анонимный, говорит: «Вы уже не художник, а дидактик и старик, а старики честолюбивы и любят учить, хотя их уже некому слушать в стране, где управляют жизнью безграмотные дворники и кухарки…»
К этим изъяснениям настроений моих корреспондентов прибавлю следующее. Недавно я прочитал книжку, ценою гривенник, в ней излагается дискуссия одного профессора со студентом. Профессор доказывает, что, только освоив научный опыт человечества, историю его интеллектуального роста, мы можем быстро и успешно двигать науку вперёд. Студент возражает: для практики бурно текущей жизни и работы строительства достаточно умения пользоваться готовыми формулами и нужен технический справочник, а «познание глубин научной мысли нужно отложить на будущее, когда для учёбы останется больше свободного времени». Профессор, к сожалению, соглашается со студентом, даже ставит ему фиктивный зачёт и, таким образом, выпускает на ответственную работу недоучку, который, вероятно, что-нибудь напутает, напортит, нанесёт государству вред.
Титул «честолюбивого старика» — не новость для меня, титул этот давно уже дан мне эмигрантской прессой, а чином дидактика я награждён лет тридцать назад. Я не считаю себя виноватым в том, что стар; на мой взгляд, старость — не преступление, а только неизбежная и очень крупная неприятность. Должен сказать, что у меня нет особенной симпатии к племени стариков, ибо мне с юности очень хорошо известно, что многие человеки, старея, густо обрастают шерстью и даже щетиной человеческой «мудрости», что разум их становится нетерпимым, назойливо авторитарным и хочет, чтоб доводы его принимались как аксиомы, не требующие доказательств и не подлежащие критике.
Гениальные пистолеты могут вообразить, что я говорю так с намерением подыграться к их настроению чрезмерного и малограмотного критицизма. Нет, я делаю это для удобства драки, для того, чтоб в меру старческих сил моих дать им трёпку. Я знаю: петухи, воображая себя орлами, всё-таки не взлетят выше плетня или забора, — однако зачем же поощрять молчанием бесплодные попытки некоторых юношей подняться на вершок от земли, дёргая себя за собственные свои уши?
Невежественно думать, что «прошлое дорого» мне. Если б это было так, я жил бы по принципу «после меня — хоть потоп» и рабетал бы в другом лагере, а не в том, где, кроме прямых моих обязанностей литератора, я должен заниматься работой санитара, попытками вымести из жизни всякую заразную грязь и дрянь.
Этой работой санитара и объясняется отмеченная анонимом моя склонность к дидактизму — учительству, якобы не свойственному и даже вредному для сочинителя рассказов и романов. Я не знаю искусства, лишенного дидактики, и не думаю, что дидактизм способен понижать силу влияния искусства на воображение, на разум и волю читателя.
Лично меня всю, жизнь учили и продолжают учить. Учили Шекспир и Сервантес, Август Бебель и Бисмарк, Лев Толстой и Владимир Ленин, Шопенгауэр и Мечников, Флобер и Дарвин, Стендаль и Геккель, учил Маркс, а также библия, учили анархисты Кропоткин, Штирнер и «отцы церкви», фольклор и плотники, пастухи, рабочие фабрик и тысячи других людей, среди коих я прожил полсотни лет сознательной жизни. Я не нахожу, что в школе, которую я оканчиваю, преподавалось и преподаётся нечто лишнее для меня. Продолжая учиться у Ленина и у его учеников, я чувствую, что меня одновременно учат и не очень грамотные наши ударники и весьма грамотный Шпенглер, корреспонденты мои тоже кое-чему учат меня. В конце концов я назову это «прохождение» столь пёстрого курса наук обучением у действительности и скажу, что моё право учить я считаю достаточно обоснованным.
Некоторые из корреспондентов учат меня: «Возьми палку, надень котомку и походи пешечком, погляди…» Этого я не сделаю, у меня нет времени для прогулок. В своё время я достаточно погулял и не плохо знаю, в каких отчаянных, каторжных условиях, в какой нищете жило крестьянство. Знаю, что пятьдесят лет назад мужик ходил «с сошкой», а по пятам за ним — «семеро с ложкой», что в ту пору у него было очень много хозяев, а учителя не было; сам же он, прожив тысячелетия, ничему не выучился.
Теперь у него есть отличный учитель — рабочий-коммунист, он заменил соху трактором, серп и косу — комбайном, он освобождает крестьянство от каторжного труда, от нищеты и от вековой «власти земли», которая держала разум крестьянства в тьме всяческих суеверий, в тяжёлом, уродующем душу невежестве. Я знаю, как быстро растёт в крестьянстве грамотность, а вместе с нею сознание человеческого достоинства и сознание правды коллективизма.
Конечно, «в семье не без урода», а так как семья у нас — 162 миллиона единиц, — естественно, что и уродов в ней не мало. Уроды самолюбивы и обидчивы: урод считает себя человеком исключительным, и, разумеется, он имеет основание считать себя таким, поскольку он — урод.

Основа умственного уродства — лень разума, его нежелание изучать, знать, его самодовольство или удовлетворение ничтожностью знания. Это уродство обычно называется одним словом — глупость.
Вот, например, некий самодоволец пишет: «Если действительность против моего творчества, так я имею право отрицать её. Достоевский, что ли, сказал, что человек — существо фантастическое, и это правда. Я ставлю свою фантазию выше всех ваших достижений днепровских, магнитогорских, нижегородских». Возражать столь гениальному уроду бесполезно, ибо он, по-видимому, органически не способен понять, что в основе всех фантазий коренится действительность и что человек не может ничего выдумать, не опираясь на что-нибудь, сделанное до него, для него или против него. Можно и не отрицать, что «человек — существо фантастическое», но для этого необходимо взглянуть на него очень издали, даже «из глубин космоса», как на существо, которое зародилось и выросло на одной из незначительных по объёму точек вселенной и на этой точке в течение десятков тысячелетий путём неимоверных усилий достигло тяжким физическим трудом и напряжением творческой энергии разума невероятных успехов. Самое изумительное, чего он достиг, — это его наука, дерзновенная работа которой не знает пределов и не должна знать их. Затем — это его техника, возникшая на основе науки и всё более легко преодолевающая сопротивление инертной материи. Затем — это его искусство, позволяющее ему создавать из слова, звука, красок, камня и металла идеальные по красоте и силе образы, сочетания и формы.
Взятый так, человек действительно является фантастической величиной, а история его труда, история культурного творчества — самое фантастическое, что вообще можно вообразить. Но чтоб вообразить во всей его огромности такого человека, надобно вспомнить, что его имя — Человечество, и надобно знать историю его борьбы с природой и борьбы классов внутри его. Но «гениальности» юношей, подобных автору вышеприведенной цитаты, неизбежно сопутствует глубокое и тёмное невежество.
Юноша, уставший от идеологии, пишет: «Может быть, я отстал от жизни, оторвался от действительности, но мне очень нравятся переводы Жуковского, его сказки и легенды, опера «Руслан и Людмила» и многое такое, в чём под увеличительным стеклом не найти идеологии». Далее он спрашивает: «Не следует ли допустить к изданию литературу, не имеющую ничего общего с идеологией?» Ему нравится кинокартина «Страх», охраняющая устои буржуазной семьи, «нравятся комики Пат и Паташон, их идиотские положения всегда вызывают смех». Он хочет, «чтоб на полях росли не гвозди, а трава, и чтоб крестьянин обнимал не трактор, а крестьянку».
Общий смысл этого послания сводится к двум словам: надо развлекаться.
Я цитирую это письмо не потому, что считаю его глупее других — подобных, нет, имеются письма гораздо более глупые. Юноша, утомлённый идеологией, не так наивен, каким он хочет казаться, и протестует он не против всякой идеологии, а против некоторой, вполне определённой. Сам он глубоко идеологичен, и его лозунг «надо развлекаться» — старинный лозунг дармоедов и паразитов: пусть другие работают, а мы хотим развлекаться.
Ему, как видим, по душе поэзия «Озёрной школы» в переводах Жуковского. Байрон, лорд, но революционер, ненавидевший победоносное мещанство своей эпохи, о поэтах «Озёрной школы» говорил так:
Пускай места вам тёплые даны,
И вам достались слава и богатство,
В продажных мненьях всё же нет цены,
Позорным я считаю ваше братство,
Вам чужды убеждения и честь…


И ещё:
Вы скрыли под лавровыми венками
И наглость ваших лбов, и тайный стыд,
Я зависти к вам не питаю: с вами
Тот не пойдёт, кто честь и совесть чтит.


Роберт Соути, Вордсворт, Кольридж и другие поэты «Озёрной школы» были сторонниками министра Кестельри, а Байрон об этом Кестельри писал так:
О, Кестельри! Предатель и злодей,
Ты обагрил кровавыми ручьями
Ирландию и родины своей
Стал палачом. Преступными делами
Ты служишь тирании, и людей
Держать ты хочешь скованных цепями…


У поэтов «Озёрной школы» есть одна, но не малая заслуга: они умели отлично пользоваться материалом устного «народного» творчества; этим они значительно обогатили английский язык, как говорят историки литературы, не забывая однако указать, что Соути, Вордсворт, Кольридж были поэтами средних талантов. Возможно, что колоссальнейший наш поэт Пушкин пользовался материалом народных сказок, следуя их примеру, но здесь нужно отметить весьма существенное различие «вкуса» и отношения к материалу.
Поэты «Озёрной школы» не касались таких тем, как, например, «О попе и работнике его Балде». Пушкин вообще не искажал подлинного смысла сказок, тогда как Вордсворт и его группа пользовались в народном творчестве мотивами «сверхчувственного», «чудесного», идеями и суевериями, которые в это здоровое, языческое творчество внесены были церковью, её лицемерием. Вкладывая в этот церковный материал своё толкование, они являлись именно примирителями социальных противоречий. Вордсворт отличался «враждебным и даже презрительным отношением к разуму». Кольридж — в юности либерал, а затем ученик немецкого мистика Якова Беме и реакционер. Соути тоже начал с радикализма, потом прославил себя дикой ненавистью к Байрону и Шелли и, наконец, опустился до такого мракобесия, что даже историк Маколей, консерватор, подверг его книгу «Беседы» резкой критике.
Все эти люди заражены учением Лютера о разуме как «дьявольской блуднице», учением саксонского крестьянина, предки которого на протяжении многих веков жили под невообразимым кровавым гнётом мелких князьков, церкви, рыцарства и поместного дворянства.
Этот гнёт и внушил Лютеру его изуверское учение, суть которого такова: «Христианин должен быть совершенно пассивен, должен терпеть, он должен чуждаться благ этого мира и помышлять только о сокровищах на небесах. Христианин должен терпеть, не оказывая ни малейшего сопротивления, если б даже с него стали кожу сдирать. Ко всему земному он равнодушен. Он дозволит грабить, резать, мучить себя, ибо он — мученик на земле». И, когда крестьяне под предводительством Фомы Мюнцера, Вендера Гейлера и других вождей, выдвинутых ими, восстали против угнетателей, Лютер закричал рыцарству и церковникам: «Спасайтесь! Колите, бейте, душите крестьян как можете! Их надо давить, как бешеных собак!»
Вот из какого источника почерпали основы своей идеологии поэты, которые так нравятся юноше, утомлённому идеологией рабочего класса. Остаётся сказать несколько слов о Жуковском. Так же, как Вордсворт и Роберт Соути, он был «придворным» поэтом, «лауреатом», то есть увенчанным лаврами. Он был воспитателем Александра Второго, сына царя Николая Первого, и автором статьи, в которой защищал и оправдывал применение смертной казни. Сентиментальный реакционер, он обладал талантом хорошо рассказывать в стихах чужие вещи, но сам был не очень крупным поэтом.
Итак, мы видим, что юношу утомляет не всякая идеология, а определённая и, должно быть, плохо знакомая ему. Весьма возможно, что его тяготение к балладам поэтов «Озёрной школы», к легендам и сказкам объясняется не его классовым вкусом, а его невежеством. Он, должно быть, ещё не знает, что баллады, сказки, легенды тоже скрывают за красивыми словами кое-какую, а иногда очень скверную идеологию и что даже тараканы, крысы, комары и прочие паразиты тоже, вероятно, обладают зародышами примитивной «идеологии», ибо паразитам свойственны некоторые, основанные на опыте, представления, например: земля устойчивей воды, железо несъедобно, кровь человека питательна. Идеологически, вероятно, не умеют мыслить только идиоты и кретины, но ведь здесь идёт речь не о них.
Само собой разумеется, что я не против развлечений, но по условиям нашей действительности развлечения нуждаются в ограничениях: «делу — время, а потехе — час».
Мне кажется, что если одни будут развлекаться красотами словесного творчества реакционеров, классовых врагов трудового народа, тогда как другие непрерывно и неутомимо увлекаются ударничеством в области строительства новой, социалистической, действительно освобождающей человечество культуры, — при наличии такого противоречия первые будут совершенно лишними в нашей рабочей действительности.
Затем я полагаю, что эта действительность достаточно интересна и богата «развлечениями». Например, Ганди и Макдональд — комики не менее забавные, чем Пат и Паташон, а злодеи действительности значительно превосходят пакостями своими злодеев кино. Повторю, что вообще и всегда действительность служила, служит основой всех выдумок и фантазий, и гораздо интересней, практически полезней изучать её не по фильмам кино, а по деяниям таких, например, джентльменов, каковы Черчилль, Чемберлен, Болдуин и прочие «герои нашего времени» и этого ряда. Полезнее, интереснее это потому, что означенные джентльмены, при их явной склонности к политическому хулиганству, могут набить шишек на черепах юношей, которые устали от идеологии. Джентльмены не замедлят сделать это, если юноши будут заниматься ротозейством — профессией, которая, надеюсь, нравится не очень многим из граждан Союза Советов. То, что думают и пишут эти немногие граждане, гораздо лучше и всесторонне продумано, написано в начале XIX столетия людьми, которые тогда тоже «устали» от революционной идеологии материалистов «века просвещения», и то, что тогда писалось «уставшими», было изуверской, церковной идеологией контрреволюционеров.
По поводу гвоздей, которые будто бы растут на полях, ничего не могу сказать: никогда не видел таких гвоздей и полей. Автор письма, должно быть, пошутил. А относительно крестьянина с полной уверенностью говорю: и в наши дни и немножко позднее, когда он, перестав чувствовать себя крестьянином, поймёт себя социалистом и хозяином своей страны, он неизменно будет обнимать крестьянку, она его — тоже. Это — их взаимная, биологическая и, как известно, весьма приятная обязанность.
Даже монахи, идеологи аскетизма, могли бы, опираясь на свой личный опыт, удостоверить, что и аскетизм не мешает исполнению этой обязанности. Даже гомосексуалисты, уклоняясь от этой обязанности назад, объясняют это уклонение идеологически или своим тяготением к эстетике эллинизма, или же тем простым фактом, что в буржуазном обществе содержать мужчину дешевле стоит, чем содержать женщину. Всюду «идеология», молодой человек. Никогда она не мешала исполнять «обязанность», издавна поощряя исполнение в стихах и прозе, в красках и танцах. Мещанская действительность говорит нам, что в буржуазном обществе эта обязанность принимает форму и характер всё более грязного распутства и унижения человека — женщины. «Охраняя устои семьи» в кинематографе, мещанство в быту своём всё чаще заставляет женщин прибегать в целях самозащиты к услугам револьвера и углекислого газа, как об этом ежедневно и садически подробно рассказывают хроникёры буржуазной прессы — люди, о которых говорилось в начале этих заметок.

Люди эти, разумеется, не могут возбудить наших симпатий, но они очень полезны, потому что они натуралисты. Родоначальником их был Хам, бойкий парнишка, который обнажил наготу пьяного отца своего. Они тоже занимаются обнажением грязной наготы своего папаши — класса, наполняя полосы мещанских газет многословными описаниями семейного развала в мещанском обществе, рассказами об убийствах, самоубийствах, о разных формах воровства, мошенничества и жульничества. Их ремесло — рыться в крови, грязи, в мусоре мещанской жизни, они очень увлечены этим ремеслом и дают широкую, весьма красочную картину истлевания, гниения европейской, буржуазной культуры. Они и сами тоже гнилые, но это — полезные гнилушки, потому что их «натурализм» освещает действительность довольно ярко. К показаниям этих людей нужно относиться внимательно, но подражать им не следует, потому что они людишки бездушные, воспринимают драмы своей мещанской действительности как материал, который продаётся, покупается и обеспечивает «натуралисту» известное количество жратвы.
В нашей, советской действительности довольно много всякого старья, оно быстро отмирает. У нас тоже существуют и кое-что пишут своеобразные «натуралисты». Я не решусь назвать их потомками Хама, ибо иногда мне кажется, что они подчёркивают бытие всякой дряни и гадости из соображений гигиенических, из желания поскорее доконать, добить издыхающее и вышвырнуть его прочь из быта. Но, подчёркивая, забывают о политическом такте.
Они очень зорко видят и как будто правдиво рассказывают. Вот, например, в книжке одного литературно грамотного сочинителя я читаю: «На работу в губполитпросвете человек с бородкой попал недавно и по недоразумению: раньше он был смотрителем кладбища».
Вы посмотрите, как смешно. И возможно, что это правда. Людей у нас везде не хватает, а смотритель кладбища мог оказаться человеком политически более воспитанным, чем автор книжки. Но зарубежные натуралисты и внутренние недоброжелатели рабоче-крестьянской власти обязательно сделают из этого анекдота иной вывод: в Союзе Советов политическим просвещением рабочей массы занимаются смотрители кладбищ. Для того, чтоб ещё более заострить уродство анекдота, могут превратить смотрителя в могильщика. Мещане, туземцы и старички-эмигранты Парижа, Берлина, Праги, Софии, Белграда утешены советским сочинителем, ликуют, звонят друг другу по телефону, кричат: «Вы читали о могильщиках? Хи-хи, каково!»
В книгах наших сочинителей я весьма часто встречаю такие анекдоты, но не буду приводить их здесь, ибо не нравится мне потешать мещан правдой, приятной для них и оживляющей подленькие их надежды.
Меня очень интересует вопрос: откуда у наших сочинителей это пристрастие к «правде», приятной мещанству? Эта «правда» — результат его классового творчества. Беседуя с одним автором по поводу его рукописи, почти сплошь построенной на материале пессимистических анекдотов и на герое, который мучается потому, что не может выбрать для себя достаточно звучной фамилии, я спросил: «Почему для меня, читателя, должно быть интересно, что какой-то болван Семиков, вместо того, чтобы работать, учиться, бормочет: Семиоков, Сумраков, Сумароков?» Я получил такой ответ: «Мне нравятся люди, которые живут бездейственно, внутри себя, развиваются самосильно, как вы».
Это — очень странный анекдот, ибо грубый, бытовой натурализм рукописи никак не согласуется с явным романтизмом угрюмого и сердитого автора. Романтизм свой он обнаружил в словах вполне определённо, но всё-таки романтизм этот кажется пришитым к авторовой коже, а не идущим изнутри его. И вообще мне довольно часто кажется, что некоторые молодые писатели учатся как будто не у действительности, а у Фридриха Шлегеля, который за 132 года до наших дней проповедовал, что «человеческое «я» находит своё истинное удовлетворение не в энергической деятельности, а в богоподобном искусстве бездействия, в отсутствии всякой деятельности, живёт «самонаслаждением» и чем более походит на растение, тем лучше для него».
Это учение чистейшего пассивного романтизма в XIX–XX вв. многократно повторялось, и нередко в таких курьёзных формах, как в книге Гюисманса «Наоборот», как у непомерно расхваленного Уота Уитмена и, наконец, у нестерпимо болтливого Марселя Пруста. Весьма возможно, что увлечение пассивным романтизмом в некоторой, едва ли значительной, части нашей литературной молодёжи объясняется её эмоциональным стремлением к романтизму активному, революционному, — к романтизму, которым так прекрасно богата наша действительность, так глубоко насыщена работа нашей молодёжи, творящей не «легенду», а всемирное дело освобождения трудового народа. Весьма допустимо, что, как уже сказано, молодёжь отмечает и густо подчёркивает анекдотические, уродливые проявления старого быта из ненависти к нему, из соображений санитарных, из желания уничтожить всё, что мешает молодым людям усвоить революционный, активный романтизм. Но этот романтизм даётся только путём развития и углубления классового самосознания, только путём политического самовоспитания, и только при таком условии совершенно отпадает вопрос: «К чему всё это?» и юноше станет ясной та высокая цель, которую поставил пред собой класс-диктатор Союза Социалистических Советов. Эта цель и есть та величайшая, светлая правда, о которой издревле мечтал трудовой народ всего мира и которая одна только может освободить его от жизни в крови, в грязи, во лжи, в душной путанице классовых непримиримых противоречий.
Но ещё не издохла, живёт и действует на мозги людей, утомлённых революционной идеологией рабочего класса, подленькая, пошленькая «правда» мещанства. Потомки Хама, «натуралисты», «мошенники пера», наёмники банкиров и вообще мелкие людишки, живущие по принципу «после нас — хоть всемирный потоп», пользуются этой правдой для хулы на Союз Советов и на социализм. «Индустриализация», — говорят они, — «пятилетка», «Магнитострои», «Днепрострои», Москва-реку соединяете с Волгой, а политграмоту у вас смотритель кладбища преподаёт. А сочинитель имярек, забыв, что он везёт своих героев по Оке, описывает ночь на Волге, а учительница имярек три месяца жалованья не получала. А в городе Окурове кооператоры проворовались. Делаете блюминги, тракторы, конвейеры, а иголок, булавок, дамских шпилек иногда нет, черти драповые» и т. д. и т. д. — и всё это — правда. Ну, что поделаешь? Не мало ещё такой правды на пространстве от Владивостока до Одессы, от Эривани до Мурмана, от Ленинграда до Ташкента. Не скоро выметешь эти недостатки. Однако понемножку чистим, и если чистим, то уж беспощадно.
Врагам нашим мерещится, что этой анекдотической правдой они «утирают нам нос». Оставим их в тумане самообмана, но давайте позаботимся, чтоб количество пошлых анекдотов сокращалось. Не следует кормить мещанство даже и грязью, приятной ему. Количество анекдотов быстро сократится, стоит только усвоить простую истину: каждый из нас за всё, что бы он ни делал, отвечает перед всей страной и перед каждой единицей её. Нам пора воспитывать в самих себе чувство всесоюзной социалистической ответственности и солидарности. Вместе с этим чувством мы воспитаем в себе и политический такт, который не позволит нам сочинять анекдоты в жизни и литературе, не позволит утешать мещанство доказательствами живучести его в нас самих.
Если человек на социалиста «похож по роже, а душа не похожа», так это гораздо хуже, чем плохо. Будущее, которое мы строим сегодня, протягивает нам крепкую и щедрую руку. Сделано так много, что ещё несколько усилий, и великий диктатор Союза Советов — рабочий класс — станет силою, непобедимою никакими соединениями истрёпанных сил его классовых врагов.

Предисловие к книге А.К. Виноградова «Три цвета времени»

Для того чтобы хорошо изобразить, художник должен прекрасно видеть и даже — предвидеть, не говоря о том, что он обязан много знать. Есть художники, которые обладают искусством изображать правду жизни гораздо совершеннее, чем это доступно историкам, заслужившим титул «великих». Это объясняется не только различием работы над книгами, документами и работой над живым материалом, над людьми; различием между тем, что совершалось в прошлом, более или менее далёком, и тем, что произошло вчера, происходит сегодня и неизбежно произойдёт завтра.
Историк смотрит в даль прошлого с высоты достижений своей эпохи, он рассказывает о процессах законченных, рассказывает, как судья о преступлениях или как защитник преступников; он сочувственно вздыхает о «добром старом времени» безнаказанных насилий или окрашивает некоторые события прошлого особенно мрачной краской, для того чтобы тяжкий сумрак его эпохи казался светлей. «Объективизм» историка — такая же легенда, как справедливость бога, о котором Стендаль очень хорошо сказал: «Извинить бога может только то, что он — не существует».
Как везде, здесь тоже встречаются исключения. Гиббон смотрел на «историю упадка и разрушения Римской империи» сквозь туман пятнадцати веков глазами человека XVIII столетия, но он изобразил рост христианства, его разрушительную работу и политическую победу так ярко, как будто он сам лично был свидетелем процесса, который утвердил физическое рабство рабством духовным, заменив языческую свободу критикующей мысли бешеным фанатизмом церковников и монахов. Но Гиббон был чудовищно талантлив и обладал качеством художника, редкой способностью оживлять прошлое, воскрешать мёртвых. Вообще же об историке очень верно сказал Гизо, сам прославленный историк: «Даже не желая обманывать других, он начинает с того, что обманывает себя; чтоб доказать то, что он считает истиной, он впадает в неточности, которые кажутся ему незначительными, а его страсти заглушают его сомнения». Советский читатель, конечно, понимает, что эти слова говорят о давлении класса на «свободу» и правду мысли историка.
Художник прежде всего — человек своей эпохи, непосредственный зритель или активный участник её трагедий и драм. Он может быть объективен, если он в достаточной мере свободен от гипноза предрассудков и предубеждений своего класса, если у него честные глаза, если он сам — частица концентрированной энергии эпохи, — творческой энергии, устремлённой к цели, которая твёрдо поставлена историей роста правосознания трудового народа. Работа литератора отличается не только силою непосредственного наблюдения и опыта, но ещё и тем, что живой материал, над которым он работает, обладает способностью сопротивления произволу классовых симпатий и антипатий литератора. Именно этой силой сопротивления живого материала личному произволу художника можно объяснить такие факты, что в среде буржуазного общества всё чаще литераторы являются беспристрастными историками быта своего класса, беспощадно изображают его пороки, его пошлость, жадность, жестокость, законный процесс его «упадка и разрушения». Славословия европейских авторов устойчивости мещанской жизни постепенно сменяются панихидами.
Стендаль был первым литератором, который почти на другой день после победы буржуазии начал проницательно и ярко изображать признаки неизбежности внутреннего социального разложения буржуазии и её туповатую близорукость. Историки французской литературы поставили его в ряд «классиков», но это было сделано с оговорками. Едва ли можно сказать, что французы гордятся Стендалем.
Причины холодного отношения французской критики к этому оригинальнейшему художнику и некоторым другим совершенно правильно отмечены автором этой книги А.К.Виноградовым в одном из его полноценных предисловий к переводам французских книг. На А.К.Виноградове лежит социальная обязанность развить его домыслы о причинах несправедливых и неверных оценок французской критикой подлинного социально-политического значения работы некоторых литераторов Франции. Эти домыслы крайне важны и поучительны для наших читателей, так же как и для молодых авторов.
Стендаль является очень ярким примером искажения критикой лица автора. Профессор Лансон в своей «Истории французской литературы» говорит о нем: «Его личные приключения вовсе не интересны».
Это сказано о человеке, который участвовал в походе интернациональной армии Наполеона на Москву и пережил трагедию отступления, гибели этой армии, о человеке, который жил в близкой связи с главнейшими вождями национально-революционного движения итальянских карбонариев, был приговорён австрийским правительством к смертной казни, почти всю жизнь прожил под надзором полиции, — что тоже весьма интересно.
Не помню, кто, кажется — Фагэ, отметил, что в трагические дни отступления и вымерзания армии, в дни полного развала дисциплины Стендаль ежедневно являлся на службу чисто выбритым, в полной военной форме, «спокойный, не теряя своей страсти к анализу событий и точно не веря в поражение Наполеона».
Это — черта человека сильного духом и настроенного исторически, человека, который, хотя и восхищался энергией Наполеона, однако понимал, что если расчёт завоевателя Европы на восстание русских крепостных рабов не оправдался, так это ещё не значит, что история остановилась.
Лансон сказал: «Литературная деятельность Стендаля возникла из его любви к жизни активной и руководилась этой любовью». «Больше всего Стендаль любил энергию», — правильность этой догадки подтверждается всей беспокойной жизнью Стендаля. Истинной и единственной героиней книг Стендаля была именно воля к жизни, и он первый стал писать романы, в которых не чувствуется тенденциозного насилия автора над его героями, над действительностью. Силою своего таланта он возвёл весьма обыденное уголовное преступление на степень историко-философского исследования общественного строя буржуазии в начале XIX века. Он первый заметил в среде буржуазии и монументально изобразил Жюльена Сореля, молодого человека двадцати трёх лет, «крестьянина, возмутившегося против его низкого положения в обществе» мещан, которые разбогатели, и дворянства, которое, обеднев за годы революции, омещанивалось.
Жюльен Сорель жил среди людей, которые «никогда не просыпаются утром с мучительной мыслью: «Где я сегодня пообедаю?» Слова, взятые в кавычки, сказаны самим Сорелем на суде его класса. Но этими словами он, как бы против воли автора, принизил своё будущее значение и значение своей драмы, которая не кончилась со смертью его, а продолжалась в течение ста лет и всё ещё разыгрывается молодёжью Европы.
Жюльену Сорелю буржуазное общество отрубило голову, но этот молодой, честолюбивый человек воскрес под другими именами в ряде книг крупнейших авторов Европы и России: в романах Бульвера-Литтона и Альфреда Мюссе, Бальзака и Лермонтова, Сенкевича, Поля Бурже и других. В эскизных, но верных рисунках он ожил даже у таких наших недооценённых авторов, как Слепцов, Помяловский, Кущевский.
Жюльен Сорель Стендаля — родоначальник всех «героев», которые начинали жить, веруя, что высокое интеллектуальное развитие совершенно обеспечивает им соответственно высокую и независимую социальную позицию, обеспечивает свободу мысли и воли. Общая всем им черта: у них огромное честолюбие, но они живут «без догмата», — без того социального догмата, который гармонизирует разум и волю. Буржуазное общество при всём обилии «догматов», выработанных им, тоже лишено этого главного, который очеловечивает зоологические инстинкты, поскольку возможно очеловечить их в анархических условиях капиталистического строя.
В романе «Красное и чёрное» Стендаль изобразил драму противоречий между личностью и обществом, — драму, по поводу которой так много и так бесплодно философствовали у нас в 1870—80 годах и которую мещанское общество изживёт лишь тогда, когда оно окончательно погибнет.
Политическое творчество мелкой буржуазии, именуемое фашизмом, усиливая количество этих драм, создаёт их тысячи в формах ещё более грубых, и не нужно быть пророком, чтобы уверенно сказать: это ускорит гибель мещанства.
Проницательность ума и сила воображения Стендаля позволили ему прекрасно видеть лицемерие, лживость мещанства, непримиримость противоречий мещанского строя. А.К.Виноградов совершенно прав, указывая, что «буржуазная критика закрывала глаза на опасные выводы Стендаля. Он был чужим человеком в литературе его эпохи и, понимая это, шутливо, но почти безошибочно сказал: «Меня будут читать в 1935 году». Читать и понимать его стали раньше, но литераторы учились на его книгах всегда и ещё долго будут учиться.
И, кажется, ещё долго будут судить о нем, исходя из оценок французской критики, как это случилось с талантливым Стефаном Цвейгом, который причислил Стендаля к «певцам своей жизни», не заметив в нём поэта и апологета творческой энергии.
Молодым нашим литераторам особенно полезно учиться у человека, который умел из обычного факта уголовной хроники развернуть широкую, яркую картину своей эпохи. Наши молодые писатели весьма часто компрометируют темы глубокого социального значения, приступая к работе над ними без достаточно внимательного изучения материалов вчерашнего дня и при очень поверхностном знании действительности сего, быстротекущего дня.
Несколько слов о «стиле» Стендаля. Лансон, как многие, говорил: «Форма сочинений Стендаля не представляет ничего особенного; в ней нет никакого искусства; она является лишь аналитическим выражением его идей».
Бальзак тоже был невысокого мнения об изобразительном искусстве Стендаля. Видимо, подчиняясь мнению французов, и Цвейг утверждает, что Стендаль писал, «не заботясь о стиле, о цельности, рельефности до такой степени, словно бы это — частное письмо к приятелю». Если допустимо сравнение сочинений Стендаля с письмами, то было бы правильнее назвать его произведения письмами в будущее.
Против всех отрицательных оценок словесного искусства Стендаля стоит одна — её дал Густав Флобер в письме к другу своему Альфреду ле Пуатвену:
«Вчера вечером я прочёл в постели первый том «Красного и чёрного» Стендаля. Эта вещь отличается изысканным умом и большой тонкостью. Стиль — французский; но разве это просто стиль? Это подлинно стиль! Тот старый стиль, которым теперь не владеют вовсе».
Эта оценка величайшего мастера стиля перекрывает все оценки критиков, которые, между прочим, упрекали Стендаля и в том, что он будто бы писал торопливо, потому что «не хотел давать времени художнику стилизировать, приукрашать действительность». Но действительность требует и достойна «приукрашивания» только тогда, когда она — неуклонное продолжение борьбы её главного героя, человека массы, за свободу от физического и морального плена, а не тогда, когда она — «творимая легенда» и прямо или косвенно оправдывает рабство человека.
Предлагаемая книга показывает Стендаля таким, каков он был и каким его не видели до сей поры.

[Как я пишу]

1. Полагаю, что писать начал лет с двенадцати и что толчком к этому послужило «перенасыщение опытом». Сначала записывал пословицы, поговорки, прибаутки, которые формировали мои личные впечатления: «Эх, жить весело, да — бить некого», или нравились мне своей фокусной затейливостью: «Кишка кишке кукиш кажет». Я, разумеется, знал, что такое кукиш, но слог «ку» во втором с конца и буква «т» в последнем слове казались мне лишними и поговорку читал так: «Кишка кишке — кишка же». Затем начал сам сочинять поговорки: «Сел дед, поел дед, вспотел дед, спросил дед: скоро ли обед?» Записывал непонятные мне фразы из книг: «Собственно говоря — никто не изобрёл пороха». Я долго не мог понять, что значит «собственно говоря», а слово «никто» было воспринято мною как некто, кто-то. Это недоразумение настолько крепко въелось в мою память, что в 1904 году в пьесе «Дачники» один из её героев на вопрос «Никто не был?» отвечает: «Никто не может быть или не быть». Сочинял стихи и, помню, в одном стихотворении над словами:
«Карета едет» —


долго думал: кто едет — карета или лошадь? Читал — много, особенно много — переводов иностранной литературы. Любил читать библию, а также «Искру» — сатирический еженедельник Курочкиных, который издавался откупщиком Кокоревым. Печататься начал с 1892 года, но до 1895 года не верил, что литература — моё дело. Маленькие рассказы для газет не казались мне серьёзным делом, и это было ошибочно, — учиться писать следует именно на маленьких рассказах, они приучают автора экономить слова, писать более густо.

2. Пользовался преимущественно материалом автобиографическим, но — ставил себя в позицию свидетеля событии, избегая выдвигаться как сила действующая, дабы не мешать самому себе, рассказчику о жизни. Это не значит, что я боялся внести в изображаемую действительность нечто «от себя» — ту «выдумку», о которой говорил И.С. Тургенев и без которой — нет искусства. Но когда автор, изображая, любуется самим собою — своим умом, знаниями, меткостью слова, зоркостью глаза, — он почти неизбежно портит, искажает то, что именуется «художественной правдой». Портит он свой материал и тогда, когда, насилуя социальную природу своих героев, заставляет их говорить чужими словами и совершать поступки, органически невозможные для них. Каждый изображаемый человек подобен руде — он формируется и деформируется при определённой идеологической температуре. «Холодной обработкой» с человеком ничего не сделаешь, только испортишь его, поэтому писатель должен немножко любить свой материал — живого человека — или хотя бы любоваться им как материалом.

3. Почти всегда. Но само собою разумеется, что характер героя делается из многих отдельных чёрточек, взятых от различных людей его социальной группы, его ряда. Необходимо очень хорошо присмотреться к сотне-другой попов, лавочников, рабочих для того, чтоб приблизительно верно написать портрет одного рабочего, попа, лавочника.

4. Конечно, впечатление, полученное непосредственно и действующее положительно или отрицательно на опыт, уже спрессованный в мироощущение, миропонимание, сиречь — на идеологию. Случаев, когда я пользовался другим материалом, два: повести «Исповедь» и «Лето». «Исповедь» написана по рассказу одного нижегородского сектанта и по статье о нём Кудринского — «Богдана Степанца», преподавателя Нижегородской семинарии [13]. «Лето» — по запискам одиночки-пропагандиста эсера, работавшего, видимо, в Рязанской деревне и умершего в 910 или 9 году в больнице г. Мценска.

5. Работаю утром с 9 до часа, вечером с 8 до 12. Успешнее — утром.

6. Не знаю. Никогда не подсчитывал. Бывали случаи, когда писал круглые сутки и больше, не вставая из-за стола. Так написаны: «Изергиль», «Двадцать шесть и одна». А «Рождение человека» — в три часа. Даже, кажется, меньше.

7. Курю. Много. Теперь — почти непрерывно во время работы.

8. Перо. Пишущая машинка, мне кажется, должна вредно влиять на ритм фразы. Рукописи правлю два, три раза. В окончательной редакции выбрасываю целые страницы, сцены.

9. Плана никогда не делаю, план создаётся сам собою в процессе работы, его вырабатывают сами герои. Нахожу, что действующим лицам нельзя подсказывать, как они должны вести себя. У каждого из них есть своя биологическая и социальная логика действий, своя воля. С этими качествами автор берёт их из действительности как свой материал, но как «полуфабрикат». Далее он «разрабатывает» их, шлифует силою своего личного опыта, своих знаний, договаривая за них несказанные ими слова, довершая поступки, которых они не совершили, но должны были совершить по силе своих «природных» и «благоприобретённых» качеств. Здесь — место «выдумке» — художественному творчеству. Оно будет более или менее совершенно тогда, когда автор договорит и доделает своих героев в строгом соответствии с их основными свойствами. У Достоевского почти все герои его, а особенно Иван и Дмитрий Карамазовы, князь Мышкин, Ставрогин, Грушенька — договорены до конца, это — типы. Но Раскольникову он свернул голову — неосновательно, недостаточно оправданно, подчинившись христианской, бесчеловечной идее спасительности страдания. Совершенно законченными типами я, разумеется, считаю Гамлета, Фауста, дон-Кихота, Робинзона Крузо, Вертера, madame Бовари, Манон Леско. Это для меня уже монументальное творчество, как, наверное, для всех, мало-мальски чувствующих совершенную гармонию, изображённую хотя бы иногда и в отрицательном образе. Примеры: типы Гоголя в «Мёртвых душах» и «Ревизоре», «Иудушка» Головлев Салтыкова-Щедрина, Домби-отец и другие характеры Диккенса, Квазимодо Гюго и т. д. Повторяю: мастер должен не только хорошо знать, но и любить свой материал, вернее — любоваться им. Мармеладов, Карамазов-отец и многие другие подобные им герои Достоевского — отвратительны, но совершенно ясно, что они сделаны Достоевским с величайшей любовью, хотя в действительности он, мне кажется, не любил людей.

10. Труднее всего — начало, именно первая фраза. Она, как в музыке, даёт тон всему произведению, и обыкновенно её ищешь весьма долго. Здесь и ответ на 12 вопрос.

11. Разумеется — на всех восприятиях.

13. Редко читаю вслух свои вещи, но люблю читать чужие. Хорошие.

14. Кончая работу, прочитываю всю её с трудом и, почти всегда, с тяжёлым сознанием неудачи.

15. Пробовал сократить текст в 23 году при первом издании собрания сочинений. Работу эту не закончил, возникло желание уничтожить половину написанного.

16. Рецензии никогда и никак не влияли. Современные особенно не способны влиять, ибо видишь, что рецензенты читают книги невнимательно, неумело и часто не понимают прочитанного. Это, конечно, относится не только к моим книгам, а является общим пороком рецензентов. От него весьма сильно страдают молодые, «начинающие» писатели. Следует упомянуть о небрежном отношении редакторов к рецензиям; редактора, очевидно, тоже невнимательно читают их. Если вообще читают.

В редакцию журнала «Социалистический город»

Каждый день в строй вступают новые и новые социалистические гиганты: электростанции, заводы, шахты. На голых местах, на необъятных пустынных равнинах возникают одно за другим новые предприятия — воплощение большевистской воли и концентрированной энергии миллионных масс строителей социализма. Новые социалистические предприятия нисколько не похожи на старые, тесные, каменные склепы, владельцы которых заботились только о своих прибылях.
Мощные машины, облегчающие труд человека, застеклённые корпуса, залитые светом и солнцем, оранжереи в цехах, прекрасные ясли и клубы — вот из чего складываются уже сейчас элементы нового быта рабочих городов. Но всё же ещё много грязи и мусора осталось от старого. Проклятое прошлое ещё живёт в кривых переулках, в старых домах, построенных с тем, чтобы разъединить людей, чтобы изолировать человека от человека.
Ударник, строитель социализма, не может и не должен жить в таких условиях. Мы уже взялись за коренную переделку старых городов СССР. Советский Союз строит десятки новых, социалистических городов.
Журнал «Социалистический город» должен стать активным участником этой стройки. Каждое большое движение рождает новых талантливых организаторов, открывает родники инициативы и энергии. Есть свои ударники, энтузиасты и в борьбе за новый быт.
Их опыт передать массам, научить массы следовать за ними, идти в ногу с ними — вот основное в работе журнала.
Привет и лучшие пожелания новому журналу и его читателям!

Предисловие к альманаху «Вчера и сегодня»

Этот сборник можно бы сделать значительно более интересным, если бы авторы стихов и прозы, помещённых в нём, не так торопились явиться перед лицом читателей «своих» и не «своих». Они могли бы собрать материала больше и обработать его лучше. Но их торопливость вполне естественна, потому что они хотят как можно скорее оттолкнуться от своего прошлого, дальше уйти от него. Руководило ими и другое соображение, ещё более правильное, на мой взгляд: они хотят, чтобы тысячи беспризорных и социально опасных нашей огромной страны — все заключённые в домзаках, организованные в колонии и коммуны — убедились на факте выхода сборника, что пред ними действительно открыты все пути к честной и социально полезной работе. Сказать об этом «своим» — дело истинно товарищеское, и сделали его неплохо, потому что — искренно. Но и кроме агитационного, педагогического значения своего, эта книга, написанная беспризорными, имеет самостоятельную ценность: она говорит о том, что «на дне» живут даровитые люди, и напоминает, что в старое время они не могли бы подняться со дна. В условиях, созданных компартией и Советской властью, они поднимаются и понимают, кому и чему они обязаны выходом своим на поверхность жизни. Им известно, что уже не одна сотня «своих» прошла среднюю и высшую школу, работает в массе активных строителей социалистического хозяйства страны, вливает свою энергию в общий бурный её поток.
«Теперь стало так, что человек, если хочет, так найдет себе место на земле по достоинству своей силы», — писал мне один из них. «Достоинство силы» — это очень хорошо сказано, ибо здесь сила оценивается не как сила лошади, а по-новому — как разумная, способная создавать новые условия жизни, сила социального человека. И один из поэтов, Лавров, с хорошим чувством собственного достоинства говорит:
Не стыжусь своего прошедшего,
А сегодняшним — горжусь!


А другой сообщает: «Воровал из самолюбия, потому что думал — это самое трудное, пока не понял, что есть дела труднее, и вкрепился в работу». Это говорит «романтик», человек, который ищет «подвига».
«Романтизм», который у многих людей на «дне» был анархизмом «отверженных» мещанским миром, — в наши героические дни этот романтизм, уже лишённый анархизма, легко находит себе место и применение в коллективном труде. Это довольно ярко выражено в стихах Селезнева, который пишет стихи «своим» для того, чтобы они, «покинув кражи и попойки», делили с ним честь «гореть в труде великой стройки».
Шестаков, член бакинской трудкоммуны, говорит:
Мы сегодня тоже
Бьёмся за промфинплан!


Мне уже приходилось говорить, что, на мой взгляд, отношение Советской власти к «беспризорным» и «социально опасным» дало и даёт результаты, которыми она может гордиться как одним из удивительнейших достижений своей умной, глубоко человеческой работы. Совершенно неоспоримо, что в борьбе с «преступным миром» Советская власть далеко перегнала Европу, которая, впрочем, и не делает попыток перевоспитать социально опасных, а — более или менее медленно — умерщвляет их в тюрьмах и на каторге. Я, разумеется, понимаю, что в буржуазном обществе, построенном на основах взаимного воровства и грабежа, в высшей степени трудно доказать человеку, что воровство и грабёж — преступление.
История не может похвастаться, что ей знакомо нечто подобное тому, что создаётся в Союзе Советов, и, в частности, знаком метод воспитания трудом, применяемый у нас. История основана на рабском труде большинства, на безответственной власти меньшинства; к числу его преступлений против трудового народа необходимо прибавить и то, что оно, властвующее меньшинство, почти убило в рабочем сознание величия его труда — единственной силы, способной разрешить все «загадки жизни» и уничтожить всю мещанскую мерзость её. Эта мрачная «история», созданная в основе из перемолотых костей трудового народа и внешне ярко раскрашенная более или менее угодливыми «историками», не могла придумать в борьбе против нарушителей «священного института собственности» ничего, кроме каторжных работ и «мёртвых домов».
Вот выдержка из одной буржуазной газеты:
«Нью-Йорк, 9 июля.
Комиссия, специально назначенная для обследования тюрем для малолетних преступников, раскрыла такие ужасы, которые заставляют вспомнить средневековье. Более двух тысяч несовершеннолетних преступников обоего пола подвергались в исправительных тюрьмах немилосердному избиению и разного рода наказаниям за малейший проступок. Мальчиков и девочек наказывали плетьми, сажали в ледяную воду, в тёмные карцеры на хлеб и воду и всячески издевались над ними, доводя некоторых до самоубийства.
В отчёте комиссии, представленном президенту Гуверу, говорится, что от пребывания в таких исправительных заведениях несовершеннолетние преступники не только не исправлялись, но, наоборот, выходили оттуда озлобленными и развращёнными.»

«Закон человеческой природы — стремление каждого человека присваивать себе желаемые предметы в ущерб другому». В этих словах дана точная и неоспоримая характеристика главной основы капиталистического общества, и слова эти сказал знаменитый в свое время Джемс Милль в его «Опытах о правительстве». А не менее знаменитый лорд Маколей, автор «Истории Англии», непревзойдённый знаток «духа» английского мещанства, классического, то есть самого совершенного мещанства, и в этом смысле — вероучитель мещан всего мира, — лорд Маколей, порицая либерализм Джемса Милля, возразил ему так:
«Джемс Милль предлагает дать бедному большинству власть над богатым меньшинством. Мы склонны думать, что вообще грабить богатых — в интересах большинства. Но мы отрицаем этот вывод, несмотря на его логичность. Наша цель не столько защищать или опровергать какую-либо определённую политическую систему, сколько указать на погрешности резонёрства, которое легко обратить для защиты ложных взглядов и которому не следует давать пощады даже тогда, когда оно случайно служит правде.»

Джемс Милль был английский либерал и, разумеется, не думал о том, чтобы дать трудовому большинству власть над эксплуатирующим меньшинством: он мечтал о разрушении «представительного правления» — парламентаризма — в пользу мелкой буржуазии. Лорд Маколей несколько «заострил» его идею и, как выразитель воли крупной буржуазии, сказал с бесстыдством её идейного защитника: хотя вывод логичен, но мы его отрицаем.
Этот маленький спор происходил в 1829 году, за сто лет до наших дней, он не прекращался ни на один день в течение этих ста лет и продолжается во всех парламентах, во всей прессе Европы. В наши дни этот спор капиталистов против логики истории, совершенно обнажив свою бесчеловечную, антикультурную сущность, принял характер предельно циничный и наглый.
Советская власть, коммунистическая партия исходят из другой оценки «человеческой природы». Марксисты утверждают, что «сознание человека организуется его бытием» и что, если изменить все условия жизни, изменится коренным образом и самая «природа человека», то есть человек избавится от всего, что на протяжении тысячелетия воспитывало, вернее — искажало его разум, его чувства.
Коммунистическая партия уничтожает в корне все основы капиталистического общества. Она создаёт государство, в котором нет собственников, кроме государства: всё, чем богато оно, принадлежит всем и каждому. При таком распределении богатств невозможно «присваивать себе желательные предметы в ущерб другому».
При этих условиях всякое воровство будет воровством из своего кармана, всякое лентяйство приносит вред прежде всего самому лентяю, бесхозяйственное отношение к материалу, к машине — преступление против всех членов государства и, значит, против себя самого. Возможно ли перевоспитать «природу человека» так, чтобы он сознал себя единственным законодателем мира, творцом всех вещей и хозяином их, чтобы он понял, что государство не должно быть чудовищем, бессмысленно пожирающим его силы, а организацией, которая, щадя его жизнь и личность, всячески стремится обеспечить его физический труд и предоставить полную свободу развитию всех его способностей и талантов?
На этот вопрос определённо и положительно отвечает советский опыт перевоспитания посредством трудовых коммун людей «социально опасных» в социально полезных. Внутренняя и глубочайшая ценность этого опыта усугубляется тем, что опыт произведён с материалом испорченным, до крайности разложенным условиями капиталистического строя. На основании этого опыта, блестяще оправдавшего аксиому: «бытие определяет сознание», мы можем быть вполне уверены, что в условиях коллективного труда мелкий собственник-индивидуалист быстро уступит место коллективисту, члену социалистического общества.

Кукрыниксы

Не знаю, существовала ли — и не думаю, что в области карикатуры могла существовать, — такая «единосущная и нераздельная троица», как наши Кукрыниксы.
Их талантливость общепризнана; за шесть лет своей остроумной, весёлой работы они отлично доказали и непрерывность своего роста и ценность своего творчества. Я не намерен говорить им комплименты, — насколько я знаю этих людей, мне кажется, что они не ощущают нужды в похвалах. Но следует особенно подчеркнуть факт, — вероятно, единственный в капризной области капризного искусства хорошо видеть и тонко изображать смешное, — факт коллективного творчества троих, которые выступают как один художник.
Мне кажется, что такое единодушное и плодотворное сотрудничество в пластическом искусстве гораздо труднее, чем сотрудничество в работе словом, редко удачное. Поэтому опыт Кукрыникс заслуживает серьёзнейшего внимания и поощрения, ибо этот опыт как будто переводит рассуждение о возможности коллективного творчества художников из теории в практику. Это — главное, что я вижу в работе Кукрыникс.

Карикатуру многие считают «кривым зеркалом» жизни. Так смотрят на неё люди, по адресу которых давно и убедительно сказано: «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива». Карикатура — социально значительное и полезнейшее искусство изображать различные, не всегда видимые «простым глазом» искривления в почтенном личике современных героев или кандидатов в герои (подразумеваю Гитлеров всех мастей), а также и в лицах граждан, не желающих быть героями в области социалистического творчества. Искривления эти «невооружённый» глаз улавливает с трудом, ибо, как известно, внутреннее безобразие весьма часто и очень искусно прикрывается внешним благообразием.
Острый и меткий глаз карикатуриста отлично умеет вскрывать эти противоречия внутреннего и внешнего.
Критическая и сатирическая сила глаза Кукрыникс значительно возросла бы, если б единому коллективному их глазу помогало ухо.
Они, наверно, знают, что лживый язык неплохо умеет говорить громкие и веские слова, и знают, что для многих почтенных граждан собственный горшок щей гораздо дороже судьбы их родины. Поэтому они должны учиться хорошо слышать медный звон лживых слов, а для того, чтобы слышать эту «медь звенящую», надо знать политику дня, года и эпохи.
Это знание бесконечно расширит перед ними область наблюдения и умножит количество тем. Честные люди Союза Советов, строители нового быта, новой культуры работают всё ещё на мусорной почве прошлого, в облаках его ядовитой и лживой пыли. Кукрыниксы должны беспощадно вскрывать, обличать всё, что прячется от гибели, как бы искусно и где бы оно ни пряталось.
Они, как мне кажется, несколько излишне специализировались на литературе, на литераторах. Это — неплохо. В литераторах всегда было и ещё осталось много смешного, литератор привык смотреть на себя как на человека с плюсом, хотя весьма часто этот плюс — просто бородавка на носу или опухоль непомерно раздутого самообожания.
Но нельзя ограничиться изображением только рыжих или только брюнетов. Мы живём и работаем в стране и в условиях, которые дают нам исключительное право осмеивать и смеяться. Наши враги — серьёзные враги. Но никогда ещё враг не был так смешон, как наш враг.
Мне кажется, что Кукрыниксы должны почаще заглядывать в Европу, за океан, за все наши рубежи. Смешного там так же много, как подлого.
А затем я сердечно желаю им учиться и расти, расти и учиться.
Они очень талантливы, делают хорошее дело и могут делать его гораздо лучше. Желаю их троице ещё более тесной дружбы, ещё больше единодушия в работе.

