логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Скачать
полное собрание сочинений русских классиков

 Книги он - лайн

В начало раздела русская классика

В начало раздела зарубежная классика

Короленко Владимир Галактионович. Письма 1879 - 1921 года 

Короленко Владимир Галактионович

Письма 1879 - 1921


Содержание

От издательства
Письма 1879-1921
1. Э. И., Э. Г. Короленко и М. Г. Лошкаревой 18 мая 1879 г.
2. М. Г. Лошкаревой и Э. Г. Короленко июнь 1879 г.
3. М. Г. Лошкаревой июль 1879 г.
4. Э. И., Э. Г. Короленко и М. Г. Лошкаревой 30 июля 1879 г.
5. Э. И., Э. Г. Короленко и М. Г. Лошкаревой 25 октября 1879 г.
6. Э. И., Э. Г. Короленко и М. Г. Лошкаревой 29 октября 1879 г.
7. Э. И., Э. Г. Короленко и М. Г. Лошкаревой 24 декабря 1879 г.
8. Э. И., Э. Г. Короленко и М. Г. Лошкаревой 11 января 1880 г.
9. Э. И., Э. Г. Короленко и М. Г. Лошкаревой 29 января 1880 г.
10. Э. И., Э. Г. Короленко и М. Г. Лошкаревой 25 апреля 1880 г.
11. И. Г. Короленко 11 августа 1880 г.
12. Э. И. Короленко и М. Г. Лошкаревой 20 декабря 1880 г.
13. Пермскому губернатору июнь 1881 г.
14. И. Г. Короленко 10 декабря 1882 г.
15. Э. И. Короленко к М. Г. Лошкаревой 11 ноября 1883 г.
16. Ю. Г. Короленко 19 апреля 1885 г.
17. Ю. Г. Короленко 1 февраля 1886 г.
18. В. А. Гольцеву 25 апреля 1886 г.
19. Г. А. Мачтету апрель 1886 г.
20. Ю. Г. Короленко 19 сентября 1886 г.
21. В. А. Гольцеву декабрь 1886 г.
22. А. С. Короленко 13 июня 1887 г.
23. А. С. Короленко 17 июня 1887 г.
24. Н. Ф. Хованскому начало августа 1887 г
25. В. С. Козловскому 20 сентября 1887 г.
26. В. А. Гольцеву 13 октября 1887 г.
27. В. А. Гольцеву 9 ноября 1887 г.
28. С А. и А. С. Малышевым 1887 г.
29. Н. К. Михайловскому 31 декабря 1887 г.-- 1 января 1888 г.
30. А. П. Чехову 4 февраля 1888 г.
31. В. С. Козловскому конец мая 1888 г.
32. А. С. Короленко 19 июня 1888 г.
33. П. А. Голубеву 24--25 июля 1888 г.
34. А. М. Евреиновой 28 июля 1888 г.
35. А. Н. Плещееву 1 сентября 1888 г.
36. Г. И. Успенскому 16 сентября 1888 г.
37. В. Н. Григорьеву 18--20 сентября 1888 г.
38. К. К. Сараханову 24 сентября 1888 г.
39. H. И. Виноградову (Раменскому) 25 января 1889 г.
40. М. Е. Селенкиной конец февраля 1889 г.
41. Е. Н. Чирикову 6 мая 1889 г.
42. К. Н. Вентцелю 9 мая 1889 г.
43. К. Н. Вентцелю 15 июня 1889 г.
44. M. M. Абрамовой 17 июня 1889 г.
45. А. С. Короленко 28 июня 1889 г.
46. Н. Д. Городецкой 1 июля 1889 г.
47. С. А. Марковскому 9 июля 1889 г.
48. А. С. Короленко 10 сентября 1889 г.
49. А. С. Короленко 18 сентября 1889 г.
50. А. С. Короленко 29 сентября 1889 г.
51. А. С. Короленко 1 октября 1889 г.
52. А. С. Короленко 3 октября 1889 г.
53. А. С. Короленко 17 октября 1889 г.
54. А. К. Маликову 6 ноября 1889 г.
55. П. С. Ивановской 30 ноября 1889 г.
56. А. И. Эртелю И февраля 1890 г.
57. Ф. Ф. Павленкову 12 сентября 1890 г.
58. М. А. Саблину 21 октября 1890 г.
59. В. С. Соловьеву 22 октября 1890 г.
60. В. С. Соловьеву 1 февраля 1891 г.
61. Н. А. Лейкину 29 ноября 1891 г.
62. А. С. Короленко 6 марта 1892 г.
63. А. С. Короленко 2 мая 1892 г.
64. В. Н. Григорьеву 16 мая 1892 г.
65. А. С. Короленко 18 июня 1892 г.
66. Н. К. Михайловскому начало сентября 1892 г.
67. А. С. Короленко 6 ноября 1892 г.
68. M. M. Стасюлевичу 20 ноября 1892 г.
69. H. E. Эфросу 20 ноября 1892 г.
70. А. М. Скабичевскому 22 ноября 1892 г.
71. И. В. Лучицкому 25 января 1893 г.
72. Г. И. Успенскому 31 января 1893 г.
73. В. Н. Григорьеву 17 февраля 1893 г.
74. С. С. Вермелю 2 марта 1893 г.
75. Н. К. Михайловскому 3 марта 1893 г.
76. И. И. Сведенцову 14 марта 1893 г.
77. А. С. Короленко 12 июня 1893 г.
78. П. С. Ивановской 16 июня 1893 г.
79. А. С. Короленко 22 июня 1893 г.
80. А. С. Короленко 19/31 июля 1893 г.
81. А. С. Короленко 2/14 августа 1893 г.
82. А. С. Короленко 6/18 августа 1893 г.
83. А. С. Короленко 31 августа/12 сентября 1893г.
84. А. С. Короленко 4/16 сентября 1893 г.
85. А. С. Малышевой 14/26 сентября 1893 г.
86. Э. И. Короленко 14/26 сентября 1893 г.
87. Э. Л. Улановской 31 октября 1893 г.
88. Б. Н. Синани 7 января 1894 г.
89. В. А. Гольцеву 11 марта 1894 г.
90. Н. К. Михайловскому 22 апреля 1894 г.
91. М. А. Саблину 4 октября 1894 г.
92. А. С. Посникову и В. М. Соболевскому 22 ноября 1894 г.
93. А. М. Пешкову (М. Горькому) 15 апреля 1895 г.
94. А. М. Пешкову (М. Горькому) 23 апреля 1895 г.
95. А. М. Пешкову (М. Горькому) 12 мая 1895 г.
96. А. М. Пешкову (М. Горькому) 4 июля 1895 г.
97. А. М. Пешкову (М. Горькому) 7 августа 1895 г.
98. А. С. Короленко 30 сентября 1895 г.
99. Э. И. Короленко и М. Г. Лошкаревой 6 октября 1895 г.
100. В. М. Соболевскому 21 октября 1895 г.
101. М. И. Дрягину 14 декабря 1895 г.
102. И. И. Сведенцову 17 января 1896 г.
103. А. С. Короленко 27 января 1896 г.
104. А. С. Короленко 14 февраля 1896 г.
105. И. В. Лучицкому 25 февраля 1896 г.
106. Неизвестному лицу 21 апреля 1896 г.
107. С. К. Кузнецову 30 апреля 1896 г.
108. Н. И. Тимковскому 8 мая 1896 г.
109. А. С. Короленко 29 мая 1896 г.
110. И. Г. Короленко 16 июня 1896 г.
111. А. А. Пиотровской / июля 1896 г.
112. П. Ф. Якубовичу 23 октября 1896 г.
113. Е. И. Егоровой 11 ноября 1896 г.
114. П. С. Ивановской 12 января 1897 г.
115. И. Г. Короленко 24 января 1897 г.
116. А. С. Короленко 5 февраля 1897 г.
117. И. Г. Короленко 22 марта 1897г.
118. В. Н. Григорьеву 27 января 1898 г.
119. Ф. Д. Батюшкову 2 мая 1898 г.
120. В. Е. Жаботинскому 12 мая 1898 г.
121. П. С. Ивановской 24 мая 1898 г.
122. Э. И. Короленко 12 апреля 1899 г.
123. Б. Л. Ширинкину 22 апреля 1899 г.
124. Н. Н. Маслову 3 мая 1899 г.
125. Б. Л. Ширинкину 4 мая 1899 г.
126. С. И. Гржибовской 11 сентября 1899 г.
127. Е. Костромской 20 октября 1899 г.
128. Э. И. Короленко 14 января 1900 г.
129. Э. И. Короленко 8 февраля 1900 г.
130. С. Д. Протопопову 27 марта 1900 г.
131. О. Э. Котылевой 6 мая 1900 г.
132. И. М. Левиту 14 июня 1900 г.
133. Н. Ф. Анненскому 16 августа 1900 г.
134. А. С. Короленко 21 августа 1900 г.
135. А. С. Короленко 28 августа 1900 г.
136. А. С. Короленко 6 сентября.1900 г.
137. Г. Т. Хохлову 3 октября 1900 г.
138. Н. Ф. Анненскому 26 октября 1900 г.
139. Л. Л. Толстому 18 декабря 1900 г.
140. Ф. Д. Батюшкову 6 января 1901 г.
141. Д. Я. Айзману 15 марта 1901 г.
142. В Полтавскую городскую управу октябрь--ноябрь 1901 г.
143. С. П. Подъячеву 14 января 1902 г.
144. Ф. Д. Батюшкову 28 января 1902 г.
145. Ф. Д. Батюшкову 4 марта 1902 г.
146. Е. В. Миквиц 4 марта 1902 г.
147. Ф. Д. Батюшкову 13 марта 1902 г.
148. А. П. Чехову 14 марта 1902 г.
149. А. М. Пешкову (М. Горькому) 14 марта 1902 г.
150. А. Н. Веселовскому 6 апреля 1902 г.
151. А. П. Чехову 10 апреля 1902 г.
152. Ф. Д. Батюшкову 15 апреля 1902 г.
153. А. П. Чехову 29 апреля 1902 г.
154. А. П. Чехову 4 августа 1902 г.
155. И. М. Хоткевичу (Гнат Галайда) 26 сентября 1902 г.
156. А. С. Короленко 8 октября 1902 г.
157. Н. К. Михайловскому 24 октября 1902 г.
158. Н. А. Крашенинникову 29 ноября 1902 г.
159. И. Ф. Волошенко 4 января 1903 г.
160. В. И. Девяткову 12 января 1903 г.
161. П. С. Ивановской 5 февраля 1903 г.
162. Н. Е. Парамонову 21 апреля 1903 г.
163. С. Д. Протопопову 27 апреля 1903 г.
164. С. П. Подъячеву 28 апреля 1903 г.
165. В. Н. Григорьеву 30 апреля 1903 г.
166. Ф. Д. Батюшкову 20 мая 1903 г.
167. В. С. Ивановскому, А. С. Короленко и дочерям 15 июня 1903 г.
168. С. Н. Рабиновичу (Шолом-Алейхему) 17 июня 1903 г.
169. С. А. Малышеву 24 июня 1903 г.
170. А. С. Короленко и дочерям 3 июля 1903 г.
171. А. С. Короленко 15 июля 1903 г.
172. Н. Ф. Анненскому 29 июля 1903 г.
173. А. П. Чехову 29 июля 1903 г.
174. Житомирскому городскому голове конец июля 1903 г.
175. В. Н. Григорьеву 15 сентября 1903 г.
176. М. М. Коцюбинскому 5 октября 1903 г.
177. Л. Н. Толстому 4 января 1904 г.
178. Ф. Д. Батюшкову 8 января 1904 г.
179. Ф. И. Шаляпину 11 января 1904 г.
180. А. С. Короленко 6 февраля 1904 г.
181. А. С. Короленко 10 февраля 1904 г.
182. Н. В. и С. В. Короленко 6 марта 1904 г.
183. В. М. Сухотиной 14 апреля 1904 г.
184. С. В. Короленко 11 мая 1904 г.
185. В "Биржевые ведомости" 8 июля 1904 г.
186. С. Д. Протопопову 5 октября 1904 г.
187. С. В. Короленко 19 октября 1904 г.
188. А. С. Короленко 30 октября 1904 г.
189. А. С. Короленко 15 января 1905 г.
190. С. В. Короленко 16 января 1905 г.
191. А. С. Короленко 22 января 1905 г.
192. А. С. Короленко 26 января 1905 г.
193. А. С., С. В. и Н. В. Короленко 11 апреля 1905 г.
194. И. С. Журавскому 5 мая 1905 г.
195. А. С. и С. В. Короленко 23 сентября 1905 г.
196. Ф. Д. Батюшкову 28 октября 1905 г.
197. Н. Ф. Анненскому 29 октября 1905 г.
198. Н. Ф. Анненскому 4 ноября 1905 г.
199. Н. Ф. Анненскому 19 января 1906 г.
200. В редакцию газеты "Русские ведомости" 18 марта 1906 г.
201. Н. И. Лазареву 7 апреля 1906 г.
202. Ф. Д. Батюшкову 30 июня 1906 г.
203. Ф. Д. Батюшкову 24 октября 1906 г.
234. А. Г. Горнфельду 21 декабря 1906 г.
205. Н. А. Крашенинникову 2 марта 1907 г.
206. И. Г. Короленко 17/30 августа 1907 г.
207. Г. А. Лопатину 19 октября 1907 г.
208. Г. Сенкевичу 25 февраля 1908 г.
209. Л. Н. Толстому 2 апреля 1908 г.
210. X. Д. Алчевской 20 мая 1908 г.
211. С. А. Толстой 28 августа 1908 г.
212. П. Нарбекову 29 сентября 1908 г.
213. С. С. Кондурушкину 4 января 1909 г.
214. О. В. Аптекману 22 апреля 1909 г.
215. С. И. Дурылину 10 января 1910 г.
216. А. В. Каменскому 16 января 1910 г.
217. Л. Я. Круковской 29 января 1910 г.
218. В. К. Прокопьеву 12 февраля 1910 г.
219. М. М. Ковалевскому 22 февраля 1910 г.
220. Л. Н. Толстому 7 апреля 1910 г.
221. С. А. Жебуневу 25 апреля 1910 г.
222. Л. Н. Толстому 9 мая 1910 г.
223. А. С. Короленко 3 августа 1910 г.
224. А. С. Короленко 5 августа 1910 г.
225. Т. А. Богданович 6 августа 1910 г.
226. А. М. Пешкову (М. Горькому) 19 августа 1910 г.
227. Д. А. Абельдяеву 30 октября 1910 г.
228. А. С. Короленко 9 ноября 1910 г.
229. И. В. Голанту 15 ноября 1910 г.
230. С. В. и Н. В. Короленко февраль 1911 г.
231. Политическим ссыльным Туруханского края 25 марта 1911 г.
232. С. Трашенкову, С. Еткаренкову и С. Коноплянкину 17 июля 1911 г.
233. С. Д. Протопопову 17 июля 1911 г.
234. С. Д. Протопопову 9 августа 1911 г.
235. А. С. Малышевой 15 августа 1911 г.
236. А. С. Короленко 18 ноября 1911 г.
237. Н. В. Короленко 24 декабря 1911 г.
238. Н. В. Короленко 13 января 1912 г.
239. А. Курепину 20 апреля 1912 г.
240. В. Н. Григорьеву 24 апреля 1912 г.
241. И. С. Шмелеву 19 июня 1912 г.
242. Е. А. Чернушкиной 9 августа 1912 г.
243. А. С. Короленко 3 декабря 1912 г.
244. А. С. Короленко 4 декабря 1912 г.
245. О. О. Грузенбергу 6 февраля 1913 г.
246. А. Г. Горнфельду 16 марта 1913 г.
247. Н. П. Карабчевскому 19 мая 1913 г.
248. Ф. Д. Батюшкову 21 июня 1913 г.
249. К. А. Тимирязеву 25 июля 1913 г.
250. М. Г. Лошкаревой 31 октября 1913 г.
251. П. С. Романову 19 декабря 1913 г.
252. Н. В. Короленко 30 декабря 1913 г.
253. В. Н. Григорьеву 18 января 1914 г.
254. В. Н. Григорьеву 10/23 июня 1914 г.
255. А. Е. Розинеру 8/21 ноября 1914 г.
256. С. В. Короленко 26 декабря 1914 г. / 8 января 1915 г.
257. С. В. Короленко 18 февраля / 3 марта 1915 г.
258. Я. К. Имшенецкому 4/17 марта 1915 г.
259. М. П. Сажину 18/31 мая 1915 г.
260. К. И. и Н. В. Ляхович 23 мая / 5 июня 1915 г.
261. Н. В. Ляхович 31 мая/13 июня 1915 г.
262. С. В. Короленко 5/18 июня 1915 г.
263. Т. А. Богданович 22 июня 1915 г.
264. С. Д. Протопопову 9 сентября 1915 г.
265. С. П. Подъячеву 27 сентябри 1915 г.
266. А. Ф. Кони 8 октября 1915 г.
267. В. Н. Григорьеву 3 декабря 1915 г.
268. С. А. Жебуневу 4 февраля 1916 г.
269. А. Г. Горнфельду 9 февраля 1916 г.
270. В. Н. Григорьеву 16 февраля 1916 г.
271. А. Г. Горнфельду 19 февраля 1916 г.
272. Б. Д. Гохбауму и Заку 16 апреля 1916 г.
273. А. Ф. Москаленко 26 апреля 1916 г.
274. С. Я. Елпатьевскому 12 мая 1916 г.
275. Н. В. Смирновой 7 июля 1916 г.
276. В редакцию газеты "День" 1 августа 1916 г.
277. А. Б. Дерману 13 октября 1916 г.
278. И. Г. Горячеву 18 октября 1916 г.
279. Алеманову 27 ноября 1916 г.
280. Т. Н. Галапуре 2 декабря 1916 г.
281. А. М. Пешкову (М. Горькому) 9 февраля 1917 г.
282. Н. В. Смирновой 2 марта 1917 г.
283. Г. И. Петровскому 28 марта 1917 г.
284. Журину март 1917 г.
285. С. Д. Протопопову 1/14 апреля 1917 г.
286. М. А. Кудельской 15/28 апреля 1917 г.
287. Председателю Ровенского городского исполнительного комитета 17/30 мая 1917 г.
288. Т. Н. Галапуре 3/16 декабря 1917 г.
289. Н. В. Ляхович 21 марта/3 апреля 1918 г.
290. С. А. Богданович 14/27 мая 1918 г.
291. В редакцию газеты "Наша жизнь" 6/19 июля 1918 г.
292. С. В. Короленко 18/31 июля 1918 г.
293. А. С. Короленко 2/15 января 1919 г.
294. А. С. Короленко 26 февраля / 11 марта 1919 г.
295. В. Ю. Короленко 12/25 июля 1919 г.
296. Н. В. Ляхович 4/17 октября 1919 г.
297. И. Жуку и А. Жаку 16/29 апреля 1920 г.
298. С. Д. Протопопову 16/29 июля 1920 г.
299. С. Д. Протопопову 25 августа 1920 г.
300. М. П. Сажину 4/17 ноября 1920 г.
301. А. Е. Кауфману 18 ноября/1 декабря 1920 г.
302. И. П. Белоконскому 4 января 1921 г.
303. Фабзавкому 2-й госмельницы 4 января 1921 г.
304. В. Н. Золотницкому 15 января 1921 г.
305. А. Е. Кауфману 7 февраля 1921 г.
306. В. В. Туцевичу 6 сентября 1921 г.

От издательства
Избранные письма В. Г. Короленко, публикуемые в настоящем томе Собрания сочинений, охватывают период с 1879 по 1921 год.
Эпистолярное наследство Короленко, по справедливому замечанию А. М. Горького, имеет "глубокое историческое и историко-литературное значение". Вся многообразная деятельность Короленко -- писателя, журналиста, критика -- нашла в его письмах широкое отражение. По своему содержанию, по высоким достоинствам стиля многие письма Короленко давно стали значительными документами истории, в которых содержится живой и непосредственный отклик современника на многие общественные и литературные явления более чем за сорокалетний период.
Наиболее ранние письма Короленко датированы 1879 годом. В этом году появился в печати первый рассказ Короленко "Эпизоды из жизни искателя", в том же 1879 году писатель был арестован и выслан в Вятскую губернию. С 1881 года началась якутская ссылка писателя, закончившаяся возвращением в конце 1884 года в Европейскую Россию.
Письма этого пятилетия создают живую картину ссыльных скитаний Короленко, его борьбы с административным произволом. Особый интерес представляет письмо Короленко пермскому губернатору от июня 1881 года, излагающее мотивы отказа от присяги Александру III. Это письмо, как известно, послужило причиной ареста и ссылки Короленко в Амгу. В письмах этого периода отражена и творческая работа писателя над рядом художественных произведений, появившихся в печати после возвращения его из якутской ссылки. Своими письмами из Вятской губернии, Перми н Амги Короленко широко пользовался впоследствии, работая над соответствующими главами "Истории моего современника".
В письмах нижегородского периода жизни Короленко (1885--1896) уделено большое внимание творческой работе над художественными и публицистическими произведениями, принесшими их автору широкую известность как в России, так и за рубежом. В письмах заключен материал, связанный с созданием повести "Слепой музыкант", рассказами "За иконой", "Прохор и студенты", "Птицы небесные", "Река играет", очерками "В пустынных местах", "Мултанское дело" и другими произведениями.
Большой познавательный интерес представляют письма Короленко, написанные им во время путешествий по России, а также письма из Америки (1893), сыгравшие немалую роль при работе писателя над повестью "Без языка". Многочисленны письма, посвященные местной жизни и непосредственно связанные с общественной и публицистической деятельностью Короленко.
Со второй половины 80-х годов начинается переписка Короленко с Г. И. Успенским, Н. Г. Чернышевским, А. П. Чеховым, A. М. Горьким, В. А. Гольцевым, Н.. К. Михайловским, занявшая значительное место в истории русской литературы конца XIX столетия. Письма этой поры охватывают многочисленные общественные явления и отражают философские и литературные взгляды Короленко. Заслуживают внимание формулировки Короленко о новомнаправлении русской литературы, которое, по мысли писателя, должно соединить реализм с героическим романтизмом, соответствующим революционизированию широких народных масс.
Короленко принадлежит право одного из наиболее ранних истолкователей религиозно-нравственного учения Л. Толстого. "Учение это,-- писал Короленко в письме С. А. и А. С. Малышевым в 1887 году,-- характерно тем, что ему Толстой пытается придать вид и форму учения религиозного. Я говорю -- "пытается" потому, что в сущности, по моему мнению, оно вовсе не религиозно". Толстой "тщательно скрывает атеистические мысли в религиозной овечьей шкуре".
Для понимания общественных взглядов Короленко важны его замечания в письме К. Н. Вентцелю от 15 июня 1889 года о сущности "нравственного начала", которое "вне и выше... личных импульсов" и подчинено стремлению общественного характера, а также письмо к А. К Маликову от 6 ноября 1889 года, в котором утверждается мысль о том, что "нет силы без материи, нет духа без плоти". Подобного рода суждения дают яркое свидетельство о плодотворности поисков писателя в области общих философских вопросов.
Письма 1896--1900 годов относятся к петербургскому периоду жизни Короленко. В эти годы Короленко, работает в редакции журнала "Русское богатство" и ведет, как и в предыдущий период, обширную переписку с начинающими авторами.
Полтавский период жизни писателя наиболее продолжительный: в Полтаву он переехал осенью 1900 года и жил во день своей смерти -- 25 декабря 1921 года. Письма этого периода связаны с работой писателя над "Историей моего современника" и многими его рассказами и очерками ("Не страшное", "Мороз", "Государевы ямщики", "Турчин и мы" и др.). Особое значение приобретают письма, имеющие прямое отношение к таким крупнейшим публицистическим произведениям писателя, как "Черты военного правосудия", "Сорочинская трагедия", "Бытовое явление", занявшие одно из первых мест в русской демократической журналистике начала XX века. О выдающемся общественном значении многих писем Короленко свидетельствует факт опубликования его письма А. Н. Веселовскому (по поводу исключения А. М. Горького из числа почетных академиков) в ленинской газете "Искра".
Эти письма содержат обширные высказывания Короленко по вопросам эстетики и литературы и являются существенным дополнением к его литературно-критическим статьям. Переписка Короленко 1900--1921 годов свидетельствует о широких общественных интересах писателя, о его пристальном внимании к важнейшим политическим событиям этого времени.
Письма Короленко дополняют образ писателя рядом новых черт. Так, только по письмам можно судить о всем объеме работы Короленко как редактора и литературного наставника ряда поколений писателей. Письма Короленко свидетельствуют о его исключительной заинтересованности в судьбах прогрессивной литературы, в развитии искусства, тесными узами связанного с жизнью народа.
Короленко неизменно выступает сторонником идейного искусства. "Идея -- есть душа художественного произведения",-- писал он К. Сараханову 24 сентября 1888 года. В письмах разных лет мы находим неоднократные упоминания об этом, а также его ссылки на общественное значение, например, творчества Щедрина и других представителей демократической литературы. Большое внимание Короленко уделяет и вопросам "воспроизведения идеи" в художественной форме, темам литературной специфики.
Представляют глубокий интерес высказывания Короленко, содержащиеся в ряде его писем по вопросам реалистического изображения жизни, о героизме в литературе. Отвергая "народническую слащавость" и догматизм, Короленко в своих письмах последовательно развивал мысль о героизме самой жизни, героизме повседневности, всего того, что не видели в русской действительности народнические беллетристы. "Теперь уже героизм если и явится, то непременно не "из головы"; если он и вырастет в литературе, то корни его будут не в одних учебниках политической экономии и не в книжках об общине, а в той глубокой психической почве, где формируются вообще человеческие темпераменты, характеры и где логические взгляды, чувства, личные наклонности сливаются в одно психически неделимое целое, определяющее поступки и деятельность живого человека",-- писал он Н. К. Михайловскому 31 декабря 1887 года -- 1 января 1888 года.
Материал писем уточняет позицию Короленко, которую он занимал в редакции "Русского богатства" по отношению к марксизму. Характерно в этом, смысле письмо В. Н. Григорьеву от 27 января 1898 года. "У нас в редакции,-- писал Короленко,-- я и Николай Федорович [Анненский] составляем некоторый оттенок, стоящий ближе к марксизму. Явление, во всяком случае, живое и интересное. Несомненно, что они вносят свежую струю даже своими увлечениями и уже во всяком случае заставляют многое пересмотреть заново".
Одной из характерных особенностей эпистолярного наследства Короленко является то, что оно непосредственным образом связано с его художественным творчеством и публицистикой. Многочисленны письма, истолковывающие замыслы его произведений, а порой предвосхищавшие отдельные главы его рассказов и очерков. Многие его высказывания могут быть названы автокомментариями к его произведениям. В письмах находим большое число высказываний Короленко о языке произведения и его композиции, по вопросам литературной техники, представляющих собой своеобразный семинар писательского мастерства.
Невозможно очертить круг лиц, с которыми переписывался Короленко,-- здесь рабочие и крестьяне, ученые и писатели, политические деятели и артисты, художники. Такой громадный размах переписки Короленко лишний раз свидетельствует о неустанном интересе к людям самых разных кругов и профессий и о глубоких связях писателя с жизнью страны.
В письмах, как и во всем своем творчестве, Короленко предстает перед нами убежденным демократом, человеком высоких этических принципов. В этой связи должны быть отмечены неоднократные высказывания Короленко о писательской этике, о взыскательности художника, о неустанных поисках совершенства.
Публикация писем Короленко имеет свою историю. Десятки писем были опубликованы при жизни писателя в периодической печати -- главным образом в "Русских ведомостях", в газетах Поволжья и Украины. Эти письма носили характер общественных выступлений и являлись по существу своеобразной формой публицистики Короленко. Письма иного характера, адресованные уже частным лицам, а не редакциям газет и журналов, при жизни писателя, за редким исключением, не публиковались. Из прижизненных публикаций следует указать на письма В. Г. Короленко к В. А. Гольцеву в сборнике "Памяти В. А. Гольцева", М. 1910, и в книге "Архив В. А. Гольцева", т. I, 1914.
После смерти Короленко публикация его писем приобрела широкий характер. Письма Короленко к отдельным лицам печатались в 20--30-х годах в газетах и журналах, в том числе в периферийной печати и в специальных сборниках, посвященных памяти писателя (сборники: "В. Г. Короленко. Жизнь и творчество", 1922; "Нижегородский сборник памяти В. Г. Короленко", 1923).
В 1922 году издательство "Время" выпустило под редакцией Б. Л. Модзалевского "Письма" В. Г. Короленко 1888--1921 годов (письма к Н. К. Михайловскому, А. Ф. Кони, Ф. Д. Батюшкову и др.). В следующем году украинский Госиздат, издал два тома писем Короленко 70--80-х годов (Посмертное собрание сочинений, тт. 50, 51). Этим было положено начало научной публикации эпистолярного наследства В. Г. Короленко. Представляют безусловный интерес и последующие публикации писем Короленко.
При подготовке настоящего тома Собрания сочинений были учтены все предшествующие издания и публикации писем. В. Г. Короленко в периодической печати, а также вновь обследованы рукописные фонды. В значительной мере использованы копировальные книги В. Г. Короленко, сохранившие оттиски его писем за несколько десятилетий. Свыше ста писем В. Г. Короленко в настоящем томе публикуются впервые, среди них письма к Г. И. Успенскому, Н. К. Михайловскому, Н. Ф. Анненскому, Ф. И. Шаляпину, С. А. Толстой, С. П. Подъячеву, А. М. Горькому.
Письма печатаются по сохранившимся автографам, копиям с автографов, копировальным книгам писателя, черновикам писем и печатным источникам. Публикация писем по автографам не оговаривается, указывается лишь публикация по другим источникам.
В письмах, не датированных Короленко, даты даются в квадратных скобках, а в примечаниях указываются основания датировки. В квадратных скобках дается также место написания письма, если оно не указано самим Короленко.
Библиографическая справка в первый раз печатается полностью, в дальнейшем в нижеследующем сокращении:
1. Владимир Короленко. Письма. 1879--1887, т. 1. Госиздат Украины, 1923 -- "Письма", кн. 1.
2. Владимир Короленко. Письма 1888--1889, кн. 2. Госиздат Украины, 1923 -- "Письма", кн. 2.
3. В. Г. Короленко. Письма 1888--1921, под редакцией Б. Л. Модзалевского. Труды Пушкинского дома. "Время", П. 1922-- "Письма" под ред. Модзалевского.
4. В. Г. Короленко. Избранные письма, тт. 1 и 2, изд. "Мир", М. 1932 -- "Избранные письма", "Мир", тт. 1 и 2.
5. А. П. Чехов и В. Г. Короленко. Переписка. Изд. Чеховского музея в Москве, под редакцией Н. К. Пиксанова. М. 1923 -- "Чехов и Короленко. Переписка".
6. В. Г. Короленко. Избранные письма, т. 3, Гослитиздат, 1936 -- "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат.
7. В. Г. Короленко. Письма к П. С. Ивановской. Изд. Политкаторжан. М. 1930 -- "В. Г. Короленко. Письма к П. С. Ивановской".
Справки о лицах, имена которых упоминаются в письмах, даются только один раз -- в первом случае, когда имя данного лица встречается, и в дальнейшем не повторяются. Справка об адресате -- также один раз: в примечании к первому из писем, ему адресованных. Если справка об адресате была в примечаниях к тексту более раннего письма, то дается лишь ссылка на это письмо.
Слова, написанные в письмах сокращенно, воспроизводятся полностью. Слова, подчеркнутые в письмах, печатаются курсивом.
Автографы писем Короленко к Л. Н. Толстому хранятся в Отделе рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого, к А. М. Горькому -- в архиве А. М. Горького, к С. П. Подъячеву -- в архиве Института мировой литературы им. А. М. Горького, к С. Д. Протопопову -- в Центральном Государственном архиве литературы и искусства СССР. Автографы всех остальных писем Короленко, публикуемых в данном томе (за небольшим исключением), и копировальные книги писателя хранятся в Отделе рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина в Москве.