О «праве на погоду»

Конечная цель изучения природы — изменение к лучшему условий общественного бытия. Научная мысль — единственное и самое могучее орудие развития воли, разума, самопознания и самозащиты людей. Успехи и достижения работы учёных были бы неизмеримо обильнее, глубже и шире, если бы в буржуазном обществе на путях исследующего разума не вставал стеною идиотизм быта. История роста науки — это история непрерывной и мучительной борьбы исследующего разума против консерватизма разума бытового, — разума подавленного, искажённого множеством суеверий, предрассудков, предубеждений.
В капиталистическом государстве научная теория осваивается лишь тогда, когда её узко практическое значение, становясь очевидным, удовлетворяет бесчеловечное своекорыстие командующего класса, расширяет для него возможности и создаёт новые приёмы эксплуатации физической силы рабочих масс. Точно так же, как массы рабочих и крестьян находятся в тяжёлом плену экономической политики капитализма, — свобода исследующего разума тоже уродливо стесняется этим пленом.
Разумеется, в «семье не без урода», и мы слишком хорошо знаем, что среди учёных немало людей, которые, будучи родственно и кровно связаны с гнуснейшим чудовищем капитализма, служат ему со всей искренностью и силой подлости. Экономический кризис и безработица немедленно вызвали у некоторых из них теорию перепроизводства интеллектуальных сил и перепроизводства техники. Эта проповедь необходимости интеллектуального обеднения жизни становится — с лёгкой руки пессимиста Шпенглера — модной, стала достоянием невежественных журналистов и уже даёт практические результаты: кое-где буржуазные правительства, — не сокращая работы промышленности на войну, на производство орудий истребления людей, — сокращают ассигновки на «образование народа» и закрывают научные учреждения.
Американец, известный историк Ван-Лон, обеспокоенный национально-революционным движением в европейских колониях, опубликовал статью о «Великих исторических ошибках». По его мысли, величайшей ошибкой наших прадедов было:
«распространение грамотности в колониальных странах. Первобытные дикари, обязанные белым своим просвещением, вытесняют их из своих стран, уже лишили их Китая, Египта, грозят отобрать Индию и гонят обратно в крошечную, перенаселённую Европу.»

Дикие мысли такого типа появляются всё более часто. Если они ещё не доходят до слуха рабочих масс, то со временем, наверное, дойдут, а когда дойдут, то, конечно, усилят невежественный скептицизм по отношению к науке.
Люди физического труда и без этих выходок одичавших мудрецов видят, что завоевания и открытия науки не облегчают их жизни, не разрушают идиотизма быта. Но им трудно понять, что капиталисты, относясь отрицательно к отдалённым целям науки, исследующей тайны природы, освобождающей разум от бытового, веками воспитанного идиотизма, пользуются данными науки как орудием классовой и национальной борьбы.
Люди физического труда, искусственно заключённые во тьму безграмотности, интересуются жизнью, работой учёных так же мало, как мало интересуется больной здоровьем врача. Церковь — опора капиталистического государства, ревностно оберегающая свою позицию пастыря народов, — издавна относится к работникам науки враждебно, рассматривая их как еретиков, вполне способных занять её место «властителя душ», разбудить отравленный снотворным ядом религии разум трудового народа и придать ему силу единственного руководителя и защитника жизни рабочих и крестьян. Всё это ведёт к тому, что, несмотря на мощное, вопреки всем препятствиям роста, развитие науки в XIX–XX столетиях, расстояние между интеллектуальной бедностью трудового народа и высотою современного научного мышления катастрофически увеличивается. Интеллектуальная бедность рабочих и крестьян Европы, Америки объясняется именно силою давления на разум людей физического труда бытового мещанского идиотизма. Только слепотой ума и безволием можно объяснить тот факт, что в трагические дни массовой безработицы миллионами голодных, бесправных людей могут командовать люди таких нищенских способностей, каковы Гуверы, Макдональды, Гитлеры и прочие спасители погибающей буржуазии, которая хочет только одного: жить глупо, пошло и удобно, как бы дорого ни стоила эта жизнь «её народам» — её волам, с которых она сдирает последнюю шкуру.

В Союзе Социалистических Советов успешно развивается процесс освоения рабочими и крестьянами науки, техники, искусства. Организованная учением Маркса — Ленина партия коммунистов рабочих и крестьян — энергичный и во всём мире единственно бескорыстный вождь трудового народа — глубоко понимает значение науки, техники, искусства как орудия строения нового мира. Но, как везде в мире, в Союзе Советов тоже существует бытовой идиотизм — древняя, вынужденная столетиями рабской жизни привычка жить, глядя назад, в прошлое, на то, как жили прадеды и деды, не умея смотреть вперёд и подумать о том, как будут жить дети и внуки, — привычка думать, что всё на земле «как было, так и будет», что «человек человеку — волк» и что каждая человеческая единица должна заботиться о своей личной независимости от всех других единиц. Эта волчья и кабанья философия — мрачный результат воспитания людей в подлейших условиях капиталистического государства, и в основе её лежит оправдание неизбежности взаимного грабежа и звериной вражды. Людям, у которых эта вражда вызывает отчаяние, церковь утешительно и лживо говорит: «Человек рождается на страдание, как искра, чтобы устремиться вверх». Вверху, куда указывает церковь, нет ничего, кроме пустоты и холода.
Бытовой идиотизм не должен иметь места в нашей стране, и против всех его проявлений необходимо упорно, беспощадно бороться. Перед ним и против него должны быть твёрдо и ясно поставлены те действительно высокие цели, которые одни только могут освободить разум от мусора и пыли прошлого, от пошлой лжи, которой он издавна отравлен. Перед массами трудового народа в Союзе Советов открыты все пути к самопознанию и развитию всех его сил и способностей. В ежедневной героической работе строительства новой жизни он уже начинает чувствовать безграничную мощь своего творчества. Но чувствовать мало — надо хорошо видеть и понимать. С высоты виднее, и поэтому следует как можно чаще и как можно более просто говорить о высоких задачах, которые ставятся и решаются в наши дни. Нужно осведомлять десятки миллионов людей о ходе и смысле всех грандиозных работ, которые ведутся на сотнях точек нашей страны и в десятках наших научно-исследовательских институтов.
Нужно, чтобы масса знала: борьба против засухи требует тщательного изучения климата. Необходимо, чтобы все знали всё. Нужно, чтобы люди, опираясь на настоящее, легко умели вообразить будущее. Глядя под ноги, чтобы не споткнуться, следует смотреть и вдаль, чтобы ясно видеть цель, куда идёшь, и чтобы по возможности сокращать длину пути.
В современной науке есть немало такого, что кажется фантастическим, и оно способно с особенной силой действовать на молодой, ещё не работавший мозг. Воображение — тоже сила, и мы слишком хорошо знаем, какую вредную роль играет оно, когда отправляются не от факта, а от самосозерцания.
Разбуженный мозг нашей молодёжи уже успел заявить и всё более часто заявляет о своей способности воображать и творить; он особенно ярко заявляет о своей силе в области технического изобретательства и всюду, где он выступает организованным революционно. Эта его работа вызывает почтительное внимание даже в стане наших врагов. Недавно в Лондоне вышла книга Бернарда Росселя; рассматривая в ней вопросы изучения человеческого организма и находя, что медицина отстаёт от других наук, требует иных, новых приёмов изучения организма человека на самом человеке, он говорит, что «Европа не в силах дать этот необходимый толчок науке, это может быть сделано только в Союзе Советов».
Идея, которую он защищает, принадлежит к разряду так называемых «безумных» идей. Безумными всегда назывались идеи, которые вели человечество к развитию его разума. Безумными называются идеи, для практического осуществления которых не хватает силы воли и смелости разума.

В ответ на обращение жены Сунь Ят-сена

Сомневаюсь, что пролетариату Китая можно помочь словами.
Небывалое по наглости насилие над ним со стороны империалистов Японии совершается при явном сочувствии империалистов Европы, ожидающих удобного момента, чтоб вмешаться в грабёж Китая. Вполне возможно, что, когда трудовой народ Японии истощит силы свои на кровавой авантюре, затеянной его буржуазией, — европейские хищники схватят за горло и Японию.
Рабочему классу Европы давно пора понять простую и очевидную истину: капиталисты всех стран ведут между собою борьбу за право грабежа силами трудового народа, и в конце каждой войны побеждённым является пролетариат. Война 14–18 годов доказала это неопровержимо.
Напомню, что в этой войне было убито, искалечено до 30 миллионов самых здоровых людей и что в наши дни около 30 миллионов безработных — тоже прямой результат общеевропейской бойни. Капиталисты не прочь затеять новую бойню. Пролетарии могут помешать им, — они знают, как нужно сделать это. И это было бы великим делом: помощь Китаю — демонстрация солидарности мирового пролетариата. Только он один, внушительно сказав: «Руки прочь от Китая!» — мог бы ещё более внушительно доказать, что это — не пустые слова.

[К десятилетию ЗСФСР]

Тифлис, «Заре Востока»

Горячий привет Федерации закавказских народностей. Среди гор, ущелий, пропастей трудно людям проводить дороги, а все же люди научились делать это. ещё трудней преодолевать старину, которая веками внушалась людям для того, чтоб враждебно разъединить их. Но Федерация показывает миру, что нет таких пропастей, через которые не могли бы перешагнуть трудящиеся навстречу друг другу для того, чтобы сомкнуться в единую армию борцов против старины, в армию строителей нового, социалистического мира.

Бессмертен наш великий учитель Ленин.
Да здравствует на долгие годы верный, непоколебимый ученик его Сталин!
И да здравствуют все рядовые работники культурной революции, чья энергия изменяет лицо мира, делая старое, зверское истинно человеческим и молодым, как весна.

Равнодушие не должно иметь места

В Союзе Советов с быстротой чудодейственной развивается процесс глубокого и всестороннего преобразования древней жизни трудового народа, — жизни, которая была более уродливой, тяжёлой и постыдной, чем жизнь народов Европы. Буржуазные журналисты, экономисты и прочие соглядатаи капитализма, посещая Союз Советов, обращают внимание главным образом на работу по индустриализации страны. Они почти равномерно делятся на две группы: одна утешает, другая — пугает. Утешающие хозяев своих, подчёркивая исключительно явления отрицательного характера, опираясь на анекдоты и поверхностные впечатления, доказывают: «пятилетка» — не удаётся. Пугающие утверждают, что индустриализация идёт успешно и грозит разрушить Европу. Под Европой в этом случае подразумеваются банкиры, промышленники и политики, бывшие «социалисты», которые обслуживают цинические интересы бандитов капитализма, всё ещё обслуживают, хотя преступная, бесчеловечная деятельность этих бандитов отвратительно очевидна в наши дни, когда бандитизм, то есть капитализм, ограбив и продолжая грабить трудовой народ, создал десятки миллионов безработных рабочих и крестьян, обречённых на вымирание от голода.
Соглядатаи капитализма не способны понять, что индустриализация Союза Советов является необходимым условием возрождения народов Союза, условием полного освобождения трудовых масс от векового влияния царизма, который не признавал за ними права на участие в культурной жизни и строительстве культуры; от влияния глубоко невежественной, бездарной церкви, которая всемерно поддерживала царизм, проповедуя пассивное подчинение власти от бога и от богатых Лазарей — помещиков, фабрикантов; от влияния полузвериного быта, созданного нищенским, индивидуальным хозяйством крестьян, не знакомых с успехами разума в его борьбе за власть над силами природы.
Эта цель — возрождение потенциальной энергии масс, возрождение их творческой силы, приобщение её к строительству новых форм общества — остаётся невидимой, не замеченной соглядатаями буржуазной Европы.
Лишь очень немногие из них, и только в последние два-три года, начинают догадываться о всемирно культурном значении работы, которая начата и успешно развивается в Союзе Советов.
Невнимание соглядатаев к обильным, многообразным явлениям внутреннего перерождения рабоче-крестьянской массы в богатейшей стране мира можно объяснить искусственной и естественной слепотой соглядатаев.
Искусственная слепота — результат политического «заказа» хозяев, естественная — результат личного невежества буржуазных «наблюдателей» жизни Союза Советов, — они совершенно не знакомы с прошлым бытом населения страны, в которой «наблюдают».
Но над этими двумя причинами возвышается третья: всё более уродливо растущее равнодушие к жизни трудового человечества. Я, разумеется, не отрицаю, что человечество это как объект для грабежа, для насилия над ним не утратило интереса, я говорю о равнодушии к его культурному пробуждению во всём мире.
Казалось бы, что это равнодушие не должно иметь места в эпоху, когда так грандиозно разыгрывается в Европе трагедия разрушения вековых её социальных устоев, а в Союзе Советов — мощно растёт эпос творчества новых форм жизни.
Область, в которой это равнодушие заявляет о себе с неоспоримой очевидностью, — европейская буржуазная литература. Вполне понятно, почему она не может изображать рабочего — героем, но почему бы ей не изобразить другого героя — мрачную, озлобленную фигуру её хозяина и владыки — буржуазного банкира, взорванного кризисом капитализма, издыхающего под тяжестью золота, накопленного им, готового возненавидеть машины и всю вообще технику, которая обогатила его?
Или фигуру интеллигента, который, наблюдая и сознавая неизлечимость болезни капитализма, неизбежность всемирного катастрофического столкновения капитала и труда, продолжает, насилуя свою совесть и разум свой, служить больному разбойнику? Или фигуру женщины, для которой семья как «основа государства» потеряла свою притягательную силу, — сластолюбивой женщины, анархизированной бесстыдством буржуазной жизни и, в свою очередь, анархизирующей всё вокруг неё?
Жизнь непрерывно создаёт множество новых тем для трагических романов и для больших драм и трагикомедий, жизнь требует нового Бальзака, но приходит Марсель Пруст и вполголоса рассказывает длиннейший, скучный сон человека без плоти и крови, — человека, который живёт вне действительности.
В Союзе Советов литературное движение имеет массовый характер. За работу воплощения идей в образы, за дело типизации фактов и помощи росту культурного самосознания людей труда берутся сотни прозаиков и поэтов — выдвиженцев рабочего класса. Характеризуя работу их в целом, можно сказать, что она накануне создания «большого искусства», но покамест развивается гораздо больше вширь, чем вглубь.
Литература пролетариата всех племён Союза Социалистических Советов ставит перед собою крайне трудную задачу — создать приёмами реализма эпическое искусство, в котором отразился бы со всей возможною силою слова и полнотою героизм рабочего класса, строителя нового общества, — героизм индустриального вооружения страны и борьбы против всех и всяческих пережитков прошлого, которое особенно глубоко и крепко вросло в русскую деревню.
Лучшие, наиболее талантливые работники литературы пролетариата правильно понимают, что эпос реалистичен и что реализм отнюдь не стесняет воображения.
Речь идёт, разумеется, не о том, чтоб создавать такие монументы словесного творчества, как, например, «Калевала», «Эдда», «Песнь о Нибелунгах», но здесь уместно напомнить, что эти и подобные монументы созданы, отлиты из материала устного, коллективного творчества. Место этого материала в советской действительности занимает литературное сырьё, о котором говорилось выше. Не преувеличивая его качества, нужно всё-таки оценить значение его количества, а оно говорит о стремлении многих тысяч людей к творчеству поэзии и прозы. Это процесс небывалый в истории человечества, в таком объёме и с такой силой он не наблюдался в прошлом.
Эстеты скажут: «Лучше мало, но хорошо, чем — много и плохо». Но эстеты не только равнодушны к проявлению массовой воли в области искусства, эта воля враждебна им, а потому оценки эстетов остаются вне смысла новой истории.
Само собою разумеется, что советская литература создаёт свою эстетику на основах эпического героизма трудовых процессов и основах классовой борьбы, а после победы в этой борьбе — основанием эстетики послужит борьба с природой.
Обилие талантов, выдвигаемых массой во все области труда и творчества, изумляет и радует. Но на пути нормального роста талантов и развития их в глубину встаёт необходимость отражения, изображения текущей действительности.
Молодые литераторы Союза Советов живут в буйном потоке энергии, преображающей мир, они хотят идти нога в ногу с жизнью, и это понуждает их торопиться в работе.
В результате поспешности многие недостаточно глубоко осваивают идею, которая, освещая весь исторический опыт прошлого, революционно организуя волю и разум, повелительно диктует беспощадную борьбу с наследием прошлого и с его сторонниками. Этот недостаток интеллектуальной и эмоциональной организованности, недостаток внутренней гармонии ума и чувства наблюдается нередко. Но устранению этого недостатка всё более старательно и успешно помогают процесс разрушения капиталистических государств и процесс разрушения личности в этих государствах. Пред каждой единицей в наши дни суровая действительность решительно ставит простой вопрос: куда и с кем идёшь?
И, поставив этот вопрос, указывает: дорога назад — закрыта, а вертясь на одном месте между прошлым и будущим, не достигнешь ничего, кроме головокружения.

С кем вы, «мастера культуры»?

Ответ американским корреспондентам
Вы пишете: «Вас, наверное, очень удивит это послание незнакомых вам людей из-за океана». Нет, ваше письмо не удивило меня, такие письма приходят не редко, и вы ошибаетесь, называя ваше послание «оригинальным» — за последние два-три года тревожные крики интеллигентов стали обычными. Это естественно: работа интеллигенции всегда сводилась — главным образом — к делу украшения бытия буржуазии, к делу утешения богатых в пошлых горестях их жизни. Нянька капиталистов — интеллигенция, — в большинстве своем, занималась тем, что усердно штопала белыми нитками давно изношенное, грязноватое, обильно испачканное кровью трудового народа философское и церковное облачение буржуазии. Она продолжает заниматься этим трудным, но не очень похвальным и совершенно бесплодным делом и в наши дни, обнаруживая почти пророческое предвидение событий. Так, например, раньше чем империалисты Японии приступили к разделу Китая, немец Шпенглер в книге «Человек и техника» заговорил о том, что европейцы совершили в XIX веке крупнейшую ошибку, передав свои знания, свой технический опыт «цветным расам» Шпенглера поддерживает в этом ваш — американский — историк Генрик Ван-Лон, он тоже признает вооружение черно- и желтокожего человечества опытом европейской культуры одной из «семи роковых исторических ошибок», совершенных европейской буржуазией.
И вот мы видим, что ошибку эту хотят исправить: капиталисты Европы и Америки снабжают японцев и китайцев деньгами и оружием, помогать им истреблять друг друга, и в то же время посылают на Восток свои флоты для того, чтобы в момент, наиболее удобный для них, показав японскому империализму свой мощно бронированный кулак, приступить, вместе с храбрым зайцем, к дележу шкуры убитого медведя. Лично мне думается, что медведь не будет убит, потому что Шпенглеры, Ван-Лоны и подобные им утешители буржуазии, очень много рассуждая об опасностях, грозящих европейско-американской «культуре» кое о чем забывают упомянуть. Забывают они о том, что индусы, китайцы, японцы, негры не являются чем-то социально монолитным, однообразным, но расслоено на классы. Забывают и о том, что против яда своекорыстной мысли мещан Европы и Америки выработано и оздоравливающе действует противоядие учения Маркса — Ленина. Впрочем, возможно, что они об этом и не забывают, но только тактически умалчивают и что их тревожные крики о гибели европейской культуры объясняются их сознанием бессилия яда и силою противоядия.
Вопиющих о гибели цивилизации становится все больше, крики их звучат все более громко. Месяца три тому назад во Франции публично кричал о непрочности цивилизации бывший министр Кайо.
Он кричал:
Мир переживает трагедию изобилия и недоверия. Разве не трагедия, что приходится жечь пшеницу и топить мешки с кофе, когда миллионам людей не хватает пищи. Что касается недоверия — оно причинило уже достаточно зла. Оно вызвало войну и продиктовало мирные договоры, которые могут быть исправлены только тогда, когда исчезнет это недоверие. Если не удастся восстановить доверие, вся цивилизация будет поставлена под угрозу, так как у народов может появиться искушение опровергнуть экономический строй, которому они приписывают все бедствия.

Для того, чтоб говорить о возможности доверия среди хищников, которые в наши дни так откровенно показывают друг другу свои когти и зубы, — для этого нужно быть или отчаянным лицемером, или же человеком крайне наивным. А если под «народом» разумеется рабочий народ, то всякий честный человек должен бы признать, что рабочие совершенно справедливо «приписывают» идиотизму капиталистического строя бедствия, которыми строй этот награждает их за труд создания ценностей. Пролетарии все более отчетливо видят, что современная буржуазная действительность с ужасающей точностью оправдывает слова Маркса-Энгельса, сказанные ими в «Манифесте Коммунистической партии»:
Буржуазия не способна к господству, потому что она не может обеспечить своему рабу даже рабское существование, потому что она вынуждена довести его до такого состояния, в котором она должна кормить его, вместо того, чтобы существовать на его счет. Общество не может более жить под ее властью: другими словами, жизнь буржуазии несовместима с жизнью общества.[14]

Кайо — один из сотни тех старичков, которые продолжают доказывать, что из буржуазный идиотизм — это мудрость, данная человечеству навсегда, что лучше ее человечество никогда ничего не выдумает, дальше ее — не пойдет, выше — не поднимется. И еще не так давно утешители буржуазии, доказывая хозяйственную мудрость свою и прочность ее, опирались на свою науку.
Теперь они исключают науку из своей подловатой игры. 23 февраля в Париже тот же Кайо, следуя за Шпенглером, говорил пред лицом бывших министров, вроде Павла Милюкова, и вообще бывших людей:
Техника создает безработицу во многих случаях, превращает заработок увольняемых рабочих в излишки дивиденда акционеров. Наука «без совести», не согретая «совестью» идет в ущерб людям. Люди должны взнуздать науку. Современный кризис — поражение человеческого разума. Для науки нет иногда большего несчастья, как великий человек. Он выставляет теоретические положения, имеющие смысл и значение для данного времени, когда эти положения выдвигаются. Они справедливы, как, положим, у Карла Маркса, для 1848 или 1870 годов и совершенно неверны в 1932 году. Если бы Маркс был теперь жив — он писал бы иначе.

Этими словами буржуа признает, что разум его класса обессилен, обанкротился. Он советует «взнуздать науку» забыв о том, сколько она дала силы его классу для укрепления власти над миром трудящихся. «Взнуздать науку» — что это значит? Запретить ей свободу исследования? Когда-то буржуазия весьма храбро и успешно боролась против посягательств церкви на свободу науки. В наши дни буржуазная философия постепенно становится тем, чем была она в наиболее мрачные годы средневековья — служанкой теологии. Кайо прав, говоря, что Европе угрожает возвращение к варварству, предсказанное Марксом, учение которого ему неизвестно. Да, совершенно неоспоримо, что буржуазия Европы и Америки, хозяйка мира, становится с каждым годом все более невежественной, интеллектуально слабосильной, варварской и уже сама — в лице вашем — понимает это.
Мысль о возможности возвращения к эпохе варварства — самая «модная» мысль современной буржуазии. Шпенглеры, Кайо и подобные им «мыслители» отражают настроение тысяч мещан. Это тревожное настроение вызвано предчувствием классовой гибели — фактом роста во всем мире революционного правосознания рабочих масс. Буржуазия не хотела бы верить в процесс культурно-революционного развития трудового народа, но — она его видит, чувствует. Процесс этот всесторонне и прекрасно оправдан. Он является логически неизбежным развитием всего трудового опыта человечества, опыта, о котором поучительно рассказывают историки буржуазии. Но так как история — тоже наука, ее тоже нужно «взнуздать» или — того проще — забыть, что она существует. Забыть историю советует французский поэт академик Поль Валери в книге «Обозрение современности». Он совершенно серьезно обвиняет в бедствиях народов именно историю, он говорит, что, напоминая о прошлом, история вызывает бесплодные мечты и лишает людей покоя. Люди — это, конечно, буржуазия. П. Валери, вероятно, не способен заметить на земле иных людей. Вот что говорит он об истории, которой буржуазия еще так недавно гордилась и которую весьма искусно писала:
История — самый опасный из всех продуктов, вырабатываемых в химической лаборатории нашего ума. Она побуждает к мечтаниям, она опьяняет народы, она порождает у них ложные воспоминания, преувеличивает их рефлексы, растравляет старые их раны, лишает их покоя и ввергаетих в мании — величия или преследования.

В своей должности утешителя он, как видите, весьма радикален. Он знает: буржуазия хочет жить спокойно, ради спокойной жизни она считает себя вправе уничтожать десятки миллионов людей. Она, разумеется, легко может уничтожить несколько десятков тысяч книг, — как все на свете, библиотеки тоже в ее руках. История мешает спокойной жизни? Долой историю! Изъять из обращения все труды по истории. Не преподавать ее в школах. Объявить изучение прошлого делом социально опасным и даже преступным. Людей, склонных к занятиям историей, признать ненормальными и сослать на необитаемые острова.
Главное — покой! Именно об этом заботятся все утешители буржуазии. Но для осуществления покоя необходимо, как говорит Кайо, взаимное доверие в среде национально-капиталистических хищников, а для того, чтоб установить доверие, нужно, чтоб двери в чужой дом— например, в Китай— были широко открыты для грабежа пред всеми хищниками и лавочниками Европы, а лавочники и хищники Японии хотят закрыть двери чужого дома для всех, кроме себя; они делают это на том основании, что Китай — ближе к ним, чем к Европе, и для них грабить китайцев — удобнее, чем индусов, которых привыкли грабить «джентльмены» Англии. На почве соревнования в грабеже возникают противоречия, угрожающие тревогами новой всемирной бойни. А кроме того, по словам парижского журналиста Гренгуара, «для Европы потеряна Российская империя как нормальный и здоровый рынок». Гренгуар видит в этом «источник зла» и вместе со многими другими журналистами, политиками, епископами, лордами, авантюристами и мошенниками настаивает на необходимости общеевропейской интервенции в Союз Советов. Затем — в Европе все растет безработица, растет и революционное правосознание пролетариата. В конце концов, для установления «покоя» — очень мало возможностей и даже — как будто — совсем нет места. Но я — не оптимист и, зная, что цинизм буржуазии безграничен, допускаю одну возможность, посредством которой буржуазия может попробовать очистить себе место для спокойной жизни. На эту возможность намекнул 19 февраля расистский депутат Бергер в Кельне, он сказал в своей речи:
Если после прихода Гитлера к власти, французы попытаются оккупировать германскую территорию, мы перережем всех евреев.

Осведомившись о сделанном Бергером заявлении, прусское правительство запретило ему дальнейшие публичные выступления. Запрещение вызвало возмущение в гитлеровском лагере. Одна расистская газета пишет:
Бергер не может быть обвинен в призыве к незаконным действиям: мы перережем евреев на основании закона, который будет проведен после нашего прихода к власти.

Эти заявления не следует рассматривать как шутку, как немецкий «виц»: европейская буржуазия, в ее современном настроении, вполне способна «провести закон» не только о поголовном истреблении евреев, а об истреблении всех, мыслящих несогласно с нею, и прежде всего об уничтожении всех, несогласно с ее бесчеловечными интересами действующих.

Заключенные в этот «порочный круг» интеллигенты-утешители постепенно теряют свое мастерство утешать и уже сами нуждаются в утешении. Они обращаются за ним даже к людям, которые принципиально не подают милостыни, ибо — милостыня утверждает право нищенства. Талант «красивой лжи» основной их талант, уже не может, не в силах прикрывать грязный цинизм буржуазной действительности. Некоторые из них начинают чувствовать, что развлекать и утешать людей, утомленных грабежом мира, обеспокоенных все более резким сопротивлением пролетариата их подлым целям, — людей, у которых безумная жажда наживы приняла характер буйного помешательства и формы социально-разрушительные, — утешать и развлекать этих людей становится делом не только бесплодным, но уже и опасным для самих утешителей.
Можно бы указать и на преступность утешения огорченных разбойников и убийц, но я знаю, что это никого не тронет, ибо это — «мораль» то есть нечто исключенное из жизни за ненадобностью. Гораздо существенней указать на тот факт, что в современной действительности интеллигент-утешитель становится тем «третьим», бытие которого отвергается логикой.
Когда он, выходец из буржуазии, — пролетарий по своему социальному положению, он как будто понимает унизительный драматизм своей службы классу, осужденному на гибель и вполне заслужившему гибель, как заслуживает ее профессиональный бандит и убийца. Начинает понимать, потому что буржуазия перестает нуждаться в его услугах. Он все более часто слышит, как люди его группы, угождая буржуазии, кричат о перепроизводстве интеллигенции. Он видит, что буржуазия охотней обращается за «утешением» не к философам и «мыслителям», а к шарлатанам, предсказывающим будущее. Газеты Европы испещрены объявлениями хиромантов, астрологов, сочиняющих гороскопы, факиров, ясновидящих, графологов, спиритов и прочих фокусников, еще более невежественных, чем сама буржуазия. Фотография и кино убивают искусство живописи, художники чтоб не умереть с голода, меняют свои картины на картофель, на хлеб, на поношенную одежду мещанства. В одной из газет Парижа напечатана такая веселая заметка:
Нужда среди берлинских художников велика, и просвета не видно. Идут речи об организации самопомощи художников, но какую самопомощь могут организовать друг для друга люди, лишенные заработков и каких бы то ни было перспектив на заработки? Поэтому в художественных кругах Берлина с восторгом встречена оригинальная идея художницы Аннот-Якоби, она предлагает товарообмен. Пусть торговцы углем снабжают художников топливом в обмен на статуи и картины. Времена переменятся, и углеторговцы не пожалеют о произведенных ими в порядке товарообмена сделках. Пусть зубные врачи лечат художников. Хорошая картина никогда не будет лишней в приемной зубного врача. Мясники, молочники должны воспользоваться случаем и сделать доброе дело и в то же время без затраты наличности приобрести настоящие художественные вещи. Для развития и применения на практике идеи Аннот-Якоби образовалось в Берлине особое бюро.

Сообщая об этом товарообмене, газета не говорит, что он существует и в Париже.
Кинематограф постепенно уничтожает высокое искусство театра. О разлагающем влиянии буржуазного кино не стоит говорить, это совершенно ясно. Использовав все темы сентиментализма, он начинает демонстрировать физические уродства:
В Голливудской студии Метро-Гольдвин-Майер собралась оригинальная труппа для работы над фильмом «Причуды». В ее составе — Ку-Ку, девушка-птица, имеющая большое сходство с аистом; П. Робинзон, человеческий скелет; Марта, родившаяся с одной рукой, искусная мастерица вязать кружева ногами. Доставлены в студию Шильце, прозванная «голова-шпилька» женщина с нормальным телом, но с необыкновенно маленькой головой, похожей на шпильку; Ольга — женщина с мужской окладистой бородой; Жозефина-Жозеф, наполовину женщина, наполовину мужчина; сиамские сестры-близнецы Гильтон, карлики, лилипуты.

Барнай, Поссарт, Монэ-Сюлли и другие артисты этого рода — не нужны, их заменяют Фэрбенксы, Гарольд-Ллойды и прочие фокусники во главе с однообразно сентиментальным и унылым Чарли Чаплином, как же как музыку классиков заменяет джаз, а Стендаля, Бальзака, Диккенса, Флобера — различные Уоллесы, люди, которые умеют рассказывать о том, как полицейский сыщик, охраняя собственность крупных грабителей и организаторов массовых убийств, ловит маленьких воров и убийц. В области искусства буржуазию вполне удовлетворяет коллекционирование почтовых марок и трамвайных билетов, а в лучшем случае коллекционируют подделки картин старинных мастеров. В области науки буржуазию интересуют приемы и методы наиболее удобной, дешевой эксплуатации физических сил рабочего класса; наука для буржуазии существует настолько, насколько она способна служить целям его обогащения, регулировать деятельность его желудочно-кишечной сферы и поднимать его половую энергию развратника. Пониманию буржуазии недоступны основные задачи науки: интеллектуальное развитие, физическое оздоровление человечества, истощенного гнетом капитализма, превращение инертной материи в энергию, разгадка техники строения л роста человеческого организма — все это для современного буржуа так же мало интересно, как для дикаря Центральной Африки.
Видя все это, некоторые интеллигенты начинают понимать, что «творчество культуры» — которое они считали своим делом, результатом своей «свободной мысли» и «независимой воли» — уже не их дело и что культура не является внутренней необходимостью капиталистического мира. События в Китае напомнили им о гибели университета и библиотеки Лувена в 1914 году, вчерашний день рассказал о разрушении японскими пушками в Шанхае университета Тунцзи, морского колледжа, школы по рыболовству, национального университета, медицинского колледжа, сельскохозяйственного и инженерного колледжа, рабочего университета. Этот акт варварства не возмущает никого, так же как никого не возмущает сокращение ассигновок на культурные учреждения и вместе с этим непрерывный рост вооружений.
Но, разумеется, лишь некоторая и незначительная часть европейско-американской интеллигенции чувствует неизбежность своего подчинения «закону исключенного третьего» и задумывается о том — куда идти? По привычке — с буржуазией, против пролетариата, или же по чести — с пролетариатом, против буржуазии? Большинство же интеллигентов продолжает довольствоваться службой капитализму — хозяину, который, хорошо видя моральную гибкость своего слуги и утешителя, видя бессилие и бесплодность его примиренческой работы, начинает откровенно презирать слугу и утешителя своего и уже сомневается в необходимости бытия такого слуги.
Мне часто приходилось получать письма специалистов по утешению мещанства, приведу здесь одно из них, полученное от гр. Свена Эльверстада:
Многоуважаемый г. Горький.
Ужасная растерянность, граничащая с отчаянием, царит теперь во всем свете, вызванная страшным экономическим кризисом, который потрясает все страны мира. Эта мировая трагедия толкнула меня начать на столбцах самой распространенной норвежской газеты «Tidens Tagn» pяд статей, которые имеют своей целью поднять дух и разжечь надежды миллионов жертв ужасной катастрофы. Преследуя эту цель, я нашел нужным обратиться к представителям литературы, искусства, науки и политики с просьбой сообщить их мнение по поводу трагического положения народов в последние два года. Перед каждым гражданином любого государства встает задача: умереть под тяжестью ударов жестокой судьбы или продолжать бороться, надеясь на счастливое разрешение кризиса. Эта надежда на благополучный выход их создавшегося мрачного положения необходима каждому, и в каждом она блеснет ярким пламенем при чтении оптимистического мнения, высказанного человеком, к слову которого все привыкли прислушиваться. Поэтому я разрешаю себе просить вас прислать мне ваше суждение о теперешнем положении, это суждение может быть не длиннее трех, четырех строчек, но оно, несомненно, спасет многих и многих от отчаяния и даст им силу смело глядеть навстречу будущему.
С почтением Свен Эльверстад.

Людей, подобных автору этого письма, людей, которые еще не утратили наивной веры в целебную силу «двух, трех строчек» в силу фразу, — таких людей еще немало. Вера их так наивна, что едва ли искренна. Две, три фразы или двести, триста фраз не оживят дряхлый мир буржуазии. Во всех парламентах мира и в Лиге Наций ежедневно произносятся тысячи фраз, никого не утешая, не успокаивая, не внушая никому надежд на возможность удержать стихийный рост кризиса буржуазной цивилизации. По городам разъезжают бывшие министры и другие бездельники, уговаривая мещанство «взнуздать», «дисциплинировать» науку. Болтовню этих людей немедленно подхватывают журналисты — люди, для которых «все равно, все наскучило давно» — и один из таких, Эмиль Людвиг, в серьезной газете «Дейли экспресс» советует «прогнать специалистов в шею». Всю эту пошлую чепуху мелкое мещанство слушает, читает и делает из чепухи свои выводы. И если европейское мещанство признает необходимым закрыть университеты, — в этом не будет ничего удивительного. Кстати; оно может сослаться на такой факт — в Германии ежегодно освобождается 6000 служебных вакансий, требующих университетского диплома, а вузы Германии выпускают до 40 тысяч универсантов.
Вы, граждане Д. Смитс и Т. Моррисон, ошибочно приписываете буржуазной литературе и журналистике значение организатора культурных мнений, — этот «организатор» — паразитное растение, которое пытается прикрыть грязный хаос действительности, но прикрывает его менее удачно, чем, например, плющ и сорные травы прикрывают грязь и мусор развалин. Вы, граждане, плохо знаете, каково культурное значение вашей прессы, которая единогласно утверждает, что «американец прежде всего — американец» и только после этого человек. В свою очередь пресса расистов Германии учит, что расист прежде всего — ариец, а затем уже — врач, геолог, философ; журналисты Франции доказывают, что француз прежде всего — победитель и поэтому должен быть вооружен сильнее всех других, — речь идет, конечно, не о вооружении мозга, а только о кулаке.
Не будет преувеличением, если сказать, что пресса Европы и Америки усердно и почти исключительно занимается делом понижения культурного уровня своих читателей, — уровня и без ее помощи низкого. Обслуживая интересы капиталистов, своих работодателей, искусно умея раздуть муху до размеров слона, журналисты не ставят своей целью укрощение свиньи, хотя, конечно, видят, что свинья обезумела и бесится.
Вы пишите: «В Европе мы с глубокой горечью почувствовали, что европейцы ненавидят нас». Это очень «субъективное субъективизм, позволив вам заметить некую частность, скрыл от вас общее: вы не заметили, что вся буржуазия Европы живет в атмосфере взаимной ненависти. Ограбленные немцы ненавидят Францию, которая, задыхаясь от золотого ожирения, ненавидит англичан, так же как итальянцы — французов, а вся буржуазия единодушно ненавидит Союз Советов. 300 миллионов индусов живут ненавистью к английским лордам и лавочникам, 450 миллионов китайцев ненавидят японцев и всех европейцев, которые, привыкнув грабить Китай, тоже готовы возненавидеть Японию за то, что она право грабить китайцев считает своим исключительным правом. Эта ненависть всех ко всем, разрастаясь, становится все гуще, острее, она вспухает среди буржуазии, как гнойный нарыв, и, конечно, прорвется, и, возможно, снова потекут реки лучшей, самой здоровой крови народов всей земли. Кроме миллионов наиболее здоровых людей, война уничтожит огромное количество ценностей и сырья, из коего они создаются, а все это поведет к обнищанию человечества здоровьем, металлами, топливом. Само собой разумеется, что война не уничтожит ненависти между национальными группами буржуазии.
Вы считаете себя «в силах служить общечеловеческой культуре» и «обязанными защищать ее от снижения к варварству». Это — очень хорошо. Но поставьте пред собою простой вопрос: что вы можете сделать сегодня и завтра для защиты этой культуры, которая — кстати сказать — еще никогда не была «общечеловеческой» и не может быть таковой при наличии национально-капиталистических государственных организаций, совершенно безответственных пред трудовым народом, натравливающих народы друг на друга?
Так вот: спросите себя, что вы можете противопоставить разрушающим культуру фактам безработицы, истощению рабочего класса голодом, росту детской проституции? Понятно ли вам, что истощение масс значит — истощение почвы, из которой возрастает культура? Вам, наверное, известно, что так называемый «культурный слой» всегда был производным от массы. Это вы должны бы хорошо знать, ибо у американцев есть привычка хвастаться тем, что в США мальчики — торговцы газетами — возвышаются до карьеры президентов.
Напоминая об этом, я хочу отметить только ловкость мальчиков, но не таланты президентов, — о талантах последних мне ничего не известно.
Есть и еще вопрос, над которым вам следовало бы подумать: полагаете ли вы, что 450 миллионов китайцев можно превратить в рабов европейско-американского капитала, в то время как 300 миллионов индусов уже начинают понимать, что для них роль рабов Англии вовсе не предопределена Богами? Сообразите: несколько десятков тысяч хищников и авантюристов желают вечно и спокойно жить за счет силы миллиарда трудящихся. Это — нормально? Это — было, это — есть, но хватит ли у вас храбрости утверждать, что это и должно быть так, как оно есть? Чума тоже была почти нормальным явлением средних веков, но чума почти исчезла, и теперь роль ее на земле исполняет буржуазия, она отравляет весь цветной мир, прививая ему глубочайшую ненависть и презрение ко всей белой расе. Не думается ли вам, защитники культуры, что капитализм провоцирует расовые войны?
Упрекая меня в том, что я «проповедую ненависть», вы советуете мне «пропагандировать любовь». Вы, должно быть, считаете меня способным внушать рабочим: возлюбите капиталистов, ибо они пожирают силы ваши, возлюбите их, ибо они бесплодно уничтожают сокровища земли вашей, возлюбите людей, которые тратят ваше железо на постройку орудий, уничтожающих вас, возлюбите негодяев, по воле которых дети ваши издыхают от голода, возлюбите уничтожающих вас ради покоя и сытости своей, возлюбите капиталиста, ибо церковь его держит вас во тьме невежества.
Нечто подобное проповедуется Евангелием, и, вспомнив об этом, вы говорите о «христианстве» как «рычаге культуры». Вы очень опоздали — о культурном влиянии «учения о любви и кротости» честные люди давно уже не говорят. Неловко и невозможно говорить об этом влиянии в наши дни, когда христианская буржуазия у себя дома и в колониях внушает кротость и заставляет рабов любить ее посредством применения «огня и меча» с большей энергией, чем она всегда применяла огонь и меч. В наши дни меч заменен, как вам известно, пулеметами, бомбами и даже «гласом божиим с небес». Одна из парижских газет сообщает:
В войне с афридиями англичане додумались до приема, приносящего им огромную пользу. Группа повстанцев укрылась на какой-нибудь площадке среди недоступных гор. Вдруг над ними на большой высоте появляется аэроплан. Афридии хватаются за ружья. Но аэроплан не сбрасывает бомб. Вместо бомб с него сыплются слова. Голос с неба уговаривает повстанцев на родном их языке сложить оружие, прекратить бессмысленное состязание с английской империей. Было немало случаев, когда, потрясенные голосом с неба, повстанцы действительно прекращали борьбу.
Опыты с голосом Бога были повторены и в Милане, где, в день годовщины основания фашистской милиции, весь город услышал глас божий, произнесший краткое похвальное слово фашизму. Миланцы, имевшие случай слышать генерала Бальбо, узнали в голосе с неба его бархатный баритон.

Итак — найден простой способ доказать бытие Бога и утилизировать глас его для порабощения дикарей. Можно ожидать, что Бог заговорит над Сан-Франциско или Вашингтоном на английском языке с японским акцентом.
Вы ставите в пример мне «великих людей, учителей церкви». Очень смешно, что вы говорите об этом серьезно. Не будем говорить о том, как, из чего и зачем сделаны великие люди церкви. Но раньше чем опираться на этих людей, вам следовало испытать их прочность. В суждении о «деле церкви» вы обнаружите тот «американский идеализм», который может произрастать лишь на почве глубокого невежества. В данном случае, по отношению к истории христианской церкви, невежество ваше может быть объяснено тем, что жители США не испытали на своей шкуре, что такое церковь как организация насилия над разумом и совестью людей, не испытали с той силой, с какой это испытано населением Европы. Вам следовало бы познакомиться с кровавыми драками на вселенских соборах, с изуверством, честолюбием и своекорыстием «великих учителей церкви». Вам особенно много дала бы мошенническая история собора в Эфесе. Вам следовало бы прочитать что-нибудь по истории ересей, ознакомиться с истреблением «еретиков» в первые века христианства, еврейскими погромами, истреблением альбигойцев, таборитов и вообще с кровавой политикой церкви Христовой. Интересна для малограмотных история инквизиции, но, конечно, не в изложении вашего земляка Вашингтона Ли, — изложении, одобренном цензурой Ватикана, организатора инквизиции. Вполне допустимо, что, ознакомясь со всем этим, вы убедились бы, что отцы церкви ревностно работали по укреплению власти меньшинства над большинством и если они боролись с ересями, так это потому, что ереси зарождались в массе трудового народа, который инстинктивно чувствовал ложь церковников, — они проповедовали религию для рабов, — религию, которая господами никогда не принималась иначе, как по недоразумению или из страха пред рабами. Ваш историк Ван-Лон в статье о «великих исторических ошибках» утверждает, что церковь должна была бороться не за учение Евангелия, а против него; он говорит:
Величайшую ошибку в свое время сделал Тит, разрушив Иерусалим. Изгнанные из Палестины, евреи рассеялись по всему миру. В основанных ими общинах созревало и крепло христианство, бывшее для Римской империи не менее пагубным, чем идеи Марка и Ленина для капиталистических государств.

Так оно и было, и есть: христианская церковь боролась против наивного коммунизма евангелия, к этому и сводится ее «история».
Что делает церковь в наши дни? Она, конечно, прежде всего — молится. Епископы Йоркский и Кентерберийский — тот самый, который проповедовал нечто вроде «крестового похода» против Союза Советов, — эти два епископа сочинили новую молитву, в которой английское лицемерие прекрасно соединяется с английским юмором. Это очень длинное сочинение построено по форме молитвы «Отче наш» Епископы так взывают к Богу:
Что касается политики нашего правительства по восстановлению кредита и благополучия — да будет воля твоя. Что касается всего того, что предпринимается для устроения будущего управления Индией, — да будет воля твоя. Что касается предстоящей конференции по разоружению и всего того, что предпринимается к утверждению мира всего мира, — да будет воля твоя. Что касается восстановления торговли, доверия к кредиту и взаимного благожелательства — хлеб наш насущный даждь нам днесь. О сотрудничестве всех классов по работе на общее благо — хлеб наш насущный даждь нам днесь. Если мы оказались повинными в национальной гордыне и находили более удовлетворения в господстве над другими, нежели в оказании им помощи по мере сил наших, — остави нам долги наши. Если мы проявили себялюбие в ведении наших дел и ставили наши интересы и интересы нашего класса выше интересов других — остави нам долги наши.

Вот типичная молитва испуганных лавочников! На протяжении ее они раз десять просят Бога «оставить» им «долги» их, но ни одного раза не говорят о том, что готовы и могут перестать делать долги. И только в одном случае просят у Бога «прощения»:
За то, что мы предались национальному высокомерию, находя удовлетворение во власти над другими, а не в умении служить им, — прости нас, господи.

Прости нам этот грех, но — мы не можем отказаться грешить, — вот что говорят они. Но большинством английских попов это прошение о прощении было отвергнуто — вероятно, они нашли его неудобным и унизительным для себя.
Молитву эту должны были «вознести» к престолу английского Бога 2 января в Лондоне, в соборе Павла. Священникам, которым молитва не нравится, епископ Кентерберийский разрешил не читать ее.
Итак, вот до каких пошлых и глупых комедий доросла христианская церковь и вот как забавно попы снизили Бога своего до положения старшего лавочника и участника во всех коммерческих делах лучших лавочников Европы. Но было бы несправедливо говорить только об английских попах, забывая, что итальянскими организован Банк святого духа, а во Франции, в городе Мюллюезе, 15 февраля, как сообщает парижская газета русских эмигрантов,-
По распоряжению судебных властей арестованы заведующий и приказчик книжного магазина католического издательства «Юнион» во главе которого стоит аббат Эжи. В книжном магазине продавались порнографические фотографии и книги, ввозимые из Германии. «Товар» конфискован. По содержанию некоторые книги не только порнографические, но обливали грязью и религию.

Фактов такого рода — сотни, и все они утверждают одно и то же: церковь, служанка воспитателя и хозяина своего — капитализма, заражена всеми болезнями, которые разрушают его. И если допустить, что когда-то буржуазия «считалась с моральным авторитетом церкви» так нужно признать, что это был авторитет «полиции духа» авторитет одной из организаций, служивших для угнетения трудового народа. Церковь «утешала»? Не отрицаю. Но утешение это — один из приемов угашения разума.
Нет, проповедь любви бедного к богатому, рабочего к хозяину — не мое ремесло. Я не способен утешать. Я слишком давно и хорошо знаю, что весь мир живет в атмосфере ненависти, я вижу, что она становится все гуще, активней, благотворней.
Вам, «гуманистам, которые хотят быть практиками» пора понять, что в мире действуют две ненависти: одна возникла среди хищников на почве их конкуренции между собой, а также из чувства страха пред будущим, которое грозит хищникам неизбежной гибелью; другая — ненависть пролетариата — возникает из его отвращения к действительности и все более ярко освещается его сознанием права на власть. В той силе, до которой обе эти ненависти доразвились, ничто и никто не может примирить их, и ничто, кроме неизбежного, боевого столкновения их физических, классовых носителей, ничто, кроме победы пролетариев, не освободит мир от ненависти.
Вы пишите: «Как многие, мы тоже думаем, что в стране вашей диктатура рабочих приводит к насилию над крестьянством». Я советую вам: попробуйте думать как не многие, как те, — пока еще не многие, — интеллигенты, которые уже начинают понимать, что учение Маркса и Ленина — это вершина, которой достигла честно исследующая социальные явления научная мысль, и что только с высоты этого учения ясно виден прямой путь к социальной справедливости, к новым формам культуры. Сделайте некоторое усилие над собой и забудьте — хотя бы на время — ваше родство с классом, вся история которого была и есть история непрерывного физического и духовного насилия над массами трудового человечества, — над рабочими и крестьянами. Сделайте это усилие, и вы поймете, что ваш класс — ваш враг. Карл Маркс — очень мудрый человек, и не следует думать, что он явился в мир, как Минерва — из головы Юпитера, нет, его учение является таким же гениальным завершением научного опыта, каким явились в свое время теории Ньютона и Дарвина. Ленин — проще Маркса и как учитель не менее мудр. Класс, которому вы служите, они покажут вам сначала в его силе и славе, покажут, как приемами бесчеловечного насилия он создавал и создал удобную для него «культуру» на крови, на лицемерии и на лжи, затем покажут процесс загнивания этой культуры, а дальнейшее, современное гниение ее — вы сами видите: ведь именно этот процесс и внушает вам тревоги, выраженные вами в письме ко мне.
Поговорим о «насилии». Диктатура пролетариата — явление временное, она необходима для того, чтоб перевоспитать, превратить десятки миллионов бывших рабов природы и буржуазного государства — в одного и единственного хозяина их страны и всех ее сокровищ. Диктатура пролетариата перестанет быть необходимостью после того, как весь трудовой народ, все крестьянство будет поставлено в одинаковые социально-экономические условия и пред каждой единицей явится возможность работать по способностям, получать по потребностям. «Насилие» как вы и «многие» понимают его, — недоразумение, но чаще этого оно — ложь и клевета на рабочий класс Союза Советов и на его партию. Понятие «насилия» прилагается к социальному процессу, происходящему в Союзе Советов, врагами рабочего класса в целях опорочить его культурную работу — работу по возрождению его страны и организации в ней новых форм хозяйства.
На мой взгляд, можно говорить о принуждении, которое вовсе не есть насилие, ибо, обучая детей грамоте, вы ведь не насилуете их? Рабочий класс Союза Советов и его партия преподают крестьянству социально-политическую грамоту. Вы, интеллигенты, точно так же принуждены чем-то или кем-то почувствовать драматизм вашей жизни «между молотом и наковальней», вам тоже кто-то внушает начала социально-политической грамоты, и этот кто-то, разумеется, — не я.
Во всех странах крестьянство — миллионы мелких собственников — служит почвой для роста хищников и паразитов; капитализм, во всем его безобразии, вырос на этой почве. Все силы, все способности и таланты крестьянина поглощаются его заботами о своем нищенском хозяйстве. Культурный идиотизм мелкого собственника совершенно равен таковому же идиотизму миллионера; вы, интеллигенты, должны бы хорошо видеть и чувствовать это. В России до Октябрьской революции крестьянство жило в бытовых условиях XVII века, это — факт, который не осмелятся отрицать даже русские эмигранты, озлобление которых на Советскую власть приняло уже комически чудовищный характер.
Крестьянство не должно существовать в качестве полудиких людей четвертого сорта, в качестве пищи для ловкого мужика, для помещика, для капиталиста, не должно существовать в условиях каторжного труда на мелкораздробленной, истощенной земле, не способной прокормить ее нищего собственника, безграмотного, лишенного возможности удобрить землю, работать машинами, развивать агрикультуру. Крестьянство не должно оправдывать мрачную теорию Мальтуса, в основе которой, на мой взгляд, скрыто изуверство церковной мысли. Если крестьянство, в массе, еще не способно понять действительность и унизительность своего положения — рабочий класс обязан внушить ему это сознание даже и путем принуждения. Но в этом, однако, нет надобности, ибо крестьянин Союза Советов, отстрадавший мучения бойни 1914–1918 годов, разбуженный Октябрьской революцией, уже не слеп и умеет практически мыслить. Его снабжают машинами, удобрением, пред ним открыты пути во все школы, ежегодно тысячи крестьянских детей выходят в жизнь инженерами, агрономами, врачами. Крестьянство понимает, что рабочий класс в лице его партии стремится к тому, чтоб создать в Союзе Советов одного хозяина, у которого 160 миллионов голов и 320 миллионов рук, а это — главное, что надобно понять. Крестьянство видит, что все, что делается в его стране, — делается для всех, а не для небольшой группы богатых людей; крестьянство видит, что в Союзе Советов делается только полезное для него и что двадцать шесть «научно-исследовательских институтов» страны работают для обогащения плодоносности его земли, для облегчения его труда.
Крестьянин хочет жить не в грязных деревнях, как он жил века, а в агрогородах, где есть хорошие школы и ясли для его детей, театры, клубы, библиотеки, кинематографы для него. В крестьянстве растет жажда знаний и вкус к жизни культурной. Если б крестьянин не понимал всего этого — работа в Союзе Советов не достигла бы в пятнадцать лет грандиозных результатов, которые достигнуты соединенной энергией рабочих и крестьян.
В буржуазных государствах рабочий народ — механическая сила, в массе своей лишенная сознания культурного значения своего труда. У вас хозяйствуют тресты, организации хищников национальных сил, паразиты трудового народа. Враждуя между собою, играя деньгами, стремясь разорить друг друга, они устраивают мошеннические биржевые драмы, — и вот, наконец, их анархизм привел страну к небывалому кризису. Миллионы рабочих пухнут с голода, бесплодно растрачивается здоровье народа, катастрофически растет детская смертность, растут самоубийства — истощается основная почва культуры, ее живая человеческая энергия. И, несмотря на это, ваш сенат отклонил законопроект Лафоллет-Костигана об ассигновании 375 миллионов долларов на непосредственную помощь безработным, а «Нью-Йорк америкен» публикует следующие данные о произведенных в Нью-Йорке выселениях безработных и их семей из квартир за невзнос платы: в течение 1930 года — 153731 случай выселения, а в 1931 году — 198738. В течение января с. г. в Нью-Йорке ежедневно выселяются из квартир сотни семей безработных.
В Союзе Советов хозяйствуют и законодательствуют рабочие и та часть крестьянства, которая доросла до сознания необходимости уничтожения частной собственности на землю, социализации и машинизации труда на полях, доросла до сознания необходимости психологически переродиться в таких же работников, какими являются работники фабрик и заводов, то есть быть подлинными и единственными хозяевами страны. Количество крестьян-коллективистов и коммунистов непрерывно растет. Оно будет расти все быстрее, по мере того, как новое поколение будет изживать наследие крепостного права и суеверия векового рабского быта.
Законы в Союзе Советов создаются внизу, в недрах трудовой массы, они вытекают из условий ее жизнедеятельности. Советская власть и партия формулируют и утверждают как закон только то, что созревает в процессах труда рабочих и крестьян, — труда, основная цель которого — создать общество равных. Партия — диктатор, насколько она является организующим центром, нервно-мозговой системой рабочей массы; цель партии — превратить в кратчайший срок наибольшее количество физической энергии в энергию интеллектуальную, чтобы дать простор и свободу развитию талантов и способностей каждой единицы и всей массы населения.
Буржуазное государство, ставя ставку на индивидуализм, усердно воспитывает молодежь в духе своих интересов и традиций. Это, разумеется, естественно. Однако мы видим, что в среде молодежи именно буржуазного общества чаще всего возникали и возникают идеи и теории анархизма, а это уже неестественно и указывает на ненормальное, нездоровое состояние среды, в которой люди, задыхаясь, начинают мечтать о полном разрушении общества в интересах неограниченной свободы личности. Вы знаете, что наша молодежь не только мечтает, но и соответственно действует, — пресса Европы все чаще сообщает о «шалостях» буржуазной молодежи вашей и своей, — о шалостях, которые имеют характер преступлений. Преступления эти вызываются не материальной нуждой, а «скукой жизни» любопытством, поисками «сильных» ощущений, и в основе всех таких преступлений лежит крайне низкая оценка личности и ее жизни. Вовлекая в свою среду наиболее талантливых выходцев из рабочих и крестьян, заставляя их служить своим интересам, буржуазия хвастается «свободой» с которой человек может достичь «некоторого личного благосостояния» — удобного логовища, уютной норы. Но вы, конечно, не станете отрицать, что в вашем обществе тысячи талантливых людей погибают на путях к пошлому благополучию, будучи не в силах преодолеть препятствия, которые ставят перед ними бытовые условия буржуазной жизни. Литература Европы и Америки полна описаниями бесплодной гибели даровитых людей. История буржуазии — это история ее духовного обнищания. Какими талантами может гордиться она в наше время? Нечем ей гордиться, кроме различных Гитлеров, кроме пигмеев, больных манией величия.
Народы Союза Советов вступают в эпоху Возрождения. Октябрьская революция вызвала к жизнедеятельности десятки тысяч талантливых людей, но их все еще мало для осуществления целей, которые поставил перед собой рабочий класс. В Союзе Советов нет безработных и всюду, во всех областях приложения человеческой энергии не хватает сил, хотя они растут быстро, как никогда и нигде не росли.
Вы, интеллигенты, «мастера культуры» должны бы понять, что рабочий класс, взяв в свои руки политическую власть, откроет перед вами широчайшие возможности культурного творчества.
Посмотрите, какой суровый урок дала история русским интеллигентам: они не пошли со своим рабочим народом и вот — разлагаются в бессильной злобе, гниют в эмиграции. Скоро они все поголовно вымрут, оставив память о себе как о предателях.
Буржуазия враждебна культуре и уже не может не быть враждебной ей, — вот правда, которую утверждает буржуазная действительность, практика капиталистических государств. Буржуазия отвергла проект Союза Советов о всеобщем разоружении, и одного этого вполне достаточно, чтобы сказать: капиталисты — люди социально опасные, они подготовляют новую всемирную бойню. Они держат Союз Советов в напряженном состоянии обороны, заставляя рабочий класс тратить огромное количество драгоценного времени и материалов на выработку орудий защиты против капиталистов, которые организуются, чтобы напасть на Союз Советов, сделать огромную страну своей колонией, своим рынком. На самозащиту против капиталистов Европы народы Союза Советов тратят огромное количество сил и средств, которые можно бы употребить с бесспорной пользой на дело культурного возрождения человечества, ибо процесс строительства в Союзе Советов имеет общечеловеческое значение.
В гнилой, обезумевшей от ненависти и от страха пред будущим среде буржуазии все более рождается идиотов, которые совершенно не понимают смысла того, что они кричат. Один из них обращается к «господам правителям и дипломатам Европы» с таким воззванием: «В настоящий момент силы желтой расы должны быть использованы Европой как средство для сокрушения III Интернационала». Весьма допустимо, что этот идиот выболтал мечты и намерения некоторых подобных ему «господ дипломатов и правителей». Весьма возможно, что уже есть «господа», которые серьезно думают о том, о чем заорал идиот. Европой и Америкой правят безответственные «господа». События в Индии, Китае, Индокитае вполне могут способствовать росту расовой ненависти к европейцам и вообще к «белым». Это будет третья ненависть, и вам, гуманисты, следует подумать: нужна ли она для вас, для детей ваших. И насколько полезна для вас проповедь «расовой чистоты», то есть проповедь опять-таки расовой ненависти в Германии? Вот, например:
Вождь гитлеровцев в Тюрингии Заукель предписал национал-социалистической группе Веймара протестовать против присутствия в Веймаре на предстоящем торжественном праздновании столетия со дня смерти Гете — Гергарда Гауптмана, Томаса Манна, Вальтера фон Моло и профессора Сорбонны Генри Лихтенберже. Заукель ставит в вину указанным лицам их неарийское происхождение.