ПИСЬМА
1879--1921

1
Э. И., Э. Г. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

18 мая [1879 г.], Кострома.
Долго пришлось вам, мои дорогие, ожидать этого письма. Представляю себе, что делалось с мамашей. Дело в том, что из Москвы писать не пришлось1. Пока вышло разрешение, нас уже увезли; далее не было остановки, и таким образом протянулось до сих пор. Однако к делу.
Едем мы в Вятскую губернию. Не плачьте и не пугайтесь, мамаша. Как видите, это все же Европа, да и не так уж далеко. Главное, едем вместе до сих пор и, быть может, попадем даже в одно место на жительство. Есть вероятность, хотя не наверное. Здоровы совершенно, физически и нравственно. Перемена атмосферы тюремного Литовского замка на свежий вольный воздух (вольный-то, впрочем, не совсем, едем с жандармами, конечно), во всяком случае, есть перемена к лучшему. Итак, трижды ура, что наконец вся эта передряга кончается. Устраивайтесь, благо теперь не о ком заботиться в Литовском замке (Николай2 ведь тоже уехал, куда только?). Вероятно, теперь решена уже участь всех.
Теперь мы в Костроме, куда прибыли 15-го числа, вечером. Сколько времени просидим здесь -- неизвестно, так как оказалось, что нас не с кем отправить; приходится обождать, вероятно, отправимся (по нашему гадательному расчету) после 20-го3. Итак, не удивляйтесь, если следующее письмо (о прибытии в Вятку) получите не особенно скоро. Пишите нам сейчас по получении этого письма по следующему адресу: в г. Вятку, в канцелярию г. губернатора, для передачи нам. Вещи, которые понеобходимее, пришлете после, когда мы напишем с места. Не забудьте рисовального ящика и кисти.
Повторяю -- чувствуем себя отлично, желательно было бы, чтобы вы этому поверили и представили себе это настолько ясно (говорю это мамаше), чтобы чувствовать и себя за нас хорошо. Даже теперешнее место заключения несравненно лучше всех питерских. Комната большая, светлая, воздух чистый, вид из окон великолепный. А в пути-то еще лучше. Впечатлений куча. Правда, хочется, очень хочется поскорее быть на месте; и мы бы с радостию променяли и отличную комнату и великолепный вид -- на почтовую телегу и на пыльную почтовую дорогу, но это, конечно, оттого только, что хотелось бы поскорее окончательно определить положение, да еще поскорее бы узнать, что с кем из знакомых делается. Обнимаю всех их. Надеюсь, крепко надеюсь, что дорогой мой Вася4 читает вместе с вами это письмо. Неужели еще нет?
Едем экономно. Деньги есть. Вообще, повторяю еще раз, и Перец5 также: заботьтесь о себе, не посылайте нам денег (помните, что я говорил на свидании), пока не напишем. Если получите от Трубникова6 и за статью 7, то лучше обратить хоть часть на некоторые из долгов (хотелось бы Вол. отдать). Кстати, вот маршрут: из Питера в Москву -- сутки, из Москвы в Ярославль, часов 12, из Ярославля в Кострому почта ходит часов 5, но надо считать часов 12 (так как пароходы идут только вечером), да из Костромы в Вятку трои сутки (почта; нам придется ехать на лошадях, а не на пароходе; дней, пожалуй, 5 проедешь). Да. Итак, до Вятки почта идет не менее 5 суток, а оттуда до места нашего назначения, пожалуй, тоже еще сутки 3. Итого 8. Говорю это, во-первых, затем, чтобы вы могли хоть приблизительно рассчитать время переписки, а, во-вторых, затем, чтобы вы сообразили, стоит ли посылать мне статью. Пишите поподробнее, как вы устраиваетесь, между прочим и в материальном отношении. Деньги, деньги! Никогда еще денежные вопросы не интересовали меня так сильно. Есть ли работа? На свиданьях вы все как-то глухо говорили: "есть, да, довольно". Пишите все: какая работа, сколько платят и т. д. Нашлись ли уроки, кроме того временного, о котором вы говорили? Каково-то бедняге Мане: ей ведь пришелся хороший сюрприз. Ну, до следующего письма. Обнимаю всех, всех; не стану перечислять, знаете сами, кого хотелось бы обнять покрепче (надеюсь, никто не обидится за фамильярность). Эх, если бы хоть вы могли обнять побольше. Пишите, пишите, пишите! Веля, пиши правду. Обо всех знакомых подробно. Надеюсь, Юлиан уже вышел и устроился 8.
Ваш Владимир.
- - -
Впервые опубликовано в книге: "Владимир Короленко. Письма 1879--1887", кн. 1, Госиздат Украины, 1923.
Эвелина Иосифовна Короленко -- мать, Эвелина Галактионовна Короленко и Мария Галактионовна Лошкарева -- сестры В. Г. Короленко (см. 5 том наст. собр. соч., прим. к стр. 23 и 14).

1 Владимир Галактионович Короленко и младший брат его, Илларион Галактионович, были высланы 10--11 мая 1879 года из Петербурга в Вятскую губернию в административном порядке. В Москве пробыли лишь одни сутки. Содержались в Рогожской части.
2 Николай Александрович Лошкарев -- зять В. Г. Короленко (см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 218). На стене камеры в Рогожской части Короленко увидел запись о том, что Лошкарев был здесь накануне.
3 Из Костромы братья Короленко выехали 25 мая 1879 года.
4 Василий Николаевич Григорьев (см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 137). Был арестован в Петербурге в апреле 1879 года.
5 Семейное прозвище И. Г. Короленко.
6 Константин Васильевич Трубников (1829--1907) -- издатель газеты "Телеграф".
7 Статьей здесь Короленко называет свое первое беллетристическое произведение "Эпизоды из жизни искателя", напечатанное в июльской книжке журнала "Слово" за 1879 год.
8 Старший брат Короленко, Юлиан Галактионович, был освобожден из Литовского замка 11 мая 1879 г.

2
М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ и Э. Г. КОРОЛЕНКО

[Июнь 1879 г.]. Из Глазова.
Не знаю, дорогие мои сестрицы, где найдет вас это письмо. Вы пишете, что Маня собирается к родителям Николая1, мамаша -- в Кронштадт, Веля2 же остается "ворочать" с Юлианом корректуру. И ничего больше! Когда это случится -- раз. Адрес Мани -- два. Где будет пребывать Веля (на старой квартире или где-нибудь в другом месте, -- не у Веры же Константиновны3) -- три. Три пункта, относительно которых мы оставлены в полнейшем неведении. Куда же писать? Ну, да, ладно,-- пересылайте это письмо друг другу.
Почему это вы так мрачно смотрите на вопрос о том -- увидимся ли мы? "Едва ли!" -- говорите вы. Почему же едва ли? Господи ты боже мой,-- как говорит Василий Николаевич 4,-- почему же нам и не увидаться? Я понимаю еще, что мамаша несколько преувеличивает,-- но вы почему смотрите так мрачно (вся-то жизнь впереди и не увидаться!) -- не понимаю. Впрочем, может быть, и понимаю немножко, тем не менее, отбросив шутки в сторону, говорю серьезно: да, да! увидимся, обнимемся крепко, побеседуем и все такое,-- поживем (а почему же нам и не пожить?) -- так как не увидаться!
Полно же, милые, дорогие мои,-- особенно ты, Машинка 5, зачем "минуты полного отчаяния" (еще и "полного"). Справляйтесь, справляйтесь бодрее с своим теперешним положением, да и вперед в будущее заглядывайте прямее да смелее; лишним бы человеком не быть,-- а тогда все хорошо и не отчаяние (полное-то, господи!) при всякой разлуке, а хорошее, бодрое чувство явится. Ведь и порознь вместе быть можно (помните?), коли любишь друг друга, да знаешь друг друга хорошо.
Ну, чтобы вы знали хорошо, что с нами делается, какими глазами мы теперь на мир божий смотрим,-- да чтоб не вздыхали вы о бедных ссыльных (каково-то им там? и т. д.) -- сообщаю в общих чертах обстановку нашей ссыльной жизни.
Глазов -- уездный город Вятской губернии (что вам, впрочем, и без меня известно). Вот общий вид: река быстрая, берега круто размытые, зеленые, лес на них потянулся -- ельник. У города берег высокий довольно. Церковь на нем торчит, другая тут же строится; несколько домиков лепится тут же, по берегу; все ниже, все меньше -- домики переходят в хижинки -- это слободка, в коей мы и проживаем. Небольшой, несколько покосившийся домик (двухэтажный, деревянный) -- это жилище нашего хозяина (Бородин некто, Александр Павлович); тут же внизу слесарная мастерская хозяина. Во дворе флигелек, во флигельке комната с полатью, около флигелька -- сеновал; полати или сеновал служат нам попеременно постелью (в другой комнате помещаются наши квартирные хозяева -- некто Стольберг6, ссыльный же рабочий с женой,-- Бородин -- домовый хозяин); с нами же живут бывшие товарищи по заключению в тюремном замке, двое ссыльных, тоже рабочие7, знакомые Стольберга. Итак, река, лес, сеновал! Каково для здоровья-то после Питера! Харалуг8, да и только. Ну, будем ли мы здесь болеть? Забыл сказать -- у хозяина лодка и невод. Катаемся и рыбу ловим (для чего приходится наряжаться особенным образом, между прочим, в лапти,-- пришлю может быть, если удосужусь, несколько рисунков, в том числе и рыбную ловлю, --наверное не обещаю). Перчик пристрастился к рыбной ловле, чуть не каждый вечер "бродит" с "бреднем" (невод).
Ну, теперь, в нравственном отношении; да что же говорить? Поставлю два вопроса: живем ли мы изо дня в день, как придется, или есть у нас желание и сила поработать, над собой хотя бы, есть цели впереди? -- Есть. Можно ли работать над собой, стремиться и "достигать" в этом направлении в нынешней обстановке, в богоспасаемом граде Глазове? (Вятск. губ.).Можно, можно везде, где есть люди (а здесь даже библиотека имеется, и мы подписались), значит работаем, значит мы вовсе не "бедные" ссыльные и значит не остается места "сожалению" (каково им там? -- Да хорошо, конечно). Вот взгрустнется когда об людях дорогих, захочется обнять, поспросить, как у вас, вам каково, что думается, что делается, ну, это дело другое, это бывает, будет, было и не может не быть.
Ну, надеюсь, об нас "жалеть" не станете. Помню, когда я приехал из Вологодской губернии 9, Веля как-то говорила: "Пью чай и плачу: есть ли у него чай?" Теперь заплачешь -- помни, что ругаться буду; во-первых, если бы не было -- наплевать, а во-вторых -- есть чай, вообще жизнь дешева (квартира -- 1 р., телятина -- 3--4 коп. фунт, говядина 4 к.-- сообщаю этот прейскурант -- для мамаши), не нуждаемся. Вот рубах ситцевых обещали -- пришлите, спасибо скажем; денег Юлиан хочет прислать,-- не надо,-- самим бы хватило, нужды-то много. Платья также не надо, а сапоги в случае чего и сами вам еще послать можем, да еще какие,-- с бересточкой, крепкие; насчет формы-то уж не взыщите, да деготком помазывайте и носите на здоровье.
Ну, что еще об нас? Люди живут с нами, как уже писал в том письме, хорошие, не ссоримся. Правда, у меня есть-таки желание нанять отдельную комнатку,-- поработать когда, уединиться, да и вообще больше по нраву, свободнее,-- вероятно, сделаю это, когда установится положение, пока же, так как у новых наших товарищей денег нет, да и у хозяев немного,-- приходится соображаться с общими финансами, которых, впрочем, вполне хватает, а в скором времени, так как все принимаются за работишку, да и будут нам и им выдавать деньги,-- положение установится окончательно,-- проживем и комнатку наймем.
Дуне писал, буду ждать ответа. Другой двоюродной сестрице10 и хотел бы -- не знаю куда. Поклон, пожатие, поцелуй; как живется-можется? Весточку Василию пишу вслед за этим письмом. Передайте непременно. Передали ли прошедшее письмо? Пусть напишет, хоть через прокурора; всем поклон. Викентию Антоновичу11 передайте поклон и пожелание, чтоб не соврал, сдержал бы обещание написать. Машинка, увидишься с другой парой сестриц12,-- передай поклон из Глазова, скажи, что очень, очень хочется знать, что с ними. Знаю из прошедшего письма внешнюю сторону их положения. Этого мне мало; думаю, не покажется назойливостью мое желание. Напомни Надежде Зосимовне наш разговор в один из вечеров за работой. Она рассказывала о том, как она уезжала в Питер. Я предложил тогда вопрос, что было бы, если бы ей не позволили ехать в академию (на курсы), или, вернее, в Питер. Теперь она приехала (или приедет) в Петрозаводск. Повторяю прежний вопрос, в несколько новой форме. Захочет -- ответит: скажи, что меня это интересует живо, -- даже сильнее, слова не подберу. Узнаешь человека хорошего, так нельзя же, невозможно не интересоваться вопросом, каково этому человеку при подобных условиях. Сообщи адрес мой и скажи, что если сестрицы напишут, большое и хорошее спасибо скажу (и отвечу, само собой разумеется; не пишу первый понятно почему -- не знаю куда, а то написал бы). Очень уж много и, главное, очень интересных вопросов хочется предложить. Поинтересуются -- дай это письмо, из него они узнают в общих чертах, что делается с их бывшим товарищем по корректуре.
Ну, целую вас всех. Анне Егоровне13 поклон передайте и тысячу пожеланий всего хорошего.
Ваш Влад. Короленко.
P.S. Пришлите краски и готовальню, да поскорее. Чертежи сдайте, как я просил. Юлиану поклон, еще раз: пусть денег не присылает. Кисточек не забудьте. Мои инструменты, нет особенной надобности присылать, если хлопотно14. Обзавелся уже здесь. Если Василий Николаевич уже на воле, то хорошо бы клещи и молоток.

- - -
Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1. Дата определяется предположительно по содержанию письма.
1 Приемные родители Н. А. Лошкарева -- Разумник Васильевич и Наталья Гордеевна Туркины -- жили в Петрозаводске.
2 Эвелина Галактионовна.
3 Знакомая Короленко.
4 Григорьев.
5 Машинка -- семейное прозвище М. Г. Лошкаревой.
6 Карл Федорович Стольберг (см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 260).
7 Петербургские рабочие Александр Христофорович Христофоров и Иван Кузьмич Кузьмин.
8 Харалуг -- имение в Ровенском уезде, Волынской губернии (см. 5 том наст. собр. соч., главу "Гарнолужское панство").
9 В Вологодскую губернию Короленко высылался в марте 1876 года за участие в студенческих волнениях в Петровской академии.
10 Из конспиративных соображений двоюродными сестрицами Короленко называет Александру Семеновну и Авдотью Семеновну Ивановских (см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 213 и 214).
11 Викентий Антонович (Адольфович) Дмоховский -- петербургский знакомый Короленко.
12 Надежда и Вера Зосимовны Поповы ("корректурки"). Сестры Поповы были арестованы в апреле 1879 года, а затем высланы в Петрозаводск.
13 Знакомая Короленко.
14 Речь идет о сапожных инструментах. Сапожному делу Короленко обучился еще в Петербурге (См. 6 том наст. собр. соч., стр. 220).

3
М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

[Июль 1879 г., Глазов].
Дорогая моя Машинка.
Надеюсь, что теперь ты действительно в лучшем настроении, чем то, которое сквозит так ясно в последнем письме. Да, дорогая моя, я знаю, представляю себе, как ты рвешься к Николаю, представляю, как тебе трудно отказаться от этой мысли; понимаю также, что и ему тяжело, однако послушай, что я скажу тебе с полным и искренним убеждением. Во-первых, ехать теперь невозможно, и это, признаюсь, как ни тяжело,-- к лучшему. Что было бы, если б ты поехала, откуда средства приехать для окончания курса? Не ясно ли, что поехать теперь значило бы отказаться от всякой самостоятельной работы, от всякой собственной роли в жизни. Не так ли, моя милая, дорогая Маничка. Ведь ты не обвинишь меня в жестокости к тебе за то, что я ставлю вопрос резко и ясно. Итак, невозможно, значит не поедешь, значит надо отложить и работать, надо найти силы, и ты их найдешь. Далее,-- письма Николая скоро, наверное, будут значительно спокойнее, и тогда тебе станет легче. Вообще, вероятнейшее будущее, как оно мне рисуется, следующее. Пока ты окончишь, Николай может рассчитывать на перевод, по крайней мере, в Европейскую Россию, тогда можно жить вместе и работать. Ты пишешь, что и тогда неизвестно, можно ли будет раздобыться деньгами на дорогу. Конечно, можно будет, если захотеть этого серьезно. Времени, моя бедная Машинка, еще впереди довольно, можем все постараться общими силами. Итак, береги силы, справляйся с настроением. Я, конечно, не стал бы повторять эти фразы, если бы не был глубоко убежден в том, что с "настроением" можно справляться, как и с зубной и головной болью. Невозможно,-- нужно понять это слово, почувствовать его и затем перестать возвращаться мысленно к тому, что признано невозможным, и принять то, что остается, решительно и определенно.
Поцелуй Борьку1, тебя целую крепко, крепко. Пиши, пиши все откровенно.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1. Дата определяется предположительно. Письмо без подписи. На письме пометка глазовского исправника: "Рассмотрено".
1 Сын М. Г. и Н. А. Лошкаревых.

4
Э. И., Э. Г. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

30 июля [1879 г.], Глазов.
Спасибо, дорогие мои, что распорядились с вещами; квитанцию на посылку мы получили, придется только добывать их из Вятки. Ну, да случаи довольно часто представляются, и мы уже распорядились.
Почему ты, Величка, ничего не пишешь о том, переданы ли мои письма к Василию Николаевичу. Неужели он их не получает и этим объясняется его молчание, которое, признаюсь, очень и очень меня мучит. Ведь я знаю, что он непременно бы написал, если бы знал адрес. Почему же он не пишет,-- ведь я не получил от него ни полслова, и ничего об нем не знаю. Непременно напиши об участи моих писем к нему. Спасибо тебе за твои хорошие ободряющие слова. Да, моя дорогая, хорошая Величка, надеюсь и уверен в тебе. Ты счастлива, что в начале твоего пути ты не обременена такими тяжелыми условиями, как моя бедная Машинка. Помни же это и не потеряй сама добровольно этих преимуществ, дорожи ими, становись на ноги, пока свободна. Ну, еще немножко сдержанности посоветую и затем уверен, моя дорогая, что все будет хорошо. Пиши только о Василии Николаевиче, и мы с тобой не будем ссориться.
От Дуни1 получил два письма. К сожалению, то радужное впечатление, в каком вы представили ее положение, совершенно рассеялось при чтении ее второго письма (первое состояло из нескольких слов). Маленький городишко 2, на берегу туманного озера, лес кругом, болота, холод среди лета -- вот обстановка; нездоровье, смерть отца и хандра -- вот настроение. Вдобавок, очевидно, недостаток средств. Особенно беспокоит меня болезнь; пишет, что лечится. Эх, плохо тут, а я-то за нее радовался.
Вчера прочитал в "Новом времени" рецензию Буренина3. Воображаю, как мамаша, вероятно, возненавидела этого господина. Правду сказать, меня она задела так мало, что, право, мне самому удивительно. Когда, бывало, приходилось читать чепушистые рецензии Ч.4 чужих произведений, и то злился черт знает отчего. А теперь читал ругань по поводу моего, и смешно только. Хорошо бы,-- если еще где-нибудь что-нибудь было,-- прислать мне те нумера газет или указать нумера журналов, где будут отзывы. Тогда, быть может, пришлось бы ответить, теперь же не знаю, стоит ли. Думаю завтра получится "Слово" в нашей библиотеке, или присланное от вас (кстати, если бы Юлиан, вместо того, чтобы спрашивать, хочу ли я, чтобы он прислал отдельный оттиск моей статьи, выслал бы его прямо, то теперь я уже имел бы его и не приходилось бы недоумевать, откуда Буренин выдернул такие выражения, каких у меня вовсе не было. Якуб превращен в лакея, являются какие-то "стихотворения, смягченные (?!) цифрами" и т. д., которых совершенно нет в моей статье). Интересно бы знать и другие отзывы, если они есть, хотя, правду сказать, меня интересуют в них не столько отзывы о самой статье, сколько та сторона, которая так безобразно развернулась в рецензии Буренина. Неужели и другие разразятся тем же. Характерно! На это, пожалуй, и стоит ответить, даже нельзя бы не ответить, если найдется для этого ответа приют в какой-нибудь редакции. Вероятно, попробую с будущей почтой. Что касается собственно до статьи, то я сам очень невысокого об ней мнения; меня не очень удивляют преувеличенные отзывы редакции (если их еще и Юлиан не преувеличил) ; я никогда не считал редакцию "Слова" особенно компетентными критиками, и ее похвалы не перевесят, конечно, других отзывов (не Буренинских, понятно)5. Даже то обстоятельство, что гг. Буренины разнюхали в ней нечто, приводящее их в исступление, не поднимет ее в моих глазах. Вообще, Машинка, ты напрасно считаешь это "началом моей литературной карьеры". Не говорю, конечно, что ничего не напишу более. Но "карьеры" тут делать, без сомнения, и не попробую.
Ну, целую вас всех, всех, в том числе и Борьку. Помните, что я вам, мамаша, говорил, -- ведь наверное крепко привязались вы к мальчишке,-- не меньше, вероятно, чем к Оле. Ну еще раз -- до свидания.
Юлиану -- поклон. Всем знакомым крепкое пожатие.
Ваш Владимир Короленко.
P. S. Мамаша,-- чуть-чуть пояснее пишите. Если книги еще не послали, когда придет это письмо,-- прибавьте к ним Щедрина: "Как мужик двух генералов прокормил".