А также пора вам решить вопрос: с кем вы, «мастера культуры»? С чернорабочей силой культуры за создание новых форм жизни или вы против этой силы, за сохранение касты безответственных хищников, — касты, которая загнила с головы и продолжает действовать уже только по инерции?

О работе по «Истории фабрик и заводов»

Товарищи! Заметно, что в работах по «Истории фабрик и заводов» возникают разноречия и даже допускаются серьёзные ошибки, — это значит, что существует недостаточно ясное понимание основных целей «Истории». Очевидно, необходимо ещё раз напомнить о характере и объёме этих целей.
«История фабрик и заводов» — это есть история рабочего класса, носителя той физической, «чернорабочей» энергии, которая, создавая все ценности, все орудия материальной культуры, позволяла буржуазии развивать на основе этой культуры так называемую «духовную культуру». Эта последняя в основном своём стремлении сводится к оправданию бытия буржуазии, к её похвальбе историческими заслугами, к защите её права на политическую власть, то есть к её самозащите.
За исключением пролетариата Союза Советов, который, вырвав власть из рук буржуазии, работает исключительно и только на себя, на свою самооборону, на развитие всех своих сил и способностей, пролетариат всех стран земли всё ещё продолжает работать на капиталистов. Бесспорно, что в массах его всё более быстро развивается процесс организации классового самосознания и революционной воли, но, истощаемый безработицей и голодом, бесправный, безоружный, он производит для сытого мещанства предметы роскоши; строит броненосцы и подводные лодки для истребления броненосцев; тратит огромное количество металла на выработку пушек, пулемётов, ружей для новой всемирной бойни, которая истребит десятки миллионов рабочего народа. Такую же подневольную, идиотическую работу, направленную против себя самого, производил и рабочий класс царской России до октября 17 года, когда терпение его взорвалось и его классовая воля, революционно организованная учением Ленина, привела к победе.
Значит, «История фабрик и заводов» до октября 17 года есть история роста и развития классового, революционного самосознания пролетариата в условиях капиталистического государства. На путях этого развития стояли почти неодолимые преграды; их было много, и одной из наиболее сильных была формальная малограмотность, почти полная политическая безграмотность и тяжёлые, полудикие бытовые условия жизни рабоче-крестьянских масс.
Какова же задача товарищей, которые собирают материал и намерены обработать его в форму книг по истории своего прошлого? Ясно: они должны со всей возможной полнотой и правдивостью рассказать обо всех социально-политических препятствиях, которые стояли на пути развития их культурно-революционного правосознания, рассказать, как, несмотря на всю тяжесть давления полицейско-самодержавной политики, орудиями которой были тюрьма, ссылка и массовые убийства рабочих; несмотря на глубокую, липкую грязь мещанского быта, основанного на зверином индивидуализме, на инстинкте собственности; несмотря на антиреволюционную пропаганду мелкобуржуазных партий — меньшевиков и эсеров, — как, несмотря на всё это, в массе пролетариата возник передовой его отряд, принял ленинское, чисто революционное учение о праве рабочего класса на вооружённую борьбу за власть и за необходимость построения силою рабочего класса и трудящихся, под руководством ленинской партии, бесклассового коммунистического общества равных.
Ясно, что рассказать обо всём этом могут только старые рабочие-большевики. Развернув эту задачу более широко и подробно, мы увидим, что для понимания миллионов крестьянской и рабочей молодёжи, для её культурно-революционного воспитания в духе коммунизма нужно рассказать ей о каторжном прошлом её отцов в таком приблизительно порядке.
Семья, жилищные условия. Рабочие казармы. Роль женщины в семье. Воспитание детей. Хулиганские организации вроде петербургской «Рощи» и других. Отношение к буржуазным газетам, их влияние. Церковь и сектантство; сила и смысл влияния с этой стороны. Условия работы на заводах. Женщины и дети на фабриках. Охрана труда. Увечья. Отношение фабрикантов и суда к инвалидности рабочих, приобретённой на заводах. Характеры и фигуры хозяев, мастеров, инженеров. Фабричные лавки как система грабежа рабочих. Фабричная полиция, шпионы. Связь рабочих с деревней, их роль в деревне. Жизнь в тюрьме и ссылке. Организация кружков самообразования, характер работы в кружках, агитация и пропаганда в массах. Крайне важно было бы рассказать о «просветительной» работе либеральной интеллигенции: чувствовалось ли рабочими её классово примиренческое направление; говорилось ли ею о культуре как результате творчества избранных; насколько чувствовалось, если чувствовалось, что либеральные идеи — идеи классовой самозащиты буржуазии, идеи, цель которых — оправдание политической её позиции меньшинства, командующего жизнью большинства? Также важно рассказать о пропаганде эсеров. Как принималось их индивидуалистическое учение о решающем значении личности в истории, не возбуждало ли оно настроений анархических, не укрепляло ли в пролетарии мещанские качества? Как относился рабочий к понятию «народ», к подчёркиванию значения деревни и вообще к основным идеологическим посылкам эсерства, а также к террору.
То же и о меньшевизме. Здесь важно бы отметить отношение рабочих к учению об экономической эволюции, к возможности мирного сотрудничества классов; чувствовалось ли рабочим различие между реформой и революцией. Ответы на все эти вопросы объяснили бы современной рабочей молодёжи, почему именно наиболее активные и талантливые рабочие единицы тяготели именно к революционной идеологии Маркса — Ленина. Стачки, их перерождение из экономических в политические. Очень важно осветить влияние зубатовщины как естественное последствие пропаганды чистого экономизма. Затем — гапоновщину и её мотивы. «Кровавое воскресенье» 9 января 1905 года и его революционное значение. Рост революционной активности с 1904 по 1907 год. Рабочие боевые дружины, их борьба с «чёрной сотней». Участие церковников в черносотенном движении. Отношение буржуазии города и деревни к всеобщей забастовке и вообще к событиям 1905–1907 годов. Эпоха реакции. Отзвук массового убийства рабочих на Ленских приисках. Затем — война 14–17 годов и годы гражданской войны. Здесь впечатления ещё свежи, и каждый рабочий-боец сам знает, о чём, надо рассказать.
Само собой разумеется, что это ещё не план, а только «намётка» плана, которая должна облегчить собирание и накопление материала путём опросов старых рабочих. Не указано на значение фабзаводских архивов, а также архивов департамента полиции, в которых, наверное, существуют доклады губернаторов и жандармов об их расправе с рабочими: например, доклад уфимского Богдановича об убийстве им сорока семи рабочих в Златоусте, доклад ярославского губернатора о разгроме рабочих фабрики Карзинкина, нижегородского — о первой революционной демонстрации в Сормове в 1901 году и т. д.
Пользоваться этими докладами совершенно необходимо: это ценнейший материал по истории классовой борьбы рабочих.
Таким образом, дооктябрьская «История фабзаводов» в основном своём есть не что иное, как история революционного правосознания рабочего класса, история сознания им своей силы. А прежде всего — и, так сказать, в ядре своём — это история тех передовых групп пролетариата, которые, приняв за руководство учение Маркса — Ленина, строго и целостно организовались как партия большевиков, взяли на свою ответственность роль вождя рабоче-крестьянских масс, помогли массам развить свою энергию до предельного напряжения и одержали победу над русской буржуазией и помещиками, которым материально и «морально» помогала драться против рабочих буржуазия Европы, Америки, Японии.

«История фабзаводов» после разгрома буржуазии, развиваясь у всех на глазах, неясна, непонятна только слепым от рождения, а также тем идиотам, идиотизм коих вырос на основе их классовой ненависти к рабочему.
15 лет этой истории включают в себя борьбу за хлеб, деятельность рабочих продотрядов, «нэп», начало реконструкции промышленности, очень характерные отдельные эпизоды восстановления некоторых заводов в провинции, например, «Гуся-Хрустального» и т. д., исключительно силами рабочих, почти без помощи из центра. Таких эпизодов десятки, и о них важно рассказать потому, что они показывают, как быстро в некоторых случаях рабочая масса понимала государственную необходимость восстановления промышленности. Пореволюционная «История фабзаводов» должна ответить на вопрос: как далеко за 10 лет непрерывной работы в тяжёлых условиях ушёл от прошлого пролетариат Союза Социалистических Советов? Ответ на этот вопрос должен показать всю сумму, весь объём достижений рабочего класса во всех областях реализации его энергии не только в работе промышленного, но и культурного обогащения его страны. Нужно подсчитать и показать, сколько завод и фабрика дали изобретателей, сколько единиц выдвинули в вузы и втузы, на посты ответственных работников, в литературу, науку, технику и т. д. Это необходимо затем, чтобы рабочий класс имел точное представление о быстроте своего интеллектуального роста, о том, как он отвоёвывает для себя высоты культуры, ранее, до Октября, почти недосягаемые для его энергии.
Известно, что до революции отдельные единицы крайне редко пробивали себе путь к жизни в условиях гнусненького мещанского благополучия и что, достигая этой цели, они становились в ряды паразитов, врагов своего класса. В условиях буржуазного общества выходцами из трудового народа или пополняется количество мелкого мещанства, или же, ещё более редко, количество крупных предателей, каковы, например, «вожди» социал-демократов Европы. В условиях Союза Советов талантливая рабочая единица продолжает работать в интересах своего класса, и эта возможность экономии классовой энергии — одно из наиболее значительных завоеваний революции.

Процесс работы по «Истории фабзаводов» должен сам собою служить делу развития классового, революционного самосознания пролетариата, делу углубления идеологии Маркса-Ленина. Но были случаи, когда на совещаниях рабочих по вопросам «Истории» ставился вопрос: следует ли допускать к совещаниям бывших членов мелкобуржуазных партий? Кажется, говорилось и о необходимости опрашивать былых черносотенцев.
Участие в работах по «Истории» бывших эсеров, меньшевиков, анархистов оправдывалось бы только при одном совершенно необходимом условии, а именно: если бы члены мелкобуржуазных, антипролетарских, контрреволюционных партий решились честно и подробно рассказать о той подрывной работе, которую они вели на фабриках и заводах против большевиков, о всех формах и приёмах их работы по снижению революционного настроения пролетариата, о их попытках направить энергию рабочего класса на борьбу за интересы мелкой буржуазии города и деревни. Если бы это условие полной искренности рассказа о предательской работе в прошлом было принято и честно выполнено — такие рассказы были бы очень полезны для освещения роста большевизма и его борьбы в низах, в массе, с чужеродными партиями. Но я не уверен, что такое условие может быть выполнено, даже если оно и будет принято. И я считаю нужным напомнить, что партией эсеров организовано было покушение на убийство В.И. Ленина, что в гражданской войне эта партия шла против пролетариата, что благодаря её преступной деятельности погибли многие тысячи рабочих и что до сего дня бывшие эсеры С. Маслов, Аргунов и др. продолжают посылать в Союз Советов убийц, — факт, установленный подписью того же С. Маслова под панихидной статьёй «Трое», напечатанной Масловым в подленькой газетке «Руль».
Следует помнить, что процесс «Промпартии» обнаружил бытие меньшевизма внутри Союза Советов, что на процессе установлен был факт поддержки меньшевиками подлого дела интервенции и что всё ещё существуют выродки типа Дана, Абрамовича и Ко. Разумеется, клоп — насекомое ничтожное; однако существует мнение, что этот паразит служит передатчиком раковых заболеваний. Рабочий должен признать своим классовым врагом всякого человека, который утверждает, что культурная жизнь может развиваться только на почве частной собственности, — на почве, которая создаётся путём грабежа и неизбежно порождает насилие меньшинства над огромным большинством трудового народа.
О привлечении к совещаниям по работе над «Историей», к расспросам о прошлом беспартийных рабочих — вопроса нет. Их показания, наверное, будут ценны и полезны.

Теперь несколько слов о приёмах и формах работы. Всякая работа начинается с добычи и накопления сырья. В данном случае сырьём служат рассказы старых рабочих о политических и бытовых условиях дореволюционной жизни. В начале этого письма приблизительно указано, по каким линиям нужно искать материал и в каком порядке располагать его. Затем встаёт вопрос: какую форму следует придать материалу? Каждому рабочему отлично известно, какое огромное значение имеет точность формы. Любой станок, любая машина хорошо работать будет лишь тогда, если отдельные части их отшлифованы и связаны между собою настолько совершенно, что трение между частями сведено к минимуму. Книга тоже требует совершенства; хорошей мы называем книгу тогда, когда она так сделана, что читатель воспринимает её смысл, не затрачивая излишних усилий. Знание — это вооружение. Чем легче и острее оружие, тем более удобно владеть им.
Изложение исторических событий требует последовательности и связности. Каждый факт — звено бытовой цепи, которой была окована вся дореволюционная жизнь рабочего класса; факты противоречивы, и это их достоинство: стальная правда большевизма выкопана из социальных противоречий. Нужно показать, как факт, исходя из факта, создавал третий факт и как сумма тех или иных фактов у одних рабочих угашала классовое самосознание, у других — революционно возбуждала его. Это трудно? Для рабочих-ленинцев это не должно быть трудно: они знают, что такое социальная диалектика.
Всякая честная и хорошая работа — неизбежно трудная работа. Но не вам, товарищи, бояться трудностей, не вам, которые в полудикой стране безграмотного, суеверного крестьянства, в стране, убого, нищенски вооружённой техникой, сумели в десяток лет во многом догнать Европу, а кое в чём уже и перегнать её. «Историей фабзаводов» вы подведёте итог драмам прошлого и, создав героическую картину вашего труда в настоящем, увереннее и успешней начнёте работать для будущего. Проще говоря — «История фабзаводов» должна способствовать росту ваших интеллектуальных сил, ваших дарований, талантов.
Буржуазная интеллигенция «культурнее» вас, на это особенно часто и с глупым самохвальством указывают различные журналисты-иностранцы, и этим фактом любит утешаться, разлагаясь, белоэмигрантская интеллигенция. Ей на службе мещанству было несравненно легче, удобнее учиться, вооружаться знаниями, которые созданы на основе вашего труда и — почти в целом — обращены против вас. Вы, товарищи, можете учиться только на своём опыте. Это называется «автодидактикой» — самообучением. И вы должны твёрдо помнить, что весь мир пролетариата смотрит на вас как на учителя и вождя.
Тут есть чем гордиться, но нельзя самообольщаться и было бы преступно чваниться. Нужно понять: чем больше знаний — тем больше силы, тем быстрее растёт творчество.
Трудностей бояться у вас нет причин. Вы отлично умеете преодолевать препятствия на пути вашем, и это потому, что ваш путь освещён великой идеей, которая опять-таки родилась на почве векового исторического труда рабочего класса всех стран. Именно поэтому красота и сила идеи ленинизма так мощно возбуждает ваше социалистическое творчество. У интеллигенции много «идей», но нет ни одной, способной возбуждать её жизнедеятельность. Над всеми её идеями тяготеет, подавляя, угашая их, идея индивидуализма, идея законности преобладания единицы над массой. В наше время слишком очевидно, что индивидуализм обанкротился и обнищал всюду. В деятельности капиталистов он привёл к отвратительному, циническому анархизму, о чём убедительно говорят не только события в Китае и гнусное отношение к этим событиям «культурной» Европы. Даже в области искусства, где индивидуализм выражался особенно ярко, он уже не в силах создавать ничего, что когда-то питало и поддерживало его фигуру — тощую, малокровную, но красиво одетую в слова.
За работу по «Истории фабзаводов» вы, товарищи, должны взяться с тем напряжением сил, с каким вами создаются громадные фабрики и заводы — гигантские лестницы, по ступенькам которых вы поднимаетесь на высоту вашей социалистической культуры.
Итак: какова же должна быть форма книг «Истории фабзаводов»? Следует предпочесть единство и связность изложения. Нужно, чтобы весь материал сливался в монолитное целое, — в этой форме читателю легче освоить смысл материала. Нужно заботиться о том, чтобы книга была написана предельно просто и не очень велика. Во всех случаях, когда последовательность и связность изложения не могут быть достигнуты — дореволюционную историю можно изложить и в форме отдельных очерков и рассказов по каждому вопросу быта, но всё же так, чтоб очерки были расположены последовательно и читатель не путался, заглядывая из четверга в прошлый понедельник. Можно в одной главе или в одном очерке соединять несколько рассказов старых рабочих на одну тему в один рассказ, но по возможности не нарушая своеобразия языка каждого из рассказчиков. Нужно избегать премудрых газетных слов и не загружать рассказ избытком технических терминов. Требуется, чтоб терминология металлиста не затрудняла понимание текстильщика, чтоб они оба легко понимали техно-химика, чтоб рабочие фабрик и заводов понимались шахтёром, красноармейцем, матросом и чтоб все отрасли производства были доступны пониманию колхозника. Нужно понять, что «Красный путиловец» или «Талка» и т. д. пишут историю не только для себя, но каждый завод для всех заводов, для всех рабочих и колхозников.

Для того чтоб поставить работу на прямую и кратчайшую линию к цели, чтоб избавить её от возможности засорения ошибками, излишествами и усилить её темп, нужно расширить участие парторганизации. Затем: не плохо было бы, если бы газеты взяли на себя шефство над работой по «Истории» местных заводов. Обладая литературными силами, редакции газет могли бы оказать делу существенную и разнообразную помощь. Дело это, помимо его прямого культурно-воспитательного значения, наверно, сильно будет способствовать самовоспитанию рапповских литкружков, научит молодёжь работать с большим материалом. Пролетарскую художественную литературу, как её понимал Владимир Ильич, мы можем создать только при условии опоры на живой, непрерывно растущий опыт массового творчества.
Товарищи! Поставлена пред вами ещё одна высокая, трудно достижимая цель. её поставил перед вами ваш опыт, требующий отражения в литературе, поставил затем, чтоб великий труд класса, отражённый в книге, вернулся в ежедневную практику как возбудитель энергии и ускорил и повысил рост ваших интеллектуальных сил, ваших талантов и способностей.

О старом и новом человеке

XIX столетие получило громкий титул: «век прогресса». Титул — заслуженный, в этом веке разум, научно исследуя явления природы, подчиняя хозяйственным интересам её стихийные силы, достиг небывалой высоты и создал множество «чудес техники». Изучая органическую жизнь, разум открыл невидимый мир бактерий, — открытие, не использованное во всей его полноте вследствие постыдного и цинического консерватизма социально-классовых условий. В русском переводе книги Уоллеса «XIX век» сказано: «В этом веке орлиный взлёт мысли величественно и гордо показал человечеству её силу».
Но рядом с научной мыслью не менее деятельно работала другая, она создала в среде буржуазии настроение, известное под именем «мировой скорби», — философию и поэзию пессимизма. В 1812 году лорд Ноэль Байрон опубликовал первые песни «Чайльд Гарольда», а вскоре после этого Джакомо Леопарди, граф Мональдо, философ и поэт, начал проповедовать, что знание обнаруживает только бессилие разума, что всё в мире — «суета сует» и только страдание и смерть — истинны. Мысль — не новая, её очень красиво оформил Екклезиаст, её проповедовал Будда, она отягощала разум Томаса Мура, Жан-Жака Руссо и многих людей большого ума и таланта. Возрождение этой мысли Байроном и Леопарди трудно объяснить одной только скорбью представителей феодального дворянства, побеждённого буржуазией, но, разумеется, унаследовав земли аристократов, мещанство унаследовало и некоторые идеи их, — идеи обладают вредной способностью переживать условия, которыми они созданы.
Живучесть идей пессимизма хорошо объясняется тем, что по смыслу своему эта философия глубоко консервативна и, утверждая бессмыслие бытия, этим самым вполне удовлетворяет запросы не очень пытливых умов и успокаивает любителей покоя. Объясняется эта живучесть ещё и тем, что круг потребителей идей крайне узок, малочислен и оригинальностью, смелостью мышления не богат.
В XIX веке идеями пессимизма наиболее усердно обслуживали Европу немцы. Не говоря о буддийской философии Шопенгауэра и Гартмана, анархист Макс Штирнер в книге «Единственный и его собственность» является не кем иным, как глубочайшим пессимистом. То же следует сказать и о Фридрихе Ницше, выразителе буржуазной жажды «сильного человека», — жажды, которая, регрессируя, опустилась от прославленного Фридриха Великого до Бисмарка, до полуумного Вильгельма Второго, а в наши дни — до явно ненормального Гитлера.
В течение первых 12 лет примером «великого человека» служил для буржуазии Европы «маленький капрал» Бонапарте. Влияние этой полуфантастической биографии на мысль и чувство ряда поколений мещанства ещё недостаточно исследовано, хотя именно он, Бонапарте, особенно убедительно доказывает необходимость для мещанства ставки на «героя» и неизбежность крушения героя.
Известно, что роль «героя» как творца истории очень красиво, хотя несколько истерически, доказывал Карлейль. Ему верили, но это не помешало героям сократиться до размеров Клемансо, Черчилля, Вудро Вильсона, Чемберлена и прочих «вождей культурного человечества», как именуют этих людей их лакеи.
Работодатели относятся к героям, состоящим на службе у них, более сдержанно, ибо каждая группа работодателей, затевая бойню 1914—18 годов и зная, что «война родит героев», рассчитывала получить Александра Македонского, или Тамерлана, или хотя бы Наполеона, а получила Жоффров, Першингов, Людендорфов. «Возвращаясь к нашим баранам», следует упомянуть в ряду немецких пессимистов Вейнингера, автора мрачной книги «Пол и характер», и Шпенглера, автора книг «Закат Европы», «Человек и техника».
«Закат Европы», то есть духовное оскудение её, истощение талантов, нищета и убожество организующих идей, — всё это явления, свойственные не только Европе, но и обеим Америкам, да и всему миру. Погасли яркие звёзды в небесах буржуазии!
«Форсайты» в Англии, «Буденброки» в Германии, «Мистер Бэбит» в САСШ явно неспособны родить «героев» и принуждены выдумывать их из мелких авантюристов.
В стране, где когда-то туманное благодушие оптимиста Диккенса затмило здоровый критицизм Теккерея, недавно замолчал угрюмый Т.Гарди и ныне стали возможны такие злые, полные жуткого отчаяния книги, как «Смерть героя» Р.Олдингтона. Литература Франции в XX веке не поднялась даже и до таких художественных обобщений, какие удались Голсуорси, Томасу Манну и Синклеру Льюису. Ромэн Роллан, автор прекрасной эпопеи «Жан Кристоф», человек мужественный и честный, живёт вне пределов своей родины, вытесненный из неё животным тупоумием буржуа. На этом Франция проиграла. Мир трудового народа — выиграл.
Рантье Франции живёт в настроении удава, который, проглотив слишком много пищи, не в силах переварить её и в то же время боится, что всё, чего он ещё не успел пожрать, — пожрут другие животные его типа. Конечно, интеллектуальная нищета не мешает привычному и бессмысленному стремлению лавочников к захвату новых плодородных участков земли, к порабощению людей в колониях. Но золотое ожирение всё более уродливо и тягостно давит на мозг буржуазии. Зрелище духовного оскудения Европы — поразительно, хотя в ней всё чаще являются люди, которым стыдно жить в цинических условиях, созданных лавочниками, и которые понимают, что ставка лавочников на «героя», на индивидуализм — проиграна.
На вопрос: чего достигла социальная культура Европы в XIX веке? — возможен только один ответ: разбогатела до такой уродливой степени, что её богатство стало совершенно очевидной для всех причиной небывалой нищеты рабочего класса. Вырыта пропасть между рабочим классом и буржуазией до такой глубины, которая делает совершенно неизбежным падение буржуазии в эту пропасть.
Разумеется — туда ей и дорога. Пострадает «культура»? Революции никогда не являлись паузами в истории культурного роста человечества, революция — это процесс вызова к жизни новых творческих сил.
Процесс культурной революции быстро развивается на территории бывшей России царей Романовых и полуграмотных торгашей, которые, распродавая сокровища своей страны капиталистам Европы, грабили крестьян и рабочих, отданных во власть невежественных попов, гасителей разума.
Полагаю, что здесь мне следует напомнить о моей биографии. Эта биография даёт мне право считать себя свидетелем осведомлённым и правдивым.
Почти пятьдесят лет я наблюдал жизнь людей различных классов. Не очень доверяя моим непосредственным впечатлениям, я проверял их, изучая историю моего народа, сравнивая её с историей народов Запада. Я достаточно «объективен» даже и тогда, когда чувствовал, что объективизм замедляет моё понимание простейших «правд» жизни, изгибает прямую линию развития моего познания мира.
Нелегко усвоить, что в основе объективизма скрыто свойственное большинству людей стремление если не примирять, то уравновешивать факты, внутренний смысл которых непримирим. Это очень хорошо должны понять люди, в стране которых выдумано учение о компромиссе и где лишь немногие интеллигенты, специалисты по освещению тайн жизни, только после гнусной войны 1914— 18 годов начинают понимать, что противоречия требуют не примирения, а изучения их причин.
Я утверждаю, что рабочему и крестьянину царской России жилось несравненно тяжелее, чем любому из трудовых классов Европы. Люди труда в России были более бесправны, невежественны.
Давление государства и церкви на волю и разум человека в России было более тяжёлым, грубым и уродующим, чем в Европе. Нигде талантливые люди не погибали в таком количестве и так легко, как в русской земле. Я не принадлежу к слепым «патриотам своего отечества» и уверен, что хорошо знаю «душу народа». Эта очень «широкая», ёмкая душа была насыщена и отравлена тёмными, уродливыми суевериями и дикими предрассудками примитивных бытовых условий. Кстати: с ней нужно знакомиться не по Тургеневу, Толстому и Достоевскому, а по фольклору — по её песням, сказкам, пословицам, легендам, по бытовым и церковным обрядам, по её сектам и кустарным промыслам, — по его работе в области художественной промышленности. Только это даёт полное и тягостное представление о жуткой темноте народа и вместе с тем о его удивительной, разнообразной, глубокой талантливости.
В первой половине XIX века дворяне-литераторы изображали крестьянство — «народ-богоносец» — очень жалостливо, мягкосердечным лириком и мечтателем, покорным его судьбе; нужно было убедить правительство, что крестьянин — тоже человек, что пора снять с его шеи ярмо раба — крепостное право — и учить мужика грамоте. Эту пропаганду примитивного гуманизма продолжала буржуазная интеллигенция во второй половине века, рисуя мужика теми же светлыми и нежными красками, как рисовали его Тургенев, Толстой и другие. Можно сказать, что дворяне хотели видеть мужика грамотным только для того, чтобы получить немного более продуктивную трудовую силу, а буржуазия — для того, чтоб использовать эту силу в борьбе против самодержавия.
В конце века вместе с развитием промышленности среди русской буржуазии явились «легальные марксисты» — домашние птицы мещанства вроде гусей, которые будто бы спасли Рим. Они заговорили о необходимости «выварить» лирического мужичка в «фабричном котле». Тогда же самодержавное правительство, «идя навстречу запросам времени», выдвинуло против земских — светских — школ церковно-приходские школы, в которых преподавали сельские попы. Вместе со всем этим резко изменилось отношение литературы к мужику: благодушный мечтатель и лирик исчез, явились дикие, пьяные и странные «мужики» Чехова, Бунина и других сочинителей.
Я не склонен думать, что такое изменение типа совершилось в действительности, но в литературе начала XX века оно — налицо. Эта литературная трансформация не очень убедительно говорит в пользу социальной независимости искусства, но весьма решительно указывает на гармоническое сочетание голоса «свободомыслящей индивидуальности» с голосом её класса и на замену понятия «убеждать» понятием «угождать».
Итак, в XX веке русская буржуазия имела перед собой не очень симпатичный литературный портрет мужика. Оригинал портрета в 1905-7 годах, решив освободить для себя землю, начал жечь и разорять усадьбы помещиков, но к рабочим — «забастовщикам» — отнёсся ворчливо и не очень доверчиво. Но в 1917 году он почувствовал простую правду рабочего класса и, как известно, воткнув штык в землю, отказался уничтожать рабочих и крестьян Германии.
Известно также, что германская армия, опираясь на «право завоевания», весьма основательно пограбила русского мужика, а капиталисты Европы, обиженные его необыкновенным поступком, единодушно послали своих мужиков и рабочих укрощать, истреблять строптивых русских. Это очень подлое дело было поддержано большинством русской либеральной и радикальной интеллигенции; она встала на защиту капитализма, саботируя Советскую власть, организуя заговоры против неё, прибегая к террору против вождей рабочих и крестьян. Выстрел в Ленина показал рабоче-крестьянской массе, кто является её действительным другом и вождём, показал, до какой степени гнусны её враги, и вызвал враждебное отношение к этой части интеллигенции, — отношение, оправданное её предательством. Отсюда интеллигенты Европы могут извлечь кое-какой урок для себя.

С той поры прошло пятнадцать лет.
Что сделано в Союзе Советов за эти годы? Я не стану говорить о грандиозной работе индустриального вооружения страны, технически отсталой, страны, примитивное хозяйство которой было окончательно разрушено общеевропейской войной капиталистов и затем войной рабочего класса против туземных дикарей и дикарей Европы, — войной, в которой рабочие дрались за право на культуру, интеллигенты — за право буржуазии на грабёж.
Укажу на широкое развитие — за 15 лет — университетов, научно-исследовательских институтов, на то, как много открыто в эти годы ископаемых сокровищ земли, которые на долгие века обеспечивают её дальнейший хозяйственный и культурный рост, — всё это известно. Не видят этих завоеваний разума и воли только те, кто ослеплён зоологическими интересами и бесчеловечными предрассудками класса. Не видят этого те, кому лень видеть, и журналисты, которым хозяева запретили видеть правду.
В Союзе Советов один хозяин — вот основное его достижение и отличие от буржуазных государств. Этот хозяин — рабоче-крестьянское государство, руководимое организацией учеников Ленина. Цель, которую они поставили перед собою, совершенно ясна: эта цель — создать для каждой единицы 160 миллионов разноплеменного населения условия свободного роста её талантов и способностей. Иными словами, перевести всю массу потенциальной и пассивной нервно-мозговой энергии в активное состояние, разбудить её творческие способности. Возможно ли это?
Это — осуществляется. Масса людей, перед которыми открыты все пути культуры, выделяет из своей среды десятки тысяч талантливой молодёжи во все области приложения энергии: в науку, технику, искусство, в администрацию.
Живём и работаем, конечно, не без ошибок, но инстинкт собственности, глупость, лень и прочие пороки, наследие веков, нельзя уничтожить в полтора десятка лет. Но только безумный или озлобленный до безумия решится отрицать неоспоримый факт: расстояние, отделяющее молодое поколение европейских рабочих от неоспоримых достижений общечеловеческой культуры, сокращается в Союзе Советов с фантастической быстротой.
Опираясь на всё то, что является в старой культуре непоколебимо ценным, народы Союза Советов смело развивают своё национальное, но общечеловечески ценное. В этом может убедиться всякий, кто пожелал бы обратить внимание на молодую литературу и музыку национальных меньшинств Союза Советов.
Нужно отметить раскрепощение женщины тюркских и тюрко-финских племён, её стремление к новым формам быта, её активность.
Законодательная деятельность Союза Советов зарождается и возникает в массе трудового народа, на почве её трудового опыта и различных изменений трудовой обстановки, — Совет Народных Комиссаров только формирует опыт и законы и может формировать их только в интересах рабочей массы, — другого хозяина в стране не существует.
Во всём мире законы падают каменным дождём сверху, и все они имеют две цели: эксплуатировать трудовую энергию рабочих масс и создавать препятствия превращению физической энергии в интеллектуальную. Если б средства, которые буржуазия тратит на вооружения для взаимного грабежа, тратились на народное образование, — страшное лицо мещанского мира было бы, наверное, не так отвратительно. Ненависть буржуазии к Союзу Советов вынуждает и его употреблять время и металлы на вооружение, — это следует оценить как ещё одно преступление европейской буржуазии против её рабочих и крестьян.
Никто не может указать ни одного декрета, изданного Советом Народных Комиссаров, который не ставил бы целью своей удовлетворение культурных запросов и потребностей трудового народа. Перестраивается Ленинград — в совещаниях по этому поводу принимают участие врачи, художники, санитары, архитекторы, литераторы и, разумеется, рабочие — представители заводов. Насколько мне известно, в Европе этот порядок не принят.
Пресса Союза Советов с придирчивостью, на мой взгляд, чрезмерной и даже вредной, ибо она возбуждает в мозгах мещан несбыточные надежды, обнажает все ошибки работы, все пороки и глупости старого быта, чего не может позволить себе буржуазная пресса, развращающая некультурного читателя подробными и садистскими описаниями убийств или соблазнительными рассказами о ловких мошенниках.
За 15 лет рабоче-крестьянская масса выдвинула из среды своей тысячи изобретателей и непрерывно выдвигает их. Они экономят Союзу Советов десятки миллионов и постепенно освобождают население от импорта.
У рабочего, который чувствует себя хозяином производства, естественно, развивается сознание его ответственности перед страной: это сознание заставляет его стремиться к улучшению качества продукции, к снижению её стоимости.
Крестьянин до революции работал в условиях XVII века, всецело зависел от стихийных капризов природы, от своей истощённой земли, разодранной на мелкие куски. Теперь он быстро вооружается тракторами, сеялками, комбайнами, широко пользуется удобрением, на него работают 26 агрономических научно-исследовательских институтов. Человек, не имевший никакого представления о науке, наглядно убеждается в её силе, в мощности человеческой мысли.
Деревенский парень, являясь работать на завод, построенный на основании новейших и самых совершенных завоеваний техники, попадает в мир явлений, которые, поражая его воображение, возбуждая мысль, освобождают её от древних диких суеверий и предрассудков. Он видит работу разума, воплощённую в сложнейших машинах и станках. По неопытности своей он, конечно, портит кое-что, но материальный убыток, наносимый им, покрывается ростом его интеллекта. Он видит, что хозяева завода — такие же рабочие, как сам он, что молодой инженер — сын рабочего или крестьянина. Он очень скоро убеждается, что завод для него — школа, открывающая перед ним возможность свободного развития его способностей. Если он обладает ими, завод выдвигает его в одно из высших учебных заведений, но есть уже и заводы, при которых открыты высшие технические школы. Его нервно-мозговая энергия, в которой скрыта наша способность исследования и познания явлений мира, мощно возбуждается всей суммой условий, которые были совершенно неведомы его отцу.
Он посещает театры, признанные лучшими в Европе, читает классическую литературу Европы и старой России, бывает в концертах, посещает музеи, изучает свою страну, как до него никто не изучал её.
Недавно товарищ Куйбышев предложил комсомольцам принять участие в работе по исследованию во всей стране местонахождений рудных и нерудных ископаемых. Это значит, что десятки тысяч молодёжи, работая под руководством крупнейших геологов Союза Советов, должны будут обогатить хозяйство страны своей открытием новых залежей сырья и обогатить самих себя новым опытом. Возможность организации таких армий для таких целей капиталистическим странам недоступна, да и нечего искать в этих странах, ограбленных безответственным хозяйствованием капиталистов. В том случае, если хищники Европы всё-таки попробуют совершить разбойничий налёт на Союз Советов, их армии встретят бойцы, каждый из которых хорошо знает, что именно он будет защищать.
В цинической своей игре капиталисты ставят ставку на глупость масс, тогда как в Союзе Советов развивается процесс организации сознания в рабочей массе её права на власть. В Союзе Советов растёт новый человек, и уже безошибочно можно определить его качество.
Он обладает доверием к организующей силе разума, — доверием, которое утрачено интеллигентами Европы, истощёнными бесплодной работой примирения классовых противоречий. Он чувствует себя творцом нового мира и хотя живёт всё ещё в условиях тяжёлых, но знает, что создать иные условия — его цель и дело его разумной воли, поэтому у него нет оснований быть пессимистом. Он молод не только биологически, но исторически. Он — сила, которая только что осознала свой путь, своё значение в истории, и он делает своё дело культурного строительства со всей смелостью, присущей юной, ещё не работавшей силе, руководимой простым и ясным учением. Ему смешно слышать стоны и вопли Шпенглеров, устрашённых техникой, ибо он хорошо знает, что техника ещё не работала в интересах культурного развития сотен миллионов людей рабского физического труда. Он видит, что буржуазия позорно проиграла свою ставку на индивидуализм, что она вообще не способствовала росту индивидуальностей, а своекорыстно ограничивала этот рост идеями, которые прикрыто или явно утверждали как «вечную истину» бесправие её власти над большинством людей. Отрицая буржуазный зоологический индивидуализм, новый человек прекрасно понимает высокую цельность индивидуальности, крепко соединённой с коллективом, — он сам — именно такая индивидуальность, свободно черпающая энергию и вдохновения свои в массе, в процессах её труда. Капитализм привёл человечество к анархии, которая угрожает ему чудовищной катастрофой, — это ясно каждому честному человеку.
Цель старого мира: восстановить приёмами физического и морального насилия посредством войн на полях и кровопролитий на улицах городов старый изгнивший, бесчеловечный «порядок», вне которого капитализм не может существовать.
Цель новых людей: освободить трудовые массы от древних суеверий и предрассудков расы, нации, класса, религии, создать всемирное братское общество, каждый член которого работает по способности, получает по потребности.

По поводу одной полемики

В среде писателей Франции жарко разгорается полемика по вопросу о том, как надобно писать. Вопрос очень серьёзный, хорошо знакомый нам и тоже не решённый у нас, как об этом свидетельствует многословная полемика по поводу романа Ильенкова «Ведущая ось». Во Франции спор поднят книгой Анри Пулайля «Хлеб насущный». Критики утверждают, что роман Пулайля написан плохо. Сам Пулайль возражает против этого, и одно из его возражений сводится к тому, что книги такого мастера слова, как, примерно, Густав Флобер, уже невозможно читать, не прибегая к помощи словаря. Не решаюсь судить, насколько это возражение солидно, но думаю, что его можно отнести только к таким книгам Флобера, как ядовитое «Искушение святого Антония», этот поразительно мощный, направленный против церкви и религии удар в колокол скептицизма. Возможно, что помощи словаря требует «Саламбо», и несомненно, что эта книга требует знания истории. Но по русским переводам романов «Мадам Бовари», «Воспитание чувств», «Бувар и Пекгоше», рассказа «Простое сердце» трудно представить, чтоб эти монументальные построения простых, прозрачно ясных и в то же время несокрушимо крепко спаянных слов потеряли уже своё неоспоримое технически поучительное значение. Мне кажется, что возражение Пулайля и его сторонников сводится, в основном и скрытом своем смысле, к защите права работать плохо.
Героиня романа Ильенкова — «ведущая ось» — лопнула именно потому, что материал её был обработан плохо. Я говорю не о романе, а — о некоторой части паровоза, намеренно сделанной из плохого материала. Ильенков — человек талантливый, и, я думаю, его нельзя подозревать в том, что он своим романом пытается утвердить право пролетарских писателей обрабатывать материал их впечатлений небрежно, поспешно, кое-как, лишь бы поскорее «сработать» и увенчать пролетарское чело венком славы.
Ильенков, бесспорно, талантлив, но ему, видимо, свойствен недостаток, общий почти всем пролетарским писателям, — недостаток знаний. Если я не ошибаюсь, причиной этого недостатка служит слабо развитое желание приобретать и расширять запас знаний. Затем, недостаток этот вынуждает наших литераторов хвастаться наличным, ничтожным запасом поверхностных, непродуманных наблюдений, и, хвастаясь, они весьма часто пишут чепуху. Вот, например, в романе Ильенкова «археологи выгребают из глины остатки мамонтов, песцов и северных оленей». Надобно всё-таки знать, что «выгребание из глины остатков» доисторических животных не является специальностью археологов, а песец — хищное животное, рода собак, семейства лисиц, — к доисторическим животным едва ли относится. Далее Ильенков пишет: «волшебники добывают по рецептам алхимии золото». «Волшебники» — создание фантазии — вошли в мир наших представлений задолго до того, как в действительности явились алхимики, и, значит, волшебники не могли пользоваться рецептами, которые не существовали, да и вообще не нуждались в рецептах добычи золота. «Песок, нанесённый тысячелетиями и водой», — это тоже «пыль эрудиции», пущенная Ильенковым в глаза читателя; союзом «и» автор разъединил одновременность действия времени и воды, вода у него действует как будто вне времени и независимо от него. Таких фактов хвастовства дешёвенькой «эрудицией», неосторожно выщипанной из книжек, у Ильенкова немало, и они не украшают его роман.
Не очень заботится Ильенков о достижении своеобразия «стиля» своего романа. Ценность его «словотворчества» весьма сомнительна. «Взбрыкнул, трушились, встопорщил, грякнул, буруздил» и десятки таких плохо выдуманных словечек, всё это — даже не мякина, не солома, а вредный сорняк, и есть опасность, что семена его дадут обильные всходы, засорят наш богатый, сочный, крепкий литературный язык. Автор может возразить: «Такие слова — говорят, я их слышал!» Мало ли что и мало ли как говорят в нашей огромной стране, — литератор должен уметь отобрать для работы изображения словом наиболее живучие, чёткие, простые и ясные слова. Литератор не обязан считать пошлость и глупость героев своей собственностью, точно так же не обязан он пользоваться искажённым языком героев для своих описаний, он пользуется этим языком только для характеристики людей. Спора нет — мы живём в стране, где всё — и язык — обновляется, совершенствуется, и смешно и неловко встречать такие соединения слов, как, примерно: «хлынул аккорд», «взнуздать арканом мысли», «лицо перечёркнуто хмурью», «сосмурыженные сапогами проходы» и подобные нелепые словосочетания, ничего не говорящие «ни уму, ни сердцу». Попытки писать образно приводят Ильенкова к таким эффектам: «Тележкин, прямой, как кол, воткнулся головой в потолок». Бежит человек, — «обгоняя его, будто оторванная ветром, по воздуху летела его собственная, мёртвенно-жёлтая нога». Автор хотел сделать «страшно», а сделал смешно. И так как человек бежал ночью, в «предгрозовой тьме», — он едва ли мог видеть цвет своей ноги. Все такие форсистые штучки Ильенкова очень вредят его роману.
Я только по книгам знаю быт и среду, изображению которых посвящён роман «Ведущая ось», — я, конечно, не считаю себя вправе говорить о содержании романа, критиковать взаимоотношения героев его. Быт различных классов Европы я знаю тоже только по книгам. Но Гамсун, Бальзак, Золя, Мопассан, Диккенс, Гарди и другие литераторы Европы крайне редко возбуждают у меня, читателя, сомнения в точности изображения ими событий, характеров, логики чувства и мысли. Ильенков не всегда внушает доверие к фактам, которые он преподносит мне. Например, один из героев его романа, Зайцев, среди 16 тысяч рабочих нашёл только троих, которые «думают над машиной», то есть стараются изучить, понять машину, сделать её покорной своей человеческой воле. Только трое? Мне кажется, что этого мало на 16 тысяч «особенных, неповторимых жизней, связанных в один крепкий узел движением металла от станка к станку», — как сказано Ильенковым, — мало для страны, в которой столь широко развито рабочее изобретательство.
Людей автор изображает приёмами слишком упрощёнными, а потому изображает не очень убедительно. Некоторые фигуры его романа вызывают недоумение. Например, Сергей Векшин. Но и в этом характере есть нечто, чему не верится: на экране кино упал Чарли Чаплин; смешно падать и вообще смешно жить — это профессия Чаплина, этим он завоевал всемирную славу. Чаплин упал, зрители смеются. Но хотя лицо Чаплина «невозмутимо, ни боли, ни озлобления, ни тоски», — Векшин возмущён, ему «нужно было обязательно знать, почему люди смеются, если человек расшибся о мостовую?» Человек не расшибся, но Векшин обнаруживает странную чувствительность сентиментальной барышни и скандалит, ругается: «Сволочи! Почему смеётесь?» Я уверен, что сам Векшин всегда смеялся и смеётся, когда видел и видит, что человек падает, в этом случае редкие не смеются: акт падения почти всегда комичен, особенно же если падает толстый человек. В дальнейшем, на всём протяжении романа, Векшин этой чувствительности не обнаруживает, да и вообще кажется лишним человеком в романе. Фигуры старых рабочих сделаны Ильенковым значительно более яркими, чем фигуры молодых, — вероятно, это потому, что комсомол не играет заметной роли в работе «ведущей оси». Мне кажется, что в этом случае Ильенков допустил некоторое противоречие с действительностью и что механическая роль «ведущей оси» как части паровоза чрезмерно затушевала работу политической ведущей оси. Хотя возможно, что я не прав, ибо не совсем ясно, в какие годы развивается действие романа. Очевидно — не в наши дни, ибо на заводе отсутствуют: процессы соцсоревнования, ударники и ещё многое, характерное для последних четырёх лет.
Молодой рабочий Зайцев — слабоволен и опрокинут в первой же стычке с действительностью. Молодой спец Платов в сцене с Векшиным рассуждает далеко не так, как следовало бы рассуждать революционеру. Самое ценное, что догадался сказать Платов, это: «Заниматься теориями об усталости — политически вредно». Очень уместные слова в книге, где показаны усталые люди. Всё это, разумеется, только мои впечатления — впечатления старого читателя.
Ильенков — реалист, и очень строгий. Он любит и умеет подчеркнуть некоторые детали нашей действительности, например: «Двухлетний толстяк сидел на тропке и тянул в рот засохший свиной кал». Не знаю, насколько этот жанр характерен для наших дней. «Человек посмотрел на небо и расстегнул штаны», — описывает Ильенков «ожесточённого» Жарова. Очень слабо оправдан чахоточный Носов, разрушающий граммофон и весь свой «уют», накопленный годами труда. Люди его типа не отказываются от уюта так легко, как об этом рассказал Ильенков.
О положительном значении романа Ильенкова я не буду говорить, повторю только, что автор — человек, несомненно, талантливый. Но совершенно необходимо, чтоб он относился к работе своей более серьёзно, вдумчиво, не форсил «образностью», не искажал языка. На мой взгляд, роман Ильенкова чрезмерно расхвален группой литераторов во главе с А.С. Серафимовичем, и можно опасаться, что эта чрезмерная похвала не принесёт пользы автору «Ведущей оси». Эта словесная ось построена из хорошего материала, но — недостаточно хорошо, и потому она компрометирует материал.
Здесь уместно будет отметить очень вредное явление, нередкое у нас. Молодой человек написал книгу, доброжелательные его товарищи, прочитав эту книгу недостаточно внимательно, усердно и громко хвалят, кричат: «Ах, как талантлив!» Окрылённый хвалою автор загибает хвост на спину, ходит по земле львом и, считая, что «всё, что мог, он уже совершил», ничему не учится, жаждет дальнейших опьянений похвалами. Но его недели три возносят, а затем вдруг и сбросят с высоты, на которую неожиданно подняли. Обычно он не вдумывается, за что его вознесли, и не понимает, за что свергли. Ошеломлённый, обиженный до исступления, он пишет кому-нибудь отчаянные письма, в которых его мелкое самолюбие обнаруживает его социальную и литературную малограмотность, а также его неспособность понять глубочайшее значение литературной работы в нашей стране, в наших условиях. Часто бывает, что автора поднимают и сбрасывают по соображениям узко групповых интересов, не имеющих почти ничего общего с прямой, культурно-революционной линией литературы. Это очень плохо и, как всё плохое, совершенно не нужно. Авторов, несправедливо возвеличенных и затем низвергнутых, у нас накопилось уже немало, и многие из них «отравляют атмосферу» визгом и скрипом оскорблённых самолюбий.
Полемизируя с Анри Пулайлем, Гехенно заявил: «Если вы не можете писать хорошо, — не пишите вовсе». Это, разумеется, слишком строго сказано, и сказано человеком, которому не ясны, а может быть, и совершенно чужды революционный смысл и культурная цель пролетарской литературы. Совет, в котором нуждается пролетарский литератор, звучит иначе: товарищ, вы обязаны учиться и научиться писать книги прекрасно, это — ваш долг пред вашим классом! Советский день, судя по советской прессе, судя по письмам рабочих-ударников, по работе изобретателей, по неисчислимой массе очевидных, реальных фактов строительства нового мира, — советский день громогласно, на весь мир поёт о гигантской, героической, талантливой работе вашего класса, поёт о человеке-герое, которого рождает коллективный героизм класса. Эта грандиозная работа, этот герой всё ещё не отражается в литературе, не находит в ней достойного изображения. Если изобразить героя эпохи в освещении, которое он заслужил, вам мешают приёмы реализма, ищите других приёмов, вырабатывайте их. Факт — ещё не вся правда, он — только сырьё, из которого следует выплавить, извлечь настоящую правду искусства. Нельзя жарить курицу вместе с перьями, а преклонение пред фактом ведёт именно к тому, что у нас смешивают случайное и несущественное с коренным и типическим. Нужно научиться выщипывать несущественное оперение факта, нужно уметь извлекать из факта смысл. Неглупый рабочий Андрюшкин видит, что ребёнок «тащит в рот свиной кал», было бы естественно, если б, придя домой, он, рабочий, сказал бездельнице жене своей: «Дурёха, займись делом!»
Темп нашей жизни не оправдывает работы наспех, как-нибудь, лишь бы поскорее сделать. Проповедь опрощения работы литератора может привести только к бездушному натурализму, к мёртвой фотографии той всесильной работы, которая возрождает мир трудящихся, освобождает его от векового рабства быта и мысли. Проповедь опрощения может обратиться в привычку всё опрощать, может узаконить постыдный обычай небрежной работы, не достойной материала, искажающей его.
В миропонимание пролетария всё ещё вторгаются идеи, враждебные ему. У нас, например, была возможна. проповедь необходимости «организованного понижения культуры». Отголоски этой теории ещё не замерли в шуме строительства, и стремление к опрощению в литературе — один из таких отголосков антипролетарской, антикультурной ереси. Между опрощением и простотой есть существенная разница, её можно выразить так: опрощение — это искусственность и, значит, фальшь, а простота — подлинное искусство. Правда будущего — проста и ясна. Литератор-пролетарий должен ставить целью своей именно простоту, ясность, чёткость. Он работает на завтрашний день, и его книги скоро начнут читать пионеры, октябрята — хозяева завтрашнего дня. Следует помнить, что литератор ответствен пред поколением, которое идёт на смену ему. Чувство ответственности пред завтрашним днём у нас развито слабо, и этим объясняется очень многое плохое, что давно уже пора бы уничтожить.