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1. На письме пометка глазовского исправника: "Рассмотрено".
1 Авдотья Семеновна Ивановская.
2 А. С. Ивановская в то время находилась в ссылке в городе Повенце, Олонецкой губернии.
3 В. П. Буренин (1841--1927) -- критик, сотрудник "Нового времени", ярый реакционер. Рецензия Буренина на повесть Короленко "Эпизоды из жизни искателя" напечатана в "Новом времени" 20 июля 1879 года.
4 Кого под буквой Ч. подразумевал Короленко -- не установлено.
5 Речь идет, очевидно, об отзыве Салтыкова-Щедрина, который в редакции "Отечественных записок" вернул Короленко "Эпизоды из жизни искателя", сказав, что это "зелено очень".
5
Э. И., Э. Г. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

25 октября [1879 г.], Глазов.
Получил ваше письмо от 7 числа октября. Несколько раньше получил также от Викентия1 ответ на мое письмо (как видишь, Веля, твое сообщение о том, что он не получил моего письма, несколько запоздало). Я просил его, между прочим, сообщить, что ему известно о вас, о вашей жизни, так как я чувствовал, что вы не совсем искренни в ваших письмах, обо многом умалчиваете, многое скрываете. Он сообщил в общих чертах то же, что вы пишете, наконец, и сами или, вернее, что проглядывает, более или менее ясно,-- в вашем последнем письме. Итак, скверно, видно, вам живется во всех отношениях, и в нравственном, и в материальном (уж чего тут, если на деньги из суда пришлось возлагать надежды!). Шила в мешке не утаишь,-- зачем только вы скрываете. Даже о болезни Синкуса2 не сообщили. Неужели же вы думаете, что легко убеждаться, как тебя стараются уберечь от знания истинного положения дел, которое ты имеешь право знать в настоящем виде. Наконец,-- что же этим достигается? Вот теперь вы несколько времени не заикаетесь о Василии Николаевиче. Если бы я мог быть уверен, что вы сообщаете мне все, что случается,-- дурное и хорошее,-- я знал бы тогда, что ничего нового нет и потому вы молчите. Теперь же я в этом далеко не уверен и имею полное основание предполагать, что вы опять от чего-нибудь оберегаете меня в этом отношении. Понимаете, как приятна подобная неуверенность. Ради бога, пишите же правду, всю правду.
Мамаша,-- неужели и теперь вы все так же небрежно относитесь к своему здоровью? Впрочем,-- что и спрашивать. Дело известное. А ведь теперь это особенно важно, важно для всех нас, подумайте об этом хоть. Хотелось бы, дорогая моя, удовлетворить вашему желанию относительно фотографии, но трудно обещать наверное. Во всяком случае не так-то скоро. Фотография здесь есть, хоть и больно плоха, да пока денег на это не найдется. Конечно, мы здесь живем, не испытывая нужды (можете мне верить,-- я говорю правду),-- но, повторяю, покамест расход в таких размерах еще нам не по карману. Денег нам казенных не выдают. Дело так затянулось, что, кажется, и совсем заглохнет. И бог с ними. Во всяком случае,-- выдадут ли (что почти невероятно), или не выдадут (что почти не подлежит сомнению),-- постараюсь со временем удовлетворить ваше желание, так как представляю себе, как оно сильно, и надеюсь, что буду в состоянии это сделать.
Вы, мамаша, соболезнуете о том, что мы с Илларионом живем не на одной квартире. Что это за ребячество, право, моя дорогая, милая мамаша. Не огорчайтесь, что я употребляю это выражение,-- я пишу это без всякой досады. Мне только смешно, что вы придаете значение подобным пустякам. Быть может, пришлось бы и в разных городах жить, а не то что на разных квартирах,-- и это для нас имело бы мало значения. Не век же вместе.
Бодрее, дорогая Величка. Не все же удачи. Главное -- работу, будничную и тяжелую работу одолевай,-- усидчивость приобрести надо, упорную энергию, а у тебя, кажется, пока все натиском. Ну, да ничего, перемелется все,-- хорошая мука будет. Рад, очень рад, что, кажется, Машинка справляется. Действительно, в этих тяжелых, правда, условиях,-- одолеваешь часто такие трудности, которые прежде казались бы неодолимыми, и это хороша я школа,-- боюсь, что очень уж тяжела для тебя. Конечно, тяжела для всех вас, дорогие мои,-- одно и хочется и можется только,-- это указать на будущее.
От корректурок -- ничего. Дуня писала. Нерадостно, видно, живется.
Илларион обещает писать,-- да, по правде сказать, какое же влияние может иметь на его переписку то, что мы живем отдельно. Раньше писал изредка,-- и теперь будет то же.
Ну, я писал уже вам, что устроился на новом месте. Вообще доволен. Работается ничего, порядочно. Вся наша колония ходит в сапогах моей работы, в том числе и я сам. К сожалению, пока приходится этим и ограничиться. Заказов мало. Вообще к зиме здесь валенок вытесняет сапоги, и поэтому даже настоящие сапожники принимаются за шитье шапок. Теперь отчасти по этой именно причине перестал ходить к своему мастеру. Нельзя сказать, чтобы мое учение было окончено,-- но сапоги, как уже сказал, могу сшить не особенно чисто и изящно, хотя в крепости, пожалуй, не уступят любым. Как бы то ни было, стараюсь помаленьку обзаводиться всем необходимым и начинаю карьеру сапожника.
Ну, пока обнимаю вас всех, всех.
Ваш Владимир Короленко.
От Николая -- ничего. Знакомым поклон. Как поживает Анна Егоровна? Переписываетесь ли вы с корректурками? Каково им живется, каковы новые условия?
Еще раз: насчет наших финансов не беспокойтесь (я -- помните это -- не надуваю, не то, что вы).
Без сомнения, мой ответ Буренину уже запоздал. Бог с ним.
Борьке собираюсь сшить сапоги. Мамаша, пришлите и вы свою мерку,-- я думаю, вам будет приятно носить башмаки моей работы. Да все пришлите мерки. Не особенно скоро, но все-таки сошью, как только обзаведусь колодками. Правда, не по-питерски будет сшито, а по-глазовски. Не взыщите.
Василию Николаевичу опять писал, прямо на имя прокурора судебной палаты. От него только одно письмо получил.
Следующее письмо получите уже из другого места жительства. Меня переводят в другое место, того же уезда, чему я очень рад, впрочем. Это согласно с моим желанием. Напишу тотчас по приезде 3.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1. На письме пометка глазовского исправника: "Рассмотрено".
1 В. А. Дмоховский.
2 Синкус -- семейное прозвище двоюродного брата Короленко Александра Казимировича Туцевича, психически заболевшего в тюрьме (см. 5 том наст. собр. соч., прим. к стр. 213).
3 Последний абзац приписан, по-видимому, вслед за объявлением Короленко об его высылке в Березовские Починки.

6
Э. И., Э. Г. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ
29 октября [1879 г.], Березовские Починки (Глазовского уезда).
Спешу, дорогие мои, тотчас по приезде на место нового моего жительства побеседовать с вами и успокоить вас относительно этого нового сюрприза. Начну с того, что опять-таки я нисколько не чувствую себя хуже в новом положении, а затем опишу совершенно правдиво все, что случилось со мной в эти несколько дней, что окружает меня в настоящее время и как это все на мне отражается. Нужно ли еще повторять, что я не оставлю, не скрою ничего и что вам нечего читать между строчек.
Во-первых, излагаю только факты, так как причины неведомы мне самому. 25-го утром в мою маленькую комнатку на слободке явился исправник с другими лицами, произведен обыск и затем мне объявлено, что я буду переведен в другое место. "Куда?" -- В Бисеровскую волость.-- "Значит, в Березовские Починки?" -- Что-то вроде утвердительного ответа. Итак, в Починки!
Теперь о Починках. О географическом их положении сказать могу очень мало. Посмотрите на карту, найдите Глазов. От Глазова мне пришлось переехать через Вятку, затем через Каму у села Харина, затем еще через Каму у самого места. Если найдете на какой-нибудь карте реку Старицу 1, впадающую в Каму, то будете иметь довольно точное представление о положении наших починков 2. "Починок", от слова "почин", начало, это зарождающиеся поселения, будущие людные села, быть может, города. Но это в будущем. Теперь это нечто совершенно другое. Но ворочусь к началу.
Час времени дают на сборы. Мало. Два часа. Извещаю наших, прощаюсь с знакомыми, укладываюсь. Хорошо, что этот сюрприз не застиг меня раньше. Теперь я выучился уже шить сапоги настолько, что моего искусства хватит для простых сапог,-- хватило бы силы только. Инструментом кой-каким обзавелся. Не беда. Перевоз через Чепцу. Наши вышли провожать, да кой-какие знакомые со Слободки. Попрощались. Тронулись. Дело к сумеркам. Родная кучка, стоявшая на берегу, исчезает из глаз. Затем снежное поле, сугробы, кочки, лес. Вперед и вперед, на северо-восток еще 180 (214?) верст.
Правду сказать, мне хотелось-таки тронуться из Глазова; засиделся, да и не особенно интересное место. Но в Починки! С этим, конечно, можно было примириться, как с неизбежностью, но радоваться было нечему. У нас в Глазове об этих местах составилось самое мрачное представление. Суровый климат, леса кругом, починок от починка в тридцати верстах, за деньги ничего не достанешь, народ суровый, грубый, ссыльные там без вести пропадают (вот какие ужасы!). Провожали меня, точно на тот свет, было даже и слез. Конечно, все это меня не очень пугало само по себе,-- знал, что без вести не пропаду; "хлеба ржаного нет" -- не беда, ячный есть станем, климат суровый,-- я здоров, ничего, вынесу. А вот глушь, -- это несколько-таки неприятно, тем более что глушь-то исключительная, без признаков (почти) общественности, это было самое неприятное.
Итак, я ехал вперед, представляя себе Починки в том свете, как они кажутся глазовцам, однако ехал спокойно. Путь стоял недурной, и ехали мы без особых приключений, если не считать того, что я, по непривычке к дровням здешним, на всяком угоре выскакивал с дровней, точно мяч, и весь вывалялся в снегу. Раз сбились с дороги, проплутали по лесу часа два, да попали-таки на дорогу. Места здесь широкие, тихие. Снежные поля, мелкий ельник, порой хороший темный бор, пара полозьев -- полузасыпанный снегом след редких проезжающих,-- редко, редко попадается навстречу мужичок на лохматой клячонке (вятской мелкой породы), редкие деревни,-- вот впечатления первой половины пути. Сначала дворы, куда приходилось заезжать, были довольно зажиточны. Только с Лупьевской (кажется так,-- здесь произносят названия так неразборчиво, что немудрено ошибиться) глянула на меня неприветная, холодная беднота крестьянская. Широкая изба, какая-то пустая точно.-- Нет ли поесть чего? -- "Нету-ка".-- Хлеб уродился ли? -- "Плохо уродился, нету-ка".-- А картофки? -- "Нету-ка картофки ноне, совсем нету".-- Рыбы нет ли? -- "Нету-ка,-- была ино рыба-то, да выдра всю поизбола" (изгрызла). -- Чего же вы сами-то едите? -- "А чего! Покормит баба чем,-- покушаю, а не то, и так живу. Хлебец коли -- лук вот есть..." И это правда. Нельзя думать, чтобы скрывал. Нет, -- мед вот нашелся у него,-- сам принес, угощает радушно, и денег брать не хочет.-- "В починках еще хуже будет",-- говорит провожатый.
Переехали, через Вятку, затем и через Каму ночью перебираться пришлось. Со мной вещи -- главное инструменты, перевоза нет, по льду переехать нельзя,-- приходилось тащить вещи в руках, по обледенелым мосткам в две или порой в одну доску. Темно, ветрено, морозно, -- внизу река темная, льдины плывут. Ничего, перебрались.
За Хариным местность принимает тот характер, который присущ ей вплоть до Березовских Починок. Главная характеристическая черта собственно местности самой, это то, что, куда ни глянешь, особенно с возвышенности какой,-- глаз встречает широкую, точно море, полосу лесной черни. Все темные оттенки -- буро-зеленый, там бурый, затем черный, затем сизый, наконец, на самом горизонте, неопределенная, мглистая чернь лесная сливается с мглистым же небом. Ближе посмотришь,-- холмы, снег, кой-где поросль мелкая или лес же сплошной. Кучи снега по временам принимают какие-то причудливые угловатые формы,-- всмотритесь -- кой-где среди этих куч проглянет сруб стены, окно. Это деревушка или починок.
Харино (волость) миновали, в Бисерово (тоже волость) приехали к утру. У самой волости Поплавский живет (ссыльный, поляк студент). Указали мне его жилище, дал хозяин лучину (здесь лучиной светят), вхожу в избу. Беспорядок невообразимый. Вообразите себе обстановку студенческой холостой комнатки где-нибудь на Васильевском острове и перенесите эту обстановку, или, вернее, ее беспорядок, в простую деревенскую избу. Табак, папиросы, книга, чайник, сапоги, газета, банка с варением, свечки -- все это вместе. В углу, под иконой, кровать. Подношу лучинку. Бледное, худое, болезненное, но очень интеллигентное симпатичное лицо, чисто студенческое, с длинными волосами. Разбудил, поставили самовар, побалакали. Час, другой -- приходится прощаться. Прощаемся, точно родные. Не удалось повидаться с другими товарищами. Нарядили лошадь. Катим. Где один (урядник на другой телеге сзади), где с десятниками, где с сотскими, углубляюсь в самую лесную сторону. Переночевал в пути, опять далее. "Какова Кама?" -- Ходят ино.-- "А на лошади?" -- На лошади не переехать.-- Вот и Кама. "Полая вода-то, гляди". Нашли место, пробуем топором, нет, не переехать. Лошадь выпрягли, сани спустили на лед, версты полторы на себе тащим; затем оставляем сани с вещами на берегу и идем к жилью за версту. Там берем лошадь и едем далее.
Остановились в одном месте, в починке -- бабы сошлись, на меня глядят с любопытством. "Опять ссыльный? что это, господи! Хоть бы от нас их увозить стали,-- а то все к нам везут. Самим жить негде". Вообще, очевидно, недовольны ссыльными. Когда урядник советовался с сотским, куда меня поставить,-- постоянно возникал вопрос: примет ли? Решили: "обязан принять, чего тут!" Итак, едем до места. Первый починок. Староста живет. Сотский заходит за старостой, я сижу на санях. Через минуту выходит высокий, почтенный, седой старик. "Пожалуй в избу". Захожу. Угощают брагой. Изба хорошая, светлая, встречают приветливо. Оказывается, жил у них Попов (студент из Харькова) и оставил по себе отличную память. Через полчаса собрались, едем со старостой. Старик и старуха (отец и мать старосты) едут тоже на другой телеге к моему будущему хозяину на пирушку. Приехали. Маленькое препирательство. Я вмешиваюсь. "Что, мол, вам, хозяин. Я не пью, не буяню, спорить не станем".-- Ладно ино,-- ты ученый?-- Ученый. Сладились скоро. Разбираюсь с вещами.-- Как имя? -- Володимер. Окружают меня, смотрят вещи, инструменты. Как-то сразу мы познакомились, и я нашел свое место в простой хорошей семье. Вечер "пируем", то есть пьем брагу, бабы прядут, мужики беседуют. Гостья, мать старосты, все про Попова вспоминает, точно мать об отсутствующем сыне. У Попова так вот было, у Попова то, у Попова другое.
Вышел из избы. Вечер поздний. Мороз, темно. Река (Старица) у самого двора прошла. Место пустое, тихое. Починок -- один двор. Влево, за ельниками, за рекой, огонек виден. Вспыхнет, разгорится ярко и опять тухнет. Это лучина светится, разгорается, тускнет, и тогда зажигают новую. На душе спокойно, хорошо. Жить будет хорошо, даром, что изба черная, курная (без трубы), зато люди хорошие, условия интересные,-- поземельный вопрос в самой первобытной форме,-- отсюда и следует начинать "изучение".
Итак, на душе хорошо. Только от вас, мои дорогие, еще дальше.
Обнимаю вас всех крепко. Пишите, не горюйте, мамаша,-- 180 верст немного прибавляют к расстоянию, нас разделявшему. Пишите почаще. Пришлите карточки Саши 3, Дуни, корректурок.
Староста едет в волость. Надо кончать, поэтому некогда писать Василию4. Пишу ему несколько слов, а вы, когда прочитаете, перешлите ему все это письмо. Ну еще раз обнимаю вас крепко.
Ваш Володя.

-- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1.
1 Очевидно позднее, против слов "реку Старицу" на полях письма приписано: "Старица -- оказалось название протока, старое русло".
2 В этом месте на полях письма Короленко нарисовал план местности с обозначением местонахождения починков.
3 А. С. Ивановская.
4 В. Н. Григорьев.

7
Э. И., Э. Г. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

24 декабря 1879 г., Березовские Починки.
Шлю вам, дорогие мои именинницы1, запоздалое поздравление. Невесело прошел для вас в этом году канун рождества. Мане и Веле, пожалуй, пришлось провести его за работой, а каково-то вам было, моя дорогая мамаша.
Оставляю нарочно работу, чтобы побеседовать с вами всеми. Здесь у нас рождество вовсе не считается особенным праздником и едва ли кто-либо особенно удивился бы, если бы я продолжал свою работу не только накануне, но даже в первый день. Кажется, в семье Гаври Бисерова (где я живу) чуть ли не для одного меня сегодняшний день имеет некоторое значение, конечно, потому что сегодня как-то особенно ярко представляю себе вашу квартирку в далеком Питере и вас, и ваши слезы (мамаша). Поэтому я с утра еще торопился докончить сапоги, чтобы вечер отдать вам и знакомым. Баню попросил истопить,-- помыться, говорю, надо, дым обмыть да копоть с себя. Праздник ведь завтра.
"У нас,-- равнодушно говорит хозяин,-- никакой праздник нет-то. У рожественьцёв праздник". Здесь праздниками считают чуть ли не одни храмовые. Так, у нас величайший праздник -- Фролов день, так как в нашей часовенке, которая теперь стоит пустая, вся занесена снегом, служат молебен. Хозяин молодой уехал с извозом и праздник проведет в дороге, дома ничего необычного тоже незаметно. Один я только работу оставляю не в обычное время. "Володимер, видно, праздновать задумал",-- говорит хозяйка.
Пожалуй, что и так. Действительно, эти минуты, когда оставляешь будничную работу и весь отдаешься далеким и дорогим впечатлениям, действительно составляют нечто вроде праздника. Ничего, что эти впечатления далеко не розовые, что праздник скорее грустный, чем веселый. Все-таки -- праздник, и эти грустные минуты очень и очень дороги. А там опять будни и опять работа пойдет, и пойдет хорошо.
Эх, если бы и от вас услышать, что будничная работа идет хорошо. Что это ты, Машинка, так уж сомневаешься в своих способностях к делу? Ведь не святые же горшки лепят, и Анна Егоровна ведь такой же человек. Правда, нелегко, -- но ведь и вообще всякое дело в жизни не так уж легко. Необходимо одно -- уверенность, что рано или поздно, коротко ли, долго ли,-- а нужно выучиться,-- и выучишься. Я не стану, конечно, советовать тебе что-либо вроде терпения и т. д. Советы не помогут. Помни только, что теперь у тебя в руках случай выучиться самостоятельному делу, случай, который никогда, быть может, не повторится в жизни.
Ты, Величка, все обещаешь написать побольше и все не пишешь. Всякое твое письмо как-то писано, так сказать, "на отлете". Соберись-ка.
Дуне пишу также. Уже около двух месяцев от нее ни слова. Что там с ними деется со всеми?
Надежде и Вере Зосимовнам -- при случае пошлите от меня поклон и сообщите, что я послал им письмо (25 ноября) в ответ на их письмо ко мне. Получили ли?
25 декабря.

Еще несколько слов пишу вам, мои дорогие, так как письмо лежит еще неотправленное, да и еще, вероятно, пролежит некоторое время. Перчик писал уже вам, вероятно, как мы распорядились с вашими деньгами. Пожалуйста, не присылайте больше,-- ведь мы теперь богаче вас, -- кормовые получаем, да и работаем. Если Перчику не представилось особенной необходимости в этих деньгах, то я просил ту часть, какую он оставил для меня, отослать Дуне. Ее здоровье меня сильно беспокоит. В одном из писем ко мне она писала, что уже сама сознала необходимость лечения2. А обстоятельства, к тому же, плохи.
Пришлите ваши мерки, я непременно хочу сшить вам башмаки (маме и Веле), а Мане сапоги, на манер мужских для будущего пути. Не взыщите,-- выйдет не щеголевато, зато крепко. Если немного обширны выйдут, тоже не взыщите. Я еще плохо знаком с меркой. Здесь просто на глаз шью, без мерки,-- побольше лишь бы, а об остальном не заботимся. Пока пришлете мерки, я уже успею настолько обернуться с делами, что, конечно, на товар у меня хватит. Поскорее присылайте.
Что-то с Василием Николаевичем деется в то время, когда я пишу? Кстати,-- едва ли его предположения о причинах моей высылки сюда верны. Сильно сомневаюсь.
Смотрите,-- не присылайте больше денег. Честное слово -- отошлем назад. Повторяю -- мы теперь богаты.
Обнимаю вас всех, мои дорогие. О ком вы писали в прошлом письме, как о единственном человеке, который вас поддерживал нравственно? О ком пишет Василий Николаевич (его cousin3). Теперешний круг ваших близких знакомых для меня начинает быть все более и более неизвестным.
Ване 4 поклон, Анне Егоровне также, да и всем, всем, всем.
Ваш Володя.

Перчик заразился от вас беспокойством о моем здоровьи, и мне приходится в его письмах встречать советы -- беречь себя, не отморозить нос, уши и т. д. Теперь он хлопочет о башлыке. Не нужно решительно. Я одет очень тепло и ничего не поморозил и не поморожу.
29-го декабря письмо все еще не отправлено,-- нет случая. Наши мужики почти все в извоз уехали. В другое время случаи бывают чаще.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1. На письме пометка глазовского исправника: "Рассмотрено".
1 Мать и младшая сестра Короленко, Эвелина, были именинницами в сочельник.
2 Авдотья Семеновна Ивановская в это время находилась в ссылке в Повенце, Олонецкой губернии, и сильно болела.
3 Кузеном В. Н. Григорьев назвал К. А. Вернера (см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 137).
4 И. И. Петров, ученик Короленко.

8
Э. И., Э. Г. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

11 января 1880 г., Березовские Починки.
Сейчас получил ваше письмо (от 12 декабря), мои дорогие. Давно жданная и довольно-таки редкая теперь для меня радость. Я знаю, что вы, вероятно, пишете часто и что если и вам, и мне приходится долго ждать писем и неаккуратно получать их, то виной этому не лень, а главнее всего,-- наша глушь, наши леса и наши дороги. Делать с этим нечего.
Впрочем, должен сказать, что вы уж слишком мрачными красками рисуете себе нашу сторонку. Вы считаете нужным, например, высылать мне газету. Это лишнее. Я здесь не совсем уж в пустыне и состою даже подписчиком (поймите: подписчиком постоянным) библиотеки, стало быть получаю и книги, и газеты, хотя последние, правда, в микроскопических дозах и запоздалые1.
Как живу, -- спрашиваете вы. Отчасти вам это уже известно из прежних писем, отчасти же постараюсь дополнить эти сведения теперь.
Я уже писал вам, что здесь в глуши починков в наших лесах народ живет изолированной жизнью. Здесь никогда не было помещиков (Вятская губерния вообще известна, как место исключительно крестьянского землевладения) и господа, или, как здесь называют, "бояра", известны только понаслышке, да в виде заезжих чиновников. Наш же брат ссыльный, понятно, не внушает представления о "боярстве", так что даже различие в одежде и нравах приписывается только месту, из которого мы прибыли, а не сословию. Это, конечно, приятно. Таким образом, я, например, в отношении к починковцам, являюсь таким же мужиком; мое пальто (драповое, самой питерской работы, с Невского проспекта) называется здесь "зипуном" и внушает только удивление своей мягкостию. "Глико, у мужика зипун-от, беда сколь мягок!" Это, конечно, значительно упрощает отношения. Далее, как вам известно, я -- сапожник, и это обстоятельство заставляет починковцев смотреть на меня благосклоннее, чем вообще смотрят на ссыльных. Раньше здесь ссыльные составляли настоящую "золотую роту", да и теперь есть еще люди, не пристроившиеся ни к какой работе. Это создало ссыльным весьма плохую репутацию, между тем крестьяне, знающие сельские работы, пользуются уважением. "Это, мол, мужики просужие". Правда, к ссыльным политическим из "господ" также относятся недурно. Я же занимаю середину между мужиками (я грамотен, книжки читаю и т. д.) и между господами (я -- сапожник, "мужик работный"). Итак: работаю (почему ты, Веля, пишешь: без книг, без работы и без всего было у тебя написано, да последнее слово ты зачеркнула. Нет, дело не так еще плохо, и я не нахожусь далеко в положении человека "без всего", да и работа есть). Порой только (как теперь) в работе происходят перемежки в ожидании товара. Про меня работы хватает, только товар добывать затруднительно. Инструменты же есть все, какие надо, даже с некоторой роскошью, как для здешних мест.
Итак, мои дорогие, как видите, мне здесь, в Починках, живется, пожалуй, светлее, чем вам, в вашей новой квартире, чем другим дорогим людям. Не скажу, конечно, чтобы я был вполне доволен своим положением, чтобы меня не тянуло из Починков на широкий божий свет, не говоря уже о вас, о других, с кем бы хотелось повидаться, обняться, побеседовать. Поймите только, что я не смотрю на свое местопребывание так, как об нем пишет Юлек: "Скука, говорит, должно быть смертная. Да может, скоро опять на старое место выпросишься". Скучать мне некогда, времени, пожалуй, не теряю даром, живу своей жизнью настолько, сколько могу у нее здесь взять. Грустно, правда, бывает, но это не скука. К тому же я здесь не одинок. Как ни устрой свои отношения к починковцам, все же нашему брату, понятно, необходимо душу отвести с своим человеком, не с малоразвитым починковцем. И я здесь, к счастью, не лишен возможности потолковать по душе с людьми, которым понятны не одни непосредственные брюховые интересы; и здесь выпадают хорошие, чистые минуты, когда забываешь и болота и леса и когда удается потолковать об окружающих, порой невеселых впечатлениях, разобраться в них; а там опять станешь свежее и бодрее смотришь на свет.
Здесь, повторяю, я не один. Много залетных птиц из нашей братии налетело в Починки. Есть и земляк -- хохол из Киевской губернии и питерский рабочий2 и даже -- студентка фельдшерица из С.-П-бурга. Это -- Улановская 3, близкая родственница кронштадтских Улановских. Вы ее, впрочем, не знали. Ее мать -- ваша соседка,-- живет в Питере.
Вы пишете, что сейчас отослали Григорьеву письмо. Какое? Ваше или от меня? Я послал ему несколько писем, на которые еще нет ответа. Не знаю, получает ли.
Ну, до свидания, мои дорогие. Пишите, пишите, да не сокрушайтесь об нас. Не в нас дело,-- а в вас. Силы берегите, чтобы было чем встретить и радость, и если пришлось бы, то и горе. А там увидимся снова.
Получили ли корректурки мое письмо?
Ты, Веля, загадала мне очень мучительную загадку, написав о Саше: "больна и никакие лекарства не помогут". Какая болезнь? И ни слова в этом письме!! Правду, правду пиши!4
Адаму5 поклон передайте. Ну, обнимаю вас всех крепко. Борьку особо.
Ваш Володя.
Вы, мамаша, спрашиваете о моих хозяевах6, а также есть ли у них дети? У меня тут два, даже три поколения: старик и старуха; сын женатый и два неженатых парня (12 и 15 лет) и наконец месячный ребенок, дочка. Впрочем, я перехожу в другую избу с трубой, а то весь я и все мои вещи закоптели в дыму (изба курная).
Что значит, что вы, мамаша, пишете: "такими жильцами, как мы, не дорожат". Ведь если за квартиру плотят, то не все ли равно, кто живет? Неужели вы все еще, несмотря на нашу высылку, считаетесь подозрительными, и вас по-прежнему осаждают?
От Василия Николаевича получил письмо и пишу ему.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1.
1 Короленко состоял подписчиком Глазовской библиотеки, откуда книги и газеты ему пересылал Илларион Галактионович.
2 Федор Осипович Богдан и рабочий Федот Лазарев (см. 7 том наст. собр. соч., кн. 3, часть первая "Лесная глушь").
3 Эвелина Людвиговна Улановская (см. 7 том наст. собр. соч., прим. к стр. 45).
4 Под болезнью Александры Семеновны Ивановской подразумевались ее арест и ссылка.
5 Адам Игнатьевич Бржозовский -- петербургский знакомый Короленко.
6 Гавриил Филиппович Бисеров (Гавря) и его семья -- хозяева первого жилья Короленко в Березовских Починках (см. 6 том наст. собр. соч., часть пятая, глава "Леса, леса!", и 7 том, кн. 3, часть первая "Лесная глушь").

9
Э. И., Э. Г. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

29 января 1880 г. [Березовские Починки].
Выдалось время, когда нет обычной работы. Перчик, разбойник, товару долго не шлет, а старый весь издержал. Вздумал употребить невольный досуг на то, чтобы дать вам некоторое наглядное понятие о нашей починковской обстановке. Ведь вы все едва несколько раз были в крестьянской избе, да и то у нас избы совсем не такие.
Всей избы, конечно, не мог изобразить по условиям перспективы. Выбрал ту ее часть, где сам работаю. Остались неизображенными -- (влево) печь (обыкновенная "русская"), затем так называемая "судная лавка", где хранится посуда, и, наконец, вся задняя стена, с двумя окнами и "божницей".
Итак, вот вам мое новое обиталище (я уже писал, что перехожу в другую избу, с трубой), изба Григорья Филиппова Бисерова или, по-здешнему, просто Гришки Филенка. Темное отверстие на левой стороне представляет дверь в так называемый "голубец", заменяющий погреб. Иногда дверь эта запирается. Два бруса над голубцем -- так называемые "гряжи". На них сушат дрова, лучину и т. д. От голубца вправо, во всю избу идет "брус", поддерживающий настилку "полатей". На этот брус всякий входящий в избу кладет "зипун", "шабур", вообще всякую "лопоть" (одежду). Полати вместе с настилкой над "голубцем" и с печью представляют спальную. Места, как видите, довольно (печи здесь громадные). Над полатями -- оконце. Оно служит в курных избах для выхода дыма и освещает полати (оно "волоковое", то есть может отодвигаться в сторону). Вдоль стен делаются лавки, а выше, в уровень полатей, вокруг всей избы кладется "полица". Вот и всё, и все избы строятся так же, походят друг на друга, как две капли воды.
Остальное (за малыми исключениями), что вы видите в избе, внесено сюда мною. Окно справа отведено в мое пользование, также и правая часть полатей. Вы видите мою шапку и мою "лопоть", в виде полушубка. На лавке принадлежности моего ремесла, пара только что конченных сапог, колодки и т. д. На полу "седуха", привезенная мною из Глазова, и опустелые почти ящики с товаром. В углу на полатях -- "крюки" для вытяжек.
Когда тепло, я тут работаю, тут же на своей "седухе" читаю, пишу и т. д. Когда же холодно (изба у нас холодна, что вы можете заключить из того уже, что место стекол отчасти занимают лучинки), я со всеми своими принадлежностями перебираюсь на полати. Семья у нас малая (хозяин, хозяйка, мальчик лет 8 и девочка маленькая), и на полатях просторно. Как видите, имеются и предметы роскоши -- самовар глазовской работы, чайник и т. д., даже газеты и книги.
В настоящее время хозяин у меня в извозе. Хозяйка по утрам работает на гумне, "поится", "кормится" (по-здешнему "поитьця" -- значит поить скотину). Мальчик помогает матери, девочка спит, и я, когда сам не помогаю на гуменнике, остаюсь один, с девочкой и с курицами, запертыми в так называемом "шестке" (под судной лавкой). Описание было бы неполно, если бы я не познакомил вас с существом, изображенным на полу. Это не кто иной как девица Варвара Григорьевна Бисерова, одного году и двух месяцев (почти ровесница Бори). Она уже два месяца ходит, почти с самого рождения ест все (капусту, щи, хлеб ржаной и т. д.), пьет брагу и перекликается со мной, когда я работаю на полу, а она лежит в зыбке над голубцем. В данное время она садит на холодном полу и дует себе на похолодевшие руки. Легко представить себе, что мы с ней большие приятели. Может быть, вам покажется жестоким, что я оставляю ее на полу, когда так холодно, что я и сам зябну. Но, во-первых, со времени смерти Оли1 я потерял всякое призвание к роли няньки, а во-вторых, если бы я стал ограждать ее от того, что ей приходится встречать ежедневно, то потратил бы все свое время и оказал бы ей очень плохую услугу, так как в конце концов ей опять пришлось бы стать лицом к лицу с теми же условиями...2

- - -

Печатается по тексту книги Ф. Д. Батюшкова: "В. Г. Короленко как человек и писатель", "Задруга", М. 1922. Письмо написано на обороте собственноручного рисунка Короленко (см. рисунок в 6 томе наст. собр. соч., между стр. 292 и 293).
1 Во время пребывания Короленко под надзором полиции в Кронштадте у его двоюродного брата В. К. Туцевича умерла маленькая дочь Оля. Короленко нежно любил девочку и тяжело пережил ее смерть.
2 Ф. Д. Батюшков, публикуя письмо Короленко, снабдил его в этом месте нижеследующим примечанием: "На этом письмо обрывается, т. к., очевидно, не хватило больше места: и сверху, и с боков всякий свободный промежуток бумаги был использован".

10
Э. И., Э. Г. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

25 апреля 1880 г., В.П.Т.1
Главную новость из нашей, вообще не обильной новостями, жизни вы уже, конечно, знаете: у нас был князь Имеретинский, член верховной распорядительной комиссии 2. Что касается до меня лично, то более к этому факту прибавить ничего не могу. Я просил сообщить мне, за что я был высылаем ранее и высылаюсь теперь. Оказалось, что князь желает узнать об этом от меня, сам же знает одно: "политическая неблагонадежность". На вопросы,-- я рассказал внешнюю сторону своих похождений и на том разговор обо мне лично покончился, и я перешел к другому предмету, который, по-моему, должен бы интересовать князя, как члена верховной комиссии (это дело одного из моих бывших товарищей по ссылке, крестьянина3). Все было записано. Вот и все. Дабы предупредить всякие неосновательные надежды с вашей стороны, скажу кратко: мое дело осталось в том же положении, как и было до приезда князя4.
По всем вероятиям мы скоро тронемся в путь; судя по некоторым признакам,-- в первых числах (около 8--10) мая. Судя по предыдущему вашему письму,-- нам не увидеться с вами до моего отъезда, да едва ли вы в состоянии будете исполнить и те поручения, какие я просил исполнить, так как, очевидно, денег у вас мало. Поэтому исполните только необходимейшие, а именно, купите по прилагаемому в конце списку те предметы, какие будут отмечены. Остальные не так существенно.
В числе многих просьб, адресованных в верховную комиссию через князя Имеретинского, были просьбы о дозволении взять с собой инструменты, и, вероятно, эта просьба будет удовлетворена, также, кажется, можно будет захватить и книги (вообще, вероятно, отменят распоряжение о 30 фунтах),-- это было бы тем хорошо, что не пришлось бы хлопотать по поводу этих вещей, так как вы избавились бы от необходимости получать их отсюда и затем пересылать по назначению.
От Иллариона -- ни слуху, ни духу. Ни посылки, ни писем не получаю,-- не понимаю, решительно, что это такое.
Напишите мне откровенно, в каком теперь положении ваши дела,-- я сильно беспокоюсь, чтобы неприятность, случившаяся с Юлианом5, не отразилась на поездке вашей и Маниной. Как вы теперь справитесь? Помните, что я прилагаю список нужных мне вещей только ввиду того, что не знаю точно вашего финансового положения и что почти все, в нем заключающееся, не так уж существенно, чтобы из-за этого жертвовать деньгами, которые нужны вам для более важного назначения. Список медикаментов прилагаю на всякий случай; к тому же не знаю цен и потому не могу определить количеств; этот список (если будут у вас лишние деньги), подвергните просмотру доктора; он может его изменить, конечно. Нужны, главным образом,-- по моему мнению,-- слабительные, рвотные и пластыри от ушибов, воспалений и т. д. Если денег не будет, то купите только касторки, хинина, нашатырю и йоду и попросите доктора все-таки исправить и пополнить мой список, с присовокуплением кратких сведений около каждого ингредиента,-- об его употреблении (в главных чертах). Конечно, все это присылать сюда не надо, а пошлите уже мне на место. Повторяю,-- тем более не следует вам особенно торопиться с покупкой этих вещей, что в Красноярске аптекарские принадлежности тоже ведь можно будет купить; поэтому купите только то, что в Питере продается в аптекарских складах, так как там дешевле.
То же скажу и о сапожных принадлежностях. Некоторые из тех, которые я здесь выписываю, у меня есть, только дурного качества (такие я не подчеркиваю, а которых у меня нет вовсе, те подчеркнуты). Поэтому купите только подчеркнутые, а неподчеркнутые -- в случае лишних денег.
Итак, вот списки:
I

1) Касторовое масло. 2) Иод (в кристаллах). 3) Французские горчишники (?). 4) Хинин. 5) Бертолетовая соль. 6) Ипекакуана. 7) Мятные капли. 8) Капли Иноземцева. 9) Квасцы. 10) Полуторахлористое железо. 11) Порошок Довера. 12) Нашатырный спирт. 13) Камфара. 14) Глицерин. 15) Милилотный пластырь (?). 16) Ляпис. 17) Карболовая кислота. 18) Каломель. Список этот, по моим общим указаниям, составлен здесь одним из студентов медиков,-- не ручаюсь вполне за его целесообразность. Я имел в виду главным образом возможность заболевания желудком, затем ушибы, нарывы и лихорадочное состояние.

II

1) Два ножа сапожных (кривой и прямой,-- важнее кривой). 2) Напильничек полукруглый (небольшой для шильев). 3) Рашпиль полукруглый сапожный для счистки наружных шпильков. 4) Самых маленьких шильев и фарштиков, какие только найдутся, сорта по два. 5) Клещи стальные (для перетяжки) -- у меня есть железные -- (неудобно), поэтому в крайнем случае можно не покупать. 6) Амбуз. 7) Фуммель. 8) Рант-фуммель. 9) Ленк-фуммель. 10) Колеско (с накаткой). 11) Токмачик (деревянный), если найдется в магазине сапожных принадлежностей или у инструментальщиков. 12) Глечик (пальмовый) -- тоже. 13) Кугелъ (стеклянный шар, в который наливается вода, для освещения), -- кажется, у нас 2 кугеля было. 14) Хорошо бы купить по паре колодок, совсем отделанных,-- пару сапожных и пару башмачных. Наконец (это уж совсем не важно),-- пары две заготовок: одну сапожную (для штиблет) и одну башмачную.

III

Необходимо пополнить мою коллекцию книжек. Я уже просил об издании Исакиевской кафедры. Затем пришлите: Суворина, исторические очерки, маленькие книжонки, издания Общества распространения полезных книг (кажется так,-- можно купить в книжном магазине "Нового времени", на Невском проспекте). Затем Лермонтова -- "Сказку о купце Калашникове", лучшие из изданий Соляного городка (в том числе "Отчего бывает день, ночь, осень и зима" Медера. Тот раз вы прислали 2-ю книгу, а первой нет). Затем Щедрина,-- ту же книгу, какую присылали тот раз ("Как мужик 2-х генералов прокормил"), так как та у меня затерялась. Вообще, что найдется потолковее в этом роде и из новых изданий "Общества распространения полезных книг",-- вы, вероятно, помните, какие книги у меня уже есть. Кроме того, Сергей6 просит, чтобы ему сестра послала те же издания.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1. На письме пометка тюремной администрации: "Рассмотрено".
1 В.П.Т.-- Вышневолоцкая политическая пересыльная тюрьма.
2 "Верховная распорядительная комиссия для поддержания государственного порядка и общественного спокойствия" -- учреждена была указом Сенату от 12 февраля 1880 года после взрыва в Зимнем дворце. Во главе комиссии стоял граф М. Т. Лорис-Меликов.
3 Дело Федора Богдана (см. прим. к письму 8).
4 О результате ревизии кн. Имеретинского Короленко узнал спустя четыре месяца, уже по пути в Восточную Сибирь.
5 Потеря корректорской работы в журнале "Слово".
6 Сергей Петрович Швецов (см. 7 том наст. собр. соч., кн, 3., часть вторая "Вышневолоцкая политическая тюрьма"),

11
И. Г. КОРОЛЕНКО

11 августа 1880 г. [Томская пересыльная тюрьма].
Дорогой мой Илларион! Пишу несколько слов наскоро, чтобы известить тебя о том, что я из Томска возвращаюсь назад в Европу, в распоряжение пермского губернатора. Об этом мне объявлено вчера, здесь, в Томской пересыльной тюрьме. В понедельник, 18 числа (августа) я отправляюсь в путь. Скажи или напиши Эвелине Людвиговне, что ее бывшие товарищи по ссылке: Ратнер, Иванайн и Князевский освобождены, с правом выбрать место жительства (кроме столицы) и уже отпущены из острога. Из нашей всей партии в 64 человека (21 оставлены в Тюмени) освобождены вполне или возвращаются (как я) в ссылку, но в Европу, 10 человек. Ратнер, Князевский, Иванайн, Чуйков и Мищенко (женщина) -- освобождены. Я, Вноровский, Донецкая и Рогачева (назначены обе в Вятскую губернию) и Осинская (в Вологодскую) -- отправимся под конвоем на места назначения. На путь до Перми, быть может, понадобится нам около месяца или меньше (если поедем с жандармами, а не этапным порядком). Итак, через месяц с небольшим буду уже в Перми, не так далеко от тебя. Быть может, тебя освободят или, если не освободят, просись со мною вместе.
Привет мой Эвелине Людвиговне. Пока еще поклон всем знакомым и до свидания или, вернее,-- до следующего письма. Теперь некогда, я и Петя1 просили здесь свидания с мамашей и Маней, и его разрешили, но их еще нет в Томске. Ну, брат, хоть один радостный сюрприз. Признаться, не ждал, не гадал, да и никто не ждал, особенно с той минуты, когда ступили на сибирскую почву. На пограничном столбе для нас стояла дантовская надпись: "Оставь надежду". И вдруг, этакой пассаж.
Владимир Короленко.
Каким образом случилось, что я ссылался за побег, когда я никуда не бегал и взят с собственной квартиры в Починках 2. Не знаешь ли? Ну, да дело уж разъяснилось, очевидно.

- - -

Впервые опубликовано в журнале "Каторга и ссылка", 1933, кн. 1.
Илларион Галактионович Короленко (1854--1915) -- см. 5 том наст. собр. соч., прим. к стр. 14
1 Петр Зосимович Попов (см. 7 том наст. собр. соч., кн. 3, часть вторая "Вышневолоцкая политическая тюрьма").
2 Короленко узнал, что он ссылается за побег только уже в ссылке, по дороге в Восточную Сибирь от жандармского полковника, сообщившего ему это под большим секретом (см. 7 том наст. собр. соч., кн. 3, часть вторая, гл. X).
12
Э. И. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

20 декабря [1880 г.], Пермь.
С Новым годом!
Сейчас получил ваше письмо от 26 ноября. Я редко задерживаю ответ дольше 3 дней, а иногда пишу и не ожидая вашего письма. Стало быть, если вы не получаете долго писем, то виновата, вероятно, почта. От Вели также не получаете их по той же, вероятно, причине. Она в свою очередь жалуется на вас за молчание. Юлиан писал вам раза 2--3 и ждет ответа. Один Перчик, вероятно, действительно заленился. Я тоже давно от него писем не получаю. Впрочем, это имеет, быть может, и другую причину: вятского губернатора все тревожат в газетах, и он принял меры, чтобы переписка вся шла через его канцелярию, а там чуть что, -- совсем задерживают письма. Я послал Перчику заказное письмо, и если еще несколько дней не будет ответа,-- я обращусь с жалобой к министру. Недавно я получил через губернатора 3 рубля от него -- без письма, которое, очевидно, задержано.
Мое сапожничество не вывезло: простые заказы исполняю хорошо, но таких мало, а затейливых городских заказчиков удовлетворить не могу. А. главное -- работаю тихо. Вследствие этого и из многих других соображений -- поступил на железную дорогу1. Жалование -- 40 р., за квартиру и стол придется около 20,-- стало быть около 20 будет оставаться. Итак, в течение месяцев 3--4 могу присылать вам разновременно известные суммы (начну не раньше 1 февраля). Вообще -- это время посвящу финансовым вопросам: докончу несколько очерков, напечатание которых вполне обеспечено. Вам, вероятно, уже писал Юлиан, что мой очерк 2 принят редакцией очень благосклонно (даже тремя редакциями, последовательно сменявшими друг друга в "Слове") [хотя меня это и удивляет, так как я совершенно искренно считаю его очень бледным и мало интересным]3, и я даже нежданно-негаданно получил от "Нового обозрения" предложение постоянного сотрудничества. Я имел в виду несколько тем, которые уже обдуманы,-- поэтому на предложение согласился, так как оно представляет для меня удобства особого рода. Оказалось, однако, что "Новое обозрение" выходит под цензурой, первый мой очерк напечатан в "Слове", что обязывает отдать туда и два-три следующие, находящиеся с ним в связи, а тот, который я назначил для нового журнала (теперь уже почти конченный),-- может и не выдержать цензурного крещения; стало быть, и его чуть ли не придется отдать в "Слово". Положение мое относительно "Нового обозрения", таким образом, довольно затруднительное. Если в самом деле цензура слишком строго отнесется к моей работе (заглавие: "Временные обитатели подследственного отделения"4 -- сцены из тюремной жизни, группирующиеся около одного главного лица -- сектатора), то придется придумывать нарочно какую-нибудь тему для "Нового обозрения". Дело весьма глупое и настолько несносное, что я еще более утвердился в намерении -- никогда не отдаваться специальной литературной работе.
Как бы то ни было,-- в материальном отношении выгодно: я уже получил 110 р. Из этой суммы Веля взяла себе 40, остальное я употребил на уплату сделанного здесь долга, на покупку платья, необходимого для получения работы, и наконец -- проживу до жалованья, которое получу только 20 января. Значит -- будущее очищено от всяких долгов, а проживать буду мало. В течение тех 3--4 месяцев (не более 6 месяцев), в которые буду на службе -- могу вам высылать рублей по 15 в месяц -- наверное. Кроме того,-- надеюсь собрать некоторую сумму, необходимую мне лично для моих планов и наконец -- для наших общих планов -- также надеюсь запасти хоть часть (для переезда вашего в случае возможности в Европу и т. д.). Вот вам точное положение наших общих дел. Это не предположения, а точные сведения, и я скорее уменьшаю, чем увеличиваю цифры. Одним словом -- за это время выжму денег, сколько буду в состоянии.
Почему Петя не написал, по обещанию,-- "длинного и обстоятельного письма"? Как ему живется,-- наверное плохо. Напишите. Впрочем, я рассчитываю на него,-- он сдержит, наверное, свое обещание.
Пока -- обнимаю вас всех крепко, крепко. Адрес мой: Угол Большой Ямской ул. и Воскресенского пер., дом Фефелина. Или: в Управление Уральской Горнозаводской жел. дор., Влад. Короленко.
Еще раз вас обнимаю. До свидания. От Васи получил на днях письмо: завален работой, все разъезжает. Хочет отдохнуть на праздники, для чего и собирался к своим.
Ваш Владимир Короленко.
Кстати: на ваших конвертах стоит печать Енисейского губернского управления. Не лучше ли и письма адресовать в губернское управление. Не скорее ли будет? А то, вероятно, теперь они от г. полицеймейстера пересылаются ранее в это управление, что требует времени.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1.
1 Короленко был сперва табельщиком железнодорожных мастерских, а затем письмоводителем статистического отделения службы тяги.
2 "Ненастоящий город", напечатанный в журнале "Слово" в ноябре 1880 года.
3 Слова, взятые в квадратные скобки, зачеркнуты Короленко в подлиннике.
4 Рассказ был напечатан в журнале "Слово", 1881, кн. 2. В собрание сочинений изд. А. Ф. Маркса рассказ вошел под заглавием "Яшка" (см. 1 том наст. собр. соч.).

13
ПЕРМСКОМУ ГУБЕРНАТОРУ

[Июнь 1881 г., Пермь]
Его Превосходительству
Господину Пермскому Губернатору.