Наша печать (Выступление 5 мая 1932 года в радиогазете «Пролетарий»)

Сегодня — торжественный день юбилея «Правды», имя которой является лозунгом всей прессы Союза Советов. В этот день вполне уместно и естественно заглянуть в пропасть между газетами буржуазных государств и нашими газетами, в пропасть, которая с каждым днём становится всё шире, всё глубже.
Что проповедует пресса буржуазии в дни мирового экономического кризиса?
Всё та же истина, которая заложена в основе грабительской практики капиталистов, привела буржуазный мир к банкротству во всех областях жизни. Проповедуется власть меньшинства над большинством трудового народа. Проповедуется национальная вражда. Проповедуется вера в бога и гениальность диктаторов.
За последние годы всё чаще и отчаянней кричат о необходимости создания каких-то границ развития техники. В общем все правящие классы капиталистического общества в своём движении тянут назад, к прошлому. Это значит, что они совершенно обанкротились, обанкротилось то меньшинство, которое считало и считает себя творцами культуры.
Наша пресса со всё большей силой и ясностью подтверждает простую и очевидную правду: культура будет лишь тогда незыблемой и прочной, способной к практическому и героическому развитию, когда вся масса трудового народа будет поставлена в условия свободного творчества во всех областях жизни и деятельности.
Оправдывает ли это наша действительность? Конечно. Отрицать это могут только изуверы и идиоты, только люди, ослеплённые классовой ненавистью, ненавистью умирающих. Всякий мало-мальски разумный человек видит, что наши рабочие и крестьянские массы оказались почвой невероятно, сказочно плодотворной. Ежегодно они выделяют из своей среды тысячи героических строителей нового мира, начиная от чернорабочего-ударника, часто малограмотного, но способного обнаруживать фантастическую энергию, — начиная от него и кончая нашими молодыми работниками науки.
Страна с изумительной быстротой богатеет творческой силой. Такая организация трудовой культурной революционной энергии, такая работа нашей партийной прессы — это результат усилии нашей «Правды». Лучшей и большей похвалы ей я — не знаю.
Да здравствует партия большевиков-коммунистов — учитель трудящихся всего мира!
Да здравствует вождь её и все те, кто верит в её правду, кто готов отдать все силы, всю жизнь работе на правду!

Предрассудки съедают миллионы пудов сена

Источником и причиной всех бытовых и многих хозяйственных предрассудков служит вера в то, что деды наши знали жизнь лучше нас. Может быть, это было бы правильно, если б предки наши родились премудрыми старцами и тотчас же по выходе из чрева матерей умели различать вред церкви и пользу мельницы. Но они рождались, так же как мы, писклявыми младенцами, и прежде чем научиться ходить — ползали, прежде чем говорить — мычали. Затем постепенно, с трудом и боем деды наши осваивали житейский опыт своих предков, полумеханически добавляли к нему немножко своего опыта и, засоряя мозги отцов наших бесчисленным количеством старинной самодельной чепухи, двигали жизнь вперёд, толкая её гораздо больше силою молодецкого плеча, плечом, а не силой критически настроенного разума.
Всё это известно, однако не очень хорошо усвоено. В среде отцов всё-таки нашлось немало достаточно смелых, они отказались от веры в незыблемость исторического опыта прадедов и дедов и сделали Октябрьскую революцию. Октябрьская революция — это «переворот жизни», который можно сравнить с биогеологическим, с таким, после которого вся масса неплодородной земли Союза Советов становится плодородной, только тут нужно заменить землю человеческой трудовой массой. Она вся, все её 162 миллиона единиц призваны к работе полного и совершенного переустройства древних основ жизни. Труд её будет тем более успешен, чем скорей освободится она от плесени, ржавчины и пыли старинных предрассудков в быте и хозяйстве. Предрассудков этих ещё много, и они мешают массе людей понимать, что всё, что она после Октября делает, она делает на себя и только для себя. Понять это давно пора, и, когда это будет понято, это внесёт в жизнь ещё больше энергии, трудового энтузиазма и быстрее подвинет нас к цели. Цель проста и ясна, надо, чтоб всем трудящимся на земле нашей и всюду в мире жилось одинаково хорошо, легко и светло.
Трудовой народ — большой и непобедимый Человек, когда он поймет свою несокрушимую силу, когда ему станет ясно, что только он способен решать такие задачи, как строительство Беломорско-Балтийского канала, как орошение заволжских степей, как соединение каналом Каспийского моря с Чёрным, после чего Сибирь получит выход в Средиземное море. Народ изменяет физическую географию своей земли, — этого ещё никто никогда не делал в таких размерах, как начато у нас.
Эти задачи необходимо решить для обогащения нашей страны. Для того чтобы их легче было решать, нужно позаботиться обогатить разум, освободить его от старинного мусора. В сравнении с теми огромными работами, которые ведутся у нас, сенокос — дело как будто бы маленькое. Но и добычу сена можно развить вдвое больше, если отказаться от прадедовского предрассудка не начинать косьбу травы до петрова дня, как принято делать по завету стариков. Из-за позднего сенокоса мы теряем в сене 30–40 процентов на качестве его да столько же на количестве, так как теряем отаву, второй укос. Сенокос надо начинать в те дни, когда колосится трава, а оканчивать его, когда трава цветёт. От этого сено будет питательнее, а питательность его немедленно отразится на здоровье и продуктивности скота.
Пропустить срок начала косьбы — значит затянуть сенокос, потерять в количестве и качестве сена, рисковать оставить часть сена неубранным, в поле, потерять второй укос.
Выполнение этих условий зависит исключительно от своевременной подготовки к сеноуборочной кампании, а именно: необходимо организовать постоянный состав бригад с прикреплением к определённым сенокосным участкам.
Планы сенокошения должны быть своевременно доведены до каждого совхоза, колхоза, села и производственной бригады и обсуждены на производственных совещаниях рабочих совхозов и колхозников и намечены сроки начала и конца сеноуборки.
Серьёзное внимание должно быть уделено вопросам организации труда, подбору бригадиров, устройству курсов для повышения их квалификации, установлению норм выработки, переводу на сдельную оплату труда, организации соцсоревнования и ударничества, премированию и т. д.
Во время сеноуборки не создавать лишних производственных процессов — делать только те работы, которые действительно необходимы. Каждый лишний процесс — обострение недостачи рабочей силы, удорожание себестоимости сена.
Требовать от рабочих полного использования машин, хорошего качества работы и правильного ухода за машиной во время работы.
Организовать так сенокошение, чтобы во время работы не было простоев одних машин из-за других.
Обязанность бригадиров — наладить хорошо машины, следить за их исправностью после выхода из ремонта.
Не допускать, чтобы сено в рядах пересохло и превратилось в солому. Трава должна высыхать в валках, а не в рядах.
Уложите сено в скирды до начала хлебоуборочной кампании. Подготовьте луга ко второму укосу.
Всё сено в степных районах должно быть подвезено к базам стоянок скота до начала зимы.
Всё это было отчасти уже осуществлено весной 1931 года.
По всей стране рабочие животноводческих совхозов, колхозники, комсомольцы организовались в ударные бригады имени Будённого. Силами ударников, под руководством коммунистической партии, были выполнены и перевыполнены правительственные планы по сену (план — 62 миллиона га, выполнено 64 миллиона га, план по силосу — 10 миллионов тонн, заложено 12 миллионов тонн). В 1930 году заложено было силоса только 2 с половиной миллиона тонн (без жома), была развёрнута гарбеджная кампания. На гарбедже (на отходах питания) мы можем прокормить столько свиней, чтобы получать ежегодно по 100 тысяч тонн мяса.
Будённовцы дерутся не только за сено, силос, гарбедж, но и за коня, верблюда, мула.
Лозунг будённовцев, лозунг комсомольцев в этом году:
«Сжатые сроки сеноуборки!»
«За качество сена!»
«За второй укос!»
Против рутины, против поповского обычая ждать петрова дня, против российской расхлябанности и старинки, за ударничество, за технику, за машинно-сенокосные станции в кочевых и полукочевых районах! За массово-производственную работу в колхозной и совхозной бригаде.
Ещё раз: нет таких препятствий, которые не могла бы преодолеть коллективная сила рабочей массы, руководимая сознанием великой цели, поставленной перед нею историей её страны. Труден путь к этой цели, но уверенно и умело ведут нас к ней партия рабочих большевиков и вождь этой партии товарищ Сталин. Труден путь, но уже скоро будет легче, ибо сделано много, делается ещё больше. Каждый день и каждый час труда обогащает страну, и в этом богатстве нет ни одной крохи, которая миновала бы рабочего и крестьянина, потому что в стране нашей нет других хозяев, кроме трудового народа, и всё, что он делает, делает он для себя, для того, чтобы явиться на земле самым сильным, здоровым, умным народом, учителем и вождём трудящихся всей земли.

Ещё раз об «Истории молодого человека XIX столетия»

Мною получено несколько критических замечаний по «Истории молодого человека XIX столетия». Суть этих замечаний в главном сводится к следующему:
молодой человек типа «неудачника», о котором идёт речь в книгах по «Истории молодого человека», служил основной темой литературы XIX столетия. Однако в действительности, в жизни существовал и другой молодой человек буржуазии — с ярко выраженной классовой волей и моралью, человек, достойный своей эпохи, расцвета своего класса. Молодой человек этого типа — плоть от плоти и кровь от крови своего класса, опора его, стоял на страже интересов буржуазии, действуя огнём и железом в борьбе с рабочими и угнетёнными народами колоний. Безволие и бессилие одних в сочетании с хищным оскалом зубов других — таков полный портрет буржуазной молодёжи. Литература оставила в тени вторую группу, посвятив основное своё внимание первой. Но нам, ставящим своей целью коммунистическое воспитание трудящейся молодёжи, необходимо наряду с тем типом, которому посвящена «История молодого человека», показать и другой тип.
Эти «замечания» требуют подробных объяснений, каковые я и попытаюсь дать.
«Замечания» можно понять так: как бы подозревают редакцию «Истории» в искусственном подборе типов и в недостаточно объективном отношении к задаче «Истории». Буржуазная литература и критика понимают объективизм как равносильно точное и яркое изображение непримиримо противоречивых явлений социальной жизни. Если допустить, что в классовом обществе такой объективизм возможен, возникает вопрос: что скрыто в основе объективизма? На этот вопрос мы можем ответить только так: в основе этого объективизма скрыто стремление в спокойную область той «исторической правды», которая утверждает, что всё в мире совершается по воле богов, по воле рока, а потому дано навсегда и разумная воля трудовых масс, организованная идеей социализма, не в силах изменить действительность. Или же объективизм этот исходит из потребности в «правде» эстетической, из желания отдохнуть пред картиной «социальной гармонии», созданной воображением художника, но не согласной с подлинной, суровой и унизительной правдой действительности. Разумеется, я не подозреваю в склонности к объективизму такого типа, я только напоминаю, что он существует.
Но есть и ещё вопрос: насколько полезен и уместен объективизм в нашу эпоху социальных битв? Человека «с ярко выраженной классовой волей и моралью, достойного своей эпохи, расцвета своего класса», можно изобразить настолько сильным, умным, обаятельным, что он вместе с эстетическим наслаждением его образом способен будет вызвать и чувство зависти к нему, врагу, желание подражать его практике мошенника и грабителя. Десятки миллионов людей воспитаны именно этой практикой, она сдирала с них, сдирает по семи шкур, и заветным желанием множества ограбленных является то же самое желание содрать со своего ближнего по классу хоть одну шкуру. Известно, что в мире буржуазии шкуродёрство служит единственным выходом к хорошей, то есть сытой жизни. Разумеется, это я шучу. Но, говоря серьёзно, мне думается, что врага следует сначала уничтожить, а потом уже и «любоваться его красотой». Англичане, люди умные и заядлые спортсмены, восхищались храбростью немцев не во время империалистической бойни, а после того как бойня окончилась и миллионы пролетариев Германии были истреблены в кровавой игре капиталистов. Лично я очень доволен, что живу в эпоху, когда люди «с ярко выраженной классовой волей» проходят передо мною как авантюристы, подобные Гуго Стиннесу, Крейгеру, Детердингу, Гитлеру и Пуанкаре, Гуверу и Тардье, Бенешу и Черчиллю, доволен и тем, что дети таких гениев ещё хуже, слабоумнее и слабосильней детей капиталистов XIX века. Может быть, эти люди бездетны? Тем лучше.
Некоторые домашние философы мещанства утверждают, что «объективизм — это правда». Допустимо, что, как многие, я отношусь к «правде» неправильно, недостаточно философски. Это, может быть, слишком субъективное отношение к правде является результатом личного и очень близкого знакомства с нею. Дело в том, что ещё в детстве меня, как многих, несколько оглушил отчаянный и тоже очень субъективный крик Клеща из пьесы «На дне»: «Какая правда? Где правда? Жить нечем — вот правда!» Затем на протяжении нескольких десятков лет крик этот звучал всё более громко, более отчаянно, и премудрые утешения лукавых старичков не могли заглушить его. Ленин и его товарищи организовали людей, социально родственных Клещу, — но не таких истериков, каков он, — в партию, которая превосходно разрушает хаос всех древних правд, созданных и утверждаемых мещанами, идолопоклонниками капитализма. Но Клещ всё ещё живёт и орёт. Он достаточно сильно потерпел от старой правды, он изнасилован ею и отравлен силою её до мозга костей. Новой правды он не чувствует и не понимает, хотя эта очень простая и крепкая правда создаётся волею его класса и даже при участии его силы, но не освещённой классовым сознанием. Он хочет, чтоб большевики устроили для него завтра же самую лучшую и лёгкую жизнь, он считает себя вполне достойным такой жизни. Вот он пишет мне 5 мая:
«Растущие корпуса и гиганты моей головы не кружат; о, как Днепрострой меня, например, восхищает, хотя тоже головы не кружит, ничего чрезвычайного я в нём не вижу.»

Не видит он многого, но не только потому, что сам слеп, а и потому, что мы не умеем с достаточной ясностью показать людям, подобным ему, всё, что делается в огромной нашей стране, и рассказать, для чего, для кого делается всё это. Вовсе не нужно, чтоб голова кружилась, требуется, чтоб она работала. Людей его типа — ещё не мало, и они не в силах понять, с какой фантастической быстротою, и не без их участия в деле, разорённая, нищая, безграмотная страна становится богатой, грамотной, сильной и независимой от жадности капиталистов. Человек, у которого голова «не кружится» и не работает, подписавший письмо ко мне псевдонимом «Альфа», сочинив четырнадцать страниц малограмотной чепухи, между прочим высказал и главное, что побудило его сочинить чепуху. Это главное таково: «Государство не должно заниматься ни торговлей, ни промышленностью как владелец или участник».
Этому человеку и подобным ему, конечно, весьма понравятся литературные образы хозяев, фабрикантов и помещиков, людей «с ярко выраженной классовой волей и моралью». Я думаю, что в симпатии к людям такого типа не разубедит его и хорошая книга Зомбарта «Буржуа», — книга, которую у нас плохо знают, хотя она заслуживает, чтоб её знали хорошо.

Мне говорят: «Безволие и бессилие одних в сочетании с хищным оскалом зубов других — таков полный портрет буржуазной молодёжи. Литература оставила в тени вторую группу, посвятив основное своё внимание первой».
Это совершенно верно, и на это указано в моём предисловии к изданию «Истории молодого человека XIX столетия». Цель издания этой «Истории» — показать нашей молодёжи, как однообразно разыгрывалась буржуазной молодёжью драма индивидуализма — мироощущения и миросозерцания буржуазии, как неизбежно понижался тип индивидуалиста, опускаясь от Рене — Шатобриана и Вертера — Гёте до двуногого скота, изображённого Арцыбашевым в романе «Санин», от Жюльена Сореля — Стендаля и Грелу — Бурже до «Милого друга» Мопассана и до прочих современных нам мелких жуликов в области буржуазной политики, литературы, журналистики. Процесс этот весьма убедительно и художественно изображали в десятках романов весьма талантливые литераторы, дети дворян и мещан Европы и России. Но их, должно быть, не восхищала и даже не интересовала житейская практика отцов, ибо наиболее даровитые и крупные литераторы XIX века не дали ни одного достаточно яркого портрета своих родственников, таких, как, например, Крезо, Крупп, Зингер, Нобель и прочие «герои эпохи», организаторы военной промышленности, морского транспорта, тяжёлой индустрии, машиностроения и т. д. Среди этих «героев», людей, несомненно, сильной воли, подлинных хозяев жизни, были, конечно, «поэты своего дела». Были и у нас даровитые выходцы из крепостной деревни: Коноваловы, Морозовы, Журавлевы, Бугровы, Мамонтовы и ещё многие, однако наши литераторы тоже не изобразили этих людей в своих книгах, а ведь как интересно было бы изобразить раба, который становится рабовладельцем!
На днях в брошюре краеведа Сокольникова «Литература Иваново-Вознесенского края» я прочитал нечто весьма давно знакомое мне, а именно: «Первые фабриканты района были в подавляющем большинстве крестьяне, обычно — крепостные, из них многие выкупались на свободу много позднее» того, как становились фабрикантами. В пятидесятых годах XIX столетия они платили ткачу 10 рублей в месяц за четырнадцати — пятнадцатичасовой рабочий день. Живо представляю, как рабочие, односельчане хозяина-фабриканта, пытались усовестить его:
«Иван Матвеич, больно мало платишь, прибавил бы!»
А он им:
«Эх, братцы! С кого кожу содрать хотите? На господ, на помещиков даром работали, а с меня, своего человека, требуете непомерно трудам! Эх, братцы, — креста на вас нету!»
Они его пытались усовестить, а он их убеждал пребывать дураками или прогонял с фабрики под ярмо помещика и — богател, и строил в Москве каменные хоромы, и дико пьянствовал на Нижегородской ярмарке, отдыхая от праведных трудов своих.
Изображал купечество Островский, но герои его пьес — мелкие торгаши, самодуры, пьяницы, в лучшем случае — чудаки. Уж, конечно, не они — те люди, которые являлись организаторами русской промышленности.
В своё время критика мимоходом отметила странный факт: если русский писатель хотел изобразить человека сильной воли, он брал или болгарина, как Тургенев в «Накануне», или немца, как Гончаров в романе «Обломов», как Чехов в повести «Дуэль». Потребность в человеке волевом чувствовалась, но сам русский литератор был, очевидно, человеком, в котором волевое начало не очень сильно развито, и возможно даже, что оно не прельщало его, потому что пугало, а пугало потому, что волю он видел воплощённой в самодержавии и видел её реакционность, её глупость и бездарность. Пяток царей, три Александра и два Николая, достаточно определённо и убедительно показывали в течение столетия, что значит воля, когда она — просто физическая, механическая сила, бездарная в такой степени, что до конца своих дней не могла придумать никакого иного способа для своей самозащиты, кроме штыков, и упорно отвергала помощь буржуазии, разумеется, небескорыстную, но всё же помощь.
К этому следует добавить, — я весьма смущён моей дерзостью, но следует добавить, — что русский дворянин, литератор XIX века, был, на мой взгляд, человеком не очень вдумчивым и знал действительность, окружавшую его, не так хорошо, как должен был знать. Дворянская литература брезговала «купцом», литераторы-«разночинцы» видели в нём только человека, который обижал пресвятого и любимого ими мужичка. Затем — писатель был человеком своего класса, а это обязывает. Гоголь, написав «Ревизора» и «Мёртвые души», почувствовал, что им совершён великий грех против класса своего; попробовал исправить грех, изобразить идеально совершенного и волевого грека, но это не удалось, и он не только раскаялся в грехе, но надорвался в покаянии и погиб. Достоевский начал жизнь литератора в симпатиях и к социализму, в «живом доме» Буташевича-Петрашевского, а затем попал в «мёртвый дом», там «пришёл в себя» и тоже озлобленно раскаялся, написав «Записки из подполья» — книжечку, которую индивидуалисты могут считать своим евангелием. В этой книжке эскизно даны все идеи его последующих произведений, вплоть до замечательного, по едкой злобе, романа «Бесы». Это сказано не в упрёк Достоевскому, ибо это — одна из естественных, неизбежных драм индивидуализма. В XIX веке не один Достоевский и не только у нас, а везде в Европе весьма крупные люди скатывались от материалистов XVIII века и социалистов XIX века к метафизике, мистике и в католичество, так же как Достоевский скатывался от Фурье и Консидерана к почтительной дружбе со знаменитым изувером Константином Победоносцевым.
Этот процесс снижения с некоторой интеллектуальной высоты на плоскость изжитой, мещанской пошлости для некоторых объясняется тем, что «жить нечем! дышать нечем!», объясняется испугом перед суровой действительностью, желанием спрятаться от неё в какой-нибудь тёмный, тёмный угол. Жизнь, построенная капиталистическим государством, отвратительная своим лицемерием, неспособным скрыть цинизм её непримиримых противоречий, страшна для людей слабой воли, а свирепая конкуренция крупных зверей буржуазии способна воспитывать только волю шакалов и волков мелкого мещанства.
Необходимо принять во внимание ещё один факт: литератор эмоционально талантливый, способный зорко наблюдать явления жизни и мыслить исторически, такой литератор, даже будучи сыном класса своего и человеком, убеждённым в праве своего класса на власть и эксплуатацию сил трудового народа, всё-таки изображал жизнь буржуазии критически, в освещении резко отрицательном, изображал безнадёжно. Так делал не один Бальзак, социально-педагогическое значение работ которого отмечено Энгельсом в его письме, опубликованном журналом «Литературное наследство», книга вторая. Не говоря о мудром Стендале, так делали Золя, Мопассан, Адан и многие другие во всех странах Европы. Делали, но, как сказано выше, никто из них не показал того буржуа, который в Англии становился лордом, усиливая аристократию своей страны, в Германии нередко бывал другом, советником и руководителем королей, во Франции играет роль главы государства. Типы таких банкиров, как Ротшильды, Блейхредеры, как типы американских «королей» промышленности, — всё это осталось вне пределов внимания художественной литературы. Восхвалением буржуазии, главным образом мелкой и средней, усердно занимались литераторы второго и третьего сорта, люди не столько талантливые, как ловкие. Типичным представителем таких литераторов является Юлиус Штинде, автор книги «Семейство Бухгольц», — книги, которую высоко оценил Бисмарк. Имя Штинде и книга его забыты так же, как имена и книги всех писателей его ряда: Поля Феваля, Онэ, Марии Корелли, Гемфри Уорд и сотен подобных забавников и утешителей мещанства.
А «Историю молодого человека XIX столетия» писали наиболее талантливые дети буржуазии, чьи книги ещё долго будут искажаться буржуазными историками литературы и критиками, — будут искажаться для того, чтоб прикрыть подлинную суровую и враждебную мещанству правду этих книг. Эту группу детей буржуазия не восхищала и даже не интересовала практика их отцов. Как уже сказано, никто из них не изобразил действующего «огнём и железом в борьбе с рабочими и народами колоний» капиталиста во всей «красоте и силе» его цинизма, его бессмысленной жажды наживы, его маниакального упоения властью. Этот «столп отечества» и жадный потребитель пряностей культуры, созданных для него рабочим, крестьянином, интеллигентом, не тронут литературой даже в той области, где он наиболее «красочен», — в области колониальной политики. Его обошёл своим вниманием талантливый пропагандатор английского империализма Редиард Киплинг, обошёл стопроцентный американец Джек Лондон и все другие литераторы, любившие изображать «волевые натуры» среднего качества. Сесиль Роде, организатор разгрома буров, остался в тени, изображались только мелкие авантюристы, иногда миссионеры, люди, исполнявшие чёрную работу «объединения человечества» под одним и тем же хомутом пошленькой буржуазной культуры.

Какие мотивы лежат в основе раскола отцов и тех детей, о которых рассказывает «История молодого человека»?
Отцы были действительно «волевые», сильные люди, они — «монисты», вся их воля направлена была к одной цели, эта цель — расширение и укрепление власти над миром. Им знакомо было чувство полного слияния с действительностью, они всецело отдавались делу изменения её форм в свою пользу. Работа вполне удовлетворяла их «душу» — жажду власти и наслаждений, самомнение и гордость. Изменяя действительность сообразно своим классовым интересам, они в различных терминах более или менее искусно проповедовали необходимость подчинения действительности, которую они создали и создают. Но эта проповедь истекала не из религии, не из морали, а из классовой практики, и, в сущности, они вовсе не были так лицемерны, как принято изображать их. Лицемерие было, — и, конечно, остается, — неотъемлемым качеством практики того слоя интеллектуалистов, которые поставляли для политических нужд командующего класса теории, оправдывавшие его бытие и его деяния. Все такие теории, кто бы ни проповедовал их — Мальтус или Ницше, Карлейль или Константин Леонтьев и т. д., — утверждали, утверждают, что человек должен «творить волю пославшего его» в земное бытие, а «пославший» — это надземный бог отцов и, наконец, самый реальный, близкий, наиболее понятный — вот этот домашний отец, требующий, чтоб сын покорно продолжал делать дело, начатое родителем. Основоначало этого учения дано ещё в древнейших мифах: бунт сына против действительности, творимой отцом, всегда влечёт за собою или наказание или примирение с волей отца. Когда Прометей, заботясь о людях, живущих во тьме земной, похитил огонь с неба, — Зевс, отец всех смертных, приковал его цепями к одной из гор Кавказа и велел коршунам клевать печень Прометея. Этот миф, в искажённой форме, скрыт в истории Христа, тоже «лишнего» в жизни молодого человека, которому приписывается авторство не очень хитрой, но характерной для буржуазии притчи о «талантах». Этот миф — основа всех житейских драм отцов и детей на всём протяжении истории.
Отцы были «монисты», люди цельной «души», дети, о которых мы ведём речь, — дуалисты, двоедушные люди. Дети воспитывались религией отцов, учению которой отцы не следовали и не могли следовать. Становясь юношами, дети замечали, что религия и мораль отцов никак не совпадают с житейской практикой папаш и мамаш. И по мере того, чем более внимательно они всматривались в хаос жизни, тем более резко бросались в глаза её непримиримые классовые противоречия. Из созерцания этих противоречий возникало ощущение неловкости, неудобства, тяжести жизни, а затем сознание бессилия изменить условия жизни, и отсюда — скептицизм, пессимизм и другие болезни индивидуализма. Отцы строили, дети в большинстве, конечно, помогали им, продолжали их работу. Но из среды детей всё чаще и всё больше отсеивалось, отбрасывалось, «отлынивало» от жизни юношество, которое не умело или «совестилось» и не хотело приспособляться к торгово-промышленной, обнажённо хищнической работе отцов, совершенно свободной от морали и эстетики.
В мироощущении этой группы детей эстетика играла весьма значительную роль, для многих она служила исходной точкой социальной критики. В основном своём качестве эстетика — биологически свойственное органическому миру стремление к совершенству форм. Люди добавили к этой «эстетике природы» ещё стремление совершенствовать формы социальной жизни, создавать такие условия, в которых организм человека развивался бы гармонично, с наименьшим количеством препятствий к его нормальному и всестороннему росту. Буржуазия давным-давно забыла это биологическое значение эстетики, свела её к неуловимому, капризно изменчивому понятию «красоты». Дети, о которых мы беседуем, хорошо видели, что, несмотря на «красоту» внешней культуры отцов, их жизнь и деятельность более чем некрасива. «Эстетическое отношение к действительности» внушалось детям церковью и школой, причем эстетика неизбежно соединялась с этикой. Социальное поведение в обществе, где «человек человеку — волк», всё-таки измерялось и оценивалось «христианской моралью», которая запрещала корыстолюбие, воровство, убийство, разврат.
В освещении этой, хотя бы механически усвоенной, морали противоречия жизни выступали ещё более резко. Чем внимательнее присматривались наиболее талантливые дети мещанства к действительности, тем более нахально обнажала она свои язвы, тем острее становился критицизм одних и всё более глубоким у других сознание своего бессилия, внутренней раздвоенности и одиночества в классе, в мире. Захотелось устойчивого равновесия, «внутренней гармонии», «независимости своего «я», начались поиски иного «смысла жизни», независимости «я». Тягостное ощущение неловкости, неудобства, постыдности бытия было названо «болезнью совести». В семидесятых годах XIX века у нас, когда отцы, пользуясь нищетой и беззащитностью «освобождённого» крестьянства, начали развивать промышленность, появились типы «кающегося дворянина», «лишних людей», «Гамлетов Щигровского уезда», бесчисленное количество болтунов, нытиков, и многие из них были почти совершенно точным воспроизведением в жизни типов, созданных литературой Европы. Это говорит не столько о силе влияния литературы, как о единстве исторического процесса, в данном случае — о процессе расслоения буржуазии, о неизбежности зарождения в её среде идей и настроений, враждебных её «классовому здоровью».
Мне пишут, что «автор и герой произведения подчас отождествляются». В этой группе романов автор и герой отождествляются почти всегда. Так и надлежит, ибо эти романы в большинстве автобиографичны, в них авторы повествуют о личной своей драме разлада с действительностью, о расколе со своим классом. Это — основная и наиболее талантливо разработанная тема литературы XIX века, она перешла в XX, волнует, разрушает молодёжь буржуазии и в наши дни. Она жива ещё и у нас, где отцом остаётся пролетариат, организованный в партию большевиков, героически создающий новые формы социального бытия, и где среди его детей наблюдаются явления рецидива мещанского индивидуализма, наблюдается склонность к тем заболеваниям, которые переживала молодёжь мещанства. Если мы внимательно просмотрим все наши литературные споры за истекший десяток лет, мы найдём в них все старинные болезни буржуазного, анархо-индивидуалистического мироощущения, найдём все заботы об устройстве для нашего «я» «независимой» и удобной позиции над действительностью или в стороне от неё. В наших литературных распрях мы откроем проявления того мещанского субъективизма, который на почве личных симпатий и антипатий, на почве мелких, болезненно раздражённых самолюбий создаёт литературные группы и, прикрывая личные раздоры плохо понятыми идеями, творит в области литературы словесный хаос и содом, крайне вредно влияющий на нормальный рост художественного творчества.
В Союзе Советов действует новый отец — пролетарий, рабочий-социалист. Ещё недавно он был только чернорабочим в деле строительства культуры, сейчас он, полный хозяин своей страны, создавая новую действительность, вполне законно чувствует себя творцом мира. Работа, которую он ведёт, необъятно грандиозна. В большой работе всегда много мелких ошибок, возможны и крупные. Чем крупнее стройка, тем больше мусора, — его особенно много скопляется в том случае, когда строят на старом, засоренном месте, где раньше, чем построить новое, необходимо разрушить огромное количество старого гнилья. Воспринимающий аппарат индивидуалиста весьма похож на решето: просевая действительность, как муку, «я» индивидуалиста оставляет в себе только отруби. Одной из причин интеллектуального и морального истощения, а затем и политического позора русской интеллигенции, так гнусно побелевшей от страха перед социальной, пролетарской революцией, — одной из причин этой болезни и этого преступления перед родиной была именно привычка отсеивать отруби и питаться ими. Критическое отношение к действительности — одна из самых приятных и лёгких профессий. Разумеется, я не против критики, нет, я за самокритику, за критику, обращённую не только на соседей, но и на самого себя, за критику, требующую предельной широты знаний о жизни и честного противопоставления положительных и отрицательных фактов. Но я знаю, что человек любит быть судьей и тогда, когда сам он — мошенник, грабитель, убийца. И я помню, что после 1905—6 годов, после того, как пролетариат показал интеллигенции своё суровое лицо, часть этой интеллигенции, во главе с профессиональным перевертнем Петром Струве, завыла в сборнике «Вехи»: «Ах, зачем мы так много критиковали, ах, зачем критиковали церковь, религию?» Пример курьёзный, но всё же поучительный и не единственный. Интеллигенты Европы ещё задолго до «вехистов», начиная с критики буржуазной действительности, кончали признанием церкви как единственного пастыря «душ» и монархизма как физического пастуха людей. Эдуард Род, автор романа «Смысл жизни», нашёл этот смысл у старушки, одиноко молившейся в церкви. Гюисманс, один из первых воинствующих декадентов, эстет, кончил монастырём. Перечислять такие примеры можно бы очень долго, но это скучно и бесполезно: к числу их относится и примерно подлое поведение социал-демократов, очутившихся «у кормила власти».
«История молодого человека» в тех книгах, которые предложены читателю издательством «Огонёк», далеко не исчерпывает тему — процесс внутреннего разложения буржуазии, анархизированной анархией производства. Быт буржуазии и особенно положение женщин ожесточённо и злобно изображали такие писатели — «стопроцентные» буржуа, как, например, Леон Додэ в романе «Камчатка», Марсель Прево в «Полудевах» и десятки других писателей XIX–XX веков. Причин процесса они не понимали или, понимая их, скрывали их от читателя, а может быть, и от самих себя. Полностью эти причины могут быть вскрыты и рассказаны нашей молодёжи в книге, которая должна показать «Историю европейской литературы» в связи с историей политико-экономического развития Европы. Буржуазия выдвигала из своей среды и революционера, но литература буржуазии не очень охотно брала его героем. Герой романа Шпильгагена «Один в поле не воин» — единственная фигура, изображённая более или менее прилично, и то, вероятно, потому, что прототипом героя был взят Фердинанд Лассаль. Ещё менее интересовал буржуазную литературу «молодой человек рабочего класса».
Разумеется, мы должны дать читателю «Историю промышленника Европы и России», но на эту тему художественная литература, как сказано, не даёт материала достаточно яркого и в том обилии, какого требует тема. Здесь придётся изучать историю промышленности и промышленников, начиная со средневековья. На эту тему дадут отличный материал Маркс и труды по истории городов.
Нужно дать «Историю крестьянина», «Историю женщины», нужно очень много дать для того, чтоб наша молодёжь хорошо узнала прошлое, имела точное представление о ценности того наследства, которое предложено ей прошлым, и чтоб она вместе с этим почувствовала отвращение к прошлому.

Ответ корреспондентке

Ваше письмо с предложением объявить сбор денег на строительство Дворца Советов я получил, получены и 10 рублей, присланные вами для этой цели. Деньги эти я возвращаю вам, потому что такие «сборы», организуемые частными лицами, Советская власть запрещает, разрешая их только в тех случаях, когда они возникают по инициативе рабочих масс, как это было, например, в 1929 году, когда в день индустриализации по идее рабочих Ленинграда было собрано 60 миллионов рублей.
Такой сбор нельзя назвать ни «подарком», ни «пожертвованием» кому-то, а будет только свидетельством правильного понимания вами ваших же интересов, вашей выгоды.
Вот, например, сейчас по воле рабочих организуется «Четвёртый заём», — что это значит? Несомненно, что многие тысячи рабочих откажутся от удовлетворения маленьких бытовых необходимостей, а для чего они сделают это? Заём организуется для того, чтобы скорее осуществить ту основную и великую необходимость, которая навсегда и окончательно удовлетворит все маленькие, назойливые необходимости нашего быта. Это я и называю переложить червонец из правого кармана в левый.
Из правого кармана человек тратит деньги на мелочи, не всегда существенно необходимые, часто тратит на вредные привычки. Из левого деньги идут на строительство образцового рабоче-крестьянского государства: на школы и университеты, на вооружение рабоче-крестьянской массы знаниями, на её самопомощь в деле развития промышленности, которая должна полностью удовлетворить все её необходимости, на вооружение её против врагов, которые всё более открыто и нагло точат зубы и когти для того, чтоб ограбить нас.
Мне кажется, что каждый мало-мальски разумный крестьянин и рабочий очень хорошо понимает, для чего надобно перекладывать червонцы из правого — личного — кармана в левый — государственный. Возвращаясь к вашему письму, должен сказать, что оно меня обрадовало, как всегда радуют и не могут не радовать письма «простых людей», обнаруживающие, как быстро и хорошо растёт в нашей трудовой массе её сознание государственных целей и задач.
Приветствуя вас от всей души, очень советую вам: убеждайте окружающих вас перекладывать деньжата из правого кармана в левый.

Прекрасным, героическим трудом вы удивляете мир

[Речь на VII Всесоюзной конференции ВЛКСМ]
То, о чём я хочу говорить, товарищи, может быть, выходит из круга вопросов, которые вы здесь обсуждали. Но вы — «молодая гвардия рабочих и крестьян», вы — хозяева своей страны, и нет и не может быть ни одного вопроса в нашей действительности, который стоял бы вне вашего внимания. Не должно быть такого вопроса.
Вы, товарищи, поставлены в сравнении с молодёжью моего времени в иное, несравнимо лучшее положение. Нашему брату приходилось путаться в различных теориях либерализма, народничества, анархизма пассивного и активного — Толстого, Кропоткина и др. Анархизм — это высшее достижение мещанской идеологии, и от этого многие из нас всю жизнь прожили впустую.
Вы — в другом положении. Перед вами открыт истинный, чистейший источник неоспоримой мировой правды, той правды, которую открыли и рассказали Маркс и Энгельс в «Коммунистическом манифесте». Сказанное Марксом и Энгельсом, предугаданное ими, теперь, как видите, осуществляется. Капиталистический мир гниёт, разлагается. То, чему учил Владимир Ильич Ленин, осуществляется вами. Как только что говорил тов. Гринько, это осуществляется десятью миллионами ваших рук.
На основе всего того, что сделано, и в стремлении к тем целям, которые намечены, социалистическое воспитание в нашей стране должно становиться всё более успешным и лёгким делом.
Мне кажется, вот, что ещё более успешным делом должно быть социалистическое воспитание нашей молодёжи и наших детей. Становится ли оно таковым? Этот вопрос я обращаю к себе и к вам. Мне кажется, что это дело не так успешно идёт, как следует и как должно быть. Оно идёт недостаточно успешно потому, что, видите ли, у нас между семьей и школой есть некоторый разрыв. Школа более социалистична, чем семья.
Школа социалистичнее семьи, и дети левее родителей. Это — факт. Многие из вас это испытали на себе. Ребята в школе не только учатся, а в известной мере воспитываются социалистически. Детям в школе говорят о высоких задачах строительства, им говорят, чем должно быть будущее. Но, когда они из школы возвращаются домой, в семью, они попадают в прошлое. Вот, товарищи, какая штука получается. И это, конечно, чрезвычайно важно. Семья всё ещё с трудом перестраивает старый, мещанский быт. А детишки уже выскакивают из этого быта.
Однако возможно, что многих из них этот быт ломает. Прошлое, как вы знаете, воспитывало человека-индивидуалиста. Мы — враги буржуазного индивидуализма. Мы стремимся создать человека-коллективиста, человека-интернационалиста. Создаём ли мы его? Вы, комсомольцы, являетесь тем фактом, который отвечает на вопрос, создаём ли, утвердительно и решительно: да, создаём!
Но есть другой факт, который нельзя не отметить. В огромном количестве наша молодёжь стремится в техникум, стремится в инженеры. Это, товарищи, совершенно естественно. Мы индустриализируем страну. Нам нужны огромные кадры инженеров. Это верно. Верно. Но рядом с этим, товарищи, нам нужно многое другое. Нам, например, нужны огромные кадры медиков, людей, охраняющих здоровье страны. У нас их мало. И по сравнению с инженерами они поставлены в иные, гораздо более тяжёлые условия. По этой причине на медицинские факультеты молодёжь идёт не очень охотно, как вы сами об этом знаете, как об этом свидетельствуют многие из преподавателей, из профессоров. Я уже упомянул о том, что инженеры нужны. Не меньше нужны и медики — специалисты по болезням детским, по гигиене и т. д.
Нужно какое-то правильное распределение сил. Нужно молодёжи нашей идти всюду, где не хватает культурных сил, которые могут перестроить и уже перестраивают нашу страну.
Я мог бы привести ряд фактов, когда студенты из медицинских школ перескакивают в индустриальные техникумы. Мог бы указать и такой факт, что вот человек выучился на врача, уехал куда-то, живёт там, лечит плохо, на него жалуются. Да он и сам знает, что он плохой врач. Он пишет, что «меня медицина не интересует, я чувствую склонность к литературе». Тем не менее он там остаётся и делает своё дело.
Я не стану останавливаться на таких фактах. Но у меня их очень много.
Товарищи, вопрос, который я поставил, — это вопрос огромной важности. Медицина — наука, которая охраняет здоровье страны. В руках медицины здоровье детей, тех, которые через несколько лет станут на ваше место. У нас немного, очень немного старых талантливых специалистов, и они постепенно вымирают. Они тем не менее создали огромное и прекрасное наследство. Но вот они говорят, что пользоваться этим наследством наша молодёжь не умеет и что возможно такое положение, когда мы останемся с плохими врачами, очень плохими врачами не только в деревне, но и в городе. Тут что-то надо делать.
Я ещё раз повторяю, что для вас вопрос этот не может быть чуждым вопросом. Вообще для вас в этой стране нет ничего чуждого, не может быть ничего, на что вы не должны были бы отзываться. Сегодня вы комсомольцы, завтра вы партийцы, встанете на ответственные места. И вот мне кажется, что вам нужно обратить серьёзное внимание на эту сторону дела, заняться правильным воспитанием и распределением ваших сил.
Мы в области культуры немножко отстаём. Но в вашей молодёжи столько энергии, что не может быть ни паники, ни упрёков. Вы прекрасно умеете работать. Прекрасно работаете. Вас на всё хватит. Вы люди сильные, энергичные, понимающие революционные вопросы жизни и значение социалистического труда.
Я ещё раз повторяю: не может быть и не должно быть ни одного вопроса, который стоял бы вне вашего внимания. А затем, товарищи, я кончу, пожелав вам ещё более усилить вашу энергию, показать ещё больше прекрасного, героического труда, которым вы удивляете весь мир. (Бурные аплодисменты.)

Рабочие пишут историю своих заводов

Как и следовало ожидать, пролетариат взялся за работу по «Истории заводов» с ясным сознанием глубокой, культурно-революционной важности этой новой для него и трудной работы. Изображая свое дооктябрьское прошлое, рабочие отлично понимают, что ими создаётся история их класса — факт небывалый и возможный только в стране, где старый рабочий-большевик, хозяин и строитель социалистического общества, служит — и должен служить — учителем и воспитателем молодёжи в духе ленинизма. Понято работниками по «Истории заводов» и то, что их партия, давая всему миру пролетариата пример хозяйственного, социалистического творчества, даёт в форме истории своего прошлого превосходный урок революционного самообразования и самовоспитания пролетариям всех стран.
Сводка о состоянии работы по «Истории заводов» на 1 июля 1932 года даёт полную картину хода работ на 30 заводах. Особенно удачной, судя по первым главам рукописи, является работа по Ижорскому заводу. Это — подлинная история предприятия, начатого в XVIII веке, она пишется хорошим языком, в ней чувствуется умение авторов владеть архивным материалом и отличное знакомство с ним. Чувствуется также, что авторы знакомились с бытом XVIII–XIX вв. не только по прошлому Ижорского завода, но как будто и познакомились с мемуарами или другими книгами о далёком прошлом.
Такое ознакомление с эпохой — весьма хороший приём работы. Надо помнить, что стены и заборы завода не отграничивали его наглухо от общей жизни страны и что заводская жизнь полностью отражала в себе общие условия быта. За стенами завода жил его хозяин в хорошем доме, в просторных, светлых комнатах, обставленных множеством дорогих и прекрасных вещей, которые сделаны руками полуграмотных, полуголодных рабочих. По праздникам церковным, царским, семейным к хозяину съезжались гости, вкусно ели, много пили и нередко приглашали с фабрики для развлечения своих искусных гармонистов, певцов, плясунов, они развлекали сытых людей за стакан водки. Певцы, плясуны, музыканты жили в казармах тюремного типа, жили, как пленники, как люди другой расы, — низший сорт людей. Они родились в тесноте, в грязи, их матери после первого ребёнка наживали себе женские болезни, их дети нередко летними вечерами молча целые часы просиживали, глядя в окно хозяйского дома, откуда доносился весёлый шум и музыка, ликовала другая жизнь, целиком построенная на каторжном труде рабочих. И она была построена так бесчеловечно крепко, так уверенно нагло, что в течение четырёх-пяти десятков лет трудовой жизни лишь у немногих единиц рабочего класса вспыхивала мысль о их законном праве на «хорошую жизнь». Вспыхивала и бессильно гасла или же, возбуждая тоску, загоняла человека в кабак.
За стенами фабрики царил кабак, в кабаке сидел «целовальник», мещанин. Целовальником он был назван издавна и за то, что целовал царю крест, приносил присягу в том, что будет всемерно стараться спаивать крестьян и мастеровых водкой в царёвом кабаке. Целовальник был не одной пиявкой, которая сосала кровь фабричного народа, вокруг каждой фабрики такие пиявки плодились десятками. Они торговали разным мелким товаром, а также и крупным — женским телом. Понемножку сосали кровь рабочего и наиболее ловкие мужички окрестных деревень; насосавшись вдоволь, они становились у себя в деревне мироедами, кулаками, а переезжая в города, покупали купеческую гильдию, заводили маленькие заводики, фабрички и, с помощью божией, а также и чиновничьей, полицейской, начинали кровососать рабочего ещё более усердно и умело. Совместно со всеми пиявками рабочего класса действовали попы, убеждая рабочий народ, что он появляется на свет и живёт для того, чтобы покорно терпеть все невзгоды, все муки и страдания.
Вот приблизительно в каких условиях жил рабочий класс до Октября, до победы разума рабочего класса, воплощённого в Ленине и его учениках — интеллигентах и рабочих. Очень важно, товарищи, отмечать, как вспыхивали на фабриках и заводах искры этого разума и как от них разгоралось пламя, ныне освещающее путь к свободе всей мировой массы рабочих. Чем больше вы, товарищи, уделите внимания общей бытовой обстановке, в которой жил до революции завод, тем более ярко и величественно обнаружится дореволюционная работа ваша по организации партии большевиков, победа этой партии над политиканствующим мещанством, и тем более легко будет для молодёжи понять историческое всемирное значение той работы, которую вы теперь изо дня в день героически ведёте. Чрезвычайно важно отметить в рукописях отношение хозяев к материалу, к сырью. В этой линии наблюдается весьма характерное противоречие. На природные запасы сырья хозяин смотрел как хищник и разрабатывал их тоже как хищник — небрежно, неумело, размышляя так: «На меня хватит». Иначе он относился к сырью, полуфабрикату и товару у себя, на заводе, на фабрике. Тут он обнаруживал великую бережливость и скупость к тем копейкам, которые заплатил рабочему за обработку сырья. За небрежность работы, за брак рабочих или штрафовали или «вышибали» с фабрики, и чувство ответственности перед хозяином за работу внушалось страхом лишиться заработка. Факты этого порядка следует отмечать — они могут быть поучительными для той рабочей молодёжи, которая вчера явилась на фабрику из деревни и не способна ещё понять, что небрежное отношение к станку, материалу и обилие брака компрометирует рабочий класс как хозяина.
«История заводов» есть прежде всего история развития классового самосознания рабочих — усвоение ими своей исторической роли и своего права на революционные действия, а затем это — история культурного роста и культурного творчества рабочей массы. Основным свойством рабочего в Союзе Советов должно быть высоко развитое чувство ответственности каждой рабочей единицы перед своим классом, перед своей страной. И порою не худо было бы сравнить силу вызванного страхом чувства ответственности перед хозяином с силою чувства ответственности рабочего — хозяина своей страны — пред своим классом. Это чувство ответственности распространяется по всем линиям быта, на все процессы работы, на отношение к материалу, станку и продукту труда. И его должен воспитывать не страх перед богом или хозяином, как это было в старое время, а социалистическое чувство классовой солидарности и ясное понимание тех высоких целей, которые поставил перед собой рабочий класс Союза Советов и осуществить которые стремится поток разумной, социалистически организованной энергии рабочих.
Глядя на «Историю заводов», так сказать, из будущего, со стороны этих высоких целей, замечаешь, что авторы рукописей и воспоминаний очень сильно суживают прошлое. Дело не только в том, что каждый отдельный завод изображается как бы островом, уединённым в море да ещё покрытым туманом, лишённым связи со всеми другими такими же островами, — дело в том ещё, что многое, крайне характерное для прошлого, не находит себе места в воспоминаниях авторов-рабочих. Не освещается их семейный быт, положение женщин и детей, не освещается и положение учеников на фабриках и заводах. Всё это должно быть хорошо известно нашей современной молодёжи, чтоб она могла ясно видеть, что и как уничтожено её отцами, насколько далеко ушли они в создании нового быта, какие задачи поставлены перед молодёжью и что ещё мешает ей быть тем, чем она должна быть.
Некоторые авторы изображают рабочую массу сплошь безличной, руководимой пятком или тройкой маленьких партийных вождей, но не рассказывается о том, какие огромные усилия должны были употребить передовые, сознательные революционеры-рабочие для того, чтоб поколебать инертное сопротивление массы идеям социализма, разрушить её консерватизм, укрепляемый всем бытом буржуазного государства, преодолеть сопротивление представителей мещанско-политических партий пропаганде социальной революции и учения Маркса.
Иногда это сплошное, безличное изображение рабочей массы чувствуется особенно сильно и, наверное, может показаться даже обидным для многих групп рабочих. Так, например, в «Истории Московско-Казанской железной дороги», очень интересно затеянной, авторы не упоминают о положении путейских рабочих, об их отношениях с дорожными мастерами, о кондукторских бригадах, сторожах, стрелочниках и т. д. Ни слова не сказано о том, что фон-Мекк, хозяин этой дороги, так же как и хозяева других дорог, и казённых, исключали из железнодорожных школ детей рабочих, арестованных или рассчитанных за политическую неблагонадежность. Как «мера карательная», это делалось на Грязе-Царицынской и Нижегородской дорогах. Не указано, что в железнодорожные школы дети мелких служащих принимались в первую очередь, а дети рабочих только «на свободные места».
Само собой понятно, что всё это говорится не в упрёк рабочим авторам, а из желания указать им путь к более широкому и яркому освещению прошлого рабочего класса, — прошлого, которое уже незнакомо нашей молодёжи. Прошлое это — пройденный путь; чем ярче мы осветим грязь и мерзость его, тем более трудно будет нам заплутаться на пути к будущему. В общем же сданные в редакцию рукописи по «Истории фабрик и заводов» разрешают нам повторить то, что сказано в начале этого краткого отчёта: рабочие правильно понимают смысл и цель «Истории заводов».
По рукописям, которые читаны в секретариате редакции, видно, что подход авторов к материалу делится на два приёма: первый — полубеллетристическое связное и последовательное изображение роста предприятия и развития революционного сознания рабочего, второй же тоже даёт связное изложение, но суховатое, несколько похожее на деловой отчёт, лишённый оживляющей его картинности, бытовых фактов. Первый приём, не лишая материал его солидности, придаёт ему форму рассказа, очень легко усвояемого. Этим приёмом очень живо, интересно и солидно пишется «История Ижорского завода», а вторым — «История Казанской железной дороги». Но каждая глава этой «Истории» сопровождается «дополнениями», в которых даны воспоминания рабочих, и если эти «дополнения» разбить по всему тексту, суховато написанному одним автором, вся работа будет очень оживлена и примет такую же интересную, яркую форму, как «История Ижорского».
В заключение от лица секретариата редакции «Истории заводов» я горячо поздравляю рабочих авторов с хорошим, очень успешным началом большой, трудной и весьма ответственной работы. Работой этой пролетариат ещё раз утверждает радостную и гордую уверенность в разнообразии и неисчерпаемости его творческих сил.