Сосланного административным порядком
Владимира Галактионовича Короленко
Заявление

Ваше Превосходительство.
Так как я желал бы, чтобы побуждения, руководящие мною при подаче этого заявления, явились в настоящем свете, -- поэтому позволю себе восстановить отчасти известную уже Вашему Превосходительству фактическую сторону дела, подавшего к нему повод.
Мне был предложен местной администрацией вопрос, где я принимал присягу на верноподданство. Я ответил, что вместе с другими жителями Перми присутствовал во время панихиды и присяги в местном Соборе1, а также в часовне Уральской железной дороги. Но так как я нигде не подписал формулы присяги, то мне и другим ссыльным выдан присяжный лист для принятия присяги отдельно.
Из этого, я полагаю, видно, что я не смотрел на настоящий случай, как на повод для какого бы то ни было протеста в этой форме; наоборот, я сделал все, что считал возможным, для того чтобы вопрос этот остался просто делом моей совести и не выходил бы из ее пределов. Но раз я, в качестве ссыльного, вызван, так сказать, из ряду и вопрос поставлен передо мною прямо с требованием ответить, -- я даю этот ответ согласно со своею совестью.
Я сослан без суда и следствия, без приговора. Вместе со мною сосланы: брат, двоюродный брат, зять2; сестра и мать отданы под надзор полиции в гор. Красноярске; семья, лишенная всех работников, разбита; двоюродный брат, мальчик 19--20 лет, сошел под влиянием ареста и ссылки с ума. Принимая относительно целой семьи такие жестокие и страшные меры, нам не дали возможности не только представить какие-либо оправдания, нам даже не заявили, в чем нас подозревают, и относительно всего этого дела (?!) мне доступны лишь самые смутные предположения и несомненное убеждение, что все основания высылки несомненно ложны... Я полагаю, что если бы кто-нибудь дал себе труд рассмотреть мое дело, то мог бы убедиться, что подозрения против меня давно опровергнуты. А между тем вся семья раскидана по разным углам, и административный порядок продолжал свое дело. Прожив около восьми месяцев в Вятской губернии, где, опять без объяснения причин, испытал ссылку в самые глухие углы, -- я наконец был выслан в Сибирь. Все мои вопросы остались без ответа, но на этот раз я понимаю это умолчание, ибо имел дело с административным подлогом. Случайно я узнал, что ссылаюсь за побег с места ссылки, за побег, никогда не совершенный. Я был водворен на жительство местной администрацией, взят с этого самого места присланными за мной жандармами, ни разу нигде не был даже арестован за отлучку с назначенного мне места пребывания -- и тем не менее сослан в Сибирь за побег. Я не могу видеть в этом ничего иного, кроме расчета на то, что в инстанции, которые являются окончательными решителями административных приговоров,-- достигает голос лишь одной стороны, а эта сторона часто руководится побуждениями личной неприязни и мести.
Возврат мой из Сибири был следствием разговора моего с князем Имеретинским, приезжавшим в Вышний-Волочек для рассмотрения дел ссылаемых административным порядком лиц. Но так как даже князь Имеретинский не имел никаких сведений о причинах первоначальной моей ссылки, то по возвращении из Сибири я опять отдан под надзор полиции. Таким образом, в результате ложного сообщения о моем побеге оказались для меня: пятимесячное строгое тюремное заключение, тяжелый путь под конвоем до Томска и обратно и затем -- я возвращен в те же условия, получив как милость то, что составляет лишь акт (неполный даже) справедливости, восстановление ложно нарушенного права. Таким образом, этот опыт, даже при стечении благоприятных для меня обстоятельств, -- доказал лишь, как опасно вступать хотя бы в совершенно законные пререкания с Вятской администрацией и как безопасно для последней делать, при настоящих условиях,-- ложные донесения.
К сожалению, я не могу смотреть на все, происходившее со мною, как на пример исключительный. Я видел сотни таких же примеров. Тот же приезд князя Имеретинского (явление первое и последнее в этом роде) обнаружил в Вышнем-Волочке факт ссылки за побег из Архангельской губернии человека, который никогда не был ни в Архангельской губернии, ни вообще в ссылке. Я знаю случай, когда полицеймейстер, пред отправлением партии ссылаемых, без дальних околичностей, переправил в списке имя одного из назначенных к высылке, и таким образом Владимир отправлен в Восточную Сибирь вместо Андрея,-- для сокращения переписки. Я видел 70-летнего старика, сосланного за проступок, который мог в худшем случае повлечь штраф от 1 до 5 руб. по приговору мирового судьи. Сын этого старика сослан лишь потому, что в ночь ареста ночевал у отца на квартире. Я мог бы привести множество фактов в том же роде, с точным указанием имен и всех данных,-- но думаю, что это излишне.
Из этого следует неопровержимый и несомненный вывод: законным властям дано опасное право,-- право произвола, и жизнь доказала массой ужасающих фактов, что они злоупотребляли этим правом. Произвол вторгается во все отправления жизни, часто самые честные и законные, и, задушив эти стремления в лучших проявлениях,-- отклоняет жизненные течения с пути идейной переработки и закона на путь личных столкновений. Он порождает тот разлад между законным требованием и требованием совести, который я решаюсь выразить в настоящем случае.
Ввиду всего изложенного выше -- я заявляю отказ дать требуемую от меня присягу. Я не считаю уместным давать какие бы то ни было указания или ставить условия, но считаю своим нравственным правом указать мотивы, по которым совесть запрещает мне произнести требуемое от меня обещание в существующей форме.
Имею честь просить Ваше Превосходительство дать соответствующее направление моему настоящему заявлению 3.
Владимир Короленко.

- - -

Печатается по тексту сборника "Жизнь и творчество В. Г. Короленко", изд. о-ва "Культура и свобода", Петроград, 1918. Заявление не датировано. Предположительная дата устанавливается на основании сопроводительного донесения пермского губернатора Енакиева департаменту полиции от 23 июня 1881 года.
1 Панихида по убитом народовольцами 1 марта 1881 года Александре II и присяга новому царю Александру III.
2 И. Г. Короленко, А. К. Туцевич, Н. А. Лошкарев.
3 Отказ Короленко от присяги Александру III поступил на рассмотрение директора департамента полиции В. К. Плеве, доклад которого по этому делу был утвержден министром внутренних дел. В результате этого доклада Короленко был арестован и 11 августа 1881 года выслан из Перми в Восточную Сибирь. За участие в проводах Короленко группа местных политических ссыльных получила новые сроки ссылки.

14
И. Г. КОРОЛЕНКО

10 декабря 1882 г., Амга.
Дружище Илларион.
Хотя ты и настоящее бессловесное животное, и мне следовало бы выдержать характер и не писать тебе вовсе,-- но так как я получил "извещение о сроке" (еще остается, как и тебе, около двух лет),-- то, так и быть, пишу несколько слов, которые предоставляю тебе дополнить всеми возможными ругательствами, какие подскажет тебе твоя собственная совесть.
Ну, можно ли, в самом деле,-- не писать столько времени ни одного слова! Впрочем,-- в надежде на исправление (конечно, надежда тщетная) -- оставляю этот предмет.
Вот тебе, в нескольких чертах, обстановка моей жизни. Якутская область!! Между прочим, вовсе не так уж страшно и даже не так холодно, как можно себе представить. Правда, теперь морозец, кажись, забрался маленько за 40°, но при некоторой привычке, а главное при ватных штанах и теплых "торбасах" (это здешняя обувь) -- жить можно, тем более что такие морозы долго не бывают.
В настоящее мгновение -- вечер. Мы сидим (с товарищами; мой сожитель -- Папин1) в юрте, с наклонными стенами. Это наше почти собственное жилище. Посередине юрты -- камелек, в коем трещит неугасимый огонь. В окнах вставлены льдины, что, впрочем, выходит очень мило и дает днем достаточно света (больше даже, чем стекла, которые сильно намерзают). Мы пишем письма (послезавтра -- почта) и варим на камельке картошку -- произведение собственного огорода.
Зимой я шью сапоги. Летом мы вели земледелие и на сей год довольно успешно. Хлеба нашего хватит на пропитание до нового. Итак -- я выучился пахать, боронить, косить и даже жать (последнее плоховато). Все это не так уж трудно. Мы запахали сами 14 пудов (здесь землю меряют пудами, считая в десятине -- 3200 саж.-- 8 пудов). Собрали с них, а частию с земли, обработанной с найму и из половины,-- более 100 пудов разного хлеба. Сена накосили тоже довольно. Косцы мы не из худших, и даже я -- новичок -- менял уже свой труд (косьбу) с крестьянами на жатву (за мой день давали l Ґ дня жатвы). У меня имеется конь; другой конь принадлежит товарищу (Вайнштейну2), который теперь в городе Якутске отбывает воинскую повинность. Я выучился ходить за ним, запрягать, накладывать возы сена, а верхом теперь езжу как не надо лучше. Как видишь, живется здесь порядочно. Впрочем, это относится к Амге. В улусах -- не столь приятно.
Не шутя,-- право я себя чувствую превосходно, да ты и легко себе это представишь. Работа, особенно летом,-- здоровая. Иногда целые недели живем на покосе, верст за 5 над рекой, в "балагане" из травы и тальника. Правда, иногда приходится тяжеленько -- ну да это не беда. Самая тяжелая работа -- жатва. Пахать не трудно (особенно если кони приучены). Косьба утомляет очень сильно. Себе мы, положим, косили с прохладцей и притом поочередно, один ежедневно под вечер отправлялся верхом домой ночевать и запасать провизию (стряпаем мы сами; я теперь пеку даже весьма изрядно хлебы). Но когда приходилось косить на крестьянских полях,-- то домой мы приходили совершенно разбитые. Зато эта усталость, распределяясь по всему телу, не так несносна, как, например, боль спины при жатве. Кроме этих занятий,-- промышляем еще (слегка) в тайге зайцев, посредством так называемых "плашек". Это бревна, пристроенные посредством системы рычажков, как западня. Промысел этот, впрочем, идет больше осенью. Весною ставим в реке "морды" для ловли рыбы. К сожалению, их чаще осматривают татаре (которых здесь очень много),-- чем мы.
Особенных приключений -- не испытываем. Правда, я падал раза два с лошади, раз сгоряча сунулся верхом вплавь, догоняя убежавшую с покоса лошадь, и мне пришлось возвращаться обратно уже самому вплавь в одежде, держа лошадь за повод. Раз в грозу, когда я городил сено, лошадь испугалась и подмяла меня под телегу, после чего недели две я не мог свободно согнуть спину. Но все эти приключения, во-первых, очень незначительны, а во-вторых, происходили от неопытности. Теперь уже с лошади не падаю, вплавь верхом не пускаюсь, а запряженную лошадь, в случаях остановки, подвязываю. Вообще -- приобрел некоторую опытность.
Полагаю, теперь ты составил некоторое понятие о моей жизни. Прибавь к этому два года, по истечении которых отсюда уеду,-- и тогда ты поймешь, что я не унываю. Не унывай и ты, дорогой Перчик, хотя Глазов, конечно, не ахти приятное место. Как идет твоя работа?
Пиши, пожалуйста, хоть изредка.
Твой крепко любящий тебя
Владимир Короленко.
P. S. Поклон знакомым. Пишу тебе прямо на твое имя, так как, кажется, у вас теперь нет контроля. Мне пиши: г. Якутск, г. окружному исправнику, для пересылки в Амгу, Влад. Короленко.
Или прямо: в Амгу, такому-то. Авось, до тех пор и я буду освобожден от контроля.
С Новым годом!

- - -
Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1. На письме пометка: "Читал. Исправник..." (подпись неразборчива).
1 Иван Иванович Папин (см. 7 том наст. собр. соч., прим. к стр. 153).
2 Осип Яковлевич Вайнштейн (см. 7 том наст. собр. соч., прим. к стр. 292).

15
Э. И. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

11 ноября 1883 г., Амга.
Получил письмо ваше, дорогая мамаша, из Красноярска1. Теперь уже, вероятно, все вы съехались. Каково-то устроились? Вряд ли удалось Николаю пристроиться к прежним занятиям. Почему это вы так рвались из Минусинска? Потому ли, что жить труднее (но ведь зато и дешевле все), или условия хуже (в нравственном отношении)? Как хорошо, что уже скоро конец этой проклятой ссылке. Еще годик, и мы будем вместе.
Не знаю, что вам сказать на ваш вопрос,-- ждать ли еще сокращения этого срока. Сомневаюсь. У нас еще не было подобного примера. Кажется, придется дожить полностью.
Пишу вам опять на новоселья. Вы знаете, что я перешел на другую квартиру. Теперь я уже и на третьей. Ту пришлось поневоле оставить, так как хозяин дома отдал ее под почтовый станок. Настоящее мое жилище 2 хотя и не так роскошно, но все же довольно удобно, и главное -- опять недалеко от товарищей. Теперь я занял уже не весь дом, а одну комнату, с небольшой каморочкой, где у меня мастерская. Рядом пристроена юрта, где живут хозяева крестьяне. Ход ко мне через юрту. За юртой -- хоттон (то есть хлев для коров). Вообще после прежних моих палат -- здесь мне не очень нравится. Собираюсь белить стены, тогда станет маленько веселее.
Нового у нас -- ничего. Теперь я опять получаю казенное пособие. Один из моих соседей, Натансон, женился (к нему приехала невеста Александрова из Верхоленска)3. Вы уже, конечно, знаете, что Н. Г. Чернышевского увезли отсюда (месяца два назад). Куда? -- мы не знаем 4.
Ты, Маничка, пишешь мне, что "Убивец" не будет напечатан. Печально, но я не вполне уверен. Нет ли тут недоразумения. В одно время с твоим письмом от 22 июня я получил письмо Васи от 6 июня же, и в нем он пишет об этом, как о вопросе еще не решенном 5. Еще в Перьми я послал несколько набросков о "Починках", так об них Вася пишет, что по нынешним временам они неудобны. Не об них ли писал он и тебе. С 6-го до 22-го слишком мало времени для того, чтобы ему можно было узнать и написать вам.
Попросите, пожалуйста, какого-нибудь сапожника снять с вас мерки. Я давно обещал вам сшить теплые башмаки, да все надувал. Теперь я не буду заниматься работами по хозяйству, да и сапожной работой по заказам также думаю заниматься в самых ограниченных размерах. На свободе сошью вам. Хотелось бы сшить по мерке, а то досадно, если не пригодятся.
Обнимаю вас всех, мои дорогие. Борька, пиши дяде. Николай, видно, осердился и забастовал писать. Ну, да скоро увидимся.
Ваш Владимир Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1.
1 Место ссылки Н. А. Лошкарева менялось: сперва Красноярск, затем Минусинск, затем снова Красноярск.
2 Короленко переехал в юрту Захара Цыкунова, которого он вывел в рассказе "Сон Макара", написанном в Амге.
3 Марк Андреевич и Варвара Ивановна Натансон (см. 7 том наст. собр. соч., прим. к стр. 357).
4 Н. Г. Чернышевский был увезен из Вилюйска 24 августа 1883 года в Астрахань. По распоряжению из Петербурга были приняты меры "к недопущению огласки его проезда".
5 Рассказ Короленко "Убивец", переданный им в "Русскую мысль", был в редакции утерян. Появился в печати в "Северном вестнике", 1885, No 1, уже после возвращения Короленко из ссылки.

16
Ю. Г. КОРОЛЕНКО

19 апреля [18]85 г., Нижний-Новгород.
Мамаша уже говорила тебе, дорогой Юлиан, что я поступил на пароходную пристань в качестве кассира 1. Занятия эти в первые дни отнимали у меня почти все время; вот почему я не писал тебе так долго. Поверь, дорогой Юлиан, что твое горе -- есть вместе и наше общее горе, что твое искреннее доброе отношение ко всем нам, а также доброта твоей покойной жены2, ее бесхитростная родственная привязанность,-- все это, особенно в последний год, крепко связали нас с тобой такой хорошей связью, которая, я уверен, никогда уже не ослабнет. Очень тяжело отозвалась потеря твоей Мани на нас всех, и даже Перчик, ее лично не знавший, и как ты знаешь, вообще крепкий нервами и не особенно чувствительный, был огорчен искренно и сильно. Поездка мамаши явилась общим нашим побуждением, мы думали, что тебе, наверное, несколько легче будет в ее присутствии.
Пожалуйста, дорогой Юлиан, не посылай денег. Теперь мы уже выбиваемся. Николай на месте, я тоже. Положим, дня через два-три я это место думаю бросить, но это лишь потому, что могу заняться более выгодным делом. Вчера долго ожидаемый ответ из "Волжского вестника" получился. Издатель рассыпается в извинениях за долгое молчание и заявляет в самых лестных выражениях, что очень дорожит моим сотрудничеством и предлагает высшую плату, какую вообще платит это небогатое издание (4 коп. со строки). Эту плату, говорит он, получает только Мамин (Сибиряк). Таким образом, я легко могу заработать в "Волжском вестнике" рублей 40 в месяц, и у меня останется еще время для других работ, тогда как здесь я не могу решительно писать ничего -- целый день приходится торчать у кассы на пристани.
Мы сообщим мамаше точно, когда ей следует выехать в Рыбинск, и постараемся выслать ей на дорогу денег. Крепко вас обнимаю, тебя, Володю3, мамашу. Обнимите за меня также и бедную Величку. Что-то с ее мальчонкой? Пиши поскорее.
Вл. Короленко.
Сейчас узнал (мне пишут об этом из Москвы), что рассказ в "Нови" собираются напечатать4. Пожалуйста, возьмите его,-- мне этого сильно не хочется.
В. К.
Пожалуйста -- непременно исполните мою просьбу относительно рукописи. Теперь мы далеко не в такой уже крайности, чтобы обращаться к "Нови". Я думаю, Дм. Мих. уже взял рукопись. Прошу непременно это исполнить.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1.
Юлиан Галактионович Короленко (1851--1904) -- см. 5 том наст. собр. соч., прим. к стр. 14.
1 Пристань пароходства Зевеке.
2 Марии Ефимовны Короленко.
3 Сын Ю. Г. Короленко.
4 О каком рассказе говорит Короленко -- не известно. "Новь" -- двухнедельный литературно-художественный журнал, выходивший в Петербурге.

17
Ю. Г. КОРОЛЕНКО

1 февраля [1886 г.], Москва
Дорогой мой Юлиан.
Прости, что мы не ответили на твою телеграмму тотчас же. Мы рассудили, что ответ к тебе попадет не иначе, как часа в 3--4 утра и, конечно, доставит больше беспокойства, чем удовольствия. Я имел, впрочем, твердое намерение написать на следующий же день, но ты понимаешь, конечно, по каким причинам намерение так и осталось намерением. Теперь мы оба с Дуней в Москве, остановились в гостинице, на свободе отдыхаем от сутолоки и суеты, которыми сопровождалась свадьба1. Я хожу днем в библиотеку, а по вечерам уходим куда-нибудь "в гости" вместе с Дуней; так намереваемся прожить недели две, если только мне не придется числа 7--8 ехать во Владимир на разбирательство дела о стачке на Морозовской мануфактуре2 и если к тому времени успею перечитать и сделать в библиотеке выписки из нужных мне сочинений.
Так вот, брат, и я совершил предел, его же не прейдеши. Признаться, когда я ехал в Россию, то и не подозревал, что через год буду женат. Мое чувство к Дуне -- давнее, "застарелое" чувство, но еще до высылки из Петербурга я убедился было, что из этого чувства ничего не выйдет; затем я с ним сладил и, вернувшись, думал встретить в ней просто друга и сестру. Вышло иначе и, когда я заметил, что в ней пробудилось другое совсем отношение ко мне,-- тогда и во мне старое воскресло с прежнею силой, насколько, впрочем, это допускает солидный возраст. Вот тебе, брат, моя история, то есть собственно история моей женитьбы. Я, конечно, рад, счастлив и т. д., и, главное, -- надеюсь на мирное спокойное счастие с ней (конечно, это я говорю только о мире и спокойствии наших взаимных отношений. Остальное -- в руце божией).
Ты уже, вероятно, получил оттиск рассказа "Лес шумит" (в "Русской мысли")3. Это собственно художественная безделка, которую, впрочем, здешняя московская публика встретила очень радушно.

2 февраля.
Не успел вчера кончить письма, а затем сегодня опять решительно нет свободного времени. Спешу поэтому обнять тебя, дорогой мой.
Дуня тоже приписывает несколько слов, а я ухожу 4.
Твой Володя.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1.
1 Брак В. Г. Короленко с Авдотьей Семеновной Ивановской состоялся 27 января 1886 года.
2 Известная забастовка рабочих Никольской мануфактуры "Саввы Морозова, сына и К0" в Орехово-Зуеве. Стачка была объявлена 7 января 1885 года, в ней приняло участие около восьми тысяч рабочих. Тридцать три активных участника стачки были отданы под суд.
3 Опубликован в январской книге журнала за 1886 год.
4 Далее следует приписка А. С. Короленко.

18
В. А. ГОЛЬЦЕВУ

[25 апреля 1886 г.]. Нижний.
Многоуважаемый Виктор Александрович.
Мне кажется, Вам не будет очень затруднительно исполнить мою просьбу. Если у Вас уже существует такое твердое намерение напечатать у себя "Музыканта" вторично1, то нельзя ли теперь же его Вам перепечатать, а мне прислать корректуру. Я его переделаю в этом виде и дополню. У меня тут растащили номера "Русских ведомостей", и я теперь не могу их собрать. А так как в розничной продаже их нет, то я не в состоянии их собрать. Черновых также нет, так как многие места писаны прямо набело.
Рассказ, о котором я говорил раньше2, еще не окончен, и я, к сожалению, должен его задержать до сентября, октября. Как-то теперь все, что я начинаю, разрастается у меня сверх всякого моего желания. Не взыщите. Вот "Северный вестник", которому я в этом году не дал еще ничего, тоже, кажется, придется надуть. Все у меня начала и продолжения. А концов еще нет. А так как я боюсь теперь отдавать неоконченные вещи, то придется ждать. Да оно и лучше,-- "полежит, так вылежится".
Если буду в Москве и получу разрешение, то прочитаю в Обществе Любителей3 часть рассказа, назначенного для "Русской мысли", или того, который назначен для "Северного вестника"4. Но так как кажется, что мне лично читать едва ли придется, то я уж попрошу кого-нибудь взять этот труд на себя. Вы, кажется, были так добры -- предлагали мне в этом отношении свою помощь.
Я хорошо понимаю, что "Музыкант" несколько скомкан в конце, но вести рассказ так же детально, как вначале,-- у меня совсем не было охоты. Такая чисто психологическая работа как-то совсем не в моем вкусе, и потому, наметив вначале основной процесс во всех подробностях и, как кажется, мотивировав его достаточно,-- я развязал его несколькими ударами. Добавить несколько штрихов, как Вы пишете, и можно и должно; я так и сделаю, но в сущности для того, чтобы работа была вполне и во всей, так сказать, строгости художественных требований -- соразмерна в частях, тут бы нужно, не ограничиваясь несколькими штрихами, развить ее детальнее.
Кстати, буду Вам очень благодарен, если Вы сообщите мне свое мнение и мнение вообще сведущей публики о заключающейся в главе "Интуиция"5 психологической развязке инстинктивных стремлений слепого к свету. Конечно, возможность такой развязки есть лишь гипотеза; но мне лично кажется, что художник в подобных гипотезах может чувствовать себя свободнее ученого.
Крепко жму Вашу руку и прошу передать мой привет Вашей жене.
До свидания.
Ваш Вл. Короленко.

26 апреля.
P. S. Пишу Григорьеву, чтобы он внес в Общество Любителей мой обязательный взнос (кажется, 10 р.). Не знаете ли, уехал ли Нефедов 6 или все еще в Москве и до каких пор пробудет?

- - -

Впервые опубликовано в сборнике "Архив В. А. Гольцева", М. 1914. Датируется предположительно.
Виктор Александрович Гольцев (1850--1906) -- литератор, редактор журнала "Русская мысль".
1 "Слепой музыкант" первоначально печатался в газете "Русские ведомости".
2 Вероятно, "Прохор и студенты" (см. 4 том наст. собр. соч.).
3 Короленко был избран в марте 1886 года действительным членом Общества любителей российской словесности.
4 "Сказание о Флоре, Агриппе и Менахеме, сыне Иегуды" (см. 2 том наст. собр. соч.).
5 Глава "Интуиция" соответствует VII главе в окончательном тексте "Слепого музыканта" (имевшиеся в журнальной публикации названия глав Короленко заменил нумерацией).
6 Ф. Д. Нефедов (1838--1902) -- беллетрист и этнограф.

19

Г. A. MAЧТЕТУ
[Апрель 1886 г.], Нижний. Кизеветтерская, дом Куликовой.
Признаюсь, дорогой Григорий Александрович,-- Ваше последнее письмо заставило-таки меня сильно призадуматься, и я до сих пор еще не решил, как мне быть,-- согласиться на предложение "Русской мысли" или не соглашаться1. Я Вам ужасно благодарен за сообщение о впечатлении от моего рассказа, но это-то самое теперь и удерживает меня от решительного ответа. К какому (общему) взгляду на искусство я присоединяюсь сам,-- Вам говорить незачем,-- так как, без сомнения, Вы это знаете сами. Я, правда, безусловно признаю право всякого художника -- брать темы не исключительно тенденциозные в смысле запросов минуты, но думаю, что и в этом случае рассказ должен непременно действовать на мысль, говорить что-нибудь уму, нравственному чувству и т. д., а не действовать исключительно ласкающим образом на слух. Таким образом, если действительно в моем рассказе не найдется ничего, кроме "богатого языка, красоты" или хотя бы даже и "чувства и правды", так сказать, беспредметных, говорящих только эстетическим запросам,-- то я полагаю, что его незачем будет перепечатывать в журнале, и чем скорее он потонет в ворохе старых газет, тем лучше. Признаюсь, я сам не вполне согласен с таким мнением,-- я думаю, что хотя рассказ и далек от тенденций минуты (значение которой, особенно для нас, маленьких писателей, не рассчитывающих на память потомства,-- я вполне признаю) ,-- но все же в нем я хотел дать не простой перезвон красивой стилистики, а "психологический этюд", то есть я хотел дать ряд художественных образов, связанных общей идеей; в такой работе художественно-творческий процесс тесно связывается и идет параллельно с аналитической мыслью, работающею по строгим приемам научного анализа, только, конечно, художник значительно свободнее в гипотезах. Таким образом, на мой взгляд, такая работа может иметь значение даже просто популяризации научного метода, она иллюстрирует этот метод, заинтересовывает к нему публику, приучает и дисциплинирует мысль в ее попытках объяснить те или другие явления, а это и в интересах нашей "спиритической минуты" далеко не бесполезно. Наконец, я жду конца рассказа (он отослан в редакцию уже давно, еще до получения Вашего письма, и таким образом теперь я уже не виновен в задержках) и постараюсь хорошенько обдумать и взвесить значение всего рассказа. Мне кажется также, что он должен заключать и общую гуманную идею. Правда, я отлично понимаю, что автор -- не судья своему детищу, поэтому-то я очень Вам благодарен за Ваши сообщения и попрошу по прочтении всего рассказа -- дать мне Ваш отзыв и сообщить мнения публики; с этой же просьбой я обращаюсь еще кой к кому. Кроме всего этого, я думаю, необходимо будет, даже если я решусь на перепечатку,-- спросить позволения у "Русских ведомостей". Таким образом, перепечатка, очевидно, не может состояться раньше майской книжки. Без сомнения, рассказ придется сгладить и переделать кой-где, но за очень крупную перестройку -- не имею теперь мужества взяться 2.
1еперь сижу за работой для "Северного вестника". Взялся было за "рассказы туриста", но имеющийся в моем распоряжении материал складывается в общую, довольно большую по размерам картину, и потому я откладываю его до осени. Теперь же пишу для них небольшой очерк из заводской жизни 3.
Привет от всех наших Вам и жене. Передайте, пожалуйста, Марии Петровне и Ивану Николаевичу 4 мой искренний привет.
Крепко жму руку.
Ваш Вл. Короленко.

- - -

Печатается по копии с автографа. Впервые опубликовано в альманахе "Сегодня", М. 1927. Датируется предположительно.
Григорий Александрович Мачтет (1852--1901) -- в свое время известный беллетрист-народник, сотрудник "Отечественных записок", "Русской мысли", "Северного вестника" и других изданий, автор известной песни "Замучен тяжелой неволей".
1 Журнал "Русская мысль" предложил Короленко переработать "Слепого музыканта" для помещения его в журнале.
2 "Слепой музыкант" был опубликован в июльской книге "Русской мысли" в значительно переработанном виде.
3 Речь идет о незаконченной Короленко повести "Табельщик". Две главы этой повести под общим заголовком "На заводе" были напечатаны в "Русских ведомостях" NoNo 67 и 74 за 1887 год (см. 4 том наст. собр. соч.).
4 Кто такие Мария Петровна и Иван Николаевич -- не установлено.

20

Ю. Г. КОРОЛЕНКО

19 сентября [1886 г.], Н.-Новгород.
Дорогой мой Юлиан.
Теперь мы уже знаем все от Вели. Что ж, брат, в таком деле никто не советчик, особенно не зная совсем человека, о котором идет дело. Однако не могу, дорогой мой Юлиан, воздержаться от некоторых замечаний, так сказать, чисто априорных, которые мне приходят в голову, когда я думаю о тебе по этому поводу. -- Я совсем не знаю твоей теперешней невесты, и поэтому и ты, и она наверное мне простите, если я выскажу некоторые -- не то, что сомнения, но предположения возможностей, которых, может быть, и не будет. Я хочу сказать вот что: без сомнения, память о Мане не может и не должна мешать тебе любить и жить с любимым человеком. Но все же твоя невеста берет тебя теперь не одного: у тебя есть уже обязанности, есть ребенок, и это такая обязанность перед твоей покойницей, которую, без всяких предрассудков, нельзя не считать неотвратимой никакими новыми симпатиями. Таким образом и твоя будущая жена принимает вместе с тобой эти обязанности: она "обязана" стать по возможности для ребенка матерью, а не мачехой. Я знаю твою способность отдаваться всецело чувству к человеку; у тебя (прости мне братскую откровенность) нет достаточно выдержки и умения регулировать свои симпатии, распределяя их в должных размерах: одна страсть всегда берет у тебя перевес над всеми остальными. Вот и я боюсь за Володю, а так как в Володе я люблю тоже тебя (его я совсем не знаю),-- то я боюсь за тебя. Я думаю, что человек, которого ты выбрал,-- человек хороший, но ведь страсть -- плохой судья, и ошибка не невозможна. Помни же, что раньше, чем жениться на ней,-- ты являешься отцом, и она станет матерью, став твоей женой. Помни, что не ребенок обязан полюбить новую мать (приказать ему любить ее невозможно), а мать должна сама взять эту привязанность, и в нем, в Володе, будет или суд или одобрение твоего поступка. Если у него будет новая мать,-- это хорошо, и ты будешь прав; но если твоя жена станет для него мачехой в обычном значении слова,-- и если у тебя не хватит для него любви и ты станешь глядеть ее глазами, -- в этом и ее осуждение (она знает, что у тебя ребенок) и твое; между прочим, в этом и будет страшное преступление перед памятью Мани. Ты знаешь, что я человек без предрассудков. Но эту-то связь, эти обязанности, налагаемые мертвым на живого, я признаю во всем их объеме. Вот это только я и хотел тебе сказать, дорогой мой Юлиан, и я думаю, что ты не ошибешься насчет моих побуждений. Я горячо желаю, чтобы ты действительно нашел любящего человека; это тебе необходимо. Но все же я боюсь, и это чувство ты не можешь не признать натуральным, если взглянешь с нашей точки зрения. Покажи это письмо твоей невесте. Я хочу, чтобы наши отношения к ней сразу стали откровенны; это не помешает нашим добрым отношениям; но я хочу, чтобы и она знала, как я (кажется, что я могу сказать: и как все мы) -- смотрю на это дело. В Володе -- все решение этого дела, а ребенок не может лгать, его нельзя заставить изречь пристрастный приговор. Дело, конечно, не в баловстве, дело -- в любви, в любви равной с своими будущими детьми.
А затем шлю и тебе и ей свой привет и пожелания всякого счастия 1.
Твой Влад. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1.
1 Предполагавшийся брак Юлиана Галактионовича не состоялся.

21
В. А. ГОЛЬЦЕВУ

[Декабрь 1886 г.], Нижний.
Дорогой Виктор Александрович.
Вы меня маленько притесняете. Говорили к 15-му, а теперь начинаете теребить с первого,-- а у меня еще не готово1. Чувствую себя весьма плохо; то, что можно бы окончить скоро,-- не кончается, а тот рассказ, который уже начат, -- не приведен в надлежащий вид. Впрочем, я надеюсь, что к 15-му вышлю листа 2 или около того, но не раньше, как к 15-му, и притом вот какая история: если рассказ примет несколько более значительные размеры, чем я ожидаю,-- тогда я рискую к февральской книжке не успеть. Как будет тогда? Эх, какое бы святое было дело, если бы Вы дали мне отсрочку до февральской книжки. Рассказец отстоялся бы, образы скристаллизовались бы на досуге, мило, благородно. Чувствую, что искушаю доброту редакции, но что поделаете, если мой пегас представляет из себя клячу с таким безобразным норовом, что именно тогда, когда я его подхлестываю, он не идет и упирается, а стоит только сказать: тпру! -- времени еще довольно, поспеем! -- он тут-то и пускается прытче. Подумайте и поищите в своем сердце такие чувствительные струны, которые бы побудили Вас заступиться за меня перед остальными членами редакции. Для первой книжки у Вас есть Григорович и Салов, я наверное даже для второй. Впрочем, если ни в Вашем, ни в сердцах остальных не шевельнется жалость,-- что делать. Тогда начну нахлестывать мою клячу-пегаса изо всех сил, боюсь только, как бы он при этом не совершил какого-нибудь неприличия,-- но все же как-никак к 15-му постараюсь доставить.
Книжка, на мой взгляд, вышла элегантная 2. Что такое в ней усмотрела строгая цензура?
В письме Василию Николаевичу я приложил список лиц, которым прошу раздать экземпляры. Прошу и Вас принять благосклонно мое детище, другой экземпляр прошу передать Наталье Алексеевне 3.
О какой уступке Вы пишете, что в интересах дела ее советуете не делать: если студентам,-- то мне, признаться, приятнее было бы сделать эту уступку.
Мне, если это не затруднительно,-- я просил бы выслать теперь экземпляров 30--40. Впрочем, через неделю в Москве будет мой брат; ему можно будет передать. Но все же хоть 20 экземпляров приятно было бы получить теперь же.
Поклон знакомым. Крепко жму руку.
Ваш Вл. Короленко.

P. S. Тотчас же сажусь за работу, но если получу от Вас индульгенцию и отсрочку -- поставлю свечку перед иконой святого Виктора.
P. P. S. От Николая Николаевича4 получил письмо. Очень благодарен. Завтра или послезавтра посылаю прошение в департамент полиции 5.
P. S. Нужно, кажется, разослать книжку в газеты; Вы, конечно, лучше знаете, как это нужно.
Авдотья Семеновна кланяется.

- - -

Печатается по тексту сборника "Архив В. А. Гольцева", M 1914. Датируется предположительно.
1 Речь идет о повести "Прохор и студенты", напечатанной в 1-й и 2-й книгах "Русской мысли" за 1887 год.
2 "Очерки и рассказы" В. Г. Короленко, книга первая.
3 Жена В. А. Гольцева.
4 Н. Н. Бахметьев -- секретарь редакции "Русской мысли".
5 О разрешении жительства в Москве.

22

А. С. КОРОЛЕНКО
13 июня [1887 г., Н.-Новгород]
Дорогая моя Дуня.
Как видишь, прибыл благополучно1, и пишу уже из дому. Дома тоже все слава богу. Ребята и мамаша скучают о Соньке, Перец растит брюхо.
Не писал с дороги,-- работал все время. Романище одолел 2. Опять барыня и опять не годится. Здесь целая груда рукописей уже ждала меня.
Был у Антоныча3. Вот какой несчастный мой приезд: у вас перед моим приездом все сгорело, а у Антоныча обокрали лавку на 70 рублей. Я повидался с ним несколько часов, потом он поехал ловить воров, а я ночевал у него, потом с 6 часов утра и до самого вечера сидел на берегу Волги с рыбаками и своим чемоданом. Слышал много интересных разговоров (и записал), много раз купался, торговал с лодки хлебом (продавая его проезжавшим мимо плотовщикам), вообще день провел отлично и уже хотел сплыть с плотами вниз до Богородска, да побоялся разминуться с пароходом и потерять еще сутки. К тому же рыбак, которому я помогал продавать хлеб, имея на меня свои виды и желая распорядиться моей особой так, чтобы, кроме несущественной помощи при торговле, получить еще вознаграждение за посадку на пароход, -- сообщил мне с многозначительным подмигиванием, что "они, Промза да Козьмодемьянски, беспременно тебя (то есть меня) сунут в омут, а вещи раздуванят". Ну, думаю, что же Соньку сиротой оставлять, да еще и наследства лишать. И не поплыл.
А насчет табаку извини. Ей-богу, чорт меня возьми, вовсе из ума вон. Затмение какое-то. И уж так я себя всячески изругал, что и рад бы сейчас повторить, да боюсь, что выйдет похоже на павловские письма 4, которые дамам читать негоже.
Шурку целую, Серегу 5 и Бориса 6 тоже. Поклон Марье Мих.7 и Митяю. Канву пришлю с посылкой вскоре.
Соньку целую, супругу целую,-- чорт возьми, ей-богу всех целую. В августе беспременно прикачу. Уж так доволен поездкой, так доволен, что и сказать невозможно. А уж какие раскольники попались (и всех записал, право!).
Ну, пока довольствуйтесь этим глупым письмом. Скоро опять напишу.
Ваш Вл. Короленко.
Вместе с этим только в другом конверте посылаю письма Паши 8.
Здесь были Аркадакские (2 сестры) и еще какие-то Красовские9. Первые едут недели на 2 в Саратов и будут у Хар., вторые не знаю куда едут.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1.
Авдотья (Евдокия) Семеновна Короленко (1855--1940) -- жена В. Г. Короленко (см. 6 том наст. собр соч., прим. к стр. 213).
1 Короленко возвратился из Кузнецовки Саратовской губернии, где на хуторе у Малышевых проводили лето его жена и дочь Софья.
2 Вероятно, роман А. С. Шабельской "Три течения".
3 Михаил Антонович Ромась (1859--1920) -- товарищ Короленко по сибирской ссылке, живший в то время в селе Красновидове, под Казанью (см. 7 том наст. СОБР. соч., прим. к стр. 319).
4 Письма доктора Павлова к отцу С. А. Малышева, содержавшие непристойные выражения.
5 Александра Семеновна и Сергей Александрович Малышевы -- сестра и зять А. С. Короленко. Об А. С. Малышевой (Ивановской) см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 214.
6 Борис Александрович Малышев -- брат С. А. Малышева.
7 Жена Б. А. Малышева.
8 Прасковьи Семеновны Ивановской-Волошенко, отбывавшей в то время каторгу на Каре (см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 214).
9 Кто такие Аркадакские, Красовские -- не установлено.

23

А. С. КОРОЛЕНКО

17 июня [1887 г, Н.-Новгород].
Дорогая моя Дунька.
Как видишь, исполняю обещание и пишу спустя три дня после первого письма, хотя в сущности ничего не случилось такого, что бы стоило сообщать. Просто хочется потолковать. Ты ведь знаешь, что я всегда становлюсь очень нежен, когда тебя нет около меня.
Скучненько-таки мне без вас. Как ни войду в твою комнату,-- все думаю,-- не разбудить бы Соньку. Кстати, я говорил мамаше и Мане об ней. Они говорят, что дети всегда таким образом чешутся и что вообще тут нет ничего особенного. Только нужно промывать из спринцовки комнатной водой с самым небольшим количеством карболки (не более 3-х капель на стакан, а то даже 2 капли) раза два в день, пока не пройдет, а после по разу все-таки в день, хотя бы чистой водой.
Здесь я застал целую кучу рукописей, которые частью уже просмотрел и некоторые отослал. Кроме того, массу писем. Таким образом, первые дни ушли на просмотр и ответы. Впрочем, два дня еще проездил с Савельевым1 (ездил на Выксу, на завод). Работу брал с собой.
В августе, конечно, приеду, но еще не могу точно сказать, когда именно. Завтра принимаюсь за Прохора и, если пойдет хорошо, то, конечно, отведу себе побольше времени, чтобы побыть в Кузнецовке на лоне природы вместе с вами. При этом должен откровенно сознаться (следуя примеру одного боборыкинского героя) перед Сергеем, что приеду отбивать у него Шурку, ибо чувствую, что в течение кратковременного пребывания в Кузнецовке от этой огневой бабы пали на меня головешки, и теперь я пылаю и сгораю!

Томлюсь и страдаю,
Что делать не знаю.

Тушу себя в Волге по утрам, а то бы и вовсе сгорел.
А все-таки, пока что, должен попенять законной своей супруге Евдокии Семеновне: я уже пишу третье письмо, а от тебя ни одного не получал. Могла бы, кажется, на другой-третий день после моего отъезда излить свои "чувства грусти", и уже теперь я бы получил письмо. Смотри у меня! Веди себя аккуратнее, тогда, отбив Шурку у Сергея, я, пожалуй, согласен буду на двоеженство: а ежели поведешь себя строптиво, тогда мы с Шуркой крошку возьмем, а ты как знаешь.
На днях, ей-богу, посылаю тебе посылку: канвы и там еще чего-нибудь. Скоро постараюсь также выслать немного денег.
Нового у нас ничего. Перец все у Зевеке, Виктору Васильевичу сначала позволили ездить на пароходе, а потом оказалось неудобным, и он теперь без места. Кисляке дали место, которое раньше занимал Сведенцов 2.
Какая прелестная статья в "Русской мысли" Тимирязева "Опровергнут ли дарвинизм"3. В него (то есть Тимирязева, а не дарвинизм) я, ей-богу, тоже влюблен просто не меньше, чем в огневую. Дело в том, что среди теперешней умственной реакции и мракобесия не так давно появилась книга Данилевского "Полное опровержение дарвинизма". Не правда ли уже по заглавию видно, что тут имеется значительная доза шарлатанства. Так и вспоминается "Полный сонник с открытием тайн белой и черной магии" или "Полное разъяснение адских тайн" -- Леухинского издания. Полное опровержение дарвинизма было подхвачено в литературе черно-белым магом Страховым4, который протрубил об нем, как о славной победе. Даже либеральные органы глубокомысленно хмурили брови. "Заслуживает большого внимания... серьезный труд... веские возражения..." (такой отзыв был -- увы! -- и в "Русской мысли"). И вот выходит Тимирязев, начинает с шуточки и самым неопровержимым образом доказывает, что это дичь и ерунда самого легкого свойства, которой только обычное славянофильское шарлатанство постаралось придать внешний вид солидности. Надо заметить, что и Данилевский и Страхов заигрывают с Тимирязевым, как с "самым последовательным дарвинистом"; но его этим не подкупили и не смягчили. Его критика при всей своей иногда даже игривости -- положительно беспощадна, и вообще вся статья представляется мне плотиной, которую истинная наука ставит потоку мракобесия. Как не залюбоваться на этого милого Тимирязева! Достаньте "Русскую мысль" и прочитайте. Два-три математические расчета вначале -- только простая шутка, и вы смело можете не вникать в их сущность.
Ну, пока до свидания. Крепко тебя, милая моя Дунька, обнимаю вместе с Сонькой, а также Шурку, Серегу и всех.
Ваш Вл. Короленко.
Вить? 5 Подбери губы!
Маня шлет поклон. Перец всех целует.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1.
1 Александр Александрович Савельев (1848--1916) -- земский деятель, один из близких знакомых Короленко в Н.-Новгороде.
2 Иван Иванович Сведенцов (см. прим. к письму 76).
3 "Русская мысль", 1887, книги 5 и 6. Тимирязев К. А.-- см. письмо 249 и примеч. к нему.
4 Николай Николаевич Страхов (1828--1896) -- философ и критик, ярый противник дарвинизма.
5 Виктор, племянник С. А. Малышева.

24
Н. Ф. ХОВАНСКОМУ

[Начало августа 1887 г., Н.-Новгород.]
Милостивый государь
Николай Федорович.
С господином П. я послал Вам письмо, в котором откровенно ответил на сделанные Вами вопросы и высказал свое мнение о газете1 и о том, что мне казалось в ней не совсем согласным с зерном, с сущностию, так сказать, ее направления. Теперь я вижу, что я ошибся, и потому прошу извинить мне мои неуместные замечания. Ваши статьи о Каткове2, Ваша, повидимому, искренняя скорбь об этой "утрате", понесенной русской журналистикой, траур в заголовке одной из статей об нем, подбор отзывов об его плодотворной деятельности,-- все это показывает мне совершенно ясно, что ошибались не Вы, подбирая материал для газеты из "Нового времени" и т. д. (что я считал некоторым диссонансом с общим направлением Вашим),-- а ошибся я сам, приписывая Вам произвольно то направление, которое я желал бы видеть в газете. Понятно, что мне приходится только попросить Вас забыть мои наивные указания и советы, во-первых, и, во-вторых,-- извиниться в том, что я напрасно приписывал Вам некоторую непоследовательность и неопределенность направления.
Однако, именно ввиду этой определенности, я хочу коснуться теперь личного вопроса. Признаюсь, я больше всего ценю и придаю большую важность ясности и постановке каждого мнения. В сфере журнальной этому много способствует определенность в группировке литературных сил. Я лично ко всей деятельности Каткова не могу относиться иначе, как с самым глубоким негодованием. Насколько человек может представлять собою олицетворение всего худшего в наши тяжелые дни,-- настолько Катков был именно таким олицетворением. Эта одна из самых мрачных фигур, какими отметится наша нерадостная современность. Талант? Гений? Что это за гений,-- который говорил только всеми признанные нелепости по самым крупным общественным вопросам. Полемический талант -- несомненно! Но по этому поводу мне вспоминаются слова Наполеона: "Легко быть красноречивым на моем месте". Когда за каждой полемической статьей Каткова следовала гроза административных взысканий -- легко ему было оказываться победителем. Но кто тут побеждал: доносчик или литератор? По моему мнению -- первый. По моему мнению -- русская литература потеряла в лице Каткова только главного прокурора от инквизиции, только главного и талантливейшего из доносчиков на всякое честное и свободное слово, того -- кто очень долго служил гасильником мысли. Он умер, но его дело еще живо, и насколько оно живо,-- это, между прочим, видно потому, что большинство русской прессы считает деятельность умершего -- доблестью и заслугой перед народом.
Все это я пишу к тому, чтобы показать, насколько я должен считать себя неединомыслящим с Вами. А это, понятно, делает самое упоминание о моем сотрудничестве в газете -- каким-то недоразумением, нежелательным, я полагаю, и для Вас. Дело сделано. Я -- враг всяких излишних заявлений и прошу только о том, чтобы вперед в объявлениях и т. д.-- в газете мое имя, как сотрудника, не упоминалось.
Затем с полным уважением остаюсь
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1. Печатается по копии, сделанной Короленко в дневнике, с пометкой "Черновик письма". Датируется по положению копии письма в дневнике между 3 и 19 августа.
Николай Федорович Хованский -- редактор газеты "Саратовский дневник".
1 "Саратовский дневник".
2 Михаил Никифорович Катков (1818--1887) -- реакционный публицист, издатель журнала "Русский вестник" и газеты "Московские ведомости" (см. 5 том наст. собр. соч., прим. к стр. 160 и 162).

25
ИЗ ПИСЬМА к В. С.КОЗЛОВСКОМУ
20 сентября [1887 г., Н.-Новгород].
...По поводу Вашего вопроса о том, насколько я сам считаю себя романтиком,-- ответить пока затрудняюсь. Я слышал уже этот "упрек", мне его высказывали и печатно, и это заставило меня еще внимательнее отнестись к вопросу, который интересовал меня и ранее: в чем сущность романтизма? Я перечитал кое-что по этому предмету, но, признаюсь, ответ только еще начинает складываться в моем уме. Брандес1 в своих "Str?mungen" дает в сущности ряд блестящих и очень метких характеристик романтических писателей, дает также и психологические очерки романтического настроения, но самой сущности того, что называется романтизмом -- не определяет. Шиллер в "Разбойниках" несомненный романтик -- и он революционен. Остальной немецкий романтизм представляет неопределенные томления и реакцию. Французский романтизм в лице самого яркого своего представителя В. Гюго не имеет ничего общего ни с "голубым цветком"2, ни с томлениями Тика3 и братии,-- и однако он не менее романтичен. У одних реакция против "гордыни ума" в пользу чувства (Wenn die so singen oder k?ssen, mehr als die tiefgelehrten wissen4); у других титаническая борьба вооруженной знанием мысли... Где же тут то общее, что связывает все эти контрасты в одном определении "Романтизма"?
Вот вопрос, который я себе поставил, и хотя пока не могу считать его для себя решенным (для этого намереваюсь обратиться к литературным источникам из периода возникновения и борьбы молодого романтизма с "классиками"), -- однако ответ отчасти предчувствую, и если он верен, то едва ли я вполне могу примкнуть к романтизму, по крайней мере сознательно (художественное творчество не всегда соответствует, тем или другим убеждениям и взглядам автора на искусство). Однако и крайний реализм, например французский, нашедший у нас столько подражателей,-- мне органически противен. В одной из своих заметок ("О двух картинах"5, "Русские ведомости")-- я отчасти тронул этот вопрос. В черновой рукописи у меня он был затронут гораздо больше, но я исключил эти строки, отложив их до другого времени. Там я высказал только, что современные реалисты забывают, что реализм есть лишь условие художественности, условие, соответствующее современному вкусу, но что он не может служить целью сам по себе и всей художественности не исчерпывает. Романтизм в свое время тоже был условием, и если напрасно натурализм в своей заносчивости целиком топчет его в грязь, то с другой стороны, то, что прошло -- прошло, и романтизму целиком не воскреснуть. Мне кажется, что новое направление, которому суждено заменить крайности реализма,-- будет синтезом того и другого. Вогюэ6 в своих критических этюдах о русской литературе определяет реализм как реабилитацию в искусстве бесконечно малых величин. "Мы отказались,-- говорит он,-- от героев в пользу масс". Но реализм Золя7 и других идет дальше. Он отрицает самую возможность героизма в человечестве и малое отожествляет снизким. Это уже слишком, и реакция против этой крайности законна. Реакция эта до известной степени идет в сторону романтизма, но только до известной степени, потому что все-таки мы кое-чему научились и у реализма, и не можем отказаться от признания масс, от признания значения малых -- в пользу героев. Не знаю, понятно ли я выразил свою мысль. Пока все-таки ограничиваюсь этим -- до другого раза.

- - -

Впервые опубликовано в "Дневнике", т. I, Госиздат Украины, 1925. Печатается по тексту дневника "1887 и 1888 гг." Заголовок: "Из письма к В. Станисл. К-му. К вопросу о романтизме". Год определяется по месту нахождения письма в дневнике.
Владислав-Мечислав Станиславович Козловский (род. в 1858 г.) в то время политический ссыльный в Томске. Позднее польский писатель и общественный деятель. В Сибири прожил с 1880 по 1889 год. Письмо Козловского, на которое отвечает Короленко, сохранилось в архиве писателя с пометкой "Отвечено 20 сент.".
1 Георг Брандес (1842--1927) -- известный датский критик и историк литературы, писавший и по-датски и по-немецки. В архиве Короленко сохранилась тетрадь со сделанным им переводом третьей части капитального труда Брандеса "Главнейшие течения европейской литературы".
2 "Голубой цветок" -- романтико-мистический символ немецкой литературы. Тоска по "голубому цветку" -- стремление к неземному идеалу. Поискам "голубого цветка" посвящает себя герой романа "Генрих фон Офтердинген" немецкого поэта-романтика Новалиса (1772--1801).
3 Людвиг Тик (1773--1853) -- немецкий писатель, один из представителей романтической школы.
4 Строфа из романа Новалиса "Генрих фон Офтердинген". В русском переводе З. Венгеровой и В. Гиппиуса: "Когда певец или влюбленный узнает больше, чем ученый".
5 Не точно: "Две картины" ("Русские ведомости", 1887, No 102). См. в 8 томе наст. собр. соч.
6 Эжен-Мельхиор Вогюэ (1848--1910) -- французский писатель, знавший русский язык, автор ряда работ о русской литературе.
7 Эмиль Золя (1840--1902) -- выдающийся французский писатель.