О литературной технике

Все явления природы одеты работой нашего разума в слова, оформлены в понятия.
Движение воздуха мы назвали словом «ветер» и, по степени силы его влияния на тело наше, разграничили ветер на тихий, сильный, бурный, тёплый, сырой, сухой, жаркий, жгучий. Говоря: земля, мы включаем в это понятие плодородный чернозём, суглинки, супеси, а также бесплодные пески, каменные горы и болота. Каждое наше понятие — результат вековых наблюдений, сравнений, изучений. Работа стихийных сил природы, — насколько наша житейская, трудовая практика успела изучить эту работу, — развила в разуме нашем способность анализа — уменье разъединять как будто бы целое — и способность синтеза — уменье соединять как будто бы различные явления в единое, целое. И насколько трудовой опыт развил в разуме нашем способность изучать, познавать, осваивать мир — всё в этом мире организовано в формы понятий, представлений, идей, теорий, которые служат нам орудиями дальнейшего познания сил и тайн природы, её процессов, явлений, полезного и вредного для нашей жизни.
Мы можем говорить, что существует ещё не познанное, но количество людей, которые изучали тайны природы, загадки жизни и смерти, было слишком ничтожно, слишком слабо вооружено научным опытом, и мы не имеем права сказать, что существует непознаваемое. Мы лишены права сказать это потому, что в работе изучения явлений жизни участвовало ничтожнейшее количество нервно-мозговой ткани, в которой развилась наша познавательная способность, а вся масса этой энергии находилась — и всё ещё находится — в резерве, в состоянии неразвитом, бездеятельном, угнетена давлением бессмысленных социально-бытовых условий классового, капиталистического государства.
Дело опытного познания процессов жизни начато всего только за две-три сотни лет до нашей эпохи, начато оно единицами великих организаторов основных наук: биологии, физики, химии, а сотни миллионов людей, создавая удобные внешние условия для научно-исследовательской работы, не принимали и не могли принять участия в этой работе. Капиталистическое государство нимало не заинтересовано в том, чтоб поднять трудовые массы на высоту хотя бы приблизительную той, которой — чаще всего случайно и преодолевая огромные препятствия — достигали талантливые люди; капиталистическому государству рабочая масса нужна только как грубая, физическая сила. Всё вышесказанное о познании природы относится и к природе социальных явлений, к тем политико-экономическим и культурным условиям, в которых живёт рабочая масса всех стран.
В наше время пролетариат всего мира чувствует, видит, начинает понимать, что природа социальных явлений насквозь и целиком враждебна ему. Чудовищное, обессмысленное классовым корыстолюбием развитие капитализма угрожает трудовому народу вырождением, гибелью. Ежедневный труд создания материальных ценностей, всё более часто и в размерах всё более широких, уничтожается, превращается в прах во времена почти непрерывных боевых столкновений национально-капиталистических групп. Рабочие и крестьяне начинают понимать, что бойни, организуемые капиталистами, ведутся «живой силой» крестьян и рабочих, что все орудия войны создаются рабочими, что рабочие и крестьяне всех стран трудятся на взаимное истребление продуктов их труда и что капиталисты, хозяева мира, в сущности, разоряют землю, уничтожая её сокровища ради достижения своих классовых целей, своекорыстно гнусных. Пролетарии всех стран начинают понимать, что единственно допустимая и уже неизбежная война — это война всемирной массы рабочих и крестьян против капитализма всего мира, — война, цель которой — уничтожение капиталистического, классового государства хищников, укрепление на всей земле власти трудового народа, создание всемирного социалистического Союза Советов.
Рабочий класс царской России, вооружась учением Маркса — Ленина, первый осуществил своё право на власть, опрокинул капиталистов и, успешно хозяйствуя, создаёт в Союзе Советов социалистическое общество. Эта великая победа возлагает на рабочих Союза Советов обязанность быть во всех своих действиях примером и учителем для пролетариата всех стран. Рабочий класс Союза Советов на протяжении пятнадцати лет неопровержимо доказывает, что его разумом и волею начат процесс культурного возрождения страны, где живёт 160 миллионов людей разнообразных, разноязычных племён. А количество талантливых людей, выдвинутых массой рабочих и крестьян за эти пятнадцать лет, даёт нам право утверждать, что процесс развития резервной и бездействовавшей познавательной способности только что начинается в массе рабочего народа, что рост культуры не только обеспечен, а — можно сказать — неограничен и что в деле её развития начинают принимать участие уже не единицы и десятки, а тысячи талантливых голов.

Точно так же, как в деле познания явлений природы, в области явлений социальных, в области взаимоотношений классовых, нет ни одного факта, который не был бы оформлен философией, религией, социологией и юридическими нормами, то есть законами буржуазии. Пролетариат жил и, в огромном большинстве, продолжает жить в атмосфере мысли, которая почти вся классово враждебна ему. Командующий класс насильников и хищников может признавать истинными только те понятия, идеи, теории, которые классово полезны ему и защищают, утверждают его «право» бессмысленной эксплуатации, бесполезной растраты физической энергии рабочего класса. Разумеется, это естественно, и было бы крайне наивно надеяться, что когда-нибудь капиталисты могут признать свои действия, понятия, идеи — ложными и пагубными для трудового народа. Нет, лиса и волк вполне довольны своей шкурой, а палач сам себе голову не рубит. Буржуазная мысль должна утверждать, что рост культуры возможен только при непременном условии полной власти тысяч капиталистов над сотнями миллионов трудового народа, что государство может существовать только на основе частной собственности и что существует некая непостижимая разумом сила — бог, который освящает насилие меньшинства над большинством.
Однако следует знать, что и среди буржуазии изредка появлялись «белые вороны» — люди, которые всматривались в отвратительные факты классовой действительности более зорко и проницательно, чем это вообще свойственно буржуазной мысли, люди, у которых — по этой причине — техника мышления была развита исключительно тонко, критически остро. Очевидность и непримиримость социальных противоречий тревожила этих людей, и мысль их, не теряя из вида основную свою цель — оправдание классового строя, — теряла свою самоуверенность, пугливо указывала буржуазии на развитие революционного правосознания рабочих масс. Из среды буржуазии вышли и социалисты-«утописты»: Томас Мор, Кампанелла, Сен-Симон, Фурье, «слишком ранние предтечи слишком медленной весны», — их «гуманитарные» мечты получили твёрдое научное обоснование в учении Маркса-Энгельса-Ленина, и ныне рабочий класс Союза Советов, идя за учениками Ленина, осуществляет это великое учение своим трудом.
Всё это, конечно, известно и говорится лишь для того, чтоб ещё раз напомнить: почти все понятия, которыми оперирует, руководится огромное большинство трудового народа, оформлены буржуазной мыслью, враждебной — явно или прикрыто — культурно-революционному росту правосознания пролетариев. Значит: нам необходимо исследовать, чем именно, каким содержанием наполнены буржуазные понятия, идеи, теории, какой материал они оформляют. Этим исследованием занимается наша политическая публицистика и литературная критика; материал для исследования даёт ежедневный трудовой опыт и художественная литература.
Мышление, познание есть не что иное, как техника, ряд приёмов — наблюдение, сравнение, изучение, — посредством которых наши «впечатления бытия», «переживания» обрабатываются, формируются философией в идеи, наукой — в гипотезы и теории, художественной литературой — в образы. Технику познания явлений социальной жизни, познания внутренней жизни человека можно — как понятие и ради примера — сравнивать с техникой обработки дерева, камня, металла, но это будет внешнее, грубое и механическое сравнение. Физический труд, формирующий дерево как стол, дверь, шкаф; железо — как топор, лопату, машину, — имеет дело с материалом, который только физически сопротивляется усилиям рабочего придать материалу форму вещи, предельно полезной для трудовой деятельности, для удобства жизни людей, и в конце концов материал этот всегда подчиняется воле рабочего. Литератор работает с материалом живым, гибким, крайне сложным, разнообразных качеств, чаще всего материал этот стоит пред ним, как загадка, тем более трудная, чем меньше литератор видел людей, меньше читал и думал о них, о причинах их сложности, о разнообразии и противоречиях качеств людей.
Рабочий из руды плавит чугун, из чугуна — железо, сталь, из стали делает швейную иглу, пушку, броненосец. Материал литератора — такой же человек, каков сам литератор, с такими же свойствами, намерениями, желаниями, колебаниями вкуса и настроений; в наши дни это чаще всего человек, у которого прошлое противоречит настоящему, а будущее — неясно. Этот материал обладает весьма значительной силой сопротивления воле писателя, который желает придать избранной и воображаемой единице форму, типичную для единиц той или иной группы.
Мы считаем талантливыми литераторов, которые хорошо владеют приёмами наблюдения, сравнения, отбора наиболее характерных классовых особенностей и включения — воображения — этих особенностей в одно лицо; так создаётся литературный образ, социальный тип. Воображение — один из наиболее существенных приёмов литературной техники, создающей образ. Технику — процесс работы — нельзя смешивать с понятием формы, как это делают некоторые наши критики. Воображение заканчивает процесс изучения, отбора материала и окончательно формирует его в живой положительно или отрицательно значительный социальный тип. Работа литератора, вероятно, труднее работы учёного специалиста, например, зоолога. Работник науки, изучая барана, не имеет надобности воображать себя самого бараном, но литератор, будучи щедрым, обязан вообразить себя скупым, будучи бескорыстным — почувствовать себя корыстолюбивым стяжателем, будучи слабовольным — убедительно изобразить человека сильной воли. Именно силой хорошо развитого воображения талантливый литератор достигает нередко такого эффекта, что герои, изображённые им, являются пред читателем несравненно более значительными, яркими, психологически гармоничными и цельными, чем сам мастер, создавший их.
Здесь уместно поставить вопрос: из какого же материала создаются литературные герои, социальные типы? Нужно очень точно различать материал понятий и материал действий, далеко не всегда вполне совпадающих с усвоенными понятиями, — это весьма обычное, всем знакомое явление. Мы знаем, что классовые, наследственно усвоенные понятия не мешают некоторым юношам буржуазного класса вообразить себя социалистами и позволяют им довольно энергично служить революционным интересам пролетариата. В зрелом возрасте социалисты этого рода легко превращаются в министров капиталистического правительства, во врагов рабочего класса, — примеров такого рода слишком много, и нет нужды называть имена таких перевертней, ренегатов. Мы знаем также немало фактов, когда выходцы из рабочей массы тоже достигают высоких позиций, становятся защитниками буржуазии и предателями своего класса. Эти факты убедительно говорят нам о том, как отравляет и разлагает людей буржуазная действительность, так трудно изживается она.
Буржуазная, мещанская мысль оформила все положительные и отрицательные качества людей сообразно интересам самозащиты мещан, сообразно необходимости для них укреплять свою власть над массами трудового народа. «Положительных» качеств буржуазная оценка установила не очень много, — эти качества: кротость, терпение, покорность, добродушие и простодушие, религиозность, законопослушание, целомудрие, смиренномудрие, «любовь к ближнему», причём понятие «ближний» подразумевает командующего хозяина. Китаец или негр — тоже «ближний», если он капиталист, но если он — рабочий, то уже не «ближний», даже не человек, и если не хочет быть «законопослушным», терпеливым, смиренно-мудрым и т. д. рабом европейского капитализма, то — подлежит истреблению. Понятия качеств «положительных», оформленные религией и моралью мещанства, имеют для мещан значение только теоретическое и назначены для пропаганды в рабочей массе, для её очумления. Для самих мещан практическое значение этих понятий сводится исключительно к лицемерной маскировке словами подлинной, хищнической сущности мещанства, а вообще его житейская практика строится на отрицательных качествах.
Эти качества:, жадность, зависть, корыстолюбие, хитрость, жестокость, скупость, лицемерие, сладострастие и распутство, самомнение и чванство, чревоугодие, то есть обжорство, воровство, предательство, коварство, злоба и ненависть, лень, ложь, клевета и всё прочее и т. д. Числовое соотношение «добродетелей и пороков» показывает нам, что в буржуазном обществе явные пороки преобладают над сомнительными добродетелями, и уже одно это убедительно говорит нам о «моральной ценности» буржуазной «культуры духа». К «добродетелям» не только сомнительным, но и вредным прежде всего нужно отнести «смиренномудрие», ибо оно — псевдоним глупости. Разумеется, что добродетели и пороки мещанства свойственны в той или иной степени также и рабоче-крестьянской массе, которая века воспитывалась в атмосфере мещанских понятий. Отсюда ясно, что пролетарий не может быть последовательным и решительным бойцом за освобождение своего класса из гнилых, но липких сетей мещанской идеологии, если сам он не в силах освободиться из этих сетей. Эта необходимость должна быть ясно и глубоко осознана работниками в области пролетарской литературы.
Литература пролетариата — одно из проявлений его жизнедеятельности, его стремления к самовоспитанию на основе той политико-революционной идеологии, которая создана научным социализмом Маркса-Ленина. Идеология эта оформляет весь трудовой опыт человечества за всё время его истории, и современная нам капиталистическая действительность ежедневно, всё более крепко, утверждает неоспоримую истинность этой идеологии. Отправляясь от неё и не забывая, что — как всякое мышление — мышление литератора образами есть не что иное, как техника организации трудового опыта в формы слова и образа, литератор должен недоверчиво и строго внимательно относиться ко всем понятиям, которыми оперируют герои его рассказов и романов. Читатель современной пролетарской литературы весьма часто замечает, что герои повестей и романов не так и не то делают, как и что они думают. В этом сказывается недостаточно глубокое изучение материала, плохо развитая способность анализа понятий и слабое знакомство с прошлым, откуда веет отравляющий ветерок гниения мещанской «души».
Замечает читатель, что писатели стремятся не столько убедить его, сколько угодить ему, читателю. Но убеждать и угождать — цели различные, и вторая из них не только не похвальна, а даже вредна. Пролетарий настолько вырос, что в комплиментах не нуждается, критики — не боится.
Для того, чтоб литературное произведение заслужило титул художественного — необходимо придать ему совершенную словесную форму, эту форму придаёт рассказу и роману простой, точный, ясный, экономный язык. А для того, чтоб художественное произведение явилось педагогически убедительным, нужно заставить героев как можно больше делать и меньше говорить. Изжитость, ложь и бессмыслица мещанских понятий всего ярче обнаруживаются в творчестве фактов. Революционная идеология вполне определённо указывает нам, в творчестве каких фактов мы нуждаемся. На всякое «малое дело» нужно смотреть с высоты той великой цели, которую поставила пред нами история.
В заключение повторяю то, что, вероятно, уже надоело, однако — всё ещё не усвоено: надо учиться. Надо учиться наблюдать, сравнивать, отбирать классово типичное в революционере-пролетарии и в консерваторе-мещанине; надо учиться различать в понятиях яд старого и мёд нового. Надо изучать приёмы и технику литературного труда, только при условии овладения этой техникой возможно придать материалу более или менее совершенную художественную форму.

[Выступление на радиомитинге 1 августа 1932 года]

Сегодня пролетариат Европы выйдет на улицы с лозунгами: «Долой войну!», «Руки прочь от Союза Советов!», «Руки прочь от Китая!» Хорошие лозунги!
Вероятно, полиция капиталистов будет стрелять в рабочих и многих убьёт за то, что люди труда заявляют о своём нежелании быть убитыми на войне, подготовляемой буржуазией.
Шесть месяцев её приказчики говорили в Женеве, на заседаниях Лиги Наций, о разоружении и кончили эту беседу признанием необходимости вооружаться.
Товарищ Литвинов, единственный представитель рабочего класса в среде врагов трудового народа, спокойно, искусно и последовательно разоблачил бесстыдную ложь людей, имена которых история запишет на страницы свои с отвращением. Особенно умело увековечил своё имя американец Саймон, заявив, что указание на антиморальный характер убийства — оскорбляет убийцу. Это с неоспоримой ясностью говорит нам о том, как преступен капитализм и какими ужасами грозит он трудовому народу. Основная сила ненависти капиталистов в Европе направлена против Союза Советов.
Никогда ещё силы трудовых масс Европы не истощались в такой степени, так жестоко, цинично и бессмысленно, как истощаются они в эти годы кризиса и безработицы капитализмом, стремящимся в своей дряхлости и избежать смерти.
Всякая война капиталистическая есть преступление против пролетариата, и ничем иным она не может быть. Поэтому пролетариат всех стран должен понять, что в целях своего самосохранения как силы, создающей все ценности, для него исторически неизбежна только одна война — против капитализма.

[О советском радиовещании]

Роль радио в социалистической стройке. У нас так привыкли к гигантским темпам строительства, к нашим, нигде в другой стране невиданным и невозможным, достижениям, что всё это воспринимается как обычное явление. И вместе с этим о многих наших успехах никто ничего не знает.
Например, сейчас идёт строительство Беломорско-Балтийского канала, на котором занято 126 тысяч человек. Это строительство заканчивается благодаря встречному плану самих рабочих, самой массы, благодаря неслыханному энтузиазму строителей в значительно меньший срок, чем предполагалось. Или: есть в Армении озеро Гокча, иначе — Севан, богатое форелью. Теперь это бездействовавшее озеро будет орошать совхозные и колхозные поля советских Армении, Азербайджана и Грузии.
Вот я получил письмо от одного крестьянина, он пишет:
«Если бы знали, что пятилетка действительно проводится, мы бы потерпели.»

Такие письма — не редкость.
Если бы каждым было усвоено сознание, что он работает на себя, что он хозяин страны, мы сделали бы ещё больше того, что делаем.
Было бы хорошо, если бы по радио, помимо всех прочих передач, в доступной и художественной форме давались сводки достижений за декаду или за несколько больший срок. Нечто вроде «Наших достижений» по радио.

Роль радио в культурной революции. Необходимо обратить особое внимание на ознакомление миллионных масс радиослушателей с научными вопросами.
Пусть радио даёт знания по геологии, медицине, агрономии. В этом особенно нуждается наш колхозник, ибо много у нас ещё непорядков.
Вот в Старицком районе колхозники не видели в этом году ещё ни разу агронома.
Радио должно уделить большое внимание вопросу женщины в нашей стройке, в деле полного раскрепощения её. Она — на любых мужских работах, от рабочей физической силы до руководства всесоюзными организациями, но кое-где с этим ещё не считаются.

Какой должна быть газета без бумаги — радиогазета? Радиогазета должна строиться по типу общепечатных газет, но с разницей подачи её. В ней должны преобладать фельетон, коротенький художественный очерк, частушка. Радиогазета должна очень сжато, экономно давать существенные сведения по вопросам текущей действительности. Статьи должны подаваться в форме афоризмов, лозунгов. Наша действительность такова, что она сама выдвигает лозунги. Возьмите капиталистический Запад. В прошлом году в Германии за 10 месяцев на улицах в схватках националов и полиции с рабочими было убито 4 618 человек. Ведь это же настоящая гражданская война! А Чапей? Неслыханное и наглое разрушение целого города без «объявления войны»?! А побоище в Вашингтоне, когда бывших инвалидов избивали солдаты армии? А ведь много этих солдат после будущей, войны тоже станут инвалидами, и их точно так же в своё время будут убивать солдаты своей же армии.
Вот я считаю, что по всем этим вопросам должна говорить радиогазета.

Как использовать радио в деле создания «Истории гражданской войны» и «Истории фабрик и заводов»? Давать краткие отчёты о ходе работы. Организовать читки наиболее красочных воспоминаний участников гражданской войны и старых рабочих.
Для того чтобы радио действительно стало митингом миллионов, как об этом говорил Ленин, надо, чтобы радио хорошо заработало, чтобы радиовещание действительно стало на высоте задачи, предъявляемой ему нашей грандиозной действительностью.

Делегатам антивоенного конгресса
Речь, которая не была произнесена

Сердечно приветствую людей, которые решились поднять голоса свои против международных войн, которые организуются капиталистами в целях своего обогащения и сеют в мире ненависть между народами.
Приветствую и был бы рад верить, что этот ваш протест поколеблет злую волю врагов человечества, ибо они снова затевают международную бойню.
Но прошлое не внушает надежды на то, что сила слова пацифистов способна победоносно противоборствовать разрушительным намерениям касты людей, численно ничтожной, совершенно безответственной и уже безумной, но всё ещё командующей жизнью и волей нации.
Вы все помните, конечно, что после разгрома Пруссией Австрии и Франции, на протяжении 43 лет пацифизм проповедовался непрерывно и что — в числе других — знаменитая книга Берты фон Зутнер «Долой оружие» была одобрительно принята и прочитана интеллигенцией всего мира. Но ни эта книга, ни проповедь Льва Толстого и никто вообще не мог помешать капиталистам уничтожать миллионы людей в борьбе за обладание колониями, устроить поход на Пекин и ограбить столицу Китая, не мог помешать возникновению балканских войн и общеевропейской, позорнейшей бойни.
Эта бойня не должна бы захватить пацифистов Европы врасплох, но она легко захватила гуманитариев, поставила их друг против друга с оружием в руках в ряды миллионов невольных убийц, и проповедники мира истребляли друг друга с яростью дикарей. Невольными убийцами я называю рабочих и крестьян, у которых нет причины истреблять друг друга для усиления власти своего классового врага и всё ещё не хватает разумной воли прекратить братоубийственные битвы наций. Известно, что в 1914 году хитроумные социал-иезуиты, вожди II Интернационала, гнусно обманули трудовой народ Европы, заставили рабочих забыть, кто действительный враг рабочего класса и зачем нужно врагу затевать кровавые схватки наций. Гуманисты тоже не видят, кто является подлинным врагом гуманитарной культуры. В 1914 году они очень легко заразились безумием людей своего класса.
Для людей этого класса нет в мире ничего дороже золота, и всё — науку, исследующую явления мира, технику, созданную затем, чтоб облегчить физический труд людей, искусства, призванные облагородить их, — всё капиталисты обращают в золото, так же как и кровь трудового народа. В пользу этого утверждения говорит тот факт, что биологические науки значительно отстают от других дисциплин. Конечно, буржуазия спекулирует и наживает на медицине, на гигиене, но эти науки, призванные охранять здоровье народа, не так выгодны, как, например, химия, физика и особенно механика, работающая на военную промышленность, то есть для массового истребления людей.
Каждая из национальных групп капиталистов, отстаивая своё преимущественное право на ограбление земли и людей, бешено конкурирует с другими национальными группами хищников, ловко играя на «инстинкте нации» — примитивном инстинкте, который враждебно разъединяет людей. Именно на него опираясь, капиталисты в нужный момент превращают пацифистов в своих покорных слуг. Давно уже вполне ясно, что «интересы нации» сведены к интересам групп промышленников, эксплуататоров физической и духовной энергии нации. Известно также, что любая из этих групп способна предать свою «нацию». Нужны факты, утверждающие это. Вот факты:
«14 февраля 1912 года представитель французского «Общества карбидов» получил заказ Круппа на ферро-силиций, необходимый для изготовления пушечной стали. В своём письме он писал: «Крупп настаивает на своём желании, чтобы мы устроили депо в 1 тысячу тонн в местности вблизи завода. Я не думаю, чтобы в данном случае Круппа беспокоил вопрос о затруднительности транспорта вообще, но это требование мотивируется тем фактом, что с точки зрения немцев следует предвидеть неизбежность европейской войны через два года и что в момент всеобщей мобилизации Крупп натолкнётся на большие затруднения для получения всех необходимых ему запасов… Ввиду этого Крупп желает иметь 1 тысячу тонн ферро-силиция под рукой.»

Таким образом, французское «Общество карбидов» прекрасно знало, что Крупп закупает ферро-силиций, предвидя неизбежность войны. И тем не менее французские «патриоты» продавали Круппу электрометаллы для изготовления пушек, которые впоследствии истребляли тысячи французских солдат. Не только до войны, но и во время войны, как установлено французскими следственными властями, «Общество карбидов» снабжало Круппа военными материалами.
«В момент, когда франко-германские противоречия обостряются всё более, когда часть французской печати угрожает Германии применением санкций, если Германия откажется нести репарационное бремя, в момент, когда французские милитаристы всё откровеннее потрясают в Женеве бронированным кулаком, «патриоты» из «И.Г. Фарбениндустри» снабжают французское военное ведомство натровой селитрой и другими материалами на изготовление взрывчатых веществ! Ведь у германских «патриотов» не может быть никакой гарантии, «что эти средства уничтожения людей будут использованы только против китайцев на Дальнем Востоке, а не где-либо поближе. Как и двадцать лет назад, поджигатели войны безнаказанно ведут свою преступную деятельность, рассчитывая нажить на море человеческой крови горы золота».

Вы знаете, что безответственная и преступная игра капиталистов осталась безнаказанной всюду, за исключением царской России.
Чего хотят короли промышленности, снова организуя всемирную бойню? Они воображают, что война поможет им выскочить из тисков экономического кризиса, созданного анархией производства, идиотизмом страсти к наживе.
Фигурально говоря, они хотят ещё раз принять ванну из крови трудового народа, надеясь, что это оживит их старческую дряхлость. Я решительно утверждаю, что капиталисты люди ненормальные, — ничем иным нельзя объяснить чудовищность их пагубной страсти к наживе. Обжорство — болезнь. Обжора продолжает поглощать пищу и тогда, когда желудок его переполнен. Капиталист— маньяк наживы и при этом страдающий манией величия. Вне этих ненормальностей он обычно человек невежественный, уродливо ограниченный инстинктом хищника. Совершенно несправедливо наградить его титулом «организатора промышленности», — промышленность организуют работники науки, техники посредством физической энергии рабочего класса. О человеке, который научился доить корову, мы не говорим: он изобрёл молоко. Но когда читаешь биографии или автобиографии капиталистов, например, Форда, ясно, что капиталист считает себя изобретателем молока, а не приёмов доения коровы. Именно люди науки, техники, искусства и рабочие фабрик, заводов, шахт, транспорта непрерывным трудом и творчеством внушили и внушают капиталисту манию величия. Ему кажется, что всё, что делают они, — делает он, потому что он платит им деньгами, награбленными с них же, подлинных мастеров культуры. Чувствуешь себя крайне неловко, доказывая то, что само собою ясно и понятно.
Я говорю о тех подлинных творцах общечеловеческой культуры, которые считают деяние основой познания, глубоко чувствуют поэзию труда, о людях, которым человечество обязано неоспоримыми ценностями науки, искусства; я говорю о людях, которых не соблазняет грязный рай буржуазии, о людях, которые хорошо видят, как нищенски бедна творческой энергией современная буржуазия, как отвратителен созданный ею быт и как она отравляет, разлагает массы — резерв творческой энергии.
Пред этими мастерами культуры история твёрдо поставила простой вопрос — что же необходимо: преступные войны одной национальной группы капиталистов против другой, — войны, которым не будет конца, или же необходима война пролетариев всех стран против капиталистов всех стран, — война, которая навсегда сделает невозможными кровавые схватки, истребление миллионов наиболее здоровых людей, истребление продуктов их труда?
С кем должны идти в будущее мастера культуры — с людьми, которые эксплуатируют их творческую энергию, уже пресытились ею, богато обставлены предметами материальной культуры, давно уже не нуждаются в развитии культуры духовной и даже начинают ограничивать её рост?
Или же они должны идти с новым классом, который история выдвигает на первое место и который в стране с населением в 163 миллиона уже взял власть в свои руки?
Социал-иезуиты, как следует назвать вождей II Интернационала, социал-иезуиты — против классовой войны. Для них гораздо безопаснее кровавые национальные битвы пролетариев, спровоцированных капиталистами. Они боятся классовой войны, ибо эта война неизбежно поставит их в ту гнусную позицию, в какую встал некто Носке, справедливо прозванный «кровавой собакой».
В 1914 году вожди II Интернационала вполне наглядно показали миру, что их интернационализм ничем не отличается от интернационализма торговцев энергией и кровью трудового класса. Лично меня нимало не удивит, если вожди эти признают, вместе с «Оссерваторе Романо» — органом главы христианнейшей церкви — «необходимость концентрации всех сил христианской Европы против духовной анархии, исходящей из России».
Анархией в данном случае именуются успехи рабочего класса в деле строительства социалистического хозяйства и культуры. Анархия — это рост интеллектуальной энергии в Союзе Советов, — рост, быстрота которого характеризуется такими цифрами: в 1929 году Союз Советов имел 57 тысяч инженеров, 55 тысяч техников. В 1932 году — 163 тысячи первых и 138 500 вторых. В 1932 году рабочий класс — единый хозяин Союза Советов — имеет 400 высших учебных заведений и 1609 техникумов, в которых обучаются 272 миллиона студентов. Но и эти количества учащихся ещё не скоро вполне удовлетворят потребность Страны Советов в работниках науки. А вот в Германии «Имперский союз врачей-служащих» обратился к правительству с жалобой на врачей-иностранцев, которые занимают должности ассистентов при больницах, хотя таких иностранцев оказалось всего 145 человек. Это свидетельствует, конечно, не о том, что в Германии дело охраны здоровья населения поставлено идеально, а только о том, что 145 немцев-врачей не смогут заработать у себя в стране кусок хлеба.
Разумеется, что в общем трагическом хаосе жизни Европы это мелкий, ничтожный факт. Но за ним стоит другой: в Германии высшие учебные заведения ежегодно выпускают 40 тысяч человек, а правительство сможет дать работу только 6 тысячам. «Перепроизводство» интеллектуальной энергии — явление общее для всей Европы, так же как и для САСШ. Но вы знаете, конечно, что массы трудового народа этой энергией не обслуживаются и не могут её поглощать, а «перепроизводство» говорит только о том, что при капиталистической структуре государств правильное распределение культурных сил в мире — распределение совершенно необходимое для дальнейшего роста культуры — невозможно.
В 1932 году в Союзе Советов работает всё трудоспособное население страны, где живёт 163 миллиона людей, и в стране не только нет безработных, но ощущается недостаток рабочих рук. Единый хозяин страны — рабочий класс — смело приступил к решению задачи грандиозного хозяйственно-культурного значения: он соединяет моря каналами, орошает водами рек засушливые степи, обогащает всю страну электроэнергией, строит десятки тысяч километров дорог, десятки мощных заводов и фабрик. Итог его работы за 15 лет сказочно огромен. Вот что называют анархией Адлеры, попы, а также иезуиты других профессий, люди, которые хотят быть слепыми, потому что боятся правды, невыгодной для них, но вполне очевидной: рабочий класс может хозяйствовать разумнее, чем капиталисты.
Этот факт всё более часто начинают признавать даже некоторые из среды хищников, но, разумеется, это не убеждает остальных, а ещё более разжигает их классовую ненависть и циническое бесчеловечие.
Хозяйствуя разумнее капиталистов, рабочий класс Союза Советов не считает развитие материальной культуры окончательной своей целью, не ограничивает свою работу целями только обогащения своей страны, то есть самообогащения. Он понял, он знает, что материальная культура необходима ему как почва и основа для развития духовной, интеллектуальной культуры. Его творческую энергию питает и усиливает великая идея всемирного братства народов.
Носителем какой идеи является капитализм? Он всюду в мире сеет расовую и национальную ненависть. Вот капиталисты создали говорильню, именуемую Лигой Наций. Несколько месяцев в этом учреждении покорнейшие слуги капитала рассуждали о необходимости для Европы разоружиться, и вы знаете, что когда они рассуждали, капиталисты Японии открыто и безнаказанно грабили Китай, захватили Маньчжурию, истребили и продолжают истреблять десятки тысяч ни в чём неповинных людей. В Шанхае уничтожено огромное количество культурных ценностей, которые имели общечеловеческое значение.
Этот преступный акт не возбудил негодования пацифистов, не возбудил их протеста, да, кажется, и внимания не возбудил. А ведь преступления капиталистов совершаются не только в Шанхае и Маньчжурии, но и во всём мире, во всех городах Европы, всюду на глазах гуманитариев и пацифистов. Они люди грамотные, им известно, что в Штатах Северной Америки рабочие умирают с голода в то время, когда капиталисты делают из пшеницы брикеты для паровозных топок, но этот чудовищный факт как будто не компрометирует в их глазах систему капиталистического хозяйства. На улицах городов Германии ежедневно происходят кровавые схватки, убийства рабочих, разыгрываются маленькие репетиции гражданской войны, вызванной и всё более цинично провоцируемой буржуазией. Как реагируют пацифисты на этот факт? Что, кроме красноречия, могут они противопоставить анархизму и цинизму капиталистов? На их глазах непрерывно работает «Интернационал военной промышленности». «Вашингтон пост» опубликовал данные о военных расходах европейских должников САСШ.
Согласно этим данным, основанным на официальных цифрах, израсходовали в 1930 году на военные цели: Англия — 608 миллионов долларов, Франция — 547 миллионов, Италия — 322 миллиона, Польша — 123 миллиона, Румыния — 67 миллионов, Югославия — 47 миллионов, Чехословакия — 41 миллион, Бельгия — 23 миллиона. По другим данным, Япония израсходовала в том же году на свои вооружения 240 миллионов долларов, а военный бюджет САСШ составлял 709 миллионов.
Как известно, в 1931 году военные расходы всех буржуазных государств не только не уменьшились, но увеличились. Бюджеты текущего года предусматривают новый рост этих расходов.
Полным ходом работает военная промышленность. Надо отметить, что надежды военной промышленности на большое оживление в связи с военными действиями на Дальнем Востоке не оправдались. Говоря об этом, берлинская газета «Дейче альгемейне цейтунг» замечает: «Выяснилось, что «центральные страны» только тогда могут делать хорошие дела, когда воюют друг с другом действительно богатые державы».
На эти миллиарды, конечно, можно устроить совершенно чудовищное истребление человеческих масс, фантастические разрушения городов, уничтожение продуктов труда. Я спрашиваю: к этому пришла капиталистическая «цивилизация»? Это — неизбежно? Это — может быть оправдано? Не представляю дьявола, который мог бы оправдать это преступление. Но я могу представить себе, что было бы, если бы эти миллиарды истратить на дело обогащения людей физического труда интеллектуальной энергией, я могу представить это, ибо я — гражданин Союза Советов, страны, где нет капиталистов и где — в условиях очень трудных — рабочий класс проявляет изумительные силы таланта во всех областях приложения энергии к работе строительства новой культуры. Рабочий народ — вот о чём меньше всего думают патриоты в те дни, когда этот народ в Европе и Америке безработен и умирает с голода, а в колониях капиталистов умирает под огнём пулемётов в борьбе за свою свободу от эксплуатации хищников.
В конце концов очень трудно понять, что тревожит пацифистов и чего они хотят? Может быть, тревоги эти объясняются только тем, что пацифисты и гуманитарии живут в тылу армии, а генералы угрожают, что будущая бойня наций не пощадит и смиренных обывателей тыла.
Вообще кажется, что гуманисты давно уже существуют где-то в тылу событий, живут позади истории и что основное их стремление — стремление к самосохранению, к покою. Очень трудно представить, как поведут себя пацифисты в те дни, когда вспыхнет неизбежная и последняя война, которая уничтожит возможность возникновения национальных войн.
Известно, что вся сила ненависти националистов направлена на Союз Советов. Также ясно, что, если бы капиталисты верили, что всё творимое рабочим классом Союза Советов только «неудачный опыт», им не за что было бы так бешено ненавидеть людей Страны Советов. Они могли бы жить спокойно, занимаясь своим обычным делом — взаимным самоограблением и саморазрушением у себя дома, дожидаясь, когда «неудачный опыт» кончится крахом, и уже тогда броситься на Страну Советов. Но — опыт явно удачен, они уже сами начинают вслух говорить об этом друг другу. И вот Франция снова мечтает о походе на Москву.
Проповедь войны против Советов особенно сильна во Франции, — тем радостнее видеть здесь французов — противников войны против народа, который не хочет воевать, но принужден готовиться к обороне. Народ этот решительно и не щадя сил своих взялся за дело, имеющее неоспоримое общечеловеческое значение. Препятствовать ему в этом могут только враги трудового человечества, эксплуататоры его энергии, — люди, чьи действия явно и неоспоримо преступны, намерения — ещё преступней.
Насколько я понимаю, задача данного конгресса — найти формы противодействия этим намерениям. Почтенная задача. По вопросу о форме борьбы против организаторов нового массового истребления человечества я высказался достаточно определённо, другого пути я не вижу и не думаю, что профессионального убийцу можно перевоспитать, действуя на него словами.
Принято, чтобы в конце речи было высказано то или иное пожелание. Обращаясь к пролетариату всех стран (включая в понятие «пролетариат» и честно мыслящих людей интеллектуального труда), я желаю пролетариям как можно скорее понять, что всякая война капиталистов есть война против рабочих, против трудового народа, против культуры, и, поняв это, приложить все усилия, всю свою мощь для организации последнего и решительного боя против классового врага, разрушающего культуру, созданную вековыми усилиями работников физического и умственного труда.

[Амстердамскому антивоенному конгрессу]

От лица советской делегации горячо приветствую конгресс. Желаю членам конгресса полного и глубокого единодушия в их отрицательном отношении к империалистам, организаторам новой международной бойни. Сожалею, что силой осторожности правительства Голландии я лишён права непосредственно участвовать в конгрессе. Я не отрицаю за врагом его права на трусость, но в данном случае трусость кажется мне непонятной.
Часть прессы Голландии утверждает, что конгресс — «дело рук Москвы». Мне кажется, что утверждению этому противоречит факт участия в конгрессе нескольких сот людей, состоящих во II Интернационале. Затем, вероятно, большинство делегатов привлечено в Амстердам не столько их социальной симпатией к Советскому Союзу и его мирной политике, сколько их естественным чувством самозащиты и их биологической антипатией к затеваемой капиталистами войне. Не думаю, что эта часть делегатов обрадована устранением советской делегации, — делегации той страны, которая всегда и постоянно решительно предлагала полное и всеобщее разоружение. Голландское правительство указало рабочему классу всего мира, кто его враг, кто друг. Это — очень хорошо.
Ещё раз — сердечный привет конгрессу и горячее пожелание единодушия чувства, мысли.

О «солдатских идеях»

Недавно в Берлине был парад «Стальной каски» — «Stahlhelm» — и председатель этой организации Зельдте, фабрикант ликёров, сказал: «Когда «Штальгельм» марширует — это означает возрождение германского солдатского духа. Солдатские идеи и солдатские дела вновь нашли себе понимание в Германии».
Лет за тридцать до наших дней, в одной, не помню кем написанной, биографии философа Фихте было сказано: «Германия — страна философов, и в то время как во Франции адвокаты делают политику, в Германии — философы владеют духом нации». Но вот мы видим, что в Германии начали делать политику фабриканты ликёров. Это, разумеется, не вчера началось, и хотя это — скверно, однако вполне естественно в государстве капиталистов. Но всё же фабриканта ликёров едва ли можно признать философом. Известно, что буржуазный философ — любитель мудрости, рассуждающий в целях «объяснить мир» или объяснить технику мышления о мире. Это — его профессия, и, с точки зрения людей живого дела, преобразующего мир, философа буржуазного — не обижая его — можно назвать «бездельником». Фабрикант ликёров — не философ, но тоже человек дела — «солдатского дела».
Легко представить себе, что такое «солдатские дела», — кровавые ужасы этих «дел» 1914-18 годов ещё не совсем забыты, как это ясно по настроению широких масс, отражённому антивоенным конгрессом в Амстердаме. Не забыты и ужасы подлой европейской интервенции в Союзе Советов. Недавно о «солдатских делах» напомнило нам разрушение японцами Чапея. Вообще о «солдатских делах» нам напоминают почти непрерывно.
Но — что такое «солдатские идеи»? Насколько известно, история философии не отмечает существования таковых, и есть полная возможность утверждать, что «солдатские идеи» вообще невозможны, ибо всюду и всегда солдата учили «не рассуждать», а если он всё-таки рассуждал — его за это наказывали.
Воспитание солдат царской армии было целиком заимствовано из Германии. Солдат был лишён права отвечать на вопросы своего командира простым, честным «не знаю», он должен был ответить словами «не могу знать». Этими словами солдата заставляли отказываться от его способности и права знать всё то, что хотя немного выходило за пределы «Воинского устава» — одного из наиболее мерзких документов, созданного буржуазной цивилизацией.
Надев на человека солдатский мундир, человеку внушали, что он не только не достоин и не должен знать, но, по своей «природе солдата», не может знать, лишён уменья знать всё, что за пределами законов его службы. Солдат буржуазных армий — это человек, которого оболванивает его классовый враг для того, чтоб укрепить свою власть над ним — крестьянином, рабочим. Солдат европейских армий — это человек, живущий в плену своих врагов, загипнотизированный ими, работающий на них за нищенскую плату и плохой кусок хлеба. В то же время солдаты — люди, отцы, матери, братья и сёстры которых работают и платят огромные налоги для того, чтоб одеть, вооружить и кормить своих детей и братьев в продолжение их службы в армии. А когда отцам и братьям становится так тяжело жить, что они «бунтуют» против исконных классовых врагов своих, — солдаты обязаны стрелять в «бунтовщиков». Они и стреляют, — так глубока степень идиотизма, до которого оболванили их капиталисты.
Более полугода приказчики капиталистов болтали в Женеве о разоружении. Солдаты европейских армий остались глухи и немы к этой болтовне, а они могли бы превратить её в серьёзное дело. Они могли бы сказать кое-что очень веское по поводу всё более растущих трат на вооружения, по поводу бессмысленной траты металла на пушки и танки, по поводу новой, затеваемой капиталистами, всемирной бойни, которая потребует превращения миллионов живых, здоровых людей в трупы, потребует создания миллионов инвалидов. Но солдата делают человеком, который не может знать и не рассуждает. Фабрикант ликёров — врёт: у рядовых солдат никаких «солдатских идей» не имеется. Но так как в армиях империалистов немало пролетариев, то, разумеется, пролетарии и в казармах делают своё, пролетарское, исторически необходимое дело, и солдаты буржуазии начинают рассуждать. В мире есть только одна армия, бойцы которой имеют право и обязаны рассуждать, — это Красная, наша армия. Её боец не говорит «не могу знать», он имеет право и должен знать всё или как можно больше. И он знает главное — кто и где его враг, знает, что этот враг — собственник и хочет жить чужим трудом, жить только для себя, хищнической жизнью паука. Боец Красной Армии — гражданин своей страны, хозяин, страж её и строитель её будущего.

На вопрос: «Из какого класса больше всего рекрутируются члены «Стальной каски»?», мне ответили: «Это главным образом дети убитых на войне 1914-18 годов, это мстители за отцов своих и за поруганное отечество». Во Франции тоже, конечно, очень много таких детей, и правительства всех стран, участниц общеевропейской бойни, воспитывают «мстителей», чтоб ударить их лбами друг о друга. Науськивая «сирот войны» на таких же сирот, прихвостни капитала, продажные души, мошенники печати и разбойники пера скрывают от молодёжи простую, ясную правду: в убийстве виновна не столько рука физического убийцы, как гнусная голова подстрекателя к убийству. Никто не решится отрицать очевидное: подстрекатель — это капиталист, идолопоклонник частной собственности, существо, изуродованное ненасытной жадностью, завистью, бессмысленной страстью к накоплению денег и вещей, существо человекоподобное, но всё более теряющее даже и физическое сходство с нормальным человеком.
«Сироты войны», «мстители за отцов», играют роль оловянных солдатиков в руках дегенеративного и злого мальчишки, — пресыщенный игрушками, он находит удовольствие отрывать головы и ноги оловянным солдатам. Различие между оловянным солдатом и «мстителем» только в том, что раньше, чем оторвать голову «мстителю», её набивают ядовитой чепухой. Его заставляют верить, что существует нечто, именуемое «отечеством», и он должен защищать это отечество, которое целиком находится в руках безответственных и бесчеловечных хищников, фабрикантов пушек, ликёров и прочих «культурных» ценностей. Анархическая эксплуатация физической энергии рабочего класса довела европейские «отечества» до ужасов массовой безработицы и голода, который, конечно, разрушает здоровье трудового народа — здоровье «нации». Безработица создаёт такие эффекты: за один день 10 августа в Берлине пожарная команда вызывалась пятнадцать раз для оказания помощи самоубийцам, отравившимся светильным газом. Сюда однако не входят самоубийцы-утопленники, самоубийцы, прибегнувшие к верёвке, револьверу и выбросившиеся из окон. Общая причина этих самоубийств — безработица.
«Это не так много для Берлина», — сказал один из интеллигентов, оболваненных капитализмом, один из тех людей, которые хорошо видят и понимают, что хозяин их глуп, пошл, бесчеловечен, но — он «человек со средствами», и поэтому приходится работать на него. Работать против него вместе с передовой интернациональной партией рабочего класса у оболваненного интеллигента не хватает смелости, хотя он должен бы видеть, что история уже поставила пред ним суровый вопрос о праве быть болваном.
В законах почти всех буржуазных стран существует статья, — не помню её подлинный текст, а смысл такой: человек, который, присутствуя при акте преступления, не окажет помощи жертве, считается соучастником преступника. Я понимаю, что в наши дни наивно говорить о законности в капиталистическом обществе, хотя кажется, что в случаях, когда жертвой преступления является буржуа, эту статью буржуазия всё-таки применяет. Но, разумеется, она никогда не применялась в случаях преступлений против рабочей массы, против трудового народа. В наши дни рабочий класс — объект и жертва преступных деяний капиталиста — всюду, во всём мире, поднимает голову, начинает чувствовать, что именно ему принадлежит право законодательствовать и судить. Он, конечно, сохранит в памяти своей поразительные факты преступного равнодушия зрителей цинических беззаконий, творимых капиталистами. В своё время он вспомнит, что, когда он, безработный, издыхал с голода, — из пшеницы и кофе, смешанных со смолой, делали брикеты для топлива. Он вспомнит, что фашисты Англии нанимались добровольцами в армию Боливии и Парагвая и что боливийский консул в Лондоне рассчитывал купить 10 тысяч таких наёмных убийц. Он, судья всех судей, вспомнит многое, мимо чего равнодушно проходят люди, оболваненные капитализмом, люди, которым не противно жить в хаосе невероятных преступлений.
Каковы эти люди и что они сами думают о себе? Мне кажется, что их довольно правильно охарактеризовал герой одного из современных английских романов, — он говорит:
«Мне кажется, что жизнь требует столько внимания, столько напряжённой заботы о том, чтобы прожить прилично, что и жить-то неохота. Я говорю, конечно, о жизни так называемой цивилизованной, а не о жизни на островах Фиджи или в стране зулусов. У нас всё в жизни так размерено, предусмотрено, осознано, требует столько тщательного обдумывания и гарантий, что, по-настоящему, мы никогда просто и легко не живём, не говоря уже о радости бытия, которая нам неведома. Мы как будто всё время ходим по канату и радуемся, только когда можем сказать себе: «Ну, этот кусок пройден благополучно». Если вы решили ни о чём не думать и ловить наслаждение — тогда очень скоро является пресыщение и всё утрачивает для вас интерес; но если вы стараетесь избежать пресыщения, это от вас требует таких усилий, что наслаждаться жизнью вы уже не в состоянии. Если вы плывёте по течению, это кончается катастрофой, а если пытаетесь править своим судёнышком, вам приходится всё время напряжённо работать. Беда в том, что жизни нельзя доверять, — всё время надобно за ней следить, подправлять и подштопывать. Так что единственная радость, какую она может нам дать, похожа на то удовольствие, какое испытывают некоторые, возясь с радио или граммофоном. Пока вы меняете волны и диски, радио работает, но и только. Вы не можете просто сложить руки и слушать музыку.»

Вот цель жизни: сложить руки и равнодушно наблюдать вихри и бури жизни, не принимая в ней никакого участия. Разумеется, далеко не вся масса европейских интеллектуалистов дожила до такой степени сознания своего бессилия, до такого холодного отчаяния. Но очень примечательно, что именно в Англии явилось такое унылое сознание духовной нищеты, — в Англии Киплинга, поэта империализма.
Отметив этот факт и отметив, что это настроение разрастается, как плесень и гниль, по всей Европе, перекинулось и в низколобую Америку Севера, перейдём снова к «солдатским идеям». Выше сказано, что у солдат нет «солдатских идей», и мне думается, что прошло время, когда эти идеи можно было глубоко, как гвозди в дерево, вбивать в мозги европейских армий. Но «солдатские идеи», несомненно, существуют и в наши дни усиленно пропагандируются в форме фашизма. Это — не новые идеи, истоки их можно проследить в книгах немецких писателей, например, у знаменитого историка Генриха Трейчке, а философско-художественное оформление этих идей дал Фридрих Ницше в его образе «белокурой бестии». Проводником этих идей является Бенито Муссолини. В статье, написанной им для «Итальянской энциклопедии», он пользуется всеми установками душевнобольного Ницше, его проповедью «любви к дальнему», презрительно отрицает идею братства народов и социального равенства человеческих единиц, отрицает, конечно, и права большинства на власть.
Империализм, под гнётом которого погибают миллионы народа, Муссолини приветствует и восхваляет войну как высшее выражение всех человеческих способностей, — об этом раньше его кричал «футурист» Маринетти, и это — маниакальная идея военных писателей. Война, по их мнению, делает людей «более благородными», с чем едва ли согласятся побеждённые на войне. Никто и никогда не слышал, чтоб побеждённый сказал победителю с восторгом или с удивлением: «Ах, как ты меня благородно изувечил и ограбил!» В 1914-15 годах бельгийцы и французы ни слова не сказали о «благородстве» победителей-немцев, наоборот, побеждённые кричали о «свирепости тевтонов», приписывали им зверскую кровожадность и другие качества, резко противоположные понятию о «благородстве». Побеждённые и ограбленные немцы тоже ничего не говорили и всё ещё не говорят о благородстве и великодушии победителей. Было бы весьма и даже слишком оригинально назвать благородными такие действия интервентов в России, как, например, расстрел англичанами 26 бакинских комиссаров, кражу чехами золотого запаса в Казани или сожжение французами и греками в день их эвакуации из Херсона двух тысяч мирных обывателей, которых благородные воины заперли в амбарах пристани и подожгли. Решительно ничего не говорит о «благородстве» войны и военных генерал Гревс, командовавший в Сибири отрядом американских интервентов. Можно ещё упомянуть о грабеже немцев на Украине, можно напомнить многое, чем «культурная» Европа опозорила себя.
Не согласятся с мнением военных и фашистов о «благородстве» войны и те сотни тысяч «победителей», которых война сделала инвалидами и которых победители, морально изувеченные, ныне принуждены избивать и разгонять, как это было в Вашингтоне с армией «бонуса».
Не согласятся с фашистами и те миллионы побеждённых и победителей, которые теперь лишены права работать и умирают с голода. Фашизм Италии мечтает о власти Рима над миром, Гитлер проповедует, что фашизм «вознесёт народ Германии над всем человечеством», в Японии есть человек, который утверждает, что скоро вся белая раса окажется во власти жёлтой буржуазии, империалисты Франции хотели бы спрятать в свой карман всю Европу, — и нет слов, чтобы выразить, до чего всё это нищенски гнусно, как это бессмысленно и противно. Муссолини находит, что никогда ещё «народы» не жаждали так страстно сильной власти.
Весьма вероятно, что буржуазия ещё успеет посадить кое-где на престолы дураков в коронах набекрень и со свинцовыми мозгами под черепом. Посадит, конечно, ненадолго. Всё это — судороги одичавшего, издыхающего класса, всё это бред и агония смертельно больного. Художники слова, изображая умирающих, часто заставляют их вспоминать прошлое, картины детства и юности. Именно это прошлое мерещится сейчас больной буржуазии всего мира, а европейская буржуазия — вспоминает себя в конце XVIII века, когда она боролась под лозунгом свободы, братства, равенства, и вспоминает эту борьбу, кажется, уже как печальную ошибку своей юности. Ах, если б можно было перестроиться на феодальный лад! Вот к чему сводятся основные «солдатские идеи» фашизма. В совершенно обнажённом виде современное настроение буржуазии недавно с наивным цинизмом дикаря высказывал в газете Гитлера «Фёлькшер беобахтер» некто Альфред Розенберг по поводу приговора над пятью фашистами, которые замучили и убили коммуниста в Бейтине. Убийство было совершено так садически отвратительно, что даже буржуазный суд приговорил убийц к смерти. Розенберг говорит:
«Приговор обнаружил глубокую бездну между нашим мышлением и либерализмом. Господствующее либеральное право утверждает: человек равен человеку. Это признаётся и в Америке. Но — там между белыми и цветными существует непроходимая преграда. Чёрный не только не имеет права жениться на белой, но даже лишён права ехать в одном вагоне с белыми. Негр, изнасиловавший белую, линчуется. Это, конечно, «нехорошо», но это необходимо для защиты белой расы. В начале мировой войны французский пацифист Жорес был убит, — суд оправдал убийцу, но виновник покушения на Клемансо был казнён, — в обоих случаях Франция действовала согласно своим жизненным интересам. Пять осуждены на смерть за то, что они убили поляка, который, к тому же, был большевиком, — приговор суда противоречит элементарному чувству самозащиты нации. Мы ведём наступление на мировоззрение либералов так же, как и на марксистов. Для нас душа не равна душе, человек не равен человеку. Наша цель — сильный германский человек. Только исповедание неравенства даёт Германии политическую свободу.»

Под влиянием такого бреда приговор суда над убийцами смягчён, и, кажется, намерены совсем отменить приговор. Вот этот бред и есть основное содержание фашизма. Совершенно ясно, что Европой, её трудовым народом, правят люди обезумевшие и что нет преступления, на которое они не были бы способны, нет такого количества крови, которое они побоялись бы пролить. Для того, чтоб дожить до этого бреда, необходимо было «пережить» или «изжить» Гёте и Канта, Шиллера и Фихте и ещё добрую сотню крупнейших мыслителей, поэтов, творцов музыки, живописи. Культура буржуазии остаётся неприкосновенной в библиотеках и музеях, именно — неприкосновенной. А быт буржуазии становится всё более грязным, диким, политика — всё более садически бесчеловечной. Миром за пределами Союза Советов командуют сумасшедшие.

[Речь, произнесённая для звукового фильма «Наш Горький»]

Я скажу несколько слов о кинематографе, о его роли, которой он пока что не выполняет. При всех средствах, которыми он обладает, кинематограф мог бы играть огромную роль в мире. В частности, в нашей стране эта роль была бы значительней, чем где-либо в других странах. Я не говорю уже о применении кинематографа в школьном деле. Он должен ознакомить школу с историей культуры, дать школьнику ясное представление о таких трудных, скажем, науках, как биология, например, во всех её дисциплинах. Мог бы показать трудящимся историю культуры, в частности, историю русской культуры, которую мы совершенно не знаем.
Кинематограф мог бы показать и взрослому — огромной человеческой массе, которая учится быть хозяином жизни, — всё, что совершается сейчас в мире, и всё, что когда-то было, и всё, что делается и даже что намерены делать. Мне кажется, что деятели кинематографа должны приложить все усилия, чтобы сделать из кинематографа мощное орудие культуры, — орудие, которое помогло бы глубже стать нашей массе в позицию людей, которые умеют чувствовать, что нужно и не нужно нашей стране, что нужно утвердить и что надо отбросить.

[Бойцам Красной Армии]

Бойцам Красной Армии — пламенный привет!
В те дни, когда в товарищескую среду вашу входят тысячи молодёжи со всего Союза Советов, вам, бойцы, надобно особенно чётко помнить, что Красная Армия — школа культуры, что в ней бойцов учат действовать не только винтовкой, но и сильнейшим оружием в мире — разумом Маркса и Ленина, разумом партии рабочих-большевиков. Вся сила этого оружия направлена против капитализма, источника всех бедствий человечества и всех болезней разума людей.
Ваши враги — собственники, ваши друзья — пролетарии. Собственники, защищая свою власть и жизнь, снова пытаются затеять бойню.
Едва ли это удастся им, но всё же вы, бойцы, всегда должны быть готовы к бою и особенно помнить, что вам — страже Союза Советов — придётся работать разумным словом не меньше, чем штыком.
Пролетарии всех стран знают, кто и где их друзья, и очень возможно, что по вашему примеру они повернутся всей силой своей против своих хозяев.
Привет вам, бойцы! Накапливайте энергию, знания, дисциплинируйте волю и разум. Привет!

[Ответ на приветствия. Речь на торжественном заседании в Большом театре 25 сентября 1932 года]

Горький (встреченный бурными аплодисментами, переходящими в овацию):
Товарищи, рассказывать вам о том, как всё это меня волнует, я, конечно, не стану. Я слишком стар для того, чтобы скромничать, но, разумеется, я понимаю, что мои заслуги переоценены вами. (Смех, аплодисменты.) Пускай — так, я принимаю вашу оценку как аванс, который должен я отработать. И поскольку у меня ещё есть кое-какие силы, буду стараться делать то, что я делал, — лучше, если это мне удастся. О юбиляре сказано достаточно, давайте поговорим о юбилее.
Как вы думаете, товарищи, возможно ли где-нибудь в мире такое широкое чествование общественного работника, как вот у нас, в Союзе Советов?
Невозможно. Позвольте мне с полной уверенностью заявить, что — невозможно! Храмина капиталистического общества развалилась, акустика в ней скверная, резонанс — подлый. Там, за рубежом, не пользуются симпатиями буржуазии те люди, которые уверены, что буржуазия давно уже сделала на земле своё дело, служит препятствием на путях развития культуры и что ей пора отправиться к предкам своим. Там возможно, что, если рабочие-коммунисты чествовали бы одного из своих бойцов, старички-вожди рабочих социал-демократов запретили бы армии своей участвовать в акте чествования. Там неизбежно гитлеровцы и прочая плесень при участии полиции избили бы рабочих-коммунистов. Это важно.
Я, конечно, никогда не сомневался в том, что рабочий класс умеет ценить заслуги любого из своих бойцов. Сегодня немножко повышенно, мажорно взято? Ничего! Это очень поучительно. Не для меня уже, потому что я человек ненадолго, это важно для моих собратьев — молодых писателей. Я думаю, что моим сотоварищам — молодым писателям, тем писателям, которые ещё, может быть, ничего не напечатали, но работают над рукописями, вот это отношение рабочего класса к литератору надо знать.
Это знание, несомненно, должно повысить энергию молодёжи и вообще заставить её серьёзно и честно работать, воспитать в себе чувство ответственности перед страной за каждое своё слово, чувство ответственности за всё, что в ней делается, и за всё то, что в ней плохо или нехорошо делается. Действуют люди, которые уже знают, как надобно действовать, чтобы получился хороший результат. Если же результат плох, стало быть, плохо работали, значит сами виноваты в том, что плохо. Всё — очень просто.
Ещё чего бы я пожелал молодёжи — это веры, непоколебимой веры во всемогущество разума. Вот, товарищи, та сила, которая вас одевает, обувает, греет, — вот вера в эту силу, вера в её способность к дальнейшему безграничному развитию, — вот это необходимо воспитывать в себе, И это может быть воспитано только трудом, только накоплением знания, основа коего — труд, только ясным представлением о том, что дано разумом человеку, человечеству.
Я призываю молодых соратников моих учиться, как можно больше учиться, узнавать свою страну, знать хорошо, где, что в ней, в чём она нуждается, знать её прошлое и настоящее и будущее, чтобы иметь представление о том, как и что нужно делать для будущего. Я думаю, неплохой завет: надо учиться! Знание — как раз то оружие, которого всем нам, и мне в том числе, не хватает.
Ну вот, я все сказал. Товарищи, позвольте вас от души поблагодарить за этот совершенно необыкновенный подарок… который вы мне сделали в этот день, и за ту энергию, которую вы вдохнули в меня. Да здравствует партия рабочего класса, партия большевиков! Товарищи, отличная сила, умная непоколебимая сила — наша партия!
Желаю роста ей. А вам — найти скорейшие, не стесняясь трудностями, пути в неё. (Овации.)

Привет создателям Днепростроя!

С глубоким уважением, с восторгом приветствую создателей Днепростроя. Горячо поздравляю пролетариат, хозяина Союза Советов, с новой победой! Когда явилась идея Днепростроя — нытики, скептики и враги пролетариата, усмехаясь, утешали друг друга: «Ничего не выйдет у большевиков, не одолеть им силы Днепра!» Одолели. Вышло. Днепр побеждён и отныне будет покорно служить делу развития социалистической культуры.
В чём смысл этой победы, кроме её промышленного значения для нашей страны?
Огромное количество энергии быстро текущей реки бесплодно уходило в море, где и без того воды много. Разумно руководимый труд людей организовал эту энергию и заставил её плодотворно служить делу обогащения земли нашей. Вместе с этим пролетариат Союза Советов доказал сам себе, что нет такого препятствия, которое он не может преодолеть, нет задачи, которую он не в силах решить, нет цели, которой он не в состоянии достичь. Чем дальше, тем всё более трудные задачи устроения хозяйства ставит пред собою та часть рабочих и крестьян, которая организована в партию большевиков, воплощает в себе разум 160-миллионной массы населения Союза Советов и ведёт её от победы к победе.
Вот — будущей весною соединятся каналом Белое море с Балтийским. Уже начаты работы соединения Волги с Москвой-рекой. Москва-река станет судоходной, сольётся через Оку снова с Волгой, а дальше ставится задача отдавать морям как можно меньше пресных вод, употребляя их на орошение засушливых местностей. Начинается работа по орошению заволжских степей, для того чтоб дать стране новые миллионы гектаров земли под пшеницу. Начато изучение водного массива Севанского озера в целях орошения Армении, Грузии, Азербайджана.
Я считаю лишним напоминать о плане электрификации Сибири энергией Ангары и лишним напоминать о таких грандиозных стройках, как Магнитогорск и подобные ему. Разум организованного пролетариата изменяет географию Союза Советов, изменяет лицо своей страны.
В буржуазных государствах Европы и в САСШ капиталисты, накопив десятки миллионов безработных рабочих, бьют их, когда они просят работы и хлеба. Ни одно из капиталистических государств не в силах начать у себя ничего подобного тому, что делает пролетарий — хозяин Союза Советов — для обогащения своей земли, для укрепления своей власти и развития влияния своего на весь мир трудящихся.
Бессмысленная страсть собственников к наживе становится всё более явно безумной. Разорив свой трудовой народ, заставляя его издыхать от голода, капиталисты занимаются сочинением планов, как лучше ограбить Китай, как подавить национально-революционное движение в Индии и других колониях, как ограбить народы Южной Америки. Вместе с этим они живут в страхе, как бы не передраться друг с другом.
Подраться им и хочется и — боязно, ибо они привыкли драться руками пролетариата, силами рабочих и крестьян. Но и те и другие начинают понимать, что уже нет смысла драться за интересы своих врагов, за людей, которые равнодушно смотрят, как рабочий умирает с голода и как он, всё более внимательно присматриваясь к работе пролетариев Союза Советов, начинает понимать сокрушительную силу единого фронта пролетариев в борьбе против капиталистов.
Нет надобности говорить о том, что Союз Советов глубоко ненавистен капиталистам и что они очень хотят тоже договориться до создания единого фронта против пролетариата семи Советских Социалистических Республик.
Уже не верится, чтоб они могли договориться о единодушном разбойничьем набеге на страну, где строится новый мир.
Но — всё может быть, враг ещё силён. Враг силён человеческой глупостью, той глупостью, которую он веками вколачивал в мозги трудового народа. В Союзе Советов этой глупости объявлена беспощадная война. Глупость — это такая же стихийная сила, какою была стихия Днепра. Разумно руководимый труд людей превратил её в разумную, могучую и плодотворную силу. Социалистически организованный разум людей побеждает стихию и победит её, какова бы ни была её сила. У нас за 15 лет накопилось достаточно доказательств несокрушимой, победоносной творческой силы разума. Сегодня мы празднуем одну из его побед, и она — начало множества их.
Разум, лучший, наиболее энергичный и активный разум трудового народа Союза Советов воплощён в партии большевиков. На этом празднике великой победы мы ещё раз убеждаемся, что партия большевиков — прекрасное и мощное организующее начало, что у трудового народа Союза Советов — хорошая, светлая голова.
Да здравствует рабочий и крестьянин социалист!
Да здравствует партия большевиков и её вожди!
Вперёд, товарищи, к новым победам над стихиями природы и над стихией прошлого!

[Письмо рабочим и трудящимся города Горького]

Дорогие товарищи и земляки!
Недостаток времени помешал мне приехать к вам в этом году, а очень хотелось побывать в Сормове, Канавине, на Мызе, посмотреть, как в процессах грандиознейшей социалистической работы создаётся новый тип человека-коллективиста, человека — хозяина своей страны и победителя всех препятствий на его путях к высокой цели, поставленной единственной истинно революционной партией рабочего класса перед пролетариатом всего мира.
Я пишу вам, находясь под впечатлением победы на Днепре, где разумно организованная энергия людей, овладев стихийной энергией древней реки, заставила эту стихию работать на обогащение нашей страны. Она будет работать, разумеется, не только на материальное обогащение наше, она поможет нам освободить огромнейшее количество физической силы рабочего класса и превратить эту силу в интеллектуальную энергию строителей социализма. Она поможет стальному организму нашей партии выбросить из него изработанные, стёршиеся винтики, проржавевшие части — всё то старенькое, дрянненькое, что отжило свои сроки и не должно иметь места в нашей жизни, в нашей работе.
В Союзе Советов непрерывно и быстро развивается процесс завоевания и организации той энергии, которая скрыта в недрах земли в виде рудных и нерудных ископаемых, энергии, текущей по земле, каковы наши бесчисленные и могучие реки, энергии, текущей над землёю, каковой является сила ветра и теплота солнца. Десятки наших научно-исследовательских институтов, сотни крупнейших учёных, тысячи инженеров и техников, миллионы рабочих-ударников — вся эта масса разума занята одним и тем же делом: освоением всех сил природы в целях высвобождения людей из тяжёлых условий технически несовершенного труда, в целях удовлетворения всех потребностей жизни, в целях создания и воспитания нового человека.
Работы, которая начата и развивается у нас, нет и не может быть нигде в капиталистическом мире, очень удобном для жизни тысяч паразитов и мучительном, позорном для сотен миллионов трудового народа. Работа, которая начата и развивается у нас, — всё более заметно организует пролетариат всех стран на идеях Маркса и Ленина, на идеях талантливых и крепких учеников этих вождей мирового разума. Красный Китай — не сказка. Отравленный мещанством пролетариат Европы выздоравливает. 10 миллионов безработных в САСШ уже не могут не понимать, кто их враг и как нужно бороться с ним. Процесс разрушения капитализма всё более очевиден, хаос разрушения капиталисты не остановят усиленным производством пушек, пулемётов, бомбовозов.
В молодом социалистическом мире скопляется энергия, которая может заставить пушки не стрелять, бомбовозы — не летать.
Нам трудно жить, потому что враг ещё достаточно силён, но мы знаем, что силён враг только потому, что он технически богаче нас. Мы ходим в плохих сапогах, потому что нам прежде всего нужны хорошие машины, мы носим неказистые пиджачки, потому что нам сначала надо одеть всю страну в железобетон и сталь. Редкий из нас ясно представляет себе, каких высот достиг рабочий класс за 15 лет своей изумительной, героической работы. Но уже иностранцы — из тех, которые поумнее, — начинают лучше, глубже нас понимать, как велики успехи нашей работы. Чувствую, что всё, что я говорю, не выражает и сотой доли той радости, той гордости, которой горит сердце моё, когда я подвожу итоги изумительной работе вашей, товарищи, — работе, кипящей в семи республиках Союза Советов, работе, которой руководит партия — воплощение ваших сил, лучших сил страны.
Да здравствует наша рабочая молодёжь у станков, на полях, в лабораториях, научно-исследовательских институтах, в аудиториях вузов и втузов!
Да здравствуют те старые бойцы — большевики-ленинцы, которые неуклонно идут по прямой, генеральной линии к высоким целям, поставленным историей перед рабочим классом!
Да здравствует зоркий страж рабочего класса на границах страны нашей и в сердце её, — страж, наиболее ненавидимый явными и тайными врагами рабочего класса!

Землякам-динамовцам

«Наш пострел везде поспел». Эта поговорка очень просто и с достаточной точностью характеризует разнообразие, быстроту, ловкость, иначе говоря — «динамичность» действий. Знакомясь с разнообразнейшей работой всесоюзной организации «Динамо», в особенности с работой динамовцев Горьковского края, я невольно, с весёлой улыбкой сердца вспоминаю эту забавную, но меткую поговорку. Я не стану перечислять разнообразие всех актов включения динамовцами молодой и мощной их энергии в нашу действительность для её непрерывного изменения и развития в сторону революционной, социалистической организации человеческих единиц и групп. Перечень этих актов занял бы слишком много места.
Основная работа «Динамо» — воспитание здорового тела как вместилища здорового «духа». Физкультура и — только? Нет, не только! Культурой мускулов усердно занимаются во всех буржуазных государствах, и там эта культура мяса идёт в явный ущерб культуре мозга. Там спорт ставит перед собой очень простую и ясную цель: сделать человека ещё глупее, чем он есть. Там всё громче раздаётся крик: довольно разума, гасите мысль!
Это — крик страха и отчаяния. Мысль необходимо ослепить и обессилить для того, чтобы она не различала классовых противоречий, чтобы силу разума заменить тупой верою в авторитет классового государства и церкви, нужно ослепить разум для того, чтобы он не различал огней, зажжённых в Союзе Советских Социалистических Республик. В буржуазных государствах спортом воспитывают пушечное мясо и фокусников. Нет надобности доказывать, что задачи и работа «Динамо», сходные по форме, по приёмам, не имеют ничего общего с буржуазным спортом по существу и смыслу.
У «Динамо» есть немало заслуг перед нашей общественностью и пролетарской культурой. Динамовец прекрасно заявляет о себе у станков на фабриках, в казармах и лагерях Красной Армии, на полях колхозов и совхозов; из среды динамовцев всё больше выдвигается «ударников» не только в области промышленной, но и в области культурной работы. Осведомлённые люди сообщали мне как верное, что работа «Динамо» и физкультурных организаций значительно смягчила и упорядочила тот эмоциональный хаос, который несколько лет тому назад наблюдался в области половых отношений и возбуждал панику близоруких людей, — людей, которые более охотно верят в силу грязи прошлого, чем в силу, творящую прекрасное будущее.
Мне хочется напомнить динамовцам, что греческое слово «дина» значит — сила, «динамика» — движение, а динамит — взрывчатое вещество. «Динамо» — это сила в движении, призванная взорвать и разрушить в прах и пыль всё старое, гнилое, грязное, всё, что затрудняет рост нового, разумного, чистого и светлого, — рост всепролетарской, социалистической культуры.
Примите мой горячий, сердечный и дружеский привет, товарищи динамовцы, примите мою благодарность за включение в вашу среду.

[Белорусской Академии наук]

Не находя в лексиконе моем достаточно сильных и ярких слов благодарности, отвечаю Белорусской Академии наук почтительным молчаливым поклоном. Помимо отношения лично ко мне, факт избрания моего имеет, на мой взгляд, иное — более широкое значение. Белорусская Академия служит центром единения белорусской, польской и еврейской, а также литовской и латышской пролетарских культур, которые в развитии своём опираются на достижения братской культуры русской и других национальностей Союза Советских Социалистических Республик. Смыслом работы своей Белорусская Академия наук показывает правильность ленинской национальной политики нашей партии, фактом включения в свою среду одного из работников культуры СССР доказывается наличие процесса культурного объединения всех национальностей Союза Социалистических Республик.
Национальные по форме и социалистические по устремлению и содержанию культуры белоруссов, поляков, евреев, литовцев и латышей развиваются на рубеже двух миров, на границе с фашистской Польшей.
За этой границей, созданной капиталистами и искусственно разъединяющей пролетариат, люди труда живут в условиях жесточайшего физического и духовного насилия и бесчеловечного гнёта. Там, за границей, беспощадно подавляется всякое проявление движения свободы к развитию национального культурного самосознания, применяется насильственная полонизация народов.
Белоруссии обеспечена свобода культурного роста всех её народностей. Являясь форпостом Союза Советских Социалистических Республик на Западе, Белоруссия является источником культурно-революционной энергии, текущей на Запад в трудовые массы.
Чего можно пожелать организованному в партию пролетариату Белоруссии — воплощению разума и воли её трудового народа, это — ещё более мощного, быстрого развития энергии, разума, воли, ещё более крепкого влияния на единую несокрушимую, культурно творящую силу.

О самом главном

15 лет неутомимого труда, в котором участвует всё работоспособное население огромной страны, вмещающей 163 миллиона единиц. У нас нет органа, который давал бы рабочей массе ежегодные отчёты о результатах этого труда, развёртывал бы пред массой широкую, яркую картину сделанного за год во всей стране. Мы много пишем и говорим о Днепрострое, Магнитострое и вообще о наиболее грандиозных предприятиях по индустриализации, и за гигантскими стройками, как за горным хребтом, уже не видно той огромной работы, которая идёт по всей плоскости нашей страны, развивается на всех её точках, изменяет её физическую географию, создаёт совершенно новые центры промышленности.
Мы забываем рассказать даже о таких достижениях, как, например, Беломорско-Балтийский канал, забываем поместить на карте 1932 года Туркестанско-Сибирскую дорогу, не умеем толково рассказать о смысле завоевания Арктики, о могучем размахе работ в Сибири и ещё о многом, что рабочая масса наша должна знать, чем она имеет право гордиться как делом её героической энергии, её неугасимого трудового энтузиазма.
Промышленность страны непрерывно и быстро растёт, в стране создаётся прочнейший, на века, фундамент безграничного обогащения, но, кажется, наши враги знают и понимают революционное значение этого процесса глубже и лучше, чем знает и понимает это наша рабочая масса.
А ей для того, чтоб глубже и шире осмыслить свой великий, героический труд и вылечиться от некоторых болезней, основой которых служит социальная слепота, — ей необходимо знать всё, что сделано, всё, что нужно сделать и что уже начали делать. Нужно знать, с каким успехом везде и всюду идёт работа возрождения её страны силами рабочей энергии, — небывалая, чудовищная, фантастическая по размаху работа.
Нужно знать, для чего строится дорога на Югорский Шар и для чего создаётся Всесоюзный институт изучения человеческого организма, нужно знать, что дают стране Волгострой, каптаж Волги и Забайкальская дорога, нужно знать, как из года в год земля наша всё более щедро открывает пред рабочим классом бесчисленные свои сокровища: уголь, нефть, ценнейшие металлы и минералы; нужно знать, что даёт Грузии, Армении, Азербайджану каптаж озера Гокчи; нужно знать, как обогащает страну рабочее изобретательство, как мощно, дерзновенно растёт наша наука, какую роль в её росте играют молодые выдвиженцы из рабочей массы, из крестьянства, — рабочая масса страны Советских Социалистических Республик должна знать всё, что создаётся её энергией. Это будет знание о себе, самопознание, и это увеличит творческую энергию массы.
«Страна наша велика и обильна», знать её всю, целиком — трудновато. Тем более и нужно знать. Поэтому необходимо, чтоб рабочая масса ежегодно имела пред своими глазами итог результатов её труда, полную, насколько это возможно, картину воплощения её энергии в новую реальность, в новую действительность. Необходимо создать орган, который, ознакомляя массу со всем объёмом её труда, со всеми её достижениями, тем самым ускорял бы процесс её социалистически-революционного самопознания.
Он растёт, этот процесс, растёт вширь и вглубь, это — процесс оздоровления всей страны, возрождения к новой жизни, к творчеству новой культуры. Исчезают древние городки Окуровы, гнездища тупых мещан, людей ленивого ума, мелких паразитов, которые всю жизнь жульнически старались разбогатеть на крови рабочих, крестьян и умирают полунищими. Вместо Окуровых в центрах промышленности создаются новые, социалистические города, уничтожая в стране древний идиотизм мещанства, скопища деревянных особнячков в три окна, душные чуланы, где веками хранился старинный хлам церковных суеверий, где изо дня в день непрерывно шла мелкая борьба зоологического индивидуализма слепых, себялюбия, самости, ячества, зависти, жадности и всякой гадости.
Исчезает, под напором тракторов и комбайнов, пред силою новой сельскохозяйственной техники жуткий идиотизм деревни, с её рабским подчинением стихийным силам природы, с её безыдейностью, с её животной покорностью судьбе.
Сотни тысяч, миллионы молодёжи «отцветали, не успев расцвести», погибали под гнётом идиотизма уездных городков, сёл и деревень, — теперь пред этой молодёжью открыты все пути и её всё более мощно двигает жажда знания. У нас нет безработицы, каждый юноша, каждая девушка знают, что для них обеспечено право на труд — чего нет нигде в мире, — пред нашей молодёжью нет вопроса о работе, она ставит перед собою вопрос о выборе профессии. Всё глубже в неё врастают корни партии, высасывая из почвы наиболее ценные соки, питаясь молодой энергией, революционно организуя, разнообразно квалифицируя эту энергию, обогащая страну интеллектуальными силами. Это — главное, самое драгоценное, самое решающее из всего, что создаётся в нашей прекрасной, богатейшей, огромной счастливой стране.

«Наши достижения» на пороге второй пятилетки

Из беседы с работниками редакции журнала «Наши достижения»
Журнал «Наши достижения» — ровесник первой пятилетке. Вместе с первой пятилеткой журнал заканчивает свой четырёхлетний путь — путь отбора фактов, наиболее характерных для социалистического строительства и показа того, как усилиями миллионов трудящихся под руководством партии большевиков уничтожается вековая отсталость России, как складывается новое общество. Сейчас уже не приходится доказывать необходимость и значение такого журнала, пропагандирующего достижения воли и разума освобождённого человека, — достижения, подчас незаметные для нас самих, живых участников и свидетелей социалистической стройки. Обозревая однако около полусотни вышедших книжек журнала, приходится отметить, что он не всегда с одинаковым успехом справлялся со своими задачами, и это особенно ярко бросается в глаза сейчас, на пороге второй пятилетки. На работе журнала сказываются общие недостатки очерковой литературы, которая ещё не умеет вскрывать социально-революционный смысл достижений, не умеет показывать, что именно нового вносит то или иное достижение в быт, как изменяет его или как должно изменить. Многие наши очеркисты всё ещё выступают в роли беспристрастных фотографов, запечатлевающих лишь поверхностные, наиболее бросающиеся в глаза явления жизни, не проникая внутрь этих явлений, не замечая глубоких социальных сдвигов, потрясающих основы старой жизни.
Советская литература сейчас бьётся над разрешением задачи правдивого отображения действительности. Это — задача трудная, трудная потому, что во всём многообразии нашей действительности надо вскрывать её ведущие тенденции, потому что литература должна учить нашего читателя пониманию связи явлений, связи процессов труда. И тут журналу «Наши достижения» принадлежит очень большое место. Он должен отобразить жизнь и борьбу во всей её социальной глубине, показать, для чего вся эта борьба, показать, как обрастают живой плотью достижений заветы основоположников марксизма.
На основе гигантских изменений в народном хозяйстве за первую пятилетку произошли глубочайшие сдвиги в сознании, характере, психологии, в навыках и приёмах работы миллионов трудящихся — рабочих, крестьян, интеллигентов.
Между крестьянином, вовлекшим в колхоз своих однодеревенцев, рабочим, овладевшим техникой сложного станка, хозяйственником, организовавшим новое производство, учёным, разработавшим гигантский проект переделки экономики края и области, создаётся новая связь, включающая их в одну трудовую цепь, на одном конце которой стоит академик Александров, проектировавший Днепрогэс и Камышинскую гидростанцию, а на другом — рабочий-строитель, роющий котлован для первых подсобных цехов Камышинской плотины.
Их связывает понимание своей роли в общем процессе труда, их связывают новые нормы, руководящие их поступками.
Эта связь возрастает и становится ощутимой по мере роста нашей промышленности, по мере роста культурности, по мере налаживания и организации всего социалистического хозяйства. «Посмотрите на карту РСФСР», — говорил Ильич в 1921 году, указывая на гигантские пространства Сибири, Урала, Казахстана, Киргизии, где царили тогда патриархальщина, дикость или полудикость и где могли бы поместиться десятки культурнейших государств.
Нынче этих мест не узнать. Там сейчас десятки и сотни новых предприятий, заводов, колхозов, совхозов, культурные промышленные центры, возникшие за последние три-четыре года.
Смена, уничтожение и переделка укладов досоциалистических, гигантский рост социалистического сектора в нашей стране не могли и не могут проходить без ожесточённой классовой борьбы. Это борьба не только с кулацким сопротивлением в открытых его формах, но и с навыками, традициями патриархальщины мелкого крестьянского хозяйства, капитализма.
Это борьба с обезличкой, с мелкобуржуазной уравниловкой за внимание к человеку и вещам, которые его окружают, за план, порядок, учёт, за социалистический хозрасчёт, бережное отношение к машинам, материалам, продуктам человеческого труда. Это борьба с пережитками капитализма в сознании и психологии людей, борьба за шесть условий Сталина.
В старину столяр-подрядчик делал рамы или дверь лишь настолько хорошо, чтобы они были заказчиком приняты. Корысть, заставлявшая его работать всегда плохо, только в исключительных случаях конкуренции заставляла делать хорошо.
У нас заказчик — государство, исполнители заказов и потребители продукции — рабочие и колхозное крестьянство. Нужно спросить их: почему они плохо работают, почему так много дают брака? Мы делаем зачастую из хорошего сырья плохие вещи. Причина этого явления — наличие огромного количества новых рабочих на фабриках, низкая техника умения, слабое сознание ответственности за работу перед страной.
Крестьянин-единоличник продавал на базаре яйца, хлеб, арбузы, покупал хомуты, сбрую, ситец, гвозди. Этим ограничивалась его связь с внешним миром. Кустарь тачал сапоги, валял валенки, шил шапки и нёс их на рынок продавать, не зная ещё, какую цену он получит за свой труд, ибо он не знал, сколько сапог, валенок или шапок сделает его соперник по ремеслу. Он не знал, кто купит его продукцию, кому она попадёт, и ощущение его ответственности за свою продукцию перед обществом было чрезвычайно низко.
Современная промышленность, создающая сложную производственную связь в условиях капитализма, так же подвержена случайности, колебаниям рынка, как и труд крестьянина, ремесленника, маленького хозяйчика, кустаря. Эта зависимость от случая, анархии рынка, непрочность и частые разрывы общественных связей в условиях строя частной собственности приходят в резкое противоречие с общественным характером производства, с производительными силами, вызванными к жизни современным обществом.
Возвращение к «кирке и лопате», уничтожение плантаций, закрытие промыслов, заводов, неиспользование миллионов квалифицированных рабочих рук — всё это говорит о внутренних противоречиях, разъедающих капиталистическую систему, о том, что производственная связь и производительные силы, созданные этой системой, переросли её самоё.
Все досоциалистические уклады основой своей имели культ индивидуализма, ибо неизбежно вытекающий из конкуренции анархизм производства создавал и бытовой анархизм, превращал индивидуализм в основу буржуазного общества.
В социалистическом обществе связь между академиком и рабочим-строителем, между кузнецом, штампующим кольца шарикоподшипника на ковочной машине «Аякс», и пилотом пятимоторного самолета «АНТ-14», работающим на этих подшипниках, между работницей, делающей заготовки на обувной фабрике «Скороход» в Ленинграде, и колхозником-водителем трактора, получившим эти ботинки, — наглядна и ощутима каждому. Эта новая общественная связь, трудовая связь, прозрачна и видна в нашей стране всем, она создаёт новое мироощущение, она является основой новых отношений к труду, к обществу, к окружающим.
Всё это должно найти своё отражение в советской литературе, в журнале «Наши достижения». Журнал должен показать, как рост промышленности, коллективизации сельского хозяйства, усиление взаимозависимости между различными отраслями, специализация и кооперирование заводов, обрастание каждого отдельного предприятия десятками заводов-поставщиков, зависимость результатов работы каждого предприятия от согласованности и планомерной работы других повышают чувство ответственности, рождают в рабочем сознание важности и серьёзности его труда.
Социалистическая индустриализация вовлекла в орбиту новой техники всю страну.
Журнал должен показать, как на базе новой экономики складываются новая мораль, новые нормы, новые общественные связи, как гигантски растут потребности, растёт культурность населения, как необычайно быстро выдвигаются кадры, создаётся новая, пролетарская интеллигенция, какие колоссальные качественные сдвиги произошли в составе рабочего класса.
В прежней литературе господствовала тема человека, затоптанного строем частной собственности, тема лишнего человека, униженного, оскорблённого, не развернувшего скрытых в нём сил и возможностей. Тот факт, что каждый рабочий — строитель социализма — имеет все возможности для удовлетворения своих запросов и развития способностей, меняет коренным образом отношения между людьми, меняет их характер, их нормы, их повседневные методы осуществления своих целей и надежд.
Мы должны показать этих новых людей, героизм которых не в том, что они, надрываясь, переносят на себе непосильные тяжести, — для этого теперь у нас существуют краны, — людей, героизм которых не в том, что они, падая от бессонницы, работают по четырнадцати часов подряд, — теперь у нас семичасовой рабочий день, — мы должны показать людей жизнерадостных, методически и упорно овладевающих техникой новых производств, строящих лучшую жизнь с глубоким чувством ответственности за свою работу перед страной.
Мы должны показать всё то, что мешает людям полностью выявить себя, показать наши трудности. Изредка нужно давать сводки, чего нам не хватает или сколько не хватает, например, сапог, пальто, мыла и т. д. Почаще нужно напоминать, что 163 миллиона людей не скоро обуешь, оденешь, умоешь и т. д.
Нужно максимально мобилизовать все средства воздействия на читателя — от развёрнутого очерка до фотографии.
Опыт последних номеров (номер о Москве, номер о Сталинградском тракторном) показывает, сколь разнообразными могут быть эти формы подачи материала. Здесь и очерки, и записи, и беседы с людьми, которые могут рассказать о себе замечательные вещи, но которым недосуг писать или у которых не хватает литературного опыта для изложения вопросов, волнующих их. Здесь и сопоставление нового материала с данными о жизни и работе людей до революции, выдержки из классиков марксизма, из художественной литературы прошлого, из мемуаров, из воспоминаний рабочих и колхозников и т. д.
Нужно применять самое широкое разнообразие журнальных методов, помня, что журнал — не книга и не сборник. Назову, к примеру, хотя бы такие отделы или темы:
Человек и техника — что в условиях социализма даёт человеку новая техника.
Люди о себе — интервью-новеллы с академиками, инженерами, рабочими, колхозниками, показывающие рост личности, достижения и запросы отдельных людей и их удовлетворение.
По следам тока — путь энергии от гидростанции до электропоезда, до кинопередвижки, до электрического чайника, до фабричного мотора.
Новая география — очерки и документальный материал с картами отдельных районов, показывающие прошлое и настоящее, освоение природных богатств, возникновение новых предприятий и городов, изменение жизни населяющих эти районы людей.
Глазами иностранцев — очерки и путевые впечатления иностранных гостей о Союзе Советов.
Летопись наших дней — краткие сведения и цифры об основных достижениях за истекший период, материал геологических исследований в форме кратких заметок, снабжая их кратким же указанием о промышленно-культурном значении открытия того или иного рудного и нерудного ископаемого, заметки о мелком изобретательстве.
Что у нас будет — живые, увлекательные очерки о перспективах социалистической стройки, проекты грандиозных сооружений и нововведений.
Журнал должен обрасти целой серией книжек (приложений), популярно и увлекательно описывающих грандиозные планы социалистических строек (Ангарстрой, Волгострой). Планы развития целых отраслей промышленности во второй пятилетке (энергетика, химия), планы культурного строительства и создания новых гигантов научно-исследовательской работы (Институт экспериментальной медицины) и, наконец, планы, коренным образом изменяющие лицо наших окраин и национальных республик.
Журнал должен объединить вокруг себя таких наиболее талантливых писателей-очеркистов, как Н. Тихонов, М. Кольцов, П. Павленко, Л. Никулин, Б. Лапин, Е. Габрилович, К. Финн, 3. Чаган, Киш Г., Е. Кригер, Б. Галин, Л. Славин, А. Крылова, и других людей науки, народного хозяйства, советского искусства. Он должен выдвинуть и воспитать новые таланты из среды работников заводских газет и рабочих-очеркистов, научить их писать грамотно, просто и с ясным сознанием своей цели. Журнал должен повысить качество своей работы, увеличить объём, значительно улучшить оформление, создать необходимые условия для нормальной работы авторов. Вокруг журнала необходимо развернуть большую массовую работу, живую связь с читателями, охватить опыт не только Москвы и подмосковных районов, но и всех хозяйственно значительных участков страны (Магнитогорск-Челябинск и т. д.).
Пропаганда и широкий показ наших достижений во второй пятилетке должны и могут ускорить формирование нового, социалистического человека.

Каким должен быть «За рубежом»

…Наш читатель осведомлён о «внешней» политике буржуазии, о том, почему и как она снова готовится затеять международную бойню и снова силами рабочих и крестьян, одетых в костюмы солдат и матросов, потопить в морях сотни дорого стоящих судов, разрушить города и деревни, изрыть родные земли, уничтожить миллионы тонн драгоценного металла, добытого каторжным трудом. Вся эта мрачная фантастика более или менее известна нашим рабочим и крестьянам, партийцам и беспартийным.
Но они должны знать — чего же ради творятся все эти преступления буржуазии против трудового народа? Что именно, какие «общечеловеческие» ценности, какие культурные «интересы» собирается защищать буржуазия?
Что защищает буржуазия, расстреливая рабочих, когда они выходят на улицы с протестом против каторжных условий их жизни, с требованием прибавить им несколько копеек на хлеб?
Конечно, на этот наивный вопрос даже октябрята наши ответят: буржуазия защищает свою власть над людьми, которые, работая на неё, укрепляют её власть.
Ответ этот настолько прост и стал так привычен, что из него как будто уже выпало живое, конкретное содержание, — выкрошилась та гнусная начинка, которая должна возбуждать в рабочем, в крестьянине отвращение и ненависть к буржуазии. Журнал «За рубежом» должен оживить реальное содержание этого ответа.
Вожди европейско-американского мещанства, организуя между прочими гнусностями шумный и цинический «крестовый поход» против Советского Союза, говорят о защите «христианской культуры», — мещанство считает себя творцом и носителем этой культуры.
Так вот журнал «За рубежом» должен освещать читателям современное состояние этой культуры, защищаемой организаторами лжи и клеветы против рабочего народа, возбудителями звериной вражды против Советского Союза…

…Что именно должны мы показать нашему читателю? В общих словах — нравы и вкусы «послевоенной» буржуазии: небывало уродливое развитие роскоши, распад семьи, положение детей, рост сексуальных извращений, легализацию их, рост преступлений в среде крупной буржуазии, её развлечения и т. д.
Нужно показать читателю Союза Советов буржуазную газету, кинофильму, театр и всё, что относится к области «духовной жизни». Нужно показать полицию, суд, церковь и всё прочее, что служит самозащите буржуазии.
Всё это надо делать в формах полубеллетристических очерков…

…Где взять материал? Прежде всего в буржуазных газетах.
Нужно помнить, что большинство наших читателей с бытом Европы и Америки не знакомо. Характер фактов, с которыми придётся работать журналу нашему, будет весьма часто удивлять читателя своей новизной и — нередко — своей чудовищной необычностью. Удивление способно вызвать недоверие в людях, настроенных «критически», а таковых у нас немало, ибо, кроме скептицизма философского, существует — и гораздо более вреден — скептицизм невежества; этот бытовой скепсис обрабатывается в «политическое настроение» шёпотами людей, которые, предпочитая ветхие прелести буржуазного государства «демонической работе большевиков, разрушающей вековые и неоспоримые ценности европейской культуры», весьма путают нормальное развитие социалистического сознания некоторой части нашей молодёжи.
Поэтому я думаю, что для читателя убедительней будет, если мы заставим самое буржуазную прессу говорить фактами о гнилостном распаде буржуазии, оставив за журналом роль нескромного комментатора бытовых фактов, как это принято нашей прессой в области фактов политических…

…Журнал должен быть массовым…
…Нужно дать материал в живой обработке — острее, веселей, сатиричней. И нужно не отставать от злобы дня.
Не надобно брезговать курьёзом и анекдотом. Из ничтожных фактов всегда можно сделать большие выводы. В Ленинграде на заводе «Красный выборжец» добывают чистейшее золото из хлама — в буквальном смысле этого понятия, из отбросов, которые накапливались на дворе завода десятилетиями.
Так можем поступать и мы…

О прозе

Прилагаемые заметки рассчитывают на внимание к ним со стороны товарищей литераторов и критиков. Заметки эти — результат долговременных наблюдений над процессом роста нашей литературы и, вместе с этим, — над процессом засорения её словесным хламом.
Мне кажется, что второй процесс принимает размеры угрожающие и что я обязан выступить с доказательствами этого факта. Почему — я? По праву квалифицированного работника с долголетним стажем в его «мастерстве» и потому ещё, что наша критика учит думать, но не учит делать. Я нахожу, что наша критика — недопустимо односторонняя. Занимаясь почти исключительно преподаванием социально-революционной педагогики, она не учит молодых литераторов мастерству. Если преподаватель архитектуры ограничится только преподаванием «Строительного устава», он не научит учеников строить. Он должен знакомить слушателей с учением о сопротивлении материала, о добротности его, о его болезнях и уродствах и т. д.
Основным материалом литературы является слово, оформляющее все наши впечатления, чувства, мысли. Литература — это искусство пластического изображения посредством слова. Классики учат нас, что чем более просто, ясно, чётко смысловое и образное наполнение слова, — тем более крепко, правдиво и устойчиво изображение пейзажа и его влияния на человека, изображение характера человека и его отношения к людям. Критика недооценивает значение слова как основного материала литературы; ниже я попытаюсь доказать, к чему это ведёт и как вредно влияет на молодых литераторов, позволяя им писать неряшливо, неосмысленно, даже безграмотно, а — в общем — с полным отсутствием уважения к читателю.

Полагаю, что следует сказать несколько слов о читателе в прошлом, а также и о правах современного, советского читателя.
Лет за сорок — за тридцать до наших дней, когда в литературу входили новички, люди моего поколения, читатель был крайне разнороден и неясен. Физически он, разумеется, ощущался как существо вполне реальное и человекоподобное, а психологически являлся существом загадочным. Литература и вообще искусство служило основной его духовной пищей; искусство же строения культуры занимало только его «ум и мечты», — практическое строительство запрещалось начальством, да кроме этого, большинство читателей не ощущало внутреннего стремления к строительству новых форм жизни. Читатель веровал, что процесс социальной эволюции — непрерывен, что капитализм — явление всё ещё прогрессивное и что если в безобразнейший и грязный хаос жизни постепенно вводить маленькие реформы, то всё пойдёт как по маслу в этом «наилучшем из миров». Веровать так он, старый читатель, не перестал и по сей день, когда капитализм наглядно обнаружил свою дряхлость и цинически не скрывает реакционных намерений своих «прекратить эволюцию», повернуть жизнь в прошлое, назад века на два, на три. Но это, характерное для бывшего русского читателя, верование выяснилось только в свете марксистской критики действительности, а окончательно ясным стало лишь после Октябрьской революции.
В «доброе старое время» читатель относился к писателю благосклонно, снисходительно похваливал или порицал его и вообще «давал себя знать». Однако узнать и понять его истинное отношение к литературе было крайне трудно. Мешала этому всеядность читателя, — всеядность, которую он и наиболее красноречивые критики именовали «широтою мировоззрения». Эта широта считалась обязательной для всех приличных людей и оценивалась как главнейшее качество подлинного интеллигента. Это очень удобная для жизни штука — широта. Она обладает фантастической ёмкостью: будучи весьма сродной пустоте, она, в то же время, не мешает «заблудиться в трёх соснах», например: я, мир, бог; или: я, любовь, омерть; или: я, народ, государство. Она является как бы складом различной старины, музеем изжитых, уже лишённых смысла, но всё ещё «красивых» фактов и анекдотов, она помогает не замечать в отжившем хламе того, что ещё живёт и требует уничтожения. Эта широта старого читателя похожа на облако, которое, не давая дождя, затемняет солнце. У многих она вызывала пресыщение «духовной пищей», и тогда из неё вытекают такие афоризмы, как, например: «Всё суета сует и томление духа», «Кто умножает познание — умножает скорбь», «Так было — так будет» и прочие подобные успокоительные премудрости.
Всеядный читатель ухитрялся гармонически сочетать в себе любовь к «Мёртвым душам» с любовью к «Дворянским гнёздам», интерес к Марксу с интересом к Ницше, восхищался Чеховым одновременно с Джеком Лондоном и т. д. Весьма часто казалось, что марксистом воображает себя герой «Обыкновенной истории» или Иван Карамазов, эсером — истерический братец его Митя, а через некоторое время знаменитые братья становились странно похожими на Илью Обломова. Так же нередко «полноценная личность» вызывала впечатление сборника кратких рецензий о книгах по иностранной и русской литературе.
Всеядность читателя делала его многоликим и как материал непонятным, неуловимым для писателя; отчасти поэтому читатель 1880-1910-х годов остался не изображённым в нашей литературе. Трудно было понять: что есть собственная кожа физиономии читателя и что — маска, надетая временно, по требованию моды, по недоразумению для прикрытия внутренней пустоты, для придания себе «видимости» и по целому ряду других, столь же мало почтенных оснований.
Повторяю: разумеется, не следует забывать, что в то время коллективное строительство жизни было строжайше запрещено, даже «преследовалось законом», а разрешалось только грабительство, основанное на поощрительных законах. Поэтому интеллигент, «основной» читатель той поры, действовал — в малом количестве — нелегально и «подпольно», в большинстве же «каждый молодец» старался жить «на свой образец» и выдумывал жизнь сообразно своему желанию так или иначе уклониться от драматических столкновений с нею. Особенно охотно «углублялись в себя» — каковое углубление очень легко превращалось в пустословие, блудословие и, наконец, преобразовывало Рудина в Санина.
Всё выше сказанное о читателе можно заключить в такую форму: в прошлом читатель заслуживал очень мало уважения к нему.

В наши дни литератор имеет пред собою читателя, который и сам по себе — как живая, реальная личность — и, значит, как материал писателя — заслуживает глубочайшего внимания и уважения. Грубый материал? Камень, даже если это — мрамор, тоже грубый материал, но древние греки создали из него образцы скульптуры, всё ещё не превзойдённые по красоте и силе. «Эдда», «Песнь о Нибелунгах», «Калевала», «Песнь о Роланде» и весь вообще эпос создан тоже на грубом материале. Основное качество большинства советского читателя — его классовая однородность и однородность его целеустремления. Этот читатель прошёл сквозь эпические годы гражданской войны. Он — молодой человек не только по возрасту, — ему сейчас 15–35 лет, — он исторически «новорождённый». Он вступает в историю человечества свободным деятелем в области государственного строительства, он создаёт небывалые по новизне условия культурной жизни. Имея всемирное значение, его героическая работа вызывает свирепую и ядовитую ненависть всемирной буржуазии, дряхлой, бездарной, но богато вооружённой и более чем всегда способной на всякие гнуснейшие преступления против рабочего народа. Он работает в атмосфере грязной и похабной клеветы на него, работает при наличии в его стране и в его деле трудно уловимых врагов, которые вредят ему всюду, где могут повредить. Вредят делом и словом, шёпотом и стоном, возбуждающим жалость к людям, якобы несправедливо «униженным и оскорблённым». Внушается, что «унижает и оскорбляет» людей не железная логика истории классовой борьбы, а «своеволие» людей, — людей, которые поставили перед собою великую цель: навсегда уничтожить борьбу классов, источник всех драм и трагедий человечества.
Жалуются сторонники и слуги того врага, безумная жадность которого превратила десятки миллионов рабочих — в нищих. Жалуется — враг, и основной смысл его жалобы таков: не бей меня, дай лучше я тебя убью!
Советский читатель торопится сделать свою страну непобедимой, и поэтому у него не хватает времени вооружить себя достаточным количеством знаний. Учится он, живя в бытовых условиях всё ещё очень трудных. Его интеллектуальное вооружение всё ещё недостаточно сильно и не совсем, не всегда заглушает в нём кое-какие эмоции, унаследованные от предков, воспитанных классовым обществом, в котором грубо зоологические инстинкты животных преобладают над культурными навыками людей. Это унаследованное от дедов и прадедов затемнение разума очень мешает многим молодым людям понять всемирный смысл их грандиозного труда. Мешает и то, что молодёжь недостаточно знакома с каторгой прошлого, в которой жили её отцы.
Но при всех своих недостатках, преодолеть которые очень трудно в данных условиях, наша молодёжь качественно растёт с поразительной быстротой. Не стану напоминать о героизме и успехах её работы, — об этом громогласно говорят факты каждого дня, эти успехи признаются уже и врагами. Но недостаточно громко и убедительно говорится о том, что не только дело промышленно-технического возрождения Страны Советов, а и дело культурно-революционного строительства постепенно становится делом молодёжи. Она выдвигает сотни талантливых единиц в области науки, искусства, техники, администрации. Однако — всем известно, что часто человек, несмотря на его эмоциональную талантливость, обнаруживает слабость своего технического вооружения для культурной работы. Особенно часто и резко эта слабость заметна в области литературной работы, которую у нас принято именовать туманным и глуповатым словцом — «творчество».
Я думаю, что это — вредное словечко, ибо оно создает между литератором и читателем некое — как будто — существенное различие: читатель изумительно работает, а писатель занимается какой-то особенной сверхработой — «творит». Иногда кажется, что словцо это влияет гипнотически и что есть опасность выделения литераторов из всесоюзной армии строителей нового мира в особую аристократическую группу «жрецов» или — проще говоря — попов искусства.
Повторю ещё раз: никогда ещё и нигде в мире не было читателя, который заслуживал бы такого глубокого внимания, уважения и любви, как наш, советский читатель. Любовь — понятие и чувство, как будто выпавшее из нашего быта; выпало оно, может быть, потому, что старая литература употребляла его слишком часто, безответственно и — фальшиво, лицемерно. Затем разумеется, что в классовом обществе любить «вообще человека» — невозможно, ибо это привело бы к «непротивлению злу» и — далее — ко всемирной вшивости, как сказано в одной из «Русских сказок» пишущего эти строки.
И, наконец, существовала причина, ограничивающая широту любви, причина эта изложена в такой басенке, сочинённой ещё в 95 году по случаю одной полемики:
«Вы любите народ?» — писателя спросили.
Затылок почесав, писатель отвечал:
«Я знаю, что народ — начало всех начал,
Но весь его любить я всё-таки не в силе.
Уверен, что за ним — в конце концов — победа,
Но до неё — далёко! И — пока —
Люблю-то я, конечно, бедняка,
А уважаю — мироеда.
Бедняк — бесспорно! — симпатичный нищий,
Да — не снабдить ему меня приличной пищей!»


Басенка — неуклюжая, первая строка её заимствована у знаменитого писателя Козьмы Пруткова, но — басенка подкупает своей откровенностью.
Ныне объект уважения, о котором говорится в басне, вполне заслуженно отодвинут в сторону от жизни и нуждается только в неусыпном внимании к его намерениям.
Итак: наш читатель становится всё более классово однороден. Он вправе требовать, чтоб писатель говорил с ним простыми словами богатейшего и гибкого языка, который создал в Европе XIX века, может быть, самую мощную литературу. И, опираясь на эту литературу, читатель имеет право требовать такой четкости, такой ясности слова, фразы, которые могут быть даны только силою этого языка, ибо — покамест только он способен создавать картины подлинной художественной правды, только он способен придать образу пластичность и почти физическую видимость, ощутимость.
Советский читатель не нуждается в мишуре дешёвеньких прикрас, ему не нужна изысканная витиеватость словесного рисунка, — жизнь его исполнена эпической суровости и вполне достойна такого же эпически мощного отражения в литературе.
Беру книгу Андрея Белого — «Маски». В предисловии к ней автор, несколько излишне задорно, предупреждает читателя: «Я не иду покупать себе готового набора слов, а приготовляю свой, пусть нелепый», «я пишу не для чтения глазами, а для читателя, внутренне произносящего мой текст», «я автор не пописывающий, а рассказывающий напевно, жестикуляционно», «моя проза совсем не проза, она-поэма в стихах (анапест); она напечатана прозой лишь для экономии места», «я согласен, например, что крестьяне не говорят, как мои крестьяне; но это потому, что я сознательно насыщаю их речь, даю квинтэссенцию речи; не говорят в целом, но все элементы народного языка существуют, не выдуманы, а взяты из поговорок, побасенок».
Андрей Белый — немолодой и почтенный литератор, его заслуги пред литературой — известны, книгу его, наверное, будут читать сотни молодых людей, которые готовятся к литературной работе. Интересно, что подумает такой молодой человек, прочитав у «маститого писателя»: «Я не иду покупать себе готового набора слов, а приготовляю свой, пусть нелепый»?
Мне кажется возможным, что некий начинающий писатель спросит у Андрея Белого адрес лавочки, в которой продаются «готовые наборы слов».
Ещё более возможно, что молодого человека соблазнит утверждаемое Белым право писать «нелепыми» словами.
Читая текст «Масок», молодой человек убедится, что Белый пишет именно «нелепыми» словами, например: «серявые» вместо — сероватые, «воняние» вместо — запах, вонь, «скляшек» вместо — стекляшек, «свёрт» вместо — поворот, «спаха» вместо — соня, «высверки», «перепых», «пере-пере при оттопатывать», «мырзать носом» и т. д., — вся книга — 440 страниц — написана таким языком.
Почему нужно писать «тутовый» вместо — здешний? Есть тутовое дерево и есть тошнотворное, достаточно уродливое словцо — «тутошний», — зачем нужно ещё более уродовать его? Иногда нелепые слова говорят о глухоте сочинителя, о том, что он не слышит языка: «И с уса висела калашная крошка» — при чём здесь Исус? «Леночка обнажает глаз папироски» — чей глаз? Её, Леночки, или — папироскин глаз? Возможен ли солдат — «пехотинец», который не знал бы, что такое «дуло» винтовки? «Пехотинцы» у Белого поют:
В пуп буржуя дилимбей. (?)
Пулей, а не дулом бей.


И ещё:
Как ходил я в караул,
Щёку унтер дулом вздул.


Крестьянин, даже косноязычный, говоря о войне, о бое, никогда не скажет: «избой всемирный». И — никто никогда не ходил «в рогорогие кустарники, вереща пяткой».
Крайне интересны у Белого фамилии героев: Титилев, Гнидоедов, Посососов, Педерастов, Пепардина, Детородство, Психопержицкая, Барвинчинсинчик, Подподольник, Шибздик и т. д.
Из этого видно, что иногда набор «нелепых» слов Белого превращается в набор пошлейших. Возможно, что он этого не чувствует. Он — эстет и филолог, но — страдает глухотой к музыке языка и, в то же время, назойливым стремлением к механическому рифмачеству. Может быть — слишком смело и даже обидно назвать А.Белого глухим? Но ведь глухота не порок для математика, а Белый относится к музыке слова, как Сальери Пушкина относился к музыке Моцарта. Ему приписывается некоторыми литературоведами «музыкальность сказа», которая выражается им в таких формах, как, например: «Трески трестов о тресты под панцырем цифр; мир растрещина фронта, где армии — черни железного шлема — ор мора: в рой хлора, где дождиком бомб бьёт в броню поездов бомбомёт; и где в стали корсета одета — планета».
Андрей Белый называет это нагромождение слов — стихами. В старину такою рифмованною трухой угощали публику ярмарок «балаганные деды», из них особенно знаменит был Яков Мамонтов, но его «эзопова речь» всегда скрывала в себе бытовую сатиру и юмор. Трудно найти сатиру и юмор в таком, например, словесном хаосе:
«Очень немногие терпят стяжанье подтяжек с отбросом ноги, сбросы пепла в штаны, притыкание окурков, прожжение скатерти, ну и так далее, — то, без чего Никанору Ивановичу невозможно общение с застенчивым полом. И мало его он имел. Но в Ташкенте сходился с девицею без предрассудков — в штанах и в очках, — рассоряющей пепел себе на штаны; он на этом на всём собирался жениться; но раз доказала девица зависимость деторождения от фактора экономического; тогда с фырком ужасным поднялся на это на всё; с «извините пожалуйста» сел, грань увидя меж пеплом, очками, штанами — её и своими; с подъёрзом на цыпочках, чтоб не скрипеть сапожищем, ушёл: его ждали заканчивать спор. Человек с убеждением, — исчез он навеки. С немногими ладилось».