26
В. А. ГОЛЬЦЕВУ
[13 октября 1887 г., Н.-Новгород]
Дорогой Виктор Александрович.
Просматривая материал для второй книжки1, я решительно вижу, что составить книжку еще нельзя. Загрузить ее такими двумя монстрами, как "Слепой музыкант" и "Содержающая", это варварство. Я ведь не думаю еще о полном собрании своих сочинений и в первую книжку не пихал же я все, мною написанное; за несколько лет я выбрал, что поинтереснее. А в этом году, по некоторым причинам, я больше писал этнографические вещи ("Содержающая"2, "За иконой") и составить из всего этого книжку значит сделать ее однообразной и скучной. "Слепой музыкант" ее тоже не скрасит. Таким образом мне очень хочется второй том отложить.
Напечатав несколько еще рассказов, я буду в состоянии летом составить даже 2 книжки, и обе они будут интереснее и разнообразнее предполагающейся к изданию теперь. Таким образом нужно ограничиться 2-м изданием тех же очерков и рассказов и, пожалуй, издать отдельно "Слепой музыкант". Это даже лучше. Так как действительно этот рассказ стоит совсем особняком среди моих рассказов, и на него есть особые охотники, то пусть он и идет особо. Листов 10, кажется, выйдет, если не выйдет по расчету, то прибавим чего-нибудь для затычки, а то и цензура ведь ничего с ним не сделает 3. Пущай идет себе с богом.
Вот года, которые нужно поставить под статьями:
1) В дурном обществе -- 1885.
2) Сон Макара -- 1883.
3) Лес шумит -- 1885.
4) В ночь под светлый праздник -- 1885.
5) В подследственном отделении -- 1880.
6) Старый звонарь -- 1885.
7) Очерки сибирского туриста -- 1882.
8) Соколинец -- 1885.
Я дал Ал. Алексеевичу 4 список,-- но боюсь, нет ли там ошибок. Еще просьба:
На странице 334 1-я строка сверху требует следующей поправки:
Напечатано:
тускло заглядывали в юрту мертвые очи якутского мороза.
Нужно:
тускло заглядывал в юрту мертвящий якутский мороз.
Затем крепко жму руку и шлю поклон знакомым.
Ваш Вл. Короленко.
Не забыли ли моей просьбы относительно высылки журнала в Бабадаг5?

- - -

Печатается по тексту книги "Архив В. А. Гольцева". Дата устанавливается предположительно.
1 Речь идет об издании второй книги "Очерков и рассказов" Короленко.
2 Ошибка Короленко -- "Содержающая" была напечатана в конце 1886 года.
3 Рукописи объемом свыше 10 печатных листов издавались без предварительной цензуры.
4 А. А. Попов, корректор журнала "Русская мысль".
5 В Бабадаге (Румыния) жил брат А. С. Короленко Василий Семенович Ивановский.

27
В. А. ГОЛЬЦЕВУ

[9 ноября 1887 г., Н -Новгород]
Дорогой Виктор Александрович.
Совершенно согласен с Вами, что чрезмерная рефлексия -- вещь опасная, но что же делать. Таков уж у меня "художественный темперамент". Я пишу немного и главное -- никак не могу овладеть моим воображением настолько, чтобы заставить себя писать, когда надо. Иногда все это стоит в голове,-- сажусь, пишу... и затем все бросаю. Как будто и все написано, что надо, да не так, как я требовал от себя и от предмета. Мне надо, чтобы каждое слово, каждая фраза попадала в тон, к месту, чтобы в каждой отдельной фразе, по возможности, даже взятой отдельно от других -- слышалось отражение главного мотива, центральное, так сказать, настроение. Иногда это мне дается сразу, с одного размаха, иногда подолгу не могу выждать соответственного настроения. Тогда я откладываю работу, пока основной мотив как-нибудь не зазвучит в душе. Вот почему у меня лежат несколько рассказов частию написанных до середины, частию почти законченных,-- остается кое-где привести в порядок, кое-где дописать. Надеюсь, что в январе дам,-- употреблю над собой всяческие усилия и даже насилия1. Но, право же, Виктор Александрович, иногда я не могу ручаться вполне. Иногда какая-нибудь одна глава может в моих глазах уронить весь рассказ, и я тогда не могу спокойно подойти к столу, в котором этот рассказ лежит. Вот почему я не хочу издавать второй книги,-- мне кажется, что некоторые главы "Слепого музыканта" ее совсем испортят. Пусть уж этот увечный ковыляет себе в свет один. В нем есть главы, которые я писал как следует и которые мне тогда очень нравились и теперь, взятые отдельно, тоже нравятся; поэтому я соглашаюсь его издать; но, право, прочитав Ваше сообщение, что Музыкант будет издан,-- я почувствовал какое-то разочарование. Я ждал, что вы напишете "еще подождем". Ну, все же я сознаю, что это глупо, и что издать, так уж издать сейчас. Гадостей там нет во всяком случае.
Так вот,-- даю Вам слово, что сделаю над собой все, что могу. К декабрю во всяком случае не поспею, к январю имею очень большую надежду.
Что Вы скажете об обозрении Н. М. (о Ремизове2)? Ведь, положа руку на сердце,-- правда, эти громадные выписки, эти продолжения пересказов вовсе не замечательных вещей,-- разве это критика или хоть рецензия; вообще -- это бог знает что.
Ну, крепко жму руку.
Ваш Вл. Короленко,

Надеюсь, Вы не сомневаетесь, что я желаю "Русской мысли" успеха. Однако, мне кажется, Вам незачем бояться "относительного неуспеха" в подписке. Во-первых, нужно принять в соображение, что если бы часть подписчиков и отошла, то неужели это можно приписывать выходу Бахметьева? Ведь вести дело без конкуренции -- одно дело, а при таком сильном конкуренте, каков теперь становится "Северный вестник",-- совершенно другое. Мне кажется, главное -- успех нравственный, а теперь он может быть легче достигнут. Другой успех непременно приложится. Сколько я знаю Лаврова3,-- он едва ли способен следить за количеством поступающих рублей, как за единственным балансом успеха или неуспеха журнала. Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что он поймет условия и то, что нельзя гнаться за подпиской во что бы то ни стало. Наконец, что же мог сделать Бахметьев при этих условиях? Чем отразилось пока его отсутствие на журнале в глазах читателя? Я надеюсь, что это отсутствие отразится и довольно сильно, но, во-первых, для этого еще было мало времени, а во-вторых, это может послужить к выгоде и к тому, что если "Русская мысль" и поделится отчасти подписчиками с "Северным вестником", то во всяком случае потеряет их не столько, сколько потеряла бы неизбежно при Бахметьеве. Вот мое искреннее мнение -- и искреннейшее пожелание такого успеха журналу.
Затем жму руку.
Ваш Вл. Короленко.

Не забыли ли исполнить мою просьбу о высылке "Русской мысли" в Бабадаг?

- - -

Печатается по тексту книги "Архив В. А. Гольцева". Дата устанавливается предположительно.
1 Вероятно, речь идет о рассказе "Груня", первые наброски которого Короленко сделал летом и осенью 1887 года, однако рассказ не был им закончен. Отрывки рассказа опубликованы в XVI томе посмертного собрания сочинений Короленко, Госиздат Украины,
2 M. Н. Ремезов -- член редакции "Русской мысли", ведавший журнальным обозрением и рецензиями о новых книгах.
3 Вукол Михайлович Лавров (1852--1912) -- издатель-редактор журнала "Русская мысль".

28
С. А. и А. С. МАЛЫШЕВЫМ

[Вероятно, 1887 г., Н.-Новгород.]
Дорогие мои Серега и Саша.
Долгонько-таки я не мог собраться с духом, чтобы исполнить вашу просьбу -- написать о Толстом. Здесь, у нас, вся эта толстовщина до того навязла в зубах и набила оскомину, что, право, как-то перо само падает из рук при мысли, что нужно этот лист заполнить этой надоевшей темой. Однако я понимаю, что для вас дело представляется в ином свете, имеет живой интерес и возбуждает толки, которые у нас вошли уже бесповоротно в свою колею, -- безнадежную колею пустых разговоров. "О Толстом" и "о погоде" -- это почти одно и то же. Ну, что ж! Для милого дружка и сережка из ушка. А вас у меня милых дружков -- двое. Постараюсь.
С писаниями Толстого, я думаю, вы уже знакомы. Они частию вошли в 12-й том его сочинений, частию разошлись в массе рукописных снимков, литографий, гектографии и т. д. Поэтому распространяться о них я не стану и постараюсь только в коротких чертах определить их сущность и причину их широкого распространения. Учение это характерно тем, что ему Толстой пытается придать вид и форму учения религиозного. Я говорю -- "пытается" потому, что в сущности, по моему мнению, оно вовсе не религиозно, хотя многие недальновидные люди, не привыкшие к анализу и критике, считают его именно религией. Я знаю случай, когда богобоязненная старушка пришла к одному господину, желая приобрести "евангелие". На обложке она увидела надпись: "Евангелие Льва Толстого". Старушка очень огорчилась и обиделась. "Я знаю четырех евангелистов и никогда не слыхала о евангелисте Толстом". Это, конечно, справедливо, но если бы она попала на другой список, с другим заглавием, то я уверен, что она прочитала бы все с великим удовольствием и сердечным умилением и осталась бы совершенно довольна. Речь всюду идет о вере, смысле жизни, вечной жизни, о Христе, о бессмертии и т. д. За этими словами старушка наверное бы не заметила, что она имеет дело в сущности с совершенно особой условной терминологией. Вера у Толстого-- не та наивная вера ("уверенность в невидимом, как бы в видимом"), с которой мы знакомы и которая действительно умиляет и нередко помогает своему обладателю смотреть на житейскую бестолочь ясным и спокойным взглядом: "Все это -- дескать -- здесь. А там -- все будет приведено в порядок и к счастливому состоянию". Здесь -- это на земле. Там -- это небо, с лицом бога, с ангелами и т. д. Вера Толстого -- гораздо, о гораздо умнее. Это -- "смысл, придаваемый жизни". Определение очень хорошее, и с ним можно бы согласиться. Кто успел охватить умственным взглядом все жизненные противоречия, примирить их, свести в известную перспективу,-- тот имеет веру. Весь вопрос в том -- где эта точка зрения, все объединяющая. Какова она? Человек, который думает с Контом 1, что миром руководят законы разума, строгого научного мышления, -- тоже имеет веру. Человек, "убежденный", что все в мире клонится к торжеству принципов "равенства людей", всякого равенства перед лицом закона и имущества, -- в этом убеждении тоже обладает верой. Но мы знаем, что эти и множество других мыслителей, осмысливших для себя и для своих последователей сложный калейдоскоп житейской борьбы -- не имели ничего общего с "религией". Стремясь к "смыслу жизни" -- они откровенно обращались к уму и сердцу во имя истины, действовали логикой, убеждением, оставляя в стороне религию (исключения были, но речь не о них). Толстой же, употребляя слово вера в том же смысле, то есть в смысле убеждения, маскирует этот смысл (неумышленно, должно быть) и старается показать, что у него -- вера религиозная, с богом и диаволом, с вечной жизнию и т. д. Но, господи, что это за бог, что это за загробная жизнь! Все это сухие условности, все это логические формулы, прячущиеся за религиозную риторику. Право, будь я искренно верующий в ортодоксальном смысле,-- я с полным правом видел бы в Толстом антихриста, так он тщательно скрывает атеистические мысли в религиозной овечьей шкуре! Знаете, что такое бог, бог, который, по мнению всех религий,-- стоит над миром, объемлет все собой, все создал (мог бы и не создавать), все сознает, всем руководит, все направляет? Это есть (по Толстому) -- "разумение жизни". Когда Иван Ильич 2 перед смертию сознал, что жена у него плоха, что дети плохи, что жизнь его прошла без смысла, что вся его жизнь вообще -- сплошная ерунда,-- то значит, что в его душу сошел бог (разумение). А затем что? Иван Ильич умер, сознание тоже умерло,-- и куда девался толстовский бог -- неизвестно. Знаете, что значит вечная жизнь, бессмертие души? По мнению религиозного человека -- это есть неумирающее я, это мое сознание самого себя, которое не утратится после смерти. Тело сгниет, а я буду себя чувствовать без тела еще лучше. Телу было холодно,-- мне холодно не будет; тело голодало,-- я голодать не буду. Потребности тела угнетали душу, от этого на земле я тосковал и страдал,-- там, за гробом -- я свободен и велик, потому что глупая и инертная материя не имеет власти над моей бессмертной душой. И я стою выше мира, выше всего, что меня приковывало к земле, что закрывало очи души. Теперь я все вижу, все понимаю. Вот это -- бессмертие, вот это надежда! Из-за этой надежды простительно, право, загнать рассудок, анализ, критическую мысль в самые дальние закоулки души и сказать им: "Молчите, не хочу ничего знать, чтобы не лишиться своей прекрасной надежды!.." Ну, а у графа Толстого и это все гораздо умнее: бессмертие -- только в делах. Если вы потрудились для блага людей, то значит вы часть себя вложили в такое дело, которое не умрет, и значит вы бессмертны. То есть оно как будто не совсем вы, нонечто от вас останется навеки. Отлично, и мы совершенно соглашаемся с графом. Но где же тут бессмертие лица, меня, тебя и т. д. Мы всегда верили и верим в то, что вы открываете как новость,-- мог бы сказать самый закоренелый атеист. Да! -- идея блага вечна. В конце концов восторжествует именно оно! Но мы откровенно ставим перед собою безотрадную истину: благо будет торжествовать тогда, когда от моего личного существования не останется и следа, как нет следа на поверхности воды от хлеснувшего по ней хлыста, от разошедшегося круга... Мы это говорим и учим людей -- бороться за благо несмотря на это, стоять за него бескорыстно. А Толстой предпочитает говорить то же другими словами: "Вы умрете, а ваши дела останутся",-- говорит неверующий; "Вы сами бессмертны, говорит Толстой, в ваших делах". Все дело тут в словах, но слова так хитры и замысловаты, что, говорят, один сектант, читавший Толстого,-- был очень удивлен, когда из разговора с Толстым убедился в горькой истине: вместо одноверца своего он встретил атеиста, называющего свой атеизм верой в бога. Вот что значит вместо хлеба давать камень; под флагом новой веры, которой так жаждет современный человек, -- Толстой проводит старые философские теории, принадлежащие не ему, но им только подкрашенные...3

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 1. Дата устанавливается предположительно.
Сергей Александрович и Александра Семеновна Малышевы -- см. примечания к письму 22.
1 Огюст Конт (1798--1857) -- французский философ-идеалист, основоположник позитивизма.
2 Из рассказа Толстого "Смерть Ивана Ильича".
3 На этом письмо обрывается.

29
Н. К. МИХАЙЛОВСКОМУ

[31 декабря 1887 г.-- 1 января 1888 г., Н.-Новгород.]
Многоуважаемый
Николай Константинович.
Дня два назад я отослал часть рукописи Шабельской1. Теперь посылаю другую. В обеих вместе должно быть листа три с половиной (в отосланной прежде -- страниц 30, в посылаемой теперь -- 25 до 28-и). Так как мой рассказ тоже довольно длинен2 (три с половиной листа), то, быть может, нужно будет уменьшить порцию Шабельской. На этот случай я сделал заметки на листках 165 и 191, где кончаются главы. Можно оборвать на любой из этих глав, хотя по смыслу лучше бы закончить там, где указано у меня, то есть напечатать все, мной посланное.
Наконец, если в январскую книжку вошло не все, что мы тот раз назначили, тогда можно и нужно будет закончить тем, что получено дня два назад в редакции. Там, кстати, кончается первая часть романа.
Не знаю уж, что мне делать с той сценой, о которой я писал ранее. Посылать Шабельской для изменения,-- неудобно. Если она не вышлет во-время,-- мы сядем на мели. Изменять самому -- слишком большая ответственность перед автором, потому что эпизод очень существенный. Я думаю сделать так: отдаю сейчас в переписку рукопись, а затем пошлю оригинал Шабельской; сам же подготовлю к печати и исправлю все по списку. Успеет Шабельская вернуть,-- хорошо; не успеет,-- напечатаем мой вариант, но только оставлять в первоначальном виде крайне неудобно. -- Затем покорнейшая просьба: будьте так добры распорядитесь, чтобы оригинал этого романа непременно был сохранен в целости и порядке. Мне пришлось в нем произвести столь сильные опустошения (в посылаемой теперь части я выкинул более трети и изменил порядок изложения),-- что я немного боюсь авторского самолюбия. Но все это былоположительно неизбежно, и я могу все это мотивировать. Ввиду этого прошу сохранить мне документальные доказательства. (Вот Вам маленький курьез в стилистическом роде: молодой человек любезничает с дамой. Она кокетничает, кидает ему в лицо поднесенный им букет и выбегает из комнаты. "Он нагнулся (цитирую), поднял букет,заметил, что у него мокрые панталоны, и побрел в свой кабинет, размышляя, что его любезности с Марьей Семеновной зашли слишком далеко"! Положим, мокрота панталон получает должное объяснение в том, что ранее с букета стекала вода,-- но все же "слишком далеко зашедшие любезности" и мокрота панталон -- аллюзия, не достойная дамского пера,-- и я даже прошу сие письмо дамской части редакции не показывать. Таких "наивностей" в романе немало. Тоже своего рода "пища Буренину"3).
Прислано мне из редакции огромнейшее произведение Штаммера 4. Отрывки из этого романа печатались, помнится, в "Русском богатстве"5 под заглавием "Интеллигенция и народ". Довольно литературно, но вообще я посматриваю на этого Левиафана со страхом. Не знаю, как выйдет относительно таланта автора. Человек он, кажется неглупый, но боюсь, что выйдет у него нечто хотя и весьма современное по теме (есть даже пропагандисты), но и весьма запоздалое по приемам: что-то вроде "Шаг за шагом" 6, только перенесенное в 70-е года и в Малороссию. Наше время -- унылое и весьма скептическое, а эти песни, чтобы нравиться, требовали аккомпанемента в общем настроении,-- которое уже прошло. Мы теперь уже изверились в героев, которые (как мифический Атлас -- небо) двигали на своих плечах "артели" (в 60-х) и "общину" в 70-х годах. Тогда мы все искали "героя", и господа Омулевские и Засодимские7 нам этих героев давали. К сожалению, герои оказывались все "аплике", не настоящие, головные. Теперь поэтому мы прежде всего ищем уже не героя, а настоящего человека, не подвига, а душевного движения, хотя бы и непохвального, но непосредственного (в этом и есть сила, например, Чехова). Мы идем в этой реакции слишком далеко и отрицаем уже не только выдуманных героев, но и самый "момент", так сказать, героизма, который хотя бы и в микроскопических дозах все же присутствует в человеческих душах и который обусловливает в жизни известные не совсем обычные положения, высокодраматические, а иногда и трагические. В этом отношении яркий образчик -- "критик" Оболенский8, например, который, разбирая рассказы Чехова и мои, находит достоинства первого между прочим в том, что он умеет показать нам "извозчика", улицу, дачу; а мне для произведения впечатления необходима тюрьма, ссылка, якутская юрта. На это можно сказать,-- что для меня тюрьма, ссылка и якутская юрта так же реальны, как для г. Оболенского переезд летом на дачу на извозчике, и не для меня одного, а для целой части русского общества, которуюреальные условия русской жизни поставили в необходимость считаться с такими обстоятельствами, о которых господа Оболенские не слыхали ни в своем кабинете, ни в своей редакции, ни даже на даче.
Однако я отвлекся (да и заболтался). Я хочу сказать, что реакция к крайнему реализму зашла слишком далеко, но она до известной степени законна.
Теперь уже героизм, если и явится, то непременно не "из головы"; если он и вырастет в литературе, то корни его будут не в одних учебниках политической экономии и не в книжках об общине, а в той глубокой психической почве, где формируются вообще человеческие темпераменты, характеры и где логические взгляды, чувства, личные наклонности сливаются в одно психически неделимое целое, определяющее поступки и деятельность живого человека.
Ну, отымаю у Вас время болтовней, простите. А теперь после деловой части этого письма позвольте приступить к его патетической части -- и пожелать Вам, дорогой Николай Константинович, всего, всего хорошего в этом и в остальных годах. А знаете что: ей-богу, мне все кажется, что скоро будет лучше. Глупо, быть может,-- но мне все чуется что-то в воздухе. Как правительственная реакция шла параллельно с реакцией в глубине массового общественного настроения (я говорю, конечно, не о мужицкой массе),-- так теперь она должна будет отхлынуть, с явно поворачивающимся настроением в обществе. Логический круг реакции завершен, и в каждой человеческой душе это сознание живет более или менее темно, более или менее ясно. Оно начнет теперь назревать все более, а так как все человеческие души все-таки более или менее сходны,-- то этот процесс захватит и "высоких" и "низких", и настроение изменится.
Так я себе мечтаю в Новый год. Еще раз простите мою болтовню. Крепко жму Вашу руку и прошу обнять за меня Глеба Ивановича 9 и пожелать ему также всего хорошего.
Ваш Вл. Короленко.
Кстати: исчеркали мою статью или нет?
Сейчас узнал, что мое письмо, писанное три дня назад в редакцию,-- сдано на почту только сегодня и значит первая часть рукописи пришла в редакцию без письма по забывчивости лица, которого я просил снести письмо.

- - -

Впервые опубликовано в книге: "В. Г. Короленко. Письма 1888--1921, под редакцией Б. Л. Модзалевского. Труды Пушкинского дома". "Время", Петербург, 1922. Датировка письма в указанной публикации "31 декабря 1893--1 января 1894" неправильная.
Николай Константинович Михайловский (1842--1904) -- см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 142. В то время -- член редакции "Северного вестника".
1 Речь идет о романе А. С. Шабельской "Три течения"; напечатан в "Северном вестнике", книги 1, 2, 3, 4, 5 за 1888 год.
2 Рассказ "По пути".
3 В. П. Буренин -- см. прим. к письму 4.
4 Л. О. Штаммер -- автор повестей из южнорусского быта. Речь идет о романе "Дельцы Костоломовской волости".
5 Имеется в виду журнал "Русское богатство" до вступления в него Михайловского.
6 Роман Омулевского (псевдоним И. В. Федорова) (1836--1883).
7 П. В. Засодимский-Вологдин (1843--1912) -- беллетрист-народник.
8 Л. Е. Оболенский (1845--1906) -- публицист, критик, редактор-издатель "Русского богатства" с 1881 по 1891 год. В "Русском богатстве" за 1886 год в кн. 12 напечатал статью "Чехов и Короленко".
9 Глеб Иванович Успенский -- см. прим. к письму 36.

30

А. П. ЧЕХОВУ

4 февраля [1888 г.], Спб.
Дорогой Антон Павлович.
Ужасно жалею, что не мог повидать Вас, проезжая через Москву1. Меня вызвали телеграммой, и я принужден был проехать не останавливаясь. Поеду назад -- увидимся непременно.
А пока -- дело. В редакции "Северного вестника" очень интересуются Вашим рассказом и желали бы знать поскорее,-- можно ли поместить его в следующей же, то есть мартовской, книжке 2. Ввиду сего, не вынуждая Вас и не торопя,-- просят только сообщить: сколько приблизительно печатных листов и когда можете прислать. Для редакционных соображений это очень важно, и потому, пожалуйста, отвечайте на сей вопрос телеграммой в редакцию. Мне сказали, что Вам предлагали аванс, но Вы отказываетесь, пока не пришлете. Но как только статья будет прислана,-- Вы, конечно, не стеснитесь взять таковой аванец.
Пока -- крепко жму руку. Ах, если б Вы знали, что цензура сделала с моим рассказом3. Беднягу Залесского совсем распотрошили и потом сшили по ошибке не так, как следовало: кишки положили в голову, а мозг в брюхо. Вышел человек не вовсе сообразный,-- ей-богу, не я виноват в таком членовредительстве, а цензура. Он у меня был маленечко нецензурен, а теперь вышел невозможен. Впрочем, Вы и сами заметите, что от него осталось, можно сказать, одно ухо,-- а остальное отрезано.
Ну, еще до свидания.
Ваш Вл. Короленко.

Николай Константинович просит во избежание недоразумений прибавить, что если статья не поспеет ко времени, то принуждены будут (быть может) отложить печатание до апрельской книжки. Тем с большей готовностью предлагается аванс.

- - -

Печатается по тексту сборника "А. П. Чехов и В. Г. Короленко. Переписка". Изд. Чеховского музея в Москве под редакцией Н. К. Пиксанова. М. 1923.
Антон Павлович Чехов (1860--1904) -- см. статью Короленко "Антон Павлович Чехов" в 8 томе наст. собр. соч.
1 Третьего февраля, проездом из Н.-Новгорода в Петербург.
2 Речь идет о рассказе Чехова "Степь", который он писал для "Северного вестника". Рассказ был напечатан в мартовской книжке журнала.
3 Рассказ Короленко "По пути" ("Северный вестник", 1888, кн. 2).