Смысл этого «описания» даже и опытному читателю не даётся без серьёзного усилия; нужно выпрямить искажённые слова, переставить их, и только тогда начинаешь догадываться, что хотел сказать автор. Читатель менее опытный, но всё-таки легко понимающий истерически путаные речи героев Достоевского и «эзопов язык» Салтыкова, едва ли поймёт старчески брюзгливую и явно раздражённую чем-то речь Белого.
Таковы его описания, а диалоги весьма похожи на бред. Вот — пример:
«Что временно — временно; помер — под номером; ванна — как манна.
— И Анна…
— Что?
— Павловна…
— Зря!
— Анна Павловна — тело, как я. Тут окачено, схвачено, слажено.
— Под простыню его, Павел!
Массажами глажено; выведено, как из ада.
— Прославил отчизну!
— А клизму?
— Не надо!
Сорочка, заплата, халат: шах и мат. Вата в глаз!..
— Раз?
— И — точка».

Прочитаешь эдакое, и — нужно сообразить, в чём дело? Если кто-то помер и его моют в ванне, то зачем же спрашивать: нужна ли покойнику клизма?
И предисловие к «Маскам» и весь текст этой книги вполне определённо говорят, что в лице Андрея Белого мы имеем писателя, который совершенно лишён сознания его ответственности пред читателем.
Я вовсе не намерен умалять заслуги Андрея Белого пред русской литературой в прошлом. Он из тех беспокойных деятелей словесного искусства, которые непрерывно ищут новых форм изображения мироощущений. Ищут, но редко находят их, ибо поиски новых форм — «муки слова» — далеко не всегда вызываются требованиями мастерства, поисками силы убедительности его, силы внушения, а чаще знаменуют стремление подчеркнуть свою индивидуальность, показать себя — во что бы то ни стало — не таким, как собратья по работе. Поэтому бывает так, что литератор, работая, думает только о том, как будут читать его литераторы и критики, а о читателе — забывает.
А. Белый написал предисловие к «Маскам» для критиков и литераторов, а текст «Масок» — для того, чтоб показать им, как ловко он может портить русский язык.
О читателе он забыл.

Недавно вышла книга «художника кисти» Петрова-Водкина — «Пространство Эвклида». Это — второй акт его «творчества», первый — «Хлыновск» — книжка, которую я в своё время читал, но сейчас не имею пред собой и поэтому не могу писать о ней.
В «Пространстве Эвклида» Козьма Сергеевич Петров-Водкин рассказывает читателю о себе, и пред читателем встаёт человек совершенно изумительных качеств, главнейшим из которых является его безграничная, мягко говоря, фантазия. Вот, например, он рассказывает, как ему «от тоски, от безвыхода и от водки» захотелось достичь края горизонта. Он «бросился наземь» и «увидел землю, как планету». «Обрадованный новым космическим открытием, я стал повторять опыт боковыми движениями головы и варьировать приёмы. Очертя глазами весь горизонт, воспринимая его целиком, я оказался на отрезке шара, причем шара с обратной вогнутостью, — я очутился как бы в чаше, накрытой трёхчетвертьшарием небесного свода. Самое головокружительное по захвату было то, что земля оказалась не горизонтальной, и Волга держалась, не разливаясь, на отвесных округлостях её массива, и сам я не лежал, а как бы висел на земной стене».
Да. Вот как! Напоминаю, что это «космическое открытие» сделано не во сне, а наяву и на 19 странице книги. В конце её, на странице 340, К.С. Петров-Водкин пережил ещё нечто «космическое». Он поднялся на Везувий, и там произошло нижеследующее:
«Извержение началось с первых моих шагов. Гора заходила подо мной, винтом затолкало меня в разные стороны…» «Почернело вокруг меня. Охватило жаром. Я бросился вперёд, когда Везувий как будто присел подо мной и прянул. Загрохотало уже во мне, в мозгу и в каждом мускуле. Я ещё успел воспринять красный блеск, пронизавший тьму, и меня взметнуло, как резиновый мяч, и швырнуло в мягкоту горячего пепла. Сознания я не потерял, но я не мог и не хотел двигаться, погребаемый устилавшими меня лапиллями и пеплом. Никаких связных мыслей у меня не было, но восторг мой не прекращался. Пусть разлетится вдребезги земля подо мной: я ещё дальше, глубже сольюсь с пространством…»

Не слился. И хотя он, Козьма Петров-Водкин, «унюхал близкую гарь, — очевидно, тлело пальто», — но лапилли — куски раскалённой лавы — не причинили ему никакого вреда, горячий пепел оказался для него нежным пухом. Вот каков он, русский родственник немецкого барона Мюнхаузена.
Он предусмотрительно не сообщает, когда именно разразилось это замечательно человеколюбивое извержение Везувия. Он «любил море до захлёба», он, конечно, был сорван волной океана со скалы и, конечно, едва не утонул, но оказался «равномудрым» с океаном. Он вообще чрезвычайно легко ладит со стихиями; впрочем — так же легко он ладит и с людьми.
В Сахаре Петров-Водкин отбился от нападения на него пятерых арабов. Один из них уже «схватил его за колено».
«Сверк ножей, — рассказывает Петров-Водкин, — подсказал мне момент, и я выстрелил вниз, под ноги нападавших». Один из арабов оказался раненым, наш храбрый художник рыцарски перевязал его рану. Но под Римом он всё-таки попал в руки бандитов.
Оказывается, в начале XX столетия «в Риме да и вообще в Италии скапливались бродяги всех стран». И вот сидел Петров-Водкин «на руинах» в Римской Кампанье, и схватили его бандиты, — схватили и, разумеется, утащили куда-то под землю, под «коробовый свод». Там Петров «приподнялся в сидячее положение», и разыгралась ужасная сцена:
«Бородатый вскочил, взмахнул ножом и басом рявкнул:
— Питторе, ни с места или смерть!
— Смерть! — прошипели двое других.
Не знаю почему, мурашки мурашками по спине, но мне понравилось, что бандит назвал меня по профессии.
— Твоя судьба сейчас решится, — мрачно сказал тот же и острием ножа начертил круг на стене. Разделил его чертой пополам.
В левой доле наметил крест, в правой — кружок. Над кружком вывел латинскую букву «Be», а над крестом — «Эм».
— Жизнь! Смерть! — пояснил горбоносый бандит».
Затем бандиты стали метать в кружки ножами, определяя жребий пленника, и, наконец, «закричали в унисон: «Жизнь! Питторе спасён!»

Дальше горбоносый бандит предложил Водкину написать портрет прекрасной Анжелики и купил портрет нашего художника за 250 лир. Прекрасная Анжелика, конечно, влюбилась в Козьму Петрова-Водкина, как это всегда бывало в плохеньких «романах приключений», авторы которых избирали местом действия Италию сороковых — пятидесятых годов XIX столетия.
В искусстве изображения явлений жизни словом, кистью, резцом «выдумка» вполне уместна и полезна, если она совершенствует изображение в целях придать ему наибольшую убедительность, углубить его смысл — показать его социальную обоснованность и неизбежность. «Выдумка» создала «Дон-Кихота» и «Фауста», «Скупого рыцаря» и «Героя нашего времени», «Барона Мюнхаузена», «Уленшпигеля», «Кола Брюньона», «Тартарена» и т. д., — вся «большая» литература пользовалась и не могла не пользоваться выдумкой. Но есть очень хорошее правило, ограничивающее «выдумку»: «Солги, но — так, чтоб я тебе поверил». Духовный родственник «Тартарена из Тараскона», Козьма Петров-Водкин выдумывает так плохо, что верить ему — невозможно. Плохо выдумывает он потому, что, при всей его непомерной хвастливости и самообожании, он человек всесторонне малограмотный. О нём можно бы не говорить, если б книга его не являлась вместилищем словесного хлама. О его поучениях художникам кисти, вероятно, напишет кто-нибудь из них. Моё дело — дать примеры допускаемых Петровым-Водкиным искажений языка и примеры его «философических» суждений. Вот начало 20 главы его книги:
«Всё случившееся неизбежно и неповторимо, потому что нельзя повернуть обратно событие и повторить его в исправленном виде». «Всякая опасность есть канун нашей смерти»… «Железные законы передвигают человека из пейзажа на улицу, с улицы на площадь в ручье себе подобных». «Коротка ли человеческая жизнь, но так мало космических неожиданностей дарит природа, их приходится создавать внутри себя, чтоб всколыхнуть застой окружающего, чтоб нарушить привычность. Да уж не скучна ли очень и вся постройка мира, и уж не бездарно ли он создан? В меня вошло затемнение: я разучился всколыхивать космос».

Таким языком написана вся книга.
Людей он изображает так: скульптор Паоло Трубецкой — «огромный, длиннолицый, с излишками конечностей», приделывает ему «княжеские» руки, а Трубецкой князем не был. Лев Толстой: «Толстовский нос, вовсю утверждающий себя, пучился над усами впавшего рта». Савва Мамонтов: «Одной ногой здесь, другой просверливал Мурманскую железную дорогу».
Мамонтов строил дорогу на Архангельск, а не на Мурман.
На русском языке «заговорил Заратустра», «расширяя» — по мнению Петрова-Водкина — «слишком человеческое», такими словами:
— «Народу служили вы и народному суеверию, вы все, знаменитые мудрецы! — а не истине!» «Но кто же ненавистен народу, как волк собакам: — свободный ум, враг цепей»… «Упрямые и хитрые, как ослы, вы всегда были ходатаями за народ».

«Модернисты» литературы и живописи воспринимали смысл этих слов как «мудрость, до конца освобождающую человека», на самом же деле «расширение» «слишком человеческого» было обнажением классовой, сугубо мещанской сущности «модернизма», «символизма» и прочих попыток спрятаться от суровой действительности.

Современная действительность предъявляет к людям искусства требование, может быть, не очень «деликатное», но вполне законно обоснованное, — требование активного участия в борьбе, начатой всюду в мире вождём трудового народа, коммунизмом, против капитализма — источника всемирного зла и горя, против бесчеловечной, наглой и подлой группы всемирных грабителей, которые, давно утратив свою творческую силу, всё ещё продолжают защищать свою циническую власть над сотнями миллионов людей. Конечная цель этой борьбы — культурное возрождение трудового народа и создание условий, которые обеспечили бы непрерывный рост интеллектуальных сил человека в его борьбе с природой. Что могут внести в этот грандиозный процесс книги А.Белого, Петрова-Водкина и подобных им Нарциссов?
Полагаю, что я ставлю вопрос не праздный. Я указываю на необходимость делать книги, орудия культурного воспитания, простым и точным языком, вполне доступным пониманию наших читателей, — Сиднэй Вэбб насчитывает их от 50 до 60 миллионов. Я возражаю против засорения нашего языка хламом придуманных слов и стою за чёткий образ.
Беру книгу Федора Гладкова «Энергия». Первые две фразы книги таковы:
«Шоссе хлестало бурным напором ветра. Оно неслось издали, из перспективной точки призрачной позёмкой и улетало мимо бушующим плеском гранитных гребешков по обочинам дороги».

Я утверждаю, что этот набор слов лишён смысла. Как это «шоссе» может «хлестать напором ветра», и куда, «мимо» чего оно может «нестись», «улетать» «по обочинам дороги»? Как может «тишина дышать гулом необъятного ливня»? Возможно ли да и следует ли объять «ливень»? «Водкин напёр на людей перед столом и, ломая им головы, схватился за графин и забулькал воду в стакан», — головы-то людям зачем ломать? «Она спала, как черепаха, без сновидений», «Бубликов привораживал его к месту наркотическим взглядом удава», — должно быть гипнотическим, но большие рептилии не обладают свойством гипноза, это свойство приписывается только гремучей змее. Вся книга Гладкова написана таким «шикарным» языком, вся испещрена раздирающими читателя фокусами. Люди у него — «быковато съёживаются», «муравьятся в работе», «брызгают зрачками», «распыляют глаза в ресницах» и, наконец, «в одну секунду меняют множество настроений». Он назойливо твердит — «быком щерился», «смущённо забычился», «быковато шёл», «быковатый», «бычиться», должно быть, думая, что это очень «образно», и не думая о том, что, наткнувшись на такое «нелепое» соединение слов, как «быковато съёжился», читатель представит себе быка, ежа и тоже подумает: как это Фёдор Гладков ухитряется видеть что-то общее между быком и ежом? А молодой, начинающий писатель, следуя примеру старого литератора, напишет: «Слоновато пятился навозный жук» или: «Китовато ныряла утка» и так по этой линии начнёт разрастаться чепуха.
Гладков — «реалист». Реализм он понимает весьма упрощённо, как явствует из всего отмеченного выше, а особенно — из речей героев его. Они у него на странице 33 разговаривают таким языком:
«Посади меня на хороший харч, я зареву сразу на обои дыры». «А зад у вас — тяжелее башки». «Оглобля ваша давно уж чешет вас по заду. Но только зад ваш — безмозглый…» «Выбирай Матрёну-красноармейку… ещё мужнину вонь не выдуло. Какая в бабе сила! Ни пасти, ни власти… У неё борода не на месте».

Это говорят «мужики», «свинтусы и несознательный элемент», как характеризует их некий парень, утверждающий, что у них, мужиков, «зад — безмозглый». Один из героев «Энергии», инженер Шагаев, как будто оправдывает «эмоциональность» языка мужиков Гладкова, он говорит:
«Душа всякого языка — в его интимном лиризме, в его эмоциональности. Язык без постели — абстракция».
Этот Шагаев рекомендует себя человеком «весьма реалистическим». Перед читателем он является как несноснейший болтун и глубокий невежда. Он очень много посеял хлама в романе Гладкова. Впрочем, и другие герои романа не уступают ему в этом деле.
Гладков — старый писатель. Литературная молодёжь, вероятно, учится на его книгах, как надобно писать. Это должно бы внушить Фёдору Васильевичу особенно серьёзное отношение к слову. Всем нам, дорогие товарищи, пора понять, что у нас, в Стране Советов, литература призвана к делу глубочайшей всемирной важности и что никогда ещё и нигде на литераторах не лежало такой ответственности перед читателем, какая возложена на всех нас. И пора понять, что учиться никогда не поздно и что нам необходимо учиться больше, чем людям иного мастерства, ибо мы, выступая в качестве изобретателей новой действительности, тем самым выступаем как «учителя жизни».

Ф. Панфёров — признан как писатель даровитый и занял в литературе нашей место, вполне достойное его. Но и ему следовало бы отнестись к работе своей более серьёзно и внимательно. Первые страницы его «Брусков» написаны чистым языком, реалистически изобретательно и чётко, твёрдо. Но затем он перескакивает в слащавый, многословный и вязкий тон «сказа», к сожалению, усвоенный многими: «…картуз с каркасом с головы смахнул, картузом в Огнева сунул».
Нет никакой надобности совать в одну фразу столько свистящих звуков. «С рыком сорвался с цепи» — тоже не звучно. Да и не «сорвался», а рванулся. «Отмахнулся Захар. Корявой рукой волосы на голове чесанул. В волосах соломинка попалась, её выдрал». Это уже потому плохо, что может быть выражено более наглядно меньшим количеством слов. Не было таких бар, которые купали бы «в вине коней», в это читатель не поверит; слишком много надо вина, чтоб выкупать в нём коня. И — какая же ванна необходима для этой операции? Не поверит и в то, что некая баба «три года колбяшки с золотом за пазухой носила» до того, что у неё тело загнило и черви накинулись. Ладно ли сказано: «Стучала Катя в печи ухватом, будто в огромном пересохшем рте»? Возможен ли рот, способный вместить ухват? Весьма сомнительно, чтоб в самогон клали для крепости «крупное дерьмо». Почему нужно писать «вечерняя серина»? «Скукожился»? Это у Панфёрова такое же любимое словечко, как у Гладкова — «сбычился». Почему трясогузку нужно переименовывать в «трясуху»? В некоторых местностях нашей страны трясуха — лихорадка, малярия. Местные речения, «провинциализмы» очень редко обогащают литературный язык, чаще засоряют его, вводя нехарактерные, непонятные слова. Панфёров пишет, как слышал: «проклит» вместо — проклят. «Проклит» — не характерно для страны, в которой ежегодно церковь проклинала еретиков, бунтовщиков, атеистов и где миллионы сектантов сами проклинали антихристову власть церкви. Всё это — уже не мелочи, когда их так много, и всё это с моей стороны — не «обучение грамматике», как думают некоторые молодые писатели. Мы должны добиваться от слова наибольшей активности, наибольшей силы внушения, — мы добьёмся этого только тогда, когда воспитаем в себе уважение к языку как материалу, когда научимся отсевать от него пустую шелуху, перестанем искажать слова, делать их непонятными и уродливыми. Чем проще слово, тем более оно точно, чем правильнее поставлено — тем больше придаёт фразе силы и убедительности. Пристрастие к провинциализмам, к местным речениям также мешает ясности изображения, как затрудняет нашего читателя втыкание в русскую фразу иностранных слов. Нет смысла писать «конденсация», когда мы имеем своё хорошее слово — сгущение.
Вот Ворис Пильняк в книге «О'кэй» пишет — «лонча и динеря», вместо «завтракая» и «обедая», причём завтрак по-английски произносится «ленч», а не «лонч». Пильняк, писатель вообще очень неряшливый и фокусник, в последней своей книге особенно «распоясался» и небрежничает. Он пишет: «залезали за заборами», «для всех их в их квартирах», «в ванную, принимать душ или ванну», «в заболеваниях манией грандиозой» вместо — манией величия. Его книга испещрена совершенно недопустимой путаницей слов; например, что это значит: «Индивидуализм! никакой одесский»? Или на 73 странице: «Это он путает очень многим по очень много количеству пунктов мозги». Или на 103: «Эйнштейн приехал в Америку как знаменитый певец, приехал так, как он не приезжал ни в одну страну, забросив своё имя поистине в массы таким образом, когда известно, что Эйнштейн предпочитает сандалии, а не твёрдую обувь».
Чему же могут научиться молодые «начинающие» литераторы, видя в книгах «старших богатырей» словесное фокусничество, малограмотное и хвастливое сочинительство, явно безуспешные потуги на «оригинальность стиля», небрежность, недопустимое неряшество работы?
Мною прочитаны десятки книг молодых авторов, и я мог бы дать не одну сотню выписанных мною из этих книг словесных «красот» такого, примерно, вида: «Песенка, близорукая, как пенснэ»; «Нос издавал звучание будильника, опущенного в воду»; «Жена взмывалась над полкой и винтом пролетала по вагону» (в жене ещё жили сновидения); «Утренний подъём жены давал ему победу всего рабочего дня»; «Поскрипывая глиной, течёт чёрствый кирпич» и т. д. Это — из книжки «Мулёля», написанной Ив. Дмитроченко и редактированной М.Чумандриным, который совершенно зря и преждевременно берётся за работу для него непосильную. А.М. Слонимский редактировал книжку В. Матвеева «Разгон совнаркома». Лично я не нашёл в этой книжке «совнаркома» и не нашёл «разгона». В ней действует некто Запрягаев, неустрашимый герой типа Козьмы Петрова-Водкина, и белые офицеры «с чёрными повязками на левом глазу». Они, конечно, вооружены револьверами, но это не мешает Запрягаеву единолично вступить в бой с ними. Эпическая картина боя изображена так:
«Запрягаев схватил дубовый стул и с страшным треском обрушил его на своего соседа. Молодой человек упал на пол, дико и пронзительно закричав. Словно по команде, от соседних столиков к Запрягаеву бросились молодые люди в военной форме. Запрягаев толкнул им навстречу крахмального метр-д-отеля и пару мраморных столиков. Люди сбились в кучу, потом снова кинулись вперёд. К ним присоединились новые, сидевшие дальше от Запрягаева; Запрягаев остатками стула сшиб с ног сперва одного, потом ещё двух. Споткнувшись на них, полетели ещё несколько человек. Бросаясь на Запрягаева, молодые люди сами не давали встать упавшим и невольно мяли их под ногами. Вокруг головы Запрягаева замелькали стулья, потом в руках молодых людей появились обеденные ножи и вилки. Блеснули наганы, но сейчас же исчезли. Очевидно, не желая выстрелами привлечь к себе внимание, молодые люди решили не стрелять. Запрягаев схватил новый стул. Он бросался то вперёд, то в сторону, то назад. Его кололи вилками и ножами, бросали под ноги стулья, стараясь свалить на пол. Он прыгал, стулом сбивал людей и снова прыгал. Иногда ему под ноги попадали люди, — прыгая, он топтал их тяжёлыми сапогами. Дикий вой огласил зал и ворвался в длинные коридоры гостиницы».
«Через полчаса из гостиницы Миронова вышел отряд. В центре отряда шли арестованные — человек пятьдесят».

Я ограничусь этими двумя книжками, они — свеженькие, недавно вышли.
Статейка достаточно мрачная, и загружать её образцами ерунды — я устал. Для увеселения товарищей литераторов приведу нечто анекдотическое: один молодой и бойкий написал в своей книжке такое: «Девушек было четверо; трое из них…» Вот до чего довело человека творчество; забыл, что все девушки женского пола, что это их отличительный от парней признак. Напомню, что для огромного большинства девушек состояние в чине таковых — непрочно и кратковременно. Другой добрый молодец пишет: «Умер он по собственной неосторожности; у него было две сестры…» Но ведь это неосторожность родителей, а не умершего!
Нередко, читая книги молодых, понимаешь, с каким трудом человек искал достойной формы для выражения своей мысли, для включения её в слова, которые дали бы ясный и точный образ. И порою кажется, что, не находя нужных слов в своём лексиконе, автор взял их из первой, попавшейся ему под руку, книги прославленного автора.
Но есть прославленные авторы, которые рисуют словами, например, — так: «Ветер со свистом понёсся по степи и поднял с травою такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колёс. Он дул с чёрной тучи, неся с собою облака пыли, запах дождя и мокрой земли. Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звёзды ещё больше нахмурились, и видно было, как, по краю дороги, кружились, спешили куда-то назад облака пыли и их тени. Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнём, тотчас же снова грохнул гром, чёрные лохмотья тучи поднимались кверху, и одно из них, похожее на мохнатую лапу, потянулось к луне и стёрло её с неба».
Это сделано А.П.Чеховым в его рассказе «Степь» [15], и по этой картине можно учиться писать: всё — ясно, все слова — просты, каждое — на своём месте.
Возьмём теперь книжку литератора Четверикова «Афанасий Ковенчук», редактированную литератором М. Козаковым. В самом начале её автор сочиняет так: «После дневного пекла земля была горяча, как горшок, только что обожжённый в печи искусным гончаром. Но вот в небесной печи догорели последние поленья. Небо стыло, и звенел обожжённый глиняный горшок — земля».
Я должен представить себя живущим на горшке или в горшке, — но мне кажется, что такое местоположение не заслужено мною, читателем. Я не в силах представить небо «печью», в которой горят «поленья». Днём в небе мы видим только солнце, — не думаю, что солнце казалось кому-нибудь похожим на горящее «полено».
Почему земля именно «глиняный» горшок? Разве среди её почв преобладает глина? Правильно ли «гончар» назван «искусным»? Ведь если б он умел делать горшки, как мог бы он оставить на внешних стенках «горшка» — земли — такие огромные куски «глины», какими являются гранитные и осадочные массы горных хребтов Кавказа, Алтая, Памира, Альп, Кордильер, Атласских и Скалистых гор? Я не понимаю: что значит «стынет горшок», точно так же не понимаю, как можно: «верещать пяткой», «думать вокруг себя нахлёстанным мальчишкой кубарем». И не понимаю, как опытный литератор Козаков, редактор книги литератора Четверикова, может относиться к своей работе редактора с такой недопустимой небрежностью?
«Старшие богатыри» литературы нашей как будто не чувствуют и не знают, что на их книгах молодёжь учится и что наш советский читатель кровно заинтересован в добротной, честно — просто и ясно написанной книге.
Мариэтта Шагинян работает в литературе 30 лет и очень довольна своим языком, она сама оповещает об этом в своём «дневнике»: «У меня прозрачный язык, всё видно, о чём я пишу». И — пишет: «Пыль… густая до того, что чихнуть страшно — заползает в глотку и ноздри». Но — ведь чихают именно потому, что пыль уже «заползла» в ноздри, раздражила слизистые оболочки и чихание является именно результатом раздражения. Кстати: пыль — не ползает, а летает. «Прозрачный» язык почтенной литераторши не позволяет видеть, как это можно «лысинкой намокать»? — но указывает, откуда Четвериков получает право писать: «стынет горшком». Невозможно признать «прозрачными» такие словосочетания, как, например: «сипло смычкастит себе что-то по струнам в дырке городского оркестра», «люди притихли, опали, как тесто на остуделых дрожжах». Бывший булочник — я не понимаю: что значит «остуделые» дрожжи? Тесто, взбодрённое дрожжами, «опадает» лишь тогда, когда оно «перестоится», перекиснет. «Окна трясутся, танцуя стеклянные трели», «Чётко играет, гуляя по цитрам рассеянной трелью, румынский оркестр» — это очень напоминает «напевный стиль» А.Белого, но крайне трудно вообразить, как это «оркестр гуляет по цитрам трелью» и как можно окнам «танцовать трели»? Пристрастие Шагинян к «трелям» невольно напоминает странные стихи Марины Цветаевой:
Я любовь узнаю по щели,
Нет! — по трели
Всего тела вдоль.


Возможно, что товарищи писатели обидятся на меня и припишут мне злостное намерение унизить их заслуги перед нашей советской литературой. Я не намерен унижать чьи-либо заслуги, и я имею смелость думать, что заслуги эти ценятся мною правильнее и выше, чем ценят их сами товарищи литераторы. У меня нет желания переоценивать прочно установившиеся репутации, но — в интересах литературы — я обязан сказать, что некоторые из этих репутаций «стоят на кривых ногах», как выразился недавно один из читателей, мой корреспондент, влюблённый в литературу искренно и горячо.
Основное моё намерение сводится к желанию помочь начинающим писателям овладеть всею силой языка, возбудить в них любовь и бережное отношение к материалу, из которого строится книга. Всякий материал — а язык особенно — требует тщательного отбора всего лучшего, что в нём есть, — ясного, точного, красочного, звучного, и — дальнейшего, любовного развития этого лучшего. Вполне естественно, что является необходимость указывать ученикам на недостатки учителей. Эти недостатки, разумеется, есть и у меня, но — не моя вина, что критики и литературоведы не отмечают их, а лично у меня для самокритики не хватает времени, да и опоздал я серьёзно заняться самокритикой.

О пьесах

Наиболее трудно и плохо усваиваются простые мысли. Вот, например, за сто лет до наших дней Гёте сказал: «В деянии начало бытия».
Очень ясная и богатая мысль. Как бы самосильно является из неё такой же простой вывод: познание природы, изменение социальных условий возможно только посредством деяния. Исходя отсюда, Карл Маркс сказал: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».
Простые мысли плохо усваиваются потому, что человечество века прожило в туманах соблазнительной и лукавой мудрости, совершенно необходимой владыкам жизни для того, чтобы скрыть позор, ужас и непримиримость социально-классовых противоречий, которые в наши дни доразвились до мерзостной очевидности, — прикрыть её уже невозможно никаким суемудрием, никакой хитрой ложью. Но издревле данная привычка мудрствовать лукаво всё ещё действует, и особенно крепко сидит она в мозгах людей, не считающих себя ответственными за мерзость жизни. Разуму этих людей простые истины как бы химически враждебны.
О том, чем занимались и занимаются философы, кратко, но вполне вразумительно рассказал баснописец Иван Хемницер в басне «Метафизик». Суть этой басни такова. Некий молодой человек, гуляя в поле и размышляя «о начале всех начал», свалился в яму, откуда своими силами вылезти не мог. Ему бросили верёвку, но. он тотчас же поставил вопрос: «Верёвка — что такое?» Ему сказали, что философствовать о верёвке как «вещи в себе» — не время, — вылезай. Но он спросил: «А время — что?» Тогда его оставили в яме, где он и по сей день рассуждает: необходима ли вселенная, и если необходима, то — зачем?
Метафизики, отрывая мысль от деяния, переносят её в бесплодную область чисто словесных, логических построений, а время постигается только как вместилище движения, то есть — деяния.
Рабочий класс, идущий ныне к власти над миром, является родоначальником нового человечества и совершенно нового отношения к миру, — он наполняет время своей работой и осознаёт весь мир как своё хозяйство.
Художник слова вправе представить себе рабочий класс в образе исторического, всемирного человека, источником самой мощной, всё побеждающей энергии, создателем «второй природы» — материальной и «духовной» культуры.
Работа возбуждает мышление, мышление превращает рабочий опыт в слова, сжимает его в идеи, гипотезы, теории — во временные рабочие истины.
Всякий знает, что превратить слово в дело гораздо труднее, чем дело в слово.
Литератор, работая, одновременно превращает и дело в слово и слово — в дело. Основной материал, с которым работает писатель, — слово.
Народная мудрость очень верно и метко — в форме загадки — определяет значение слова: «Что такое: не мёд, а — ко всему льнёт?»
В мире нашем нет ничего, что не имело бы имени, не было бы заключено в слово. Всё это — примитивно просто, но мне кажется, что значение слова недостаточно освоено молодыми писателями пьес.

Нахожу нужным предупредить, что всё нижеследующее говорится мною не как автором пьесы, а как вообще литератором и театральным зрителем. У нас, к сожалению, вошло в обычай, что молодой человек, написавший одну-две пьесы, воображает себя «сих дел мастером», тотчас же начинает прилаживать к ним газетные статейки или же устные доклады, в коих рассказывает «городу и миру» о методах своего творчества и даже иногда пытается сочинить нечто вроде «теории драмы». В силу соображений, которые в дальнейшем — я надеюсь — будут поняты правильно, я считаю себя вправе последовать дурному примеру. Я написал не две, не пять, а около двадцати плохих пьес и, как старый литератор, обязан поделиться с молодёжью моим опытом.
Пьеса — драма, комедия — самая трудная форма литературы, — трудная потому, что пьеса требует, чтобы каждая действующая в ней единица характеризовалась и словом и делом самосильно, без подсказываний со стороны автора. В романе, в повести люди, изображаемые автором, действуют при его помощи, он всё время с ними, он подсказывает читателю, как нужно их понимать, объясняет ему тайные мысли, скрытые мотивы действий изображаемых фигур, оттеняет их настроения описаниями природы, обстановки и вообще всё время держит их на ниточках своих целей, свободно и часто — незаметно для читателя — очень ловко, но произвольно управляет их действиями, словами, делами, взаимоотношениями, всячески заботясь о том, чтобы сделать фигуры романа наиболее художественно ясными и убедительными.
Пьеса не допускает столь свободного вмешательства автора, в пьесе его подсказывания зрителю исключаются. Действующие лица пьесы создаются исключительно и только их речами, то есть чисто речевым языком, а не описательным. Это очень важно понять, ибо для того, чтобы фигуры пьесы приобрели на сцене, в изображении её артистов, художественную ценность и социальную убедительность, необходимо, чтоб речь каждой фигуры была строго своеобразна, предельно выразительна, — только при этом условии зритель поймёт, что каждая фигура пьесы может говорить и действовать только так, как это утверждается автором и показывается артистами сцены. Возьмём, для примера, героев наших прекрасных комедий: Фамусова, Скалозуба, Молчалина, Репетилова, Хлестакова, городничего, Расплюева и т. д., — каждая из этих фигур создана небольшим количеством слов, и каждая из них даёт совершенно точное представление о своём классе, о своей эпохе. Афоризмы этих характеров вошли в нашу обыденную речь именно потому, что в каждом афоризме с предельной точностью выражено нечто неоспоримое, типическое.
Мне кажется, что отсюда достаточно ясно, какое огромное и даже решающее значение для пьесы имеет речевой язык для создания пьесы и как настоятельно необходимо для молодых авторов обогащать себя изучением речевого языка.
Общим и печальным пороком нашей молодой драматургии является прежде всего бедность языка авторов, его сухость, бескровность, безличность. Все фигуры пьес говорят одним и тем же строем фраз и неприятно удивляют однообразной стёртостью, заношенностью слов, что совершенно не совпадает с нашей бурной действительностью, с тем напряжением творческих сил, в котором живёт страна и которое не может не отражаться и в области словотворчества. Подлое и вредоносное или честное, социально ценное дело превращается на сцене театра в скучный шум бесцветных, небрежно связанных слов.
Мы живём в атмосфере ненависти к нам со стороны дикарей Европы, её капиталистов, нам тоже нужно уметь ненавидеть, — искусство театра должно помочь нам в этом; вокруг и среди нас шипит огорчённое мещанство, — театр, обнажая пред зрителем гнуснейшую сущность мещанина, должен возбуждать презрение и отвращение к нему; нам есть чем гордиться, есть чему радоваться, но всё это не отражается в художественном слове с должной силой. Наша молодая драматургия — ниже героической нашей действительности, а основное назначение искусства — возвыситься над действительностью, взглянуть на дело текущего дня с высоты тех прекрасных целей, которые поставил пред собой рабочий класс, родоначальник нового человечества. Мы заинтересованы в точности изображения того, что есть, лишь настолько, насколько это необходимо нам для более глубокого и ясного понимания всего, что мы обязаны искоренить, и всего, что должно быть создано нами. Героическое дело требует героического слова.
Что искусство никогда не было, не могло быть «самоцелью» для себя — в наши дни это слишком ясно по тому, как трагически обессилело оно вместе с дряхлостью класса, его старого заказчика и потребителя, и как быстро растёт оно вместе с культурно-революционным ростом пролетариата. Так же, как религия, оно в буржуазном обществе служило определённым классовым целям, так же как в области религии, в искусстве были еретики, которые безуспешно пытались вырваться из плена классового насилия и платили за позор слепой веры в «незыблемые истины» мещанства истощающей тревогой неверия в безграничную творческую силу исторического человека, в его неоспоримое право разрушать и создавать.
Лично я причиной неверия считаю отсутствие страсти к познанию и недостаток знаний. Но, разумеется, я не утверждаю, что знание требует веры в него, знание — непрерывный процесс изучения, исследования, и, если оно становится верованием, значит — оно прервалось.
В нашей стране жажда знаний разгорается всё более пламенно; особенно мощно и продуктивно эта жажда заявляет о себе в области науки и техники. Молодые наши учёные и техники изумляют зрелостью своей, пафосом любви к знанию, обилием своих достижений и дерзновением намерений. Молодые литераторы явно недооценивают значение знаний. Они как будто слишком надеются на «вдохновение», но мне кажется, что «вдохновение» ошибочно считают возбудителем работы, вероятно, оно является уже в процессе успешной работы как следствие её, как чувство наслаждения ею. Не совсем уместно и слишком часто молодые литераторы употребляют громкое и тоже не очень определённое церковное словцо — «творчество». Сочинение романов, пьес и т. д. — это очень трудная, кропотливая, мелкая работа, которой предшествуют длительное наблюдение явлений жизни, накопление фактов, изучение языка.

«Творчество» большинства драматургов наших сводится к механическому, часто непродуманному и произвольному сочетанию фактов в рамках «заранее обдуманного намерения», при этом «классовая начинка» фактов взята поверхностно, да так же поверхностно обдумано и «намерение», плохо обдуманное намерение увечит факты, не обнажает их смысла, а к этому добавляется грубая шаблонность характеристик людей по «классовому признаку». Неоспоримо, что «классовый признак» является главным и решающим организатором «психики», что он всегда с различной степенью яркости окрашивает человеческое слово и дело. В каторжных, насильнических условиях государства капиталистов человек обязан быть покорнейшим муравьём своего муравейника, на эту роль его обрекает последовательное давление семьи, школы, церкви и хозяев, чувство самосохранения усиливает его покорность закону и быту; всё это — так. Но конкуренция в недрах муравейника до того сильна, социальный хаос в буржуазном обществе так очевидно растёт, что то же самое чувство самосохранения, которое делает человека покорным слугой капиталиста, вступает в драматический разлад с его «классовым признаком».
В наши дни в среде европейской интеллигенции такие «разлады» становятся обычным явлением, они неизбежно будут количественно возрастать в соответствии с ростом социального хаоса и, естественно, усиливать хаос. Разумеется, далеко не вся масса таких фактов говорит об отмирании или даже ослаблении «классового признака», о наличии глубокого идеологического перерождения, нет, — гораздо чаще дело объясняется просто: старый хозяин одряхлел, разоряется — слуги приближаются к новому хозяину, и вовсе не всегда в намерении работать с ним, а лишь для ознакомления с его качествами. Кроме этого, не следует забывать, что некоторые животные обладают способностью «мимикрии» — способностью подражания окружающей обстановке, слияния с нею в целях самосохранения, самозащиты. Обычно слияние это неглубоко, оно исчезает, как только миновала опасность.
Классическим случаем такой мимикрии является поведение русской «революционной» интеллигенции в 1904–1908 годах. Затем необходимо знать и помнить, что некоторые классово мещанские качества широко распространены, возросли на степень общечеловеческих, что качества эти свойственны даже и пролетариям и что одно дело — взгляды, другое — качества.
Исторический человек, тот, который за 5–6 тысяч лет создал всё то, что мы именуем культурой, в чём воплощено огромнейшее количество его энергии и что является грандиознейшей надстройкой над природой, гораздо более враждебной, чем дружественной ему, — этот человек как художественный образ — превосходнейшее существо! Но современный литератор, драматург имеет дело с бытовым человеком, который веками воспитывался в условиях классовой борьбы, глубоко заражён зоологическим индивидуализмом и вообще является фигурой крайне пёстрой, очень сложной, противоречивой. Поэтому: если мы хотим — а мы хотим — перевоспитать его, нам не следует опрощать сегодняшнего, бытового человека, а мы должны показать его самому себе во всей красоте его внутренней запутанности и раздробленности, со всеми «противоречиями сердца и ума». Нужно в каждой изображаемой единице найти, кроме общеклассового, тот индивидуальный стержень, который наиболее характерен для неё и в конечном счёте определяет её социальное поведение.
«Классовый признак» не следует наклеивать человеку извне, на лицо, как это делается у нас; классовый признак не бородавка, это нечто очень внутреннее, нервно-мозговое, биологическое. Задача серьёзного писателя — построить пьесу на фигурах художественно убедительных, добиться той «правды искусства», которая глубоко волнует и способна перевоспитать зрителя. Вот, например, Уинстон Черчилль, он, конечно, уже не человек, а что-то неизмеримо худшее, он — весьма характерен как существо, у которого классовый признак выражен совершенно идеально в форме его консерватизма и звериной ненависти к трудовому народу Союза Советов. Но если драматург возьмёт его только с этой стороны, — только как существо ненавидящее, — это будет не весь Черчилль и потому — не живой Черчилль. Он, вероятно, обладает ещё какими-нибудь придатками к основному своему уродству, и мне кажется, что, наверное, это придатки убогие, комические. Я совершенно уверен, что у этого лорда есть что-то очень смешное, чего он стыдится, что тайно мучает его и отчего он так злобно пишет свои книги.
Я говорю это, разумеется, предположительно и вовсе не для того, чтоб рассмешить англичан, а чтоб сказать: один только «классовый признак» ещё не даёт живого, цельного человека, художественно оформленный характер.
Мы знаем, что люди — разнообразны: этот — болтлив, тот — лаконичен, этот — назойлив и самовлюблен, тот — застенчив и не уверен в себе; литератор живёт как бы в центре хоровода скупцов, пошляков, энтузиастов, честолюбцев, мечтателей, весельчаков и угрюмых, трудолюбивых и лентяев, добродушных, озлобленных, равнодушных ко всему и т. д. Но и каждое из этих качеств ещё не всегда вполне определяет характер, — весьма часто оно бросается в глаза только потому, что скрыто менее ловко и умело, чем другое, сопутствующее ему, но не совпадающее с ним и поэтому способное слишком явно обнаружить двуличие, «двоедушие» человека.
Драматург имеет право, взяв любое из этих качеств, углубить, расширить его, придать ему остроту и яркость, сделать главным и определяющим характер той или иной фигуры пьесы. Именно к этому сводится работа создания характера, и, разумеется, достигнуть этого можно только силою языка, тщательным отбором наиболее крепких, точных слов, как это делали величайшие драматурги Европы. У нас образцово поучительной пьесой является изумительная по своему совершенству комедия Грибоедова, который крайне экономно, небольшим количеством фраз создал такие фигуры, как Фамусов, Скалозуб, Молчалин, Репетилов, — фигуры, в которых исторически точно отражена эпоха, в каждой ярко даны её классовые и «профессиональные» признаки и которые вышли далеко за пределы эпохи, дожив до наших дней, то есть являются уже не характерами, а типами, как, например, Фальстаф Шекспира, как Мизантроп и Тартюф Мольера и прочие типы этого ряда. Человека для пьесы надобно делать так, чтобы смысл каждой его фразы, каждого действия был совершенно ясен, чтоб его можно было презирать, ненавидеть и любить, как живого. Чтоб достичь этого умения, нужно учиться читать, изучать, изучать людей так же, как читаются, изучаются книги, и надо понять — изучение людей труднее, чем изучение книг, написанных о людях. Вещь, сделанная из железа, ошибочно кажется гораздо более понятной нам, чем сама железная руда.
Люди очень сложны, и, к сожалению, многие уверены, что это украшает их. Но сложность — это пестрота, конечно, очень удобная в целях приспособления к любой данной обстановке, — в целях «мимикрии».
Сложность — печальный и уродливый результат крайней раздробленности «души» бытовыми условиями мещанского общества, непрерывной, мелочной борьбой за выгодное и спокойное место в жизни. Именно «сложностью» объясняется тот факт, что среди сотен миллионов мы видим так мало людей крупных, характеров резко определённых, людей, одержимых одной страстью, — великих людей. И мы видим, что миллионами трудового народа правят или тупоголовые циники, типа консерваторов Англии или типа бывшего президента САСШ Гувера, которого даже американская пресса, не стесняясь, именовала «неумным человеком», или «нищие духом», как, например, Ганди, бездарные авантюристы — Гитлер и подобные ему мошенники, вроде застрелившегося «короля спичек» Крейгера, а в конце концов за такими «героями» стоит интернациональная взаимно и непримиримо враждебная, количественно ничтожная группа капиталистов, — группа мрачных карикатур на человека.
В мире капиталистов произошло нечто, что должно было произойти: овладевая — посредством энергии чернорабочих культуры — стихийными силами и сокровищами природы, люди становятся всё более бессильными и жалкими рабами социальных условий классового государства, и тяжкий гнёт этого рабства начинают чувствовать даже сами организаторы его — капиталисты. Они уже дошли до того, что хотят возвратиться назад, они испуганы, наёмные выразители их чувства и мыслей орут: довольно науки, нужно остановить рост техники.
Некоторые из них уже проповедуют, что преодолеть экономический кризис и безработицу возможно только путём возвращения от машин к ручному труду. Но вместе с этим они всё вооружаются, и Ллойд Джордж недавно заявил: «Мир накануне новой войны». Они не могут жить, не организуя массового истребления народов, они — профессиональные убийцы рабочих масс. Известно, что мы, люди Союза Социалистических Советов, мешаем жить группе всемирных грабителей и убийц и что они очень хотели бы частью — уничтожить нас, частью — обратить в рабство.
Мы живём в стране, где рабочий класс поставил пред собой трудную и прекрасную цель: уничтожить все условия, искажающие людей с детства. Мы боремся за действительную свободу человека, возможную лишь тогда, когда исчезнут все причины зависти, жадности, вражды, и мы твёрдо знаем, что эти причины могут быть и будут уничтожены. В основном смысле политическая и культурная деятельность социалистов Союза Советов сводится не к борьбе против человека, а к борьбе за освобождение человека от всех тех гнусных свойств, навыков и предрассудков, которыми заразила и заражает его выродившаяся, психически нездоровая буржуазия. Мы боремся против зоологического идеализма мещан для того, чтоб создать условия для свободного развития ярких индивидуальностей, для того, чтоб обеспечить всем людям полную свободу творчества во всех областях.
Есть люди, которые не верят, что человека можно перевоспитать, освободить от засоренности пылью и грязью векового насилия. Они не верят, потому что не знают, они сами засорены, но до того уже, что не способны знать, не способны изучать жизнь, видеть её грязный, постыдный ужас и вооружаться творческим гневом на борьбу с организаторами ужаса. Это люди ленивого и равнодушного ума, они хотят жить спокойно — и только. Некоторые из них прячутся от жизни за примитивными мыслишками о смерти, утверждая, например, что «смерть — самый значительный момент жизни» и что «нормальная психология второй половины жизни человека есть психология приготовления к смерти». Вот это, наверное, правда, ибо речь идёт о психологии мещанского, одряхлевшего, умирающего общества. Нам размышлять о смерти — некогда, мы взяли в свои руки жизнь и перестраиваем её, — это крайне трудная работа, требующая непрерывного, героического напряжения всех сил воли и разума.
В Союзе Социалистических Советов зарождается новое человечество.
Когда строят новое здание, не думают о землетрясении, которое, может быть, уничтожит его. У нас нет охоты прятаться от жизни в бесплодных и юмористических размышлениях о катастрофах космоса, о том, что — может быть — через миллион лет наше солнце погаснет. Мы проходим суровую школу самообразования, мы учимся мыслить на процессах нашего труда, и на результатах его мы познаём тайны мира через труд, и мы действительно преображаем жизнь. Кое в чём, разумеется, мы ошибаемся, но не ошибаются только мёртвые, ибо они не действуют.
Среди нас есть непохороненные мертвецы, они ещё пьют, едят, ходят по улицам и дышат, но всё вокруг отравляют тягостным запахом тления. Но они уже скоро исчезнут, — возвратят в хозяйство природы ту ценную материю, из которой они созданы и которой пользуются во вред окружающим их и самим себе.
Вероятно, многое из того, что сказано выше, можно бы не говорить только для того, чтоб напомнить нечто известное: мы живём в эпоху, глубоко, небывало, всесторонне драматическую, в эпоху напряжённого драматизма процессов разрушения и созидания. Но понимают это только те, кто делает, а мы всё ещё живём и действуем в окружении солидного количества людей, соблазнённых пошлостью безделья, среди зрителей, которые созерцают и наблюдают для того, чтоб критикой ошибок действия оправдать своё бездействие и умилиться невинностью своей, ибо они никого не трогают до поры, пока им не представится возможность безопасно и безответственно подставить ножку ближнему или положить камень на пути его.
В наши дни человек подвергается разнообразнейшим воздействиям буйно взвихренной действительности, он переживает в себе самом борьбу индивидуалиста с социалистом, борьбу противоречий непримиримых, столкновение качеств, унаследованных им под гнётом векового насилия мещанства, с решительным и суровым требованием истории, — с требованиями партии рабочего класса, призванного историей быть родоначальником нового человечества. Есть люди, у которых классовое, революционное самосознание уже переросло в эмоцию, в несокрушимую волю, стало таким же инстинктом, как голод и любовь, но есть и люди, самосознание которых как бы лежит на поверхности их разума и, легко поддаваясь ударам боевой действительности, непрерывно колеблется слева направо и обратно.
Отношение людей к миру удобно — хотя это будет несколько грубовато — разместить в четыре формы: мироощущение, то есть пассивное ощущение действительности как цепи различных и неустранимых противодействий росту и движению человека; миросозерцание — настроение равнодушное и «объективное», доступное только тем, кто ещё обеспечен сытостью, покоем, безопасностью и уверен, что на его век всего этого хватит; мировоззрение — система «рациональных» взглядов, усвоенных в семье и школе, дополненных чтением разнообразных книг, — о человеке, обладающем такими универсально гибкими взглядами, прекрасно и метко сказано:
Что ему книга последняя скажет,
То на душе его сверху и ляжет.


А самым драматическим героем современности является человек миропонимания, — он стремится изучить и понять мир в целях полного освоения его как своего хозяйства. Он — человек нового человечества, большой, дерзкий, сильный, — поэтому он так яростно ненавистен людям старого мира.
Наши молодые драматурги находятся в счастливом положении, они имеют перед собой героя, какого ещё никогда не было, он прост и ясен так же, как велик, а велик он потому, что непримирим и мятежен гораздо больше, чем все дон-Кихоты и Фаусты прошлого. Именно таким должен видеть его драматург для того, чтоб помочь ему почувствовать таким же себя.
Наше искусство должно встать выше действительности и возвысить человека над ней, не отрывая его от неё. Это — проповедь романтизма? Да, если социальный героизм, если культурно-революционный энтузиазм творчества новых условий жизни в тех формах, как этот энтузиазм проявляется у нас, — может быть наименован романтизмом. Но, разумеется, этот романтизм недопустимо смешивать с романтизмом Шиллера, Гюго и символистов.
Драматурги наши ещё и потому счастливы, что они могут писать пьесы, не стесняя себя «каноном» и «традициями», ибо взятых в строгом смысле понятий канона и традиций у нас, в русской драматургии — не было, и — на мой взгляд — не было драмы в той форме, как её создала Европа. Прекрасные наши комедии «Горе от ума», «Ревизор», «Плоды просвещения» отнюдь не хуже комедий Мольера и Бомарше, но у нас не было Шекспира, Кальдерона, Лопе-де-Вега, Шиллера, Клейста и Гюго, не было даже таких ловких и умных фабрикантов пьес, как Скриб, Ожье, Пальерон, Сарду и т. д. Признано, — да и очевидно, — что у нас драма не достигла той высоты, которой достигла она на Западе — особенно в Испании и Англии — уже в средневековье. Это объясняется тем, что на Западе драма развивалась из материала «народного творчества». Гораздо раньше Христофора Марлоу и почти за двести лет до Гёте ремесленники Англии и Германии во дни своих цеховых праздников разыгрывали самодельную «Комедию о докторе Фаусте». Гёте, работая над «Фаустом», пользовался стихами нюренбергского сапожника Ганса Сакса, который жил и помер в XVI веке.
Европейские драматурги не брезговали фольклором — устным поэтическим творчеством трудового народа, пользовались они песнями трубадуров, мейстерзингеров. У нас до начала XVII века тоже были свои «лицедеи» — скоморохи, свои мейстерзингеры-«калики перехожие», они разносили по всей стране «лицедейства» и песни о событиях «великой смуты», об «Ивашке Болотникове», о боях, победах и о гибели Степана Разина.
Но когда воцарился первый Романов, а особенно при сыне его Алексее, церковь и боярство истребили «скоморохов» и калик перехожих, а тех холопов, которые помнили и пели скоморошьи песни, велено было «нещадно бить кнутом». Кнутобойное отношение правительства к народной поэзии очень крепко и надолго вошло в страшный русский быт — ещё в тридцатых годах XIX столетия в Нижнем Новгороде били кнутом «слободского кузнеца Семёна Нечесу за паскудные песни про Бонапарта».
Русские литераторы-дворяне, за исключением всеведавшего Александра Пушкина, не обратили внимания на фольклор, крайне богатый драматическим материалом; впрочем, они не касались и материала истории, может быть, потому, что предки их делали историю отменно скверно. Трудно представить, например, кого-либо из князей Трубецких, который в XIX веке решился бы правдиво написать роман или пьесу на тему о поведении князя Трубецкого, одного из героев «семибоярщины».
Основное требование, предъявляемое к драме: она должна быть актуальна, сюжетна, насыщена действием. Основоположником русской драматургии считается Островский, знаток языка и талантливейший изобразитель быта русских, точнее — московских купцов. Его пьесы всегда сюжетны; чтобы убедиться в этом, стоит только вспомнить их титулы: «Не в свои сани не садись», «Не так живи, как хочется», «Правда — хорошо, а счастье — лучше», «Свои собаки дерутся — чужая не приставай», «Не было ни гроша, да вдруг алтын», «На всякого мудреца довольно простоты» и т. д. Всё это бытовые комедии, написанные в целях обличения поразительного невежества, самодурства, мракобесия сытых и пьяных дикарей. Но комедия требует иронии, сарказма, а Островский был богат лишь одним добродушным юмором.
Талантливость его пьес неоспорима, но обличительная сила их невелика, и даже можно думать, что добродушие автора нравилось обличаемым зрителям. Возможно, что они искренно забавлялись, видя себя на сцене только домашними животными в длинных сюртуках, в шёлковых платьях, и, видя себя таковыми, нимало не стыдились утраты человеколюбия, даже не чувствовали этой утраты.
Я не представляю, чему мог бы научиться у Островского современный молодой драматург. Другой наш крупнейший деятель театра А.П. Чехов создал — на мой взгляд — совершенно оригинальный тип пьесы — лирическую комедию. Когда его изящные пьесы играют как драмы, они от этого тяжелеют и портятся. Герои его пьес — интеллигенты из тех, которые всю жизнь свою старались понять: почему так неудобно сидеть в одно и то же время на двух стульях? Меньше всего сейчас нам необходима лирика.
Следует упомянуть о пьесах Леонида Андреева. О них, быть может, несколько зло, но правильно было сказано: «Нельзя же ежедневно питаться только мозгами, да к тому ещё они — всегда недожарены!»
Наконец, я обязан сказать кое-что и о себе, ибо есть опасность, что моя «драматургия», ныне чрезмерно восхваляемая, способна соблазнить молодых людей на бесполезное изучение её и — того хуже — на подражание ей. Наша критика обычно слишком торопится — и хвалит и порицает, но недостаточно хорошо и внимательно читает.
Вот, например, один из критиков заявляет по поводу «Егора Булычова»:
«Совершенно очевидно, что здесь надо говорить о новой технике драматургии, так как решающим критерием является критерий практики, а практика говорит об огромном воздействии Горького-драматурга, о большой мощи горьковского театра. Этот горьковский театр надо изучать».