31

В. С. КОЗЛОВСКОМУ

[Конец мая 1888 г., Н.-Новгород]
Многоуважаемый Владислав Станиславович.
Письмо Ваше и рукопись Вашего знакомого я получил. Сделаю все, что могу, то есть отдам в редакцию и попрошу дать тот или другой ответ поскорее. Должен, однако, сказать, что лично я на успех мало надеюсь. При всей, так сказать, "жгучей" искренности и прочувствованности, какими проникнут рассказ,-- он лишен всех свойств собственно художественного произведения. Очень вероятно, что герой рассказа видел описанный сон, во всяком случае автор видел его, когда писал,-- но... ведь не всякий сон может представлять общий интерес. Бывает, что сон глубоко волнует, вследствие некоторых условий,-- и по прошествии некоторого времени сами Вы не в состоянии понять, что же в этом сне Вас так трогало и волновало. Улетело особое настроение -- и те же образы вспоминаются равнодушно и за ними ничего нет. Мне кажется, что и данный "сон" из таких. Я убежден, что автор видел все это в воображении с ясностию галлюцинации и ждет, что с такой же ясностию все станет перед читателями. Но в сущности это порождение настроения настолько исключительного, что для читателя останется совершенно чуждым и непонятным. Как это ни парадоксально,-- но необходимо уметь объективировать данное явление или настроение для себя, и только тогда оно может "субъективироваться" в читателе. Я не считаю своего мнения компетентным, и мне даже немного страшно высказывать его после того, как автор пишет мне: "От Вашего (то есть моего) отзыва зависит быть или не быть мне писателем!" Повторяю, что я высказываюсь далеко не так решительно и все сделаю для того, чтобы рукопись прочитали и оценили еще другие. Но считаю также своим долгом сказать, что в данной рукописи не вижу художественного таланта. Уже полное отсутствие непосредственного "чутья природы", которое заставляет автора прибегать к запутанным сравнениям, к чужим выражениям, которые ставятся в кавычках, к физической терминологии ("напряженные донельзя, колеблющиеся частицы эфира"), к таким, например, описаниям: "легкий предприимчивый юноша зефир, играя струйками "эфира" (так и чудится -- "ночной зефир струит эфир" и т. д.) -- два раза перелетел (какая точность) от Пьера к лодке и обратно"... или к таким уподоблениям, как: "прозрачный синий воздух напоминал тончайшую ткань вельветин -- фая" -- все это, мне кажется, подтверждает мое мнение. О том же свидетельствует страшная растянутость. Порой так и просятся две-три фразы, которые могут заменить целую страницу и выйдет даже яснее и сильнее. Наконец, и самая мысль аллегорического сна может подать повод ко многим возражениям. Мечты о работе на пользу общую, конечно, симпатичны, точно так же, как и поиски "женщины-человека",-- но им отведено сравнительно немного места и притом аллегория "града", который все строят общими усилиями, избита и далеко неясна. Что же касается до остальных мечтаний, которым посвящено так много места, то они далеко не могут быть названы возвышенными: драма Пьера, переделанная для сцены А. Додэ и критиком Вогюэ, в которой почему-то играет Матильда Серао (вовсе и не актриса), лампочки, тоже изобретенные Пьером, воздушный шар тоже его и вдобавок управляет им непременно ........ все это слишком уж тяготеет к лицу, к я самого Пьера. Остается только замысел -- человек заснул в глуши, и приснились ему Андалузия, Лиссабон etc1,-- тема для небольшого рассказа в печатный лист -- пожалуй.
Если добавить, что под конец рассказ становится глаже и образы несколько чище, проще, не так запутаны, то, кажется, характеристика рассказа будет закончена. Если мой отзыв несколько резок, -- попрошу автора простить. Оговорившись выше, что далеко не считаю своего отзыва решающим,-- затем полную откровенность отзыва вменяю себе в прямую обязанность.
Через пять-шесть дней еду в Петербург и свезу с собой рассказ.
Крепко жму руку.
Вл. Короленко.

P. S. Позволю себе совет, -- уже непрошенный. Так как "Андалузии" вроде описанной только и возможны во сне,-- то не успешнее ли было бы обратить внимание на ту тихую, неблестящую, но зато подлинную жизнь, которая все-таки струится и там. Сама надпись, над которой Пьер иронизирует, скрывает под собой очень много значения, во......

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Печатается по оттиску в копировальной книге. Датируется предположительно. Неразобранные в оттиске копировальной книги слова заменяются точками.
1 et cetera -- и прочее (лат.).

32

А. С. КОРОЛЕНКО

19 июня [1888 г., Н.-Новгород].
Дуняшка, моя милая.
Скушно, голубушка,-- без вас до страсти1. Так и поехал бы без дальних разговоров, а никак невозможно. Впрочем, 25-го так ли, сяк ли все-таки выезжаю. С квартирой все еще не покончили. Кажется, придется остановиться на квартире в доме архитектора Лемке, далеко, на Канатной улице,-- впрочем, ты ее ведь знаешь.
Нового у нас ничего,-- все по-старому. Шатаюсь, высуня язык, по городу в тщетных поисках, прихожу домой сердитый и усталый. Живу в мезонине и в знак глубокой своей горести в разлуке, -- не убираю у себя на столе: письма, газеты, лампа, разного рода чернильницы, записные книжки,-- все это представляет какие-то вороха,-- а я точно Марий на развалинах Карфагена тоскую о своей супруге и дочери. Решил с квартирой покончить так или иначе завтра,-- потому что если еще после твоего приезда придется тоже шататься в поисках,-- то уж и не знаю, что будет. А тут как раз желание работать есть, что злит меня еще более. Ну, зато уж, когда так или иначе устроимся, -- привезу к себе жену и дочь и буду совершенно сибаритствовать. Жена будет сидеть в гостиной, -- дочь смирно и благородно поместится около нее. Обе в полной готовности доставить супругу и родителю полное удовольствие. Подошел поцеловал супругу, поцеловал дочку и затем в кабинет работать. А осчастливленные поцелуем супруга и дочка сидят, не шевелясь, и ждут, пока опять осчастливлю. Прочее же время -- находятся в благоговейном молчании и не дышат. Вот идеал семейной жизни, да и по писанию так выходит, так как я глава.
Перец уехал. Едва ли осчастливит Вас своим приездом. И без того проездит долго (ведь поехал вплоть до Баку).
Тетка Лиза уехала. Веля ждет тебя с нетерпением. Погода у нас -- чорт знает какая. То жара невыносимая, то сейчас же, без всяких приготовлений, ливень. Ты уже мне не отвечай, так как на это и, пожалуй, на предыдущее письмо уже не успеешь мне сюда прислать ответа. 25-го, вероятно, выеду (почти наверное,-- разве что-нибудь экстренное задержит).
С досады перечитал все привезенные с собой рукописи и теперь поеду от редакционной работы совершенно свободный. Благо это такая работа, что ни детвора, ни настроение ей не мешают.
Ну, засим крепко обнимаю. Мамаша, Веля, Маня и все -- целуем тебя, Шуру2, Неньку 3, Андрюшку 4. Затем -- я еще особо всем шлю привет.
Ваш Вл. Короленко.

При сем два Пашиных письма. Две книги ей посланы из тех, какие она просила.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2.
1 Жена и дочь Короленко гостили в Саратовской губернии у Малышевых.
2 А. С. Малышева.
3 Дочь Короленко -- Софья.
4 Сын Малышевых.

33

П. А. ГОЛУБЕВУ

[24--25 июля 1888 г., Н.-Новгород.]
Дорогой Петр Александрович.
Чувствую потребность оправдаться перед Вами. Недавно прочел и отверг рукопись Н. Катаева "Елена". Это заглавие и фамилия автора мне смутно напоминали что-то, но только недавно вспомнил, что Вы рекомендовали эту рукопись как художественное изображение эпизода из "современного движения". Батюшка, Петр Александрович! Ей-богу, это не "движение" и не изображение, а очень непродуманная "зеленая" литературная попытка, представляющая собрание невозможнейших противоречий, вовсе не пережитых и не наблюденных, а надерганных из книжек, причем автор не потрудился даже сколько-нибудь примирить различные взгляды различных авторов, а все смешал в одну кучу. На одной странице у него народ -- это лес (по Успенскому1 из "Власти земли"), где царствует одна "зоологическая правда", беспощадная борьба за существование и беспрестанное поедание сильным слабого, а все учреждения, в коих оптимисты видят "правду народную" -- лишь стихийное отражение "власти земли". На другой странице выходят мужички Златовратского2 и начинают толковать о том, что "устои наши исконные, мирные, деревенские от фабрики рушатся" и вообще выражают взгляды об общине и других предметах такие, какие только может выразить человек, сознательно продумавший весь мирской строй. При чем же оказывается "зоологическая правда"? И все в том же роде: интеллигент Летов (убеждающий мужиков не выселяться такой, например, фразой: "боюсь, чтобы волны горя народного не залили вас" -- чорт знает что такое!) -- так этот интеллигент-народник прекрасно устраивается среди народа, но как он этого достигает,-- совершенно неизвестно. Оказывается, например, что крестьяне загоняют свой скот в его луга и не дают (силой) выгонять его оттуда. Это "от Успенского". Но те же крестьяне настолько превосходны по Златовратскому, что когда один из них приходит занимать хлеб, то ему просто отдают ключи и говорят: "Возьми сам сколько надо, родименький". Не ясно ли, что если одна сторона (почему бы то ни было) грабит другую, то последняя или будет защищаться, или уступит, и тогда, конечно, о "блестящем положении" ее дел не может быть и речи. Но в данном благодушном произведении дело обстоит иначе: Летова по Успенскому грабят, он по Златовратскому говорит "бери, родименький, сколько надо" и тем не менее богатеет и ставит имение на большую ногу. Это так же возможно, как возможно и описанное в романе переселение. Оно совершается вдруг. Вчера еще не хотели, а сегодня уже телеги готовы и даже крыши разобраны (и за коим чортом переселенцам разбирать крыши?). Как это все вышло, автор, устами "умственного мужичка" дает следующие несовместимые ответы: во-первых, "мир порешил, против мира не пойдешь" (где это мир имеет право посылать в переселение); во-вторых, на миру правды не стало, оттого уходят; в-третьих, "всем миром" идут и, в-четвертых, "идут по выбору из разных деревень; кто кому люб, с тем и идет". Если это изображение какого бы то ни было "движения", а не полный сумбур, то я уж не знаю, что и назвать сумбуром, право. Где это все происходит? Тут новый курьез: девица Елена среди зелени и цветочков беседует с деревенскими детьми и девушками; это все -- Мотри, Оксаны, Катри, и поют они малорусские песни; стало быть, девушки -- хохлушки, и дело происходит в Малороссии. Но представьте теперь, что когда Летову при менее поэтической обстановке приходится вести беседу с мужиками, то мужики (все Матвеи Ивановичи и т. д.) говорят отчасти языком Златовратского, отчасти на вятском наречии ("бают"), и у них есть "община", тогда как у хохлов владение подворное и по отчествам они не величаются. Где же это такое место, в котором девицы хохлушки, а мужики великороссы? Уже из этого, я думаю, совершенно ясно, что о произведении господина Катаева нельзя говорить серьезно, и если я так распространился, то лишь потому, что вспомнил о Вашей рекомендации и, пожалуй, потому еще, что не решился бы с уверенностию отрицать у автора всякие признаки таланта. Данное произведение безусловно плохо, и если автор хочет сделать еще попытку, то посоветуйте ему прежде всего изучать характеры, жизнь, да и в книжках разобраться повнимательнее. А широкие изображения "движений" -- это дело серьезное и так самонадеянно браться за них -- нельзя. Выходит карикатура вместо картины. Вы скажете, что "народ изображен плохо, а интеллигенция, быть может,-- хорошо". Уже a priori это невозможно. Движение, о коем идет речь,-- есть приложение к народу взглядов и мнений интеллигенции. Но мы видели по части "взглядов" курьезные противоречия у самого автора, что же будет за изображение. И лиц живых нет (все написаны одной краской); девицы заявляют то и дело о том, что они готовы "всю себя отдать на служение идее", и автор уж от себя прибавляет: эта действительно готова, а та нет, так только говорит. Если бы в жизни Вам какая-нибудь девица при первом знакомстве сказала: "Я готова всю себя отдать на служение идее",-- это звучало бы странно и дико. Ну, а тут то и дело слышите эту фразу, точно "здравствуйте", "прощайте" или "пойдем гулять". Немного лучше и живее -- фабрикант и сестра его,-- типы до известной степени отрицательные.
Ну, крепко жму руку и кланяюсь всем. Телеграмму получил, но исполнить не мог,-- времени было мало, и я все ездил. Каронину передал 3.
Ваш Вл. Короленко.

P. S. Кстати: ужасно дорогую цену назначили за пустой рассказец "Из записной книжки" 4. У нас ей красная цена -- копеек 6--7.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Печатается по оттиску в копировальной книге. Датируется предположительно по положению оттиска. На оттиске пометка Короленко: "Елену" Голубев не рекомендовал. Ошибка".
Петр Александрович Голубев (1865--1915) -- статистик, публицист и литератор. Будучи высланным в Западную Сибирь, редактировал томскую газету "Сибирская газета".
1 Глеб Иванович Успенский.
2 Николай Николаевич Златовратский (1845--1911) -- писатель-народник, идеализировавший крестьянский мир и призывавший интеллигенцию учиться у него народной мудрости и смирению. "Это было отречение от разума, от критики, от собственной мысли",-- писал Короленко о рассказе Златовратского "Мои видения" в незаконченной статье о Михайловском.
3 О какой телеграмме и каком поручении Каронину -- литературный псевдоним Николая Елпидифоровича Петропавловского (1853--1892) -- идет речь -- не выяснено.
4 По-видимому, имеется в виду отдельное издание рассказа Короленко "Из записной книжки" ("Черкес"), впервые напечатанного в "Сибирской газете", 1888, No 16.

34

А. М. ЕВРЕИНОВОЙ
28 июля 1888 г., Н.-Новгород.
Многоуважаемая Анна Михайловна.
Прежде всего о бесцензурности. Я от всей души примыкаю к большинству и всеми силами души желаю журналу именно бесцензурности. Положим, это вообще опаснее, чем идти на цензорских помочах. Кроме того, теперь на нас ляжет щекотливая и печальная обязанность самим стать цензорами; но все же это лучше, чем подлежать бессмысленной предварительной цензуре,-- и, без сомнения, журнал значительно оживится. Что же касается до опасности,-- то она имеет, конечно, место в такой же степени, в какой острая бритва опаснее тупой; но из этого не следует, что тупую следует предпочесть: острой можно порезаться, но зато она бреет; а тупая не сделает ни того, ни другого. Конечно, нам придется (в первое время особенно) соблюдать всевозможную осторожность.
Второй, очень важный пункт, -- приглашение Антоновича1. Это безусловно честный человек, с хорошим направлением. Тем не менее,-- мой совет по этому предмету,-- не вступать сразу в особенно близкие отношения, а предоставить это сближение естественному ходу вещей! Антонович уже давно стоит вне действующей литературы. Короткий же период его участия в журналистике, в конце 70-х и начале 80-х годов, не дает еще возможности, по моему мнению, судить определенно о том положении, которое он займет теперь. Что касается "полемической силы", то признаюсь, если судить по его полемике в "Современнике",-- я этого бы не сказал. По-моему, об этой полемике можно вспоминать только с грустию. Впрочем, и сам Антонович в последний период своей деятельности (в "Слове") отступил от прежних своих приемов. Как бы то ни было, шаг этот слишком важный для того, чтобы его делать поспешно. Если мы сойдемся с Антоновичем,-- прекрасно, и этому можно будет только порадоваться. Но если придется почему-либо разойтись, то это будет новое "колебание", которого лучше избегнуть. Поэтому, мне кажется, следует просить у Антоновича работ, которые мы встретим с величайшим радушием. Потом, сходясь более или менее постепенно, -- обе стороны могут сойтись уже прочно. Впрочем, не могу не заметить при этом, что мне поневоле приходится подавать советы до известной степени "со стороны", что Вы и примите в соображение. Прибавлю также, что Антоновича я и ценю, и уважаю; в этой, так сказать, сдержанности мной руководят исключительно соображения, относящиеся до журнала. Антонович прежде всего человек не только принципиальный, но и ригорист. Это очень почтенная черта в наше время "шатания мысли", но она все же (и даже тем более) обязывает нас предварительно хорошо исследовать "почву сближения". Хотя мы, по определению С.Н-ча2,и "староверы", но ведь всякое староверство тоже имеет границы; а если принять во внимание, что уже с "Отечественными записками" до известной степени Антонович если не расходился, то и не сходился во взглядах и общем тоне,-- так вот, принимая это во внимание, как бы не вышло, что и мы в чем-нибудь не сойдемся. Итак, -- лучше сближение постепенное, но прочное, чем быстрое, с риском возможного разрыва.
Теперь о составе книжки. Рассказик Елпатьевского3 невелик, помнится страниц 14--15 (меньше листа; у меня написано на рукописи приблизительное число страниц). Рассказ Анненской 4 -- 27 печатных страниц. Итого 2 Ґ листа. Аммосича 5 была принята Николаем Константиновичем, с тем, что она требует поправок и некоторых сокращений. Я не решился сделать их сам и послал автору6.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Анна Михайловна Евреинова (1844--1919) -- редактор-издатель журнала "Северный вестник". С апреля 1887 по декабрь 1888 года Короленко был одним из редакторов беллетристического отдела журнала.
1 Максим Алексеевич Антонович (1835--1918) -- критик, работавший в "Современнике" Некрасова.
2 Сергей Николаевич Кривенко (1847--1906) -- журналист, публицист-народник. С 1891 года -- редактор "Русского богатства".
3 Сергей Яковлевич Елпатьевский (1854--1933) -- врач, беллетрист и публицист, близкий знакомый Короленко по Н.-Новгороду.
4 Александра Никитишна Анненская (1840--1915) -- детская писательница и переводчица.
5 Кто такой Аммосич -- не выяснено.
6 На этом письмо в копировальной книге обрывается.

35

А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ
1 сентября [1888 г., Н.-Новгород].
Многоуважаемый Алексей Николаевич.
Дело считаю решенным, -- рассказ попросите, пожалуйста, Марию Дмитриевну1 вернуть автору. Относительно отзыва я кое в чем не согласен. Что тема избита и в начале рассказ представляет мало достоинств -- это и мне кажется совершенно верным, но в конце, по-моему, он крепнет и производит сильное впечатление. Правда -- перевязки и т. д. кое-где можно бы смягчить, но дело в том, что тут вовсе не Золаизм. Если только писать о жизни отверженных,-- то без этой мрачной картины, где больные сходятся, дружатся, плачут, ссорятся, умирают и -- кокетничают даже здесь в больнице -- не обойтись. Мне кажется, что и пуризм должен иметь пределы.
Ради бога, дорогой Алексей Николаевич, не думайте, что я хочу косвенно этими возражениями опротестовать Ваше решение. Совсем нет,-- материалу у нас слишком много (я подсчитал точно -- более 30 листов) -- и потому будем принимать лишь то, что выдержит "двойную перегонку". Но мне хочется немного заступиться за Дмитриеву2, да кстати ведь и небесполезно иногда чуть-чуть поспорить. Например, мне кажется, что если у нее хозяева, которых встречает героиня,-- больше люди хорошие -- то это так бывает и в жизни. И все-таки люди гибнут часто. Правда, мотивировать эту гибель легче при допущении случайностей дурных встреч, -- правда также, что Дмитриева вовсе не мотивирует; но мне казалось, что я за этими "фактами" читаю и мотивы: ведь как хотите -- для девушки, избравшей такую жизненную дорогу, как дорога "прислуги" -- возможность "семьи" уже есть исключение; общий же порядок рассматривает их как существа бесполые; двоюродные братцы -- это один из пороков горничной, с которым только приходится мириться. Согласен, впрочем, что психологическая мотивировка отсутствует; даны только внешние факты,-- но даны они замечательно правдиво и не без таланта.
Так как совместная работа обусловливается далеко не всегда (а, пожалуй, даже -- никогда) -- полным согласием даже в частных вопросах,-- то, без сомнения, нам, дорогой Алексей Николаевич, еще не раз придется поспорить; все дело в том, чтобы уметь подчинять практически свое мнение -- нуждам общего дела, и даю Вам слово, что я с абсолютной искренностью соглашаюсь практически с Вашим решением 3, тем более, что не могу не признать за Вами большей опытности. То же и относительно Виницкой 4 -- решение за Вами,-- а мнение мое Вам, кажется, известно. Автор совершенно не понимает того, что описывает; но вследствие какого-то непосредственного таланта и еще, вероятно, -- некоторой родственности своей натуры с натурой героини -- госпоже Виницкой удалось нарисовать во весь рост злополучный тип беспомощной психопатической девицы, какого-то мотылька, эфемеры, жизнь которой начинается от первой благосклонной улыбки красивого кавалера и кончается с первой серьезной размолвкой. Освещение же фальшиво и неверно. Представьте, что она написала мне в письме, будто в рассказе изображено "развитие общественных инстинктов в двух характерах". Протестовать против Вашего отрицательного ответа отнюдь тоже не стану.
Наконец -- вопль к Вам: ради бога -- маленький отзыв о стихотворениях приятеля моего Анания Орлова5. Знаю, что отзыв будет немилостивый, но, ради бога, поскорее.
Жму руку.
Ваш В. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Печатается по оттиску в копировальной книге. На оттиске пометка Короленко: "Плещееву о рассказе Дмитриевой "От колыбели до могилы". Датируется по положению среди других писем 1888 года.
Алексей Николаевич Плещеев (1825--1893) -- поэт, переводчик. В 1849 году по делу Петрашевского был приговорен к смертной казни, замененной ему сдачей в солдаты и ссылкой в Оренбургский край, где он пробыл восемь лет. Редактировал беллетристический отдел "Северного вестника" вместе с Н. К. Михайловским и Короленко.
1 Марья Дмитриевна Федорова -- секретарь редакций "Северного вестника".
2 Валентина Иовна Дмитриева (1859--1947) -- писательница. Будучи сельской учительницей, стала писать корреспонденции и рассказы в саратовских газетах. В январе 1888 года в "Северном вестнике" был напечатан ее рассказ "Своим судом (из воспоминаний сельской учительницы)". Рассказы Дмитриевой были популярны в начале 900-х годов.
3 Повесть "От колыбели до могилы" в "Северном вестнике" напечатана не была. В редакторской книге Короленко после его благоприятного заключения о повести отмечено: "Плещеевым отвергнуто".
4 А. А. Виницкая-Будзианик (1847--1914). Речь идет о ее рукописи "Сердечные боли", не принятой "Северным вестником".
5 Ананий Семенович Орлов -- товарищ Короленко по якутской ссылке (см. 7 том наст. собр. соч., прим. к стр. 288).

36

Г. И. УСПЕНСКОМУ

16 сентября [1888 г., Н.-Новгород].
Дорогой Глеб Иванович.
Большое спасибо Вам за Ваше дружеское письмо. Всем нам теперь очень тяжело: девочка у сестры умирает и мучится вот уже очень долго (воспаление легких)1. Ваше письмо, хотя и случайно совпавшее с этими тяжелыми минутами,-- мне очень, очень дорого. Я никогда Вам не говорил о том, как я Вас люблю, потому что говорить об этом трудно; а написать все-таки легче.-- Когда-то, еще в Якутской области, я тоже, еще не зная Вас лично,-- получил от Вас (хотя и не непосредственно) несколько слов, которые меня очень ободрили. Это был Ваш отзыв о моем рассказике "Чудная", который как-то попал Вам в руки. Я тогда как раз решил, что из моих попыток ничего не выйдет, и хотя писал по временам, повинуясь внутреннему побуждению, но сам не придавал своей работе значения и смотрел на нее, как на дилетантские шалости. В это время, через третьи руки, мне пишут, что Глеб Иванович Успенский читал где-то в кружке мою "Чудную" и просит передать автору, чтобы он продолжал. Я по нескольку раз снимал с полки в своей юрте это письмо и перечитывал эти строки, и мое воображение оживлялось. Когда я задумал и писал "Сон Макара", то Ваш хороший отзыв все мелькал у меня в уме.
Ну, будет об этом.
Почему Вы спрашиваете, как будто, остаюсь ли я в "Северном вестнике". Пока еще не случилось ничего, что заставило бы меня думать о выходе из журнала, и мне было бы очень неприятно, если бы пришлось уйти. Я смотрю на каждый журнал, как на общее дело всех вложивших туда свои силы. Ведь "Северный вестник" -- не одна Анна Михайловна2. Тут есть частица души и моей, и Вашей, и Николая Константиновича 3, который ушел. Зачем этому всему пропадать? Так же и "Русская мысль" -- ведь это не один Гольцев и Лавров. Есть промахи, ошибки, иногда очень несимпатичные,-- надо стараться, чтобы этого не было. И пока я могу -- буду стараться. Вот разве что-нибудь выйдет экстраординарное. Но кажется, что еще ничего нет. Моя мечта состоит в том, чтобы журнал стал на ноги, чтобы редакция достигла полного "самоопределения", чтобы прекратились шатания и колебания и...-- чтобы Михайловский вошел опять в редакцию. Эти свои мечты я ни от кого не скрывал и многократно высказывал их Анне Михайловне в редакции. Были у нас с нею кое-какие разговоры и несогласия, но они уладились, как мне казалось, и кончились взаимным пониманием и согласием. Думаю, что это было искренно и что у Анны Михайловны намерения хорошие. Итак -- если Вы дадите рассказ -- я лично тоже буду очень-очень благодарен. Пишу об этом Анне Михайловне. Если надо будет доплатить, то, я думаю, она это сделает охотно и сама.-- Все наши и Николай Федорович 4 и вообще все мы -- кланяемся и обнимаем Вас.
Ваш Вл. Короленко.
Адреса-то Вы и не написали. Мой привет всем Вашим.
Кстати, еще о деньгах. О тридцати рублях последних я не знаю. А прежние 25 рублей -- Вы решительно никому не должны. "Кутили" мы вместе, платили почти Вы одни, и деньги, тогда Вам врученные, были только уплатой нашего Вам долга5.

- - -

Впервые опубликовано в "Голосе