Нет, изучать — не надо, потому что — нечего изучать. Я написал почти двадцать пьес, и все они — более или менее слабо связанные сцены, в которых сюжетная линия совершенно не выдержана, а характеры — недописаны, неярки, неудачны. Драма должна быть строго и насквозь действенна, только при этом условии она может служить возбудителем актуальных эмоций, настоятельно необходимых в наши дни, когда требуется боевое, пламенное слово, которое обжигало бы мещанскую ржавчину душ наших.
Одна из моих пьес держится на сцене 30 лет, но — это недоразумение, ибо она устарела. Я думаю, что мне следует рассказать историю этой пьесы. Она явилась итогом моих почти двадцатилетних наблюдений над миром «бывших людей», к числу которых я отношу не только странников, обитателей ночлежек и вообще «люмпенпролетариат», но и некоторую часть интеллигентов — «размагниченных», разочарованных, оскорблённых и униженных неудачами в жизни. Я очень рано почувствовал и понял, что люди эти — неизлечимы. Коноваловы способны восхищаться героизмом, но сами они — не герои и лишь в редких случаях «рыцари на час».
Коноваловых я встречал и в среде интеллигентов. Когда я писал Бубнова, я видел перед собой не только знакомого «босяка», но и одного из интеллигентов, моего учителя. Сатин — дворянин, почтово-телеграфный чиновник, отбыл четыре года тюрьмы за убийство, алкоголик и скандалист, тоже имел «двойника» — это был брат одного из крупных революционеров, который кончил самоубийством, сидя в тюрьме. Побывав в толстовских колониях — в Тверской и Симбирской, — я и почувствовал в них нечто общее с «ночлежкой» Кувалды.
Конец восьмидесятых и начало девяностых годов можно назвать годами оправдания бессилия и утешения обречённых на гибель. Литература выбрала героем своим «не-героя», одна из повестей того времени так и была озаглавлена: «Не герой». Эта повесть читалась весьма усердно. Лозунг времени был оформлен такими словами: «Наше время — не время великих задач», — «не-герои» красноречиво доказывали друг другу правильность этого лозунга и утешались стишками:
Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат!
Кто бы ты ни был — не падай душой!
Верь: настанет пора, и погибнет Ваал!


Особенным успехом в роли утешителя пользовался Михаил Меньшиков, сначала — сотрудник либеральной «Недели», а затем — один из столпов «Нового времени», газеты, которую Салтыков-Щедрин убийственно метко назвал «Чего изволите?» Пошленькие книжки Меньшикова «О любви» и «О писательстве» жадно читались мелкой служебной интеллигенцией, особенно сельскими учителями, крупной культурной силой того времени. Очень много учителей и юношества засорило и вывихнуло себе мозги этими книгами.
Но кроме пошлейшего лицемера Меньшикова, было много утешителей, примирителей и проповедников на тему: «Придите ко мне все страдающие и обременённые, и аз упокою вы». Философическую паутину на эту тему усердно ткал и человек такого высокого давления, как автор книг: «Исповедь», «В чём моя вера?», «Царство божие внутри нас» и т. д.
Всюду проповедовалось человеколюбие. В теории оно распространялось на всех людей без различия классов и сословий, но на практике некоторых Василиев именовали Василиями Ивановичами, а большинство — Васьками, кое-которых Марий — Марьями Васильевнами, всех остальных — Машками.
С полной уверенностью могу сказать, что призывы сверху «не падать душою» до слуха Васек и Машек не достигали и процесс падения душ в ядовитую грязь быта совершался обычно непрерывно и многообразно, как всегда.
Утешители с верхних этажей жизни имели огромное количество двойников в низах, в трудовой массе. Я очень внимательно прислушивался и присматривался к ним. Они были не так хитро заперты суемудрием и спрятаны в празднословии, как люди верхних этажей. Сразу открывалось, что вот этот утешает искренно, он заговаривает свою «зубную боль в сердце» и знает, как она мучительна для людей. Но утешитель такого типа встречался очень редко. Наиболее распространён среди бродяг и странников «по святым местам» утешитель-профессионал, ремесленник, — он утешает потому, что за это — кормят. С такими утешителями вполне выдерживают сравнение современные европейские журналисты из тех, которые утешают «страдающих и обременённых» капиталистов.
Наиболее отвратительным типом утешителя является честолюбец, человечишка, который возвеличивает себя в своих глазах игрой на страданиях людей, ничтожество, которое хочет быть заметным и не только уважаемым, но и любимым. Таких не мало.
И, наконец, есть ещё весьма большое количество утешителей, которые утешают только для того, чтоб им не надоедали своими жалобами, не тревожили привычного покоя ко всему притерпевшейся холодной души.
Самое драгоценное для них именно этот покой, это устойчивое равновесие их чувствований и мыслей. Затем, для них очень дорога своя котомка, свой собственный чайник и котелок для варки пищи. Котелок и чайник предпочитают медные. Утешители этого ряда — самые умные, знающие и красноречивые. Они же поэтому и самые вредоносные. Именно таким утешителем должен был быть Лука в пьесе «На дне», но я, видимо, не сумел сделать его таким.
Из всего сказанного мною об этой пьесе, надеюсь, ясно, до какой степени она неудачна, как плохо отражены в ней изложенные выше наблюдения и как она слаба «сюжетно». «На дне» — пьеса устаревшая и, возможно, даже вредная в наши дни.
Хотя эта «самокритика» запоздала, но я должен сказать, что явилась она, конечно, не сейчас, в 1932 году, а ещё до Октября. Я считаю её небесполезной для тех молодых товарищей, которые слишком торопливо и непродуманно обрабатывают материал своих наблюдений. В наши дни утешитель может быть показан на сцене театра только как фигура отрицательного значения и — комическая.
Исторический, но небывалый человек, Человек с большой буквы, Владимир Ленин, решительно и навсегда вычеркнул из жизни тип утешителя, заменив его учителем революционного права рабочего класса. Вот этот учитель, деятель, строитель нового мира и должен быть главным героем современной драмы. А для того, чтоб изобразить этого героя с должной силой и яркостью слова, нужно учиться писать пьесы у старых, непревзойдённых мастеров этой литературной формы, и больше всего у Шекспира.

Война сорнякам

«Комсомольская правда» призывает всесоюзную молодёжь на войну против сорных трав. Это — серьёзнейшее дело, и, начиная его, комсомол ещё раз внушительно говорит о своём культурном росте, о своей политической зрелости. В стране, где объявлена и успешно развивается беспощадная борьба, — «борьба на истребление» против двуногих хищников и паразитов пролетариата — строителя нового мира, вполне планомерно и естественно начать трудное дело истребления вредителей растительного мира, истребление паразитов, которые засоряют, отравляют, пожирают огромное количество трудового хлеба. Наверное, вслед за всесоюзным походом против сорных трав будет объявлен такой же поход против крыс, мышей и прочих грызунов, уничтожающих огромное количество зерна и пищевых продуктов.
Есть у трудового человечества немало врагов в мире насекомых и в мире микроорганизмов — они, вредители здоровья, тоже должны быть истреблены. Так, перед несокрушимой и всё растущей энергией молодого класса, призванного историей очистить землю от паразитизма, встают всё новые боевые задачи, воспитывая, расширяя, углубляя волю класса к созданию новых условий социальной жизни, новой культуры.
Чем выше, чем более ясно и твёрдо поставлена цель, тем быстрее идёт рост разума и воли, двух сил, которые, в прочном соединении, преодолевают все препятствия по пути к цели, как в этом убеждают нас 15 лет изумительной работы компартии, созданной рабочим классом, — организационного центра разума и воли пролетариата.
Мои дружеские пожелания комсомолу очень кратки: больше внимания науке! В деле борьбы пролетариата за власть над миром наука — самое острое и мощное оружие. А затем я, разумеется, всем сердцем желаю вам, товарищи, полного успеха в начатой вами серьёзнейшей работе и верю в успех её.

Комментарии

Под красными знамёнами

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 120 от 1 мая.
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, просмотренному автором при подготовке второго издания указанной книги. Текст сверен с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

Весь мир смотрит на нас Из выступления на встрече со вновь вступающими в партию

Впервые напечатано после смерти автора в газете «Комсомольская правда», 1938, номер 99 от 1 мая, с подзаголовком: «Из стенограммы выступления на встрече со вновь вступающими в партию. Москва. 1931 год (Публикуется впервые)».
В авторизованные сборники речь не включалась.
Печатается по тексту газеты «Комсомольская правда».
В одной статье я написал… — в статье «По поводу одной легенды», см. том 25 настоящего издания.

Ударники в литературе

Впервые напечатано в газете «Ленинградская правда», 1931, номер 138 от 21 мая, и под заглавием «Ударники — в литературу» — в журнале «Наши достижения», 1931, номер 5, май.
В «Наших достижениях» напечатано в виде вступительной статьи к номеру журнала, составленному из очерков, написанных рабочими-ударниками. Журнальный текст статьи начинался следующим абзацем, опущенным при перепечатках:
«Эта книга построена целиком на материале «ударников». Они, являясь одним из оригинальнейших достижений советской эпохи и действительности, рассказывают о своих достижениях в области организации труда, который, создавая различные ценности, создаёт величайшую из них — социалистическое государство, первую на земле крепость мирового пролетариата»

(журнал «Наши достижения», 1931, номер 5, стр.1).
Статья «Ударники в литературе» включалась в книгу М. Горького «Статьи о литературе и литературной технике», а также во все издания сборника «О литературе».
Печатается по тексту второго издания сборника «О литературе».
Но на съезде комсомола… — имеется в виду IX съезд ВЛКСМ, состоявшийся в январе 1931 года
…на съезде Советов… — В марте 1931 года состоялся VI Всесоюзный съезд Советов.

Ответ интеллигенту

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 138 от 21 мая и номер 139 от 22 мая.
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, просмотренному автором для второго издания указанной книги (Архив А.М. Горького).
Недавно я поместил в советской прессе статью по поводу книги Брема… — имеется в виду статья «О работе неумелой, небрежной, недобросовестной и т. д.» в томе 25 настоящего издания.

Ленинградским работницам и крестьянкам Беседы о жизни

Впервые напечатано в журнале «Работница и крестьянка», 1931, номер 9, май.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту журнала «Работница и крестьянка», сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького),

[Приветствие рабочим завода «Большевик»]

Впервые напечатано в «Красной газете», 1931, 21 мая, и в газете «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 139 от 22 мая.
Завод «Большевик» — бывший Обуховский завод.
Приветствие написано М. Горьким ко дню тридцатилетия Обуховской обороны (7 [20] мая 1901 года).
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по рукописи (Архив А.М. Горького).

12 миллионов 838 тысяч хозяйств в колхозах

Впервые напечатано в газетах «Правда», 1931, номер 147 от 30 мая, и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 148 от 31 мая.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

О литературе и прочем

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 157 от 9 июня.
Включалось во все издания сборника статей М. Горького «О литературе».
Печатается по тексту второго издания указанного сборника.
Присутствуя на обширном и шумном собрании… — По-видимому, имеется в виду собрание писателей и критиков, состоявшееся 30 мая 1931 года на квартире у М. Горького в Москве
…«шумят народные витии»? — изменённая строка из стихотворения А.С. Пушкина «Клеветникам России». У Пушкина: «О чём шумите вы, народные витии?».
«Есть наслаждение в бою!» — изменённая строка из произведения А.С. Пушкина «Пир во время чумы». У Пушкина: «Есть упоение в бою».

Беседа с молодыми ударниками, вошедшими в литературу

Впервые под заглавием «Ударник в литературе» напечатано в газете «Комсомольская правда», 1931, номер 217 от 8 августа, и под заглавием «Беседа с молодыми ударниками, вошедшими в литературу», — в книжке М. Горького «Две беседы», М, 1931 в сокращённом виде, под заглавием «Ударники идут в литературу», опубликовано в «Красной газете», 1931, номер 186 от 8 августа (вечерний выпуск).
Текст представляет собой переработанную автором для печати стенограмму его беседы с молодыми рабочими, участниками литературной группы при газете «Комсомольская правда» (Литературная бригада имени Демьяна Бедного). Беседа состоялась 11 июня 1931 года, в Москве, в Доме актёра.
В рукописях сохранилось три различных заглавия «Беседы…»:
1) Беседа с писателями-ударниками,
2) О прозе,
3) Об языке (Архив А.М. Горького). В авторизованные сборники «Беседа…» не включалась.
Печатается по тексту брошюры «Две беседы», сверенному с авторизованной стенограммой (Архив А.М. Горького)
…недавно вышла книга Воскресенского, в которой он изобразил новое студенчество… — Очевидно, речь идёт о романе Ф. Воскресенского «Степь и город», 1930
…книгу Ильина о пятилетке. — Имеется в виду книга М. Ильина «Рассказ о великом плане», М.-Л. 1930.
Череванин — герой повести Н.Г. Помяловского «Молотов»
…последовать примеру рабкора Лаврухина… — имеется в виду книга Д.И. Лаврухина «По следам героя» [1930].
«Вошли две дамы, обе девицы» — Цитата из романа Ф.М. Достоевского «Подросток», часть 1, глава 2.
КУТВ — Коммунистический университет трудящихся Востока имени товарища Сталина; создан по инициативе И.В. Сталина в 1921 году в Москве.

Беседа с писателями-ударниками по вопросам, предложенным рабочим редакционным Советом ВЦСПС

Впервые в сокращённом виде напечатано в журнале «Литературная учёба», 1931, номер 1, по выправленной М. Горьким стенограмме беседы, состоявшейся 12 июня 1931 года во Дворце труда при участии трёхсот рабочих-ударников.
В авторизованные сборники «Беседа…» не включалась.
Печатается по тексту журнала «Литературная учёба», сверенному с правленной М. Горьким стенограммой (Архив А.М. Горького).
Я сегодня был на пленуме ЦК — Пленум ЦК ВКП(б) состоялся 11–15 июня 1931 года. Его работой руководил И.В. Сталин. Пленум обсудил следующие вопросы: 1) Предварительные итоги сева и задачи уборочной кампании; 2) Железнодорожный транспорт и его очередные задачи; 3) О московском городском хозяйстве и о развитии городского хозяйства
…«чтобы словам было тесно — мыслям просторно». — Из стихотворения Н.А. Некрасова «Форма».
Книжка эта напечатана… — Книга К. Гудка-Еремеева «Донбасс героический» с предисловием М. Горького издана Московским товариществом писателей в 1931 году
…я помню, как, подходя к Тихону Задонскому… — В 1891 году М. Горький, странствуя по Руси, посетил монастырь Тихона Задонского.

Письмо работницам фабрики «Туркшёлк» по поводу присвоения фабрике имени М. Горького

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» (под заглавием «За новую, светлую, разумную жизнь») и, 1931, номер 162 от 14 июня.
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, просмотренному автором для второго издания указанной книги (Архив А.М. Горького).

К иностранным рабочим

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 175 от 27 июня.
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, просмотренному автором для второго издания указанной книги (Архив А.М. Горького)
…вы приехали в Союз Советов… — В июне 1931 года Советский Союз посетили делегации промышленных рабочих Италии, Германии и других стран.

Редакции журнала «Молодой большевик»

Впервые напечатано одновременно в газетах «Комсомольская правда» и «Ленинградская правда», 1931, номер 192 от 14 июля, и в журнале «Молодой большевик», номера 14 и 15 (под заглавием «Вы обязаны знать сокровища страны своей»).
Письму М. Горького в газетах предпослана следующая редакционная заметка:
«Редакция журнала «Молодой большевик» (орган МК ВЛКСМ) выпускает в ближайшее время специальный номер журнала, посвящённый вопросам изучения и освоения природных богатств нашей страны. Установка и план этого номера были изложены редакцией в письме товарищу Горькому. В ответ редакцией получено от Алексея Максимовича публикуемое ниже письмо».

Письмо датировано автором 13 июля 1931 года.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Комсомольская правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

Горнякам шахты «Наклонная ветка»

Впервые напечатано в газете «Комсомольская правда», 1931, номер 193 от 15 июля, с сообщением редакции, что шахта «Наклонная ветка» — «одна из передовых, план второго квартала выполнила полностью, и программа добычи угля систематически повышается»; «шахтёры «Наклонной» обратились к товарищу Горькому со специальным рапортом о своей победе на угольном фронте и сообщили, что считают себя вправе присвоить своей шахте его имя». Письмо М. Горького является ответом на рапорт горняков.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Комсомольская правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького)
…Ленин правильно сказал… — М. Горький по памяти цитирует статью В.И. Ленина «О значении золота теперь и после полной победы социализма» (В.И. Ленин, Сочинения, изд.4-е, т.33, стр.89).

Логика истории

Впервые напечатано в «Красной газете», 1931, номер 166 от 16 июля (вечерний выпуск).
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, правленному автором при подготовке второго издания указанной книги (Архив А.М. Горького). Текст сверен с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького)
…Сакко и Ванцетти… — см. примечание к статье «[Ответ на анкету американского журнала]» в томе 25 настоящего издания
…в эти дни дожидаются смерти 8 негров… — см. об этом подробнее в статье М. Горького «Террор капиталистов против негритянских рабочих в Америке» в настоящем томе.

Предисловие [к воспоминаниям Н. Буренина]

Впервые напечатано в брошюре Н. Буренина «Из жизни большевистского подполья», М. 1933. Написано в 1931 году (машинопись датирована автором: 20.VII.1931).
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту названной брошюры, сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького)
…один из министров народного просвещения нашёл необходимым затруднить поступление в гимназии «кухаркиных детей»… — В 1887 году царский министр народного просвещения И.Д. Делянов распорядился не принимать в гимназии «детей кучеров, лакеев, поваров, мелких лавочников». Либеральная печать того времени называла этот приказ министра «походом против кухаркиных детей».

Рабочие и крестьяне не позволят себя обмануть

Впервые напечатано в «Красной газете», 1931, номер 179 от 31 июля (вечерний выпуск).
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, просмотренному автором для второго издания указанной книги (Архив А.М. Горького).

Участникам гражданской войны

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 209 от 31 июля, и в журнале «Литературная учёба», 1931, номер 1.
Статья датирована автором 30 июля 1931 года.
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, правленному автором для второго издания указанной книги. Текст сверен с рукописью (Архив А.М. Горького).
«История гражданской войны» — 31 июля 1931 года было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) об издании «Истории гражданской войны». Инициатором этого мероприятия явился М. Горький, который и руководил работой главной редакции до конца своей жизни
…армия Комуча… — Комуч — «Комитет членов учредительного собрания» — мелкобуржуазная эсеровская организация, действовавшая в Самаре с 8 июня до начала декабря 1918 года как орган контрреволюционной власти на территории среднего Поволжья
…участники «зелёного движения»… — «Зелёными» назывались во время гражданской войны 1917–1921 годов дезертиры, уклонявшиеся от мобилизации и скрывавшиеся в лесах.

Годовщина исторического постановления

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 223 от 14 августа; под заглавием «Историческая годовщина» — в газете «Комсомольская правда», 1931, номер 223 от 14 августа.
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, подготовленному автором для второго издания указанной книги. Текст сверен с рукописью (Архив А.М. Горького)
…«обезьяний процесс»… — см. примечание к статье «О литературе» в томе 25 настоящего издания
…всеобщее начальное обучение. — Решением XVI съезда ВКП(б) от 25 июля 1930 года в СССР было введено всеобщее обязательное начальное обучение.

Не забывать ни на минуту…

Впервые напечатано в объединённом номере журналов «Смена» и «Ячейка», 1931, номера 22–23 [20 августа].
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту журнала «Смена»-«Ячейка», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

Рабочим Магнитостроя и другим

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 232 от 23 августа.
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту второго издания названной книги, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького)
…я напомню то, что сказал товарищ Сталин… — М. Горький цитирует по памяти слова И.В. Сталина из его речи «О задачах хозяйственников» (1931). И.В. Сталин говорил: «Максимум в десять лет мы должны пробежать то расстояние, на которое мы отстали от передовых стран капитализма. Для этого есть у нас все возможности. Не хватает только уменья использовать по-настоящему эти возможности. А это зависит от нас. Только от нас! Пора нам научиться использовать эти возможности» (И.В. Сталин, Сочинения, т.13, стр.41).

Террор капиталистов против негритянских рабочих в Америке

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 233 от 24 августа.
Написано 20–21 августа 1931 года, о чём свидетельствует пометка в авторизованной машинописи.
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту второго издания указанной книги, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

«История фабрик и заводов»

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 247 от 7 сентября, и в журнале «Литературная учёба», 1931, номер 3.
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, подготовленному автором для второго издания указанной книги. Текст сверен с рукописью, двумя авторизованными машинописями (Архив А.М. Горького) и первопечатными текстами.
Рабочие создали завод, они же и должны написать историю его создания… — Предложение М. Горького о создании истории фабрик и заводов было одобрено постановлением ЦК ВКП(б) от 10 октября 1931 года. В системе Огиза (Объединение государственных издательств) было образовано государственное издательство «История заводов». М. Горький стал одним из главных руководителей политической редакции и редакционного совета нового издательства.
К работе над созданием истории фабрик и заводов были привлечены писатели и рабочие многочисленных заводов и фабрик.
Первым томом, выпущенным издательством, была книга «Люди Сталинградского тракторного», вышедшая в 1933 году с предисловием М. Горького. Вслед за этой книгой при жизни писателя вышла книга «Были горы Высокой. Рассказы рабочих Высокогорского железного рудника о старой и новой жизни».
ВСНХ — Высший совет народного хозяйства, образован в декaбpe 1917 года.
ВАРНИТСО — Всесоюзная ассоциация работников науки и техники для содействия социалистическому строительству СССР.

Засуха будет уничтожена

Впервые напечатано в газете «Комсомольская правда», 1931, номер 248 от 8 сентября, с следующим предисловием от редакции:
«Отклик и призыв величайшего писателя адресован учёным и трудящимся нашей страны. Пытливая исследовательская мысль, знания и накопленный опыт у нас должны активно способствовать определению конкретных путей борьбы миллионов со стихией. Социалистический счёт учёным СССР, опубликованный «Комсомольской правдой» и «Крестьянской газетой», должен встретить живейший отклик в среде научных работников, хозяйственников и широких масс рабочих, колхозников, молодёжи, комсомольцев.
Мы ждём от научных учреждений и хозяйственных организаций, ячеек и комитетов конкретных мероприятий по включению в борьбу с засухой».

В авторизованные сборники статья не включалась.
Печатается по тексту газеты «Комсомольская правда», сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).
Философы пытались объяснить мир… — М. Горький цитирует по памяти одиннадцатый тезис о Фейербахе К. Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах. Госполитиздат, т. II, М. 1952, стр.385).

Следуйте примеру рабочего класса Союза Советов

Впервые напечатано в газете «Ленинградская правда», 1931, номер 263 от 23 сентября, и в ряде других газет — под заглавиями: «История командует: вперёд!», «О международной рабочей помощи».
Включалось в первое и второе издания книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту, просмотренному автором для второго издания указанной книги. Текст сверен с рукописью (Архив А.М. Горького).
Межрабпом (Международная рабочая помощь) — международная рабочая организация, созданная в 1921 году. Оказывала материальную помощь революционным борцам во всём мире, участвовала в политических кампаниях борьбы за освобождение революционных борцов из капиталистических тюрем, в кампаниях борьбы против империалистического террора
…один из русских литераторов… — имеется в виду Н. С. Лесков.

[Приветствие газете «Техника»]

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 280 от 10 октября, и в первом номере газеты «Техника», 1931 от 10 октября.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).
Оно вызвано к жизни боевым лозунгом: «Овладеть техникой!» — Этот лозунг был дан И.В. Сталиным в феврале 1931 года на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности: «Большевики должны овладеть техникой, — говорил И.В. Сталин. — Пора большевикам самим стать специалистами. Техника в период реконструкции решает всё» (И.В. Сталин, Сочинения, т. 13, стр. 41).

«История молодого человека»

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 324 от 25 ноября.
Статья является предисловием к серии «История молодого человека XIX столетия», состоявшей из восемнадцати романов и повестей русских и зарубежных авторов. Она была напечатана в первой книге этой серии, содержавшей произведения французских писателей Шатобриана «Рене» и Б. Констана «Адольф».
Статья включалась во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту второго издания указанной книги, сверенному с рукописью и машинописными копиями (Архив А.М. Горького).
См. также статью «Ещё раз об «Истории молодого человека XIX столетия» в этом же томе.
…разыгрывались драмы 30-го, 48-го и величайшая из них — драма 71-го года. — Имеются в виду буржуазно-демократические революции в странах Западной Европы 1830, 1848 годов и Парижская Коммуна 1871 года.
«Рассуждение о причинах неравенства людей» — более точное название книги Жан-Жака Руссо: «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства среди людей».
«А мы, мудрецы и поэты…» — из стихотворения В.Я. Брюсова «Грядущие гунны». Последняя строка у Брюсова: «В катакомбы, в пустыни, в пещеры».
«Героя я ищу… не странно ль это, когда у нас что месяц, то герой!» — из первой песни поэмы английского поэта Д. Байрона «Дон-Жуан». Перевод П.Козлова.
Оберманн — герой одноимённого романа французского писателя Э.Сенанкура.
Адольф — герой одноимённого романа французского писателя Б.Констана.
Жюльен Сорель — герой романа французского писателя Стендаля «Красное и чёрное».
Раскольников — герой романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание».
Грелу — герой романа французского реакционного писателя П. Бурже «Ученик».

За работу!

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 327 от 28 ноября.
Включалось во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту указанного сборника, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

О «библиотеке поэта»

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 335 от 6 декабря; перепечатано в журнале «Литературная учёба», 1932, номер 4, а также в виде вводной статьи к серии «Библиотека поэта» в книге: Г.Р. Державин, Стихотворения, Л. 1933 (Библиотека поэта под редакцией М. Горького, выпуск 1). В «Правде» и «Известиях» статья имела следующее начало, опущенное в других изданиях:
«Издательство писателей в Ленинграде» в 1932 году начинает издавать «Библиотеку поэта». В состав библиотеки будут включены наиболее значительные произведения русской поэзии — от Ломоносова до наших дней.
Почему признано необходимым издание «Библиотеки поэта»?»

Статья включалась во второе и третье издания сборника статей М. Горького «О литературе».
Печатается по тексту второго издания указанного сборника, сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).
«(Техника) X (Чутьё)» — стихотворение М.А. Тарловского; напечатано в журнале «Красная новь», 1931, книга 7, июль, стр.95–96.
«Пчела постройкой своих восковых ячеек…» — цитата из «Капитала» К. Маркса, т. I, 1949, стр.185
…«глаголом жечь сердца людей»… — изменённая строка из стихотворения А.С. Пушкина «Пророк». У Пушкина: «Глаголом жги сердца людей»
…«чувства добрые»… — из стихотворения А.С. Пушкина «Памятник»
…философы объясняли мир, мы — перестраиваем его. — См. примечание к статье «Засуха будет уничтожена» в настоящем томе.
«Что ты сказала мне…» — из стихотворения К. Фофанова (книга стихотворений «Тени и тайны», СПб. 1892, стр. 114). Первая строка цитируется М. Горьким неточно. У Фофанова: «Что ты сказала — я не расслышал…»
…всё ещё не дала своего Руже де-Лиля… — Руже де-Лиль — автор слов и музыки французской революционной песни «Марсельеза», написанной в 1792 году. Народ пел «Марсельезу» при взятии королевского дворца Тюильри 10 августа 1792 года. Третья французская буржуазная республика, пытаясь показать, будто она продолжает демократические традиции революции XVIII века, сделала «Марсельезу» своим официальным гимном.
«Почему нам нужно отказываться от истинно прекрасного…» — слова В.И. Ленина, приведённые в воспоминаниях Клары Цеткин. В беседе с К. Цеткин В.И. Ленин говорил: «Почему нам нужно отворачиваться от истинно-прекрасного, отказываться от него, как от исходного пункта для дальнейшего развития, только на том основании, что оно «старо»? Почему надо преклоняться перед новым, как перед богом, которому надо покориться только потому, что «это ново»? Бессмыслица, сплошная бессмыслица» (Сб. «Ленин о культуре и искусстве». Сборник статей и отрывков, Изогиз, 1938, стр.298).

О борьбе с природой

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 341 от 12 декабря. В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького)
…«Гроза с Востока»… — см. примечание к сборнику фельетонов «Между прочим» в томе 23 настоящего издания.
На это я уже указывал в предисловии к изданию «Библиотеки поэта»… — см. статью «О «Библиотеке поэта» в настоящем томе.

Об анекдотах и — ещё кое о чём

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1931, номер 348 от 19 декабря и номер 349 от 20 декабря.
Включалось во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту указанной книги, сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького)
…«к добру и злу постыдно равнодушны»… — из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Дума».
«Без революционной теории — нет революционной практики». — Изменённая цитата из книги В.И. Ленина «Что делать?» В.И. Ленин писал: «Без революционной теории не может быть и революционного движения» (В.И. Ленин, Сочинения, изд. 4-е, т.5, стр.341).

Предисловие к книге А.К.Виноградова «Три цвета времени»

Впервые напечатано в виде предисловия к книге А.К. Виноградова «Три цвета времени», издание «Молодая гвардия», 1931.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту первого издания названной книги.
«Извинить бога может только то, что он — не существует». — По-видимому, М. Горький цитирует слова Стендаля по предисловию А. Виноградова к роману Стендаля «Пармская обитель», М. 1930, стр.18.
«Его личные приключения вовсе не интересны». — Цитата из книги Г.Лансона «История французской литературы. XIX век» (СПб. 1897, стр.150).
Не помню, кто, кажется — Фагэ, отметил… — М. Горький, очевидно, имеет в виду сообщение, содержащееся в книге Г. Лансона «История французской литературы. XIX век» (СПб. 1897, стр.151).
Лансон сказал: «Литературная деятельность Стендаля возникла из его любви к жизни активной…» — По-видимому, М. Горький пересказывает следующее место, подчёркнутое им красным карандашом в указанной книге Г.Лансона (стр.151): «Главная забота Стендаля в его литературной деятельности связана с его любовью к активной жизни и к проявлению своей воли… Стендаль любит энергию больше всего на свете»
…«крестьянина, возмутившегося против его низкого положения в обществе»… — цитата из романа Стендаля «Красное и чёрное», перевод А.Чеботаревской, часть II, М. 1915, стр.347
…«никогда не просыпаются утром с мучительной мыслью…» — цитата из романа Стендаля «Красное и чёрное», М.-Л. 1930, стр.502.
«Форма сочинений Стендаля не представляет ничего особенного…» — цитата из указанной выше книги Г. Лансона, стр.154
…Цвейг утверждает, что Стендаль писал, «не заботясь о стиле…» — см. С. Цвейг, Собрание сочинений, т. VI, Л. 1929, стр.197.
«Вчера вечером я прочёл в постели первый том «Красного и чёрного» Стендаля…» — М. Горький имеет в виду письмо Г.Флобера к поэту-романтику Альфреду Ле-Пуатвену (август 1845 г.)
…«не хотел давать времени художнику стилизировать…» — см. указанную выше книгу С. Цвейга, стр. 197.

[Как я пишу]

[ «Как я пишу»] — ответ М. Горького на следующую анкету, предложенную ряду известных литераторов в 1930 году «Издательством писателей в Ленинграде»:
Подготовительный период. Длительность его.
Каким материалом преимущественно пользуетесь (автобиографическим, книжным, наблюдениями и записями)?
Часто ли прототипом действующих лиц являются для Вас живые люди?
Что Вам даёт первый импульс к работе (слышанный рассказ, заказ, образ и так далее)?
Данные в этом отношении о каких-нибудь Ваших отдельных работах.
Когда работаете: утром, вечером, ночью?
Сколько часов в день — максимум?
Примерная производительность — в листах в месяц.
Наркотики во время работы; в каком количестве?
Техника письма: карандаш, перо или пишущая машинка?
Делаете ли во время работы рисунки?
Сколько раз переписывается рукопись?
Много ли вычёркиваете в окончательной редакции?
Составляется ли предварительный план и как он меняется?
Что оказывается для Вас труднее: начало, конец, середина работы?
На каких восприятиях чаще всего строятся образы: зрительных, слуховых, осязательных и т. д.?
Ставите ли себе какие-нибудь музыкальные, ритмические требования?
Проверяется ли работа чтением вслух (себе или другим)?
Какие ощущения связаны у Вас с окончанием работы?
Меняете ли Вы текст при последующих изданиях?
Оказывают ли на Вас какое-нибудь влияние рецензии?

В авторизованные сборники ответ М. Горького на анкету не включался.
Печатается по авторизованной машинописи, сверенной с рукописью (Архив А.М. Горького).
Если не ошибаюсь, статья была напечатана в журнале «Жизнь». — В журнале «Жизнь» была напечатана статья Богдана Степанца «Очерки Забалдаевской семинарии» (1900, т. X). Его статья о сектанте не найдена.
Иван и Дмитрий Карамазовы, Грушенька — персонажи романа Ф.М.Достоевского «Братья Карамазовы».
Князь Мышкин — герой романа Ф.М. Достоевского «Идиот».
Ставрогин — герой романа Ф.М. Достоевского «Бесы».
Вертер — герой повести В. Гёте «Страдания молодого Вертера».
Мадам Бовари — героиня одноимённого романа французского писателя Г.Флобера.
Манон Леско — героиня романа французского писателя А. Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско».
Иудушка Головлев — герой романа М.Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы».
Домби — герой романа английского писателя Ч. Диккенса «Домби и сын».
Квазимодо — герой романа французского писателя В. Гюго «Собор Парижской богоматери».
Мармеладов — персонаж романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание».

В редакцию журнала «Социалистический город»

Впервые напечатано после смерти автора в газете «Строительный рабочий», 1938, номер 82 от 18 июня, и в журнале «30 дней», 1938, номер 6, июнь.
Написано, по-видимому, в конце 1931 года для первого номера журнала Московского Совета «Социалистический город». Издание журнала не было осуществлено.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту журнала «30 дней», сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

Предисловие к альманаху «Вчера и сегодня»

Впервые напечатано в книге «Вчера и сегодня. Альманах бывших правонарушителей и беспризорных», Гиз, 1931, номер 1.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту альманаха, сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького)
…Джемс Милль в его «Опытах о правительстве». — Имеется в виду книга Д. Милля «Опыты о правительстве, юриспруденции, свободе печати, тюрьмах и тюремной дисциплине, колониях, народном праве и воспитании», Лондон, 1828
…лорд Маколей, порицая либерализм Джемса Милля… — Маколей полемизирует с Д. Миллем в статье «Утилитаризм (статья первая)». Март 1829 года (Маколей, Полное собрание сочинений, т. XIV, СПб. 1865, стр.141–180). М. Горький цитирует Д. Милля по статье Маколея (стр.149) и приводит с небольшими сокращениями цитаты из статьи Маколея (стр.168, 169 и 175 русского перевода).

Кукрыниксы

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 30 от 31 января.
Статья написана по поводу выставки произведений художников М. Куприянова, П. Крылова и Ник. Соколова, работающих коллективно под псевдонимом Кукрыниксы.
В авторизованные сборники статья не включалась.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

О «праве на погоду»

Впервые напечатано в газете «Ленинградская правда», 1932, номер 42 от 18 февраля.
Включалось во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту указанной книги, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

В ответ на обращение жены Сунь Ят-сена

Впервые напечатано в газете «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 61 от 2 марта, с пояснением от редакции:
«В ответ на телеграмму вдовы Сунь Ят-сена, Сунь Цзин-лин, генеральный секретариат Антиимпериалистической лиги получает сотни писем от рабочих, выдающихся представителей науки и искусства и писателей, протестующих против преступной войны, ведущейся японским империализмом. В числе этих писем есть одно, полученное от Максима Горького…»

В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту авторизованной машинописи (Архив А.М. Горького).

[К десятилетию ЗСФСР]

Впервые напечатано в газете «Правда», 1932, номер 69 от 10 марта, а также в газете «Заря Востока», 1932, номер 60 от 12 марта.
В рукописи рукой неустановленного лица сделана пометка: «Посл[ано] 6.III.32».
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда».

Равнодушие не должно иметь места

Впервые напечатано в ленинградской газете «Наступление», 1932, номер 2 от 16 марта.
Включалось во все издания сборника статей М. Горького «О литературе».
Печатается по тексту второго издания указанного сборника, сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

С кем вы, «мастера культуры»? Ответ американским корреспондентам

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 81 от 22 марта. В том же году вышло отдельными изданиями: М. Горький, С кем вы, «мастера культуры»? Партиздат ЦК ВКП(б), М., и Гослитиздат, М.-Л.
В 1949 году вторично перепечатано на страницах газеты «Правда» (номер 93 от 3 апреля).
Включалось во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту отдельного издания (Гослитиздат, М.-Л. 1932), исправленному автором (Архив А.М. Горького). Текст сверен с авторизованными машинописями и первопечатными публикациями.
«Буржуазия не способна к господству…» — см. К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. V, стр.494. М. Горький цитирует «Манифест Коммунистической партии» с небольшими отклонениями от указанного текста.
События в Китае… — М. Горький имеет в виду нападение японских милитаристов на Шанхай в январе-феврале 1932 года
…напомнили им о гибели университета и библиотеки Лувена… — Речь идёт о старинном бельгийском городе, сильно пострадавшем в 1914 году в результате вторжения немцев. Была сожжена крупнейшая университетская библиотека и разрушен университет
…«всё равно, всё наскучило давно»… — из стихотворения поэта-декадента Д. Мережковского «Парки».

О работе по «Истории фабрик и заводов»

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 91 от 1 апреля.
Включалось во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту указанной книги, сверенному с рукописями (Архив А.М. Горького)
…о первой революционной демонстрации в Сормове в 1901 году… — М. Горький имеет в виду знаменитую первомайскую демонстрацию сормовских рабочих в 1902 году
…события в Китае… — см. примечание к предыдущей статье «С кем вы, «мастера культуры»?».
Пролетарскую художественную литературу, как её понимал Владимир Ильич, мы можем создать только при условии опоры на живой, непрерывно растущий опыт массового творчества. — Ср. у В.И. Ленина в статье «Партийная организация и партийная литература»: «Это будет свободная литература, оплодотворяющая последнее слово революционной мысли человечества опытом и живой работой социалистического пролетариата, создающая постоянное взаимодействие между опытом прошлого (научный социализм, завершивший развитие социализма от его примитивных, утопических форм) и опытом настоящего (настоящая борьба товарищей рабочих)» (В. И. Ленин, Сочинения, изд. 4-е, т. 10, стр. 31).

О старом и новом человеке

Напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 117 от 27 апреля. В авторизованной машинописи рукой М. Горького сделана пометка: «Напечатано 7.IV.32 г. в «New Statesman and Nation».
Включалось во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту указанной книги, сверенному с авторизованной машинописью и сохранившейся частью рукописи (Архив А.М. Горького).
В русском переводе книги Уоллеса… — М. Горький цитирует книгу А. Уоллеса «Чудесный век», издание Ф. Павленкова, СПб. 1904.

По поводу одной полемики

Впервые напечатано в газете «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 116 от 26 апреля.
Включалось во все издания сборника статей М. Горького «О литературе».
Печатается по тексту второго издания указанного сборника, сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького)
…полемика по поводу романа Ильенкова… — Роман В. Ильенкова «Ведущая ось» впервые был напечатан в журнале «Октябрь», 1931, книги 10–12, октябрь-декабрь. Отзыв А.С.Серафимовича об этом романе — «Живой завод «впечатления» — напечатан в газете «Правда», 1932, номер 51 от 21 февраля
…«всё, что мог, он уже совершил»… — изменённая строка из стихотворения Н.А. Некрасова «Размышления у парадного подъезда». У Некрасова: «Всё, что мог, ты уже совершил…».

Наша печать. (Выступление 5 мая 1932 года в радиогазете «Пролетарий»)

Впервые напечатано в газете «Правда», 1932, номер 129 от 11 мая.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

Предрассудки съедают миллионы пудов сена

Впервые напечатано в газете «Правда», 1932, номер 147 от 28 мая.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

Ещё раз об «Истории молодого человека XIX столетия»

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 146 от 29 мая.
Написано в ответ на отклики читателей по поводу статьи «История молодого человека», посланные ЦК ВЛКСМ М. Горькому 8 декабря 1931 года (Архив А.М. Горького).
Статья включалась во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту указанной книги, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

Ответ корреспондентке

Впервые напечатано в газете «Правда», 1932, номер 158 от 9 июня.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда».

Прекрасным, героическим трудом вы удивляете мир. (Речь на VII Всесоюзной конференции ВЛКСМ)

Впервые напечатано в газетах «Ленинградская правда», 1932, номер 157 от 6 июля, и «Правда», 1932, номер 186 от 7 июля.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького)
…«молодая гвардия рабочих и крестьян»… — из песни А.И. Безыменского «Молодая гвардия».

Рабочие пишут историю своих заводов

Впервые напечатано в газете «Правда», 1932, номер 191 от 12 июля.
Включалось во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту указанной книги, сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

О литературной технике

Впервые напечатано в журнале «Литературная учёба», 1932, номер 5.
Включалось во все издания сборника статей М. Горького «О литературе».
Печатается по тексту второго издания указанного сборника, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького)
…«слишком ранние предтечи слишком медленной весны»… — из стихотворения поэта-декадента Д. Мережковского «Дети ночи».

[Выступление на радиомитинге 1 августа 1932 года]

Впервые напечатано в газете «Правда», 1932, номер 213 от 3 августа. 1 августа было международным антивоенным днём.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

[О советском радиовещании]

Впервые напечатано в газете «Правда», 1932, номер 218 от 8 августа.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда»
…в схватке националов… — то есть «национал-социалистов», как называли себя гитлеровцы.
А Чапей? — Чапей — промышленный район в Шанхае, был разрушен японцами во время воздушной бомбардировки города в январе-феврале 1932 года
…побоище в Вашингтоне… — см. примечание к статье «О «солдатских идеях» в настоящем томе.

Делегатам антивоенного конгресса Речь, которая не была произнесена

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 246 от 5 сентября.
В сохранившейся части рукописи рукой неустановленного лица проставлена дата: «13.VIII.32».
Эту речь М. Горький предполагал произнести на антивоенном конгрессе в Амстердаме (Голландия), который состоялся 27–29 августа 1932 года. Однако голландское правительство не разрешило въезд в Голландию советской делегации, в состав которой входили М. Горький, Н.М. Шверник, Е. Стасова. 27 августа М. Горький из Берлина (где он ожидал разрешения на въезд в Голландию) послал Амстердамскому конгрессу телеграмму, в которой заклеймил позорный и трусливый поступок голландского правительства. Возвратившись в Москву, он передал текст своей речи для опубликования.
Речь включалась во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту второго издания указанной книги, сверенному с авторизованными машинописями (Архив А.М. Горького).

[Амстердамскому антивоенному конгрессу]

Впервые настоящая телеграмма была напечатана одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 238 от 28 августа.
Эту телеграмму М. Горький послал 27 августа из Берлина после того, как голландское правительство не разрешило въезд в Голландию советской делегации конгресса, в состав которой входили М. Горький, Н.М. Шверник, Е. Стасова.
На конгрессе М. Горький планировал выступить с речью, текст которой был им опубликован после возвращения в Москву.
В авторизованные сборники не включалась.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

О «солдатских идеях»

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 259 от 18 сентября.
Включалось во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту указанной книги, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького)
…разрушение японцами Чапея. — См. примечание к статье «[О советском радиовещании]» в настоящем томе.
…болтали в Женеве о разоружении. — М. Горький имеет в виду заседания Лиги Наций.
…как это было в Вашингтоне с армией «бонуса». — Имеется в виду избиение войсками и полицией летом 1932 года участников демонстрации американских ветеранов империалистической войны 1914–1918 годов. Избиением руководил генерал Д.Макартур.

[Речь, произнесённая для звукового фильма «Наш Горький»]

Впервые напечатано в газете «Кино», 1932, номер 44 от 24 сентября.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Кино».

[Бойцам Красной Армии]

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 269 от 28 сентября.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

(Ответ на приветствия. Речь на торжественном заседании в Большом театре 25 сентября 1932 года)

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 270 от 29 сентября.
Произнесено на торжественном заседании в Большом театре 25 сентября 1932 года, в день празднования 40-летнего юбилея литературной и революционной деятельности М. Горького. В этот день газета «Правда» опубликовала приветствия М. Горькому от ЦК ВКП(б), от И.В. Сталина, Совнаркома СССР и многочисленных общественных организаций, учреждений и рабочих коллективов СССР.
И.В. Сталин в своём приветствии М. Горькому писал: «Дорогой Алексей Максимович! От души приветствую Вас и крепко жму Вашу руку. Желаю Вам долгих лет жизни и работы на радость всем трудящимся, на страх врагам рабочего класса» (И.В. Сталин, Сочинения, т.13, стр.142).
В приветствии ЦК ВКП(б) говорилось:
«ЦК ВКП(б) горячо приветствует великого пролетарского писателя Максима Горького. Своими выдающимися художественными произведениями, ставшими достоянием миллионных масс, Горький «крепко связал себя с рабочим движением России и всего мира» (Ленин).
Имя Максима Горького дорого и близко трудящимся Советской страны и далеко за её пределами, как имя величайшего художника-революционера, борца против царизма, против капитализма, за международную пролетарскую революцию, за освобождение трудящихся всех стран от ига капитализма.
ЦК ВКП(б) выражает уверенность, что великий талант Горького и его революционная энергия будут ещё долго служить делу рабочего класса».

(газета «Правда», 1932, номер 266 от 25 сентября).
Вечером 25 сентября 1932 года в Большом театре в Москве состоялось торжественное чествование М. Горького, на котором присутствовали И.В. Сталин, В.М. Молотов, М.И. Калинин, Г.К. Орджоникидзе, А.И. Микоян и другие руководители партии и правительства.
После докладов и приветствий с ответным словом выступил М. Горький.
Ответное слово М. Горького в авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с авторизованной стенограммой (Архив А.М. Горького).

Привет создателям Днепростроя!

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 281 от 10 октября, в день пуска Днепровской гидроэлектростанции им. В.И. Ленина.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

[Письмо рабочим и трудящимся города Горького]

Напечатано в газете «Правда», 1932, номер 290 от 19 октября. Написано 11 октября 1932 года.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

Землякам-динамовцам

Напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 291 от 20 октября. Написано 12 октября.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).

[Белорусской Академии наук]

Напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 287 от 16 октября.
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда», сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького).
Национальные по форме и социалистические по устремлению и содержанию… — см. речь И.В. Сталина «О политических задачах университета народов Востока» (И.В. Сталин, Сочинения, т.7, стр.133–152).

О самом главном

Впервые напечатано под заглавием «15 лет неустанного труда» в газете «Ленинградская правда», 1932, номер 254 от 30 октября, под заглавием «О самом главном» — в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 302 от 31 октября.
Включалось во второе издание книги М. Горького «Публицистические статьи».
Печатается по тексту указанной книги, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).

«Наши достижения» на пороге второй пятилетки

Впервые напечатано одновременно в газетах «Правда» и «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1932, номер 305 от 3 ноября, с примечанием: «Из беседы с работниками редакции журнала «Наши достижения».
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту газеты «Правда».
«Посмотрите на карту РСФСР», — говорил Ильич в 1921 году… — М. Горький цитирует статью В.И. Ленина «О продовольственном налоге» (1921) — см. В.И. Ленин, Сочинения, изд.4-е, т.32, стр.328
…борьба за шесть условий Сталина. — Имеются в виду шесть новых условий развития нашей промышленности, о которых говорил И.В. Сталин на совещании хозяйственников 23 июня 1931 года (см. И.В. Сталин, Сочинения, т.13, стр.51–80).

Каким должен быть «За рубежом»

Впервые напечатано в журнале «За рубежом», 1932, номер I от 30 ноября, с подзаголовком: «Из бесед и переписки с редакционными работниками».
В авторизованные сборники не включалось.
Печатается по тексту журнала «За рубежом».

О прозе

Впервые напечатано в альманахе «Год шестнадцатый». Альманах первый, М. 1933, и в журнале «Литературная учёба», 1933, номер 1.
Включалось в сборник статей М. Горького «О литературе».
Печатается по тексту второго издания указанного сборника, сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького)
…преобразовывало Рудина в Санина. — Рудин — герой одноимённого романа И.С. Тургенева;
Санин — герой одноимённого бульварного романа М.П. Арцыбашева.
«Эдда» — скандинавский эпос.
«Песнь о Нибелунгах» — древнегерманский эпос.
«Калевала» — карельский народный эпос.
«Песнь о Роланде» — французский средневековый эпос
…в одной из «Русских сказок»… — см. сказку десятую в томе 10 настоящего издания
…первая строка её заимствована… — У Козьмы Пруткова строка читается: «Вы любите ли сыр? — спросили раз ханжу…»
…«Ветер со свистом понёсся по степи…» — цитата почти совпадает с текстом чеховского рассказа:
«Ветер со свистом понёсся по степи, беспорядочно закружился и поднял с травою такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колёс. Он дул с чёрной тучи, неся с собой облака пыли и запах дождя и мокрой земли. Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звёзды ещё больше нахмурились, и видно было, как по краю дороги спешили куда-то назад облака пыли и их тени… Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнём; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Чёрные лохмотья слева уже поднимались кверху, и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне»

(Полное собрание сочинений и писем А.П.Чехова в 20 томах, Гослитиздат, т. VII, М. 1947, стр.92–93)

О пьесах

Впервые напечатано в альманахе «Год шестнадцатый». Альманах первый, М. 1933, и в журнале «Литературная учёба», 1933, номер 2.
Включалось во все издания сборника статей М. Горького «О литературе».
Печатается по тексту второго издания указанного сборника, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).
«В деянии начало бытия» — В. Гёте, «Фауст», часть первая, сцена 3.
«Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». — См. примечание к статье «Засуха будет уничтожена» в настоящем томе.
Расплюев — персонаж произведений А.В. Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского» и «Смерть Тарелкина».
Фальстаф — персонаж произведений В. Шекспира «Генрих IV» и «Виндзорские кумушки».
«Что ему книга последняя скажет…» — из поэмы Н.А. Некрасова «Саша».
Одна из моих пьес держится на сцене 30 лет… — речь идёт о пьесе «На дне».
«Не герой» — название романа И.Н. Потапенко.
«Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат!» — из стихотворения без заглавия С.Я.Надсона
…человек такого высокого давления… — речь идёт о Л.Н. Толстом
…«зубную боль в сердце…» — выражение Г. Гейне (см. его книгу «Идеи. Книга «Le Grand»).

Война сорнякам

Впервые напечатано в газетах «Комсомольская правда», 1933, номер 38 от 15 февраля, и «Правда», 1933, номер 45 от 15 февраля (под заглавием «Ударники похода против сорняков»).
Статья написана в связи с всесоюзным комсомольским походом против сорняков. Номер «Комсомольской правды», в котором она была опубликована, посвящён открытию Первого всесоюзного съезда колхозников-ударников. За два дня до открытия съезда состоялось заседание штаба комсомольского похода против сорняков.
В авторизованные сборники статья не включалась.
Печатается по тексту газеты «Комсомольская правда», сверенному с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького).



Примечания

1

территория современного Вьетнама — прим. Ред.

2

«Да здравствует Ленин» (итал.) — Ред.

3

Коммунистический университет трудящихся Востока — прим. ред.

4

«Вперёд» — прим. Ред.

5

Огайо — прим. ред.

6

Международная организация помощи борцам революции — прим. ред.

7

Российская ассоциация пролетарских писателей, массовая литературная организация 1925–1932 — прим. ред.

8

Высший Совет народного хозяйства — прим. ред.

9

Всесоюзная ассоциация работников науки и техники для содействия социалистическому строительству — прим. ред.

10

Центрально-Чернозёмной области — прим. ред.

11

Государственное издательство художественной литературы — прим. ред.

12

Ошибочно было бы думать, что я высмеиваю философию, — нет, я — за философию, но — снизу, от земли, от процессов труда, который, исследуя явления природы, покоряет силы её интересам людей. Я убеждён, что мышление неразрывно соединено с трудом, и не сторонник мышления в неподвижном состоянии — сидя, лёжа — прим. М.Г.

13

если не ошибаюсь, статья была напечатана в журнале «Жизнь» — прим. М.Г.

14

Горький цитирует «Манифест Коммунистической партии» с небольшими отклонениями от текста. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 435.

15

цитировано «по памяти», книги под рукой не было, возможны неточности — прим. М.Г.

 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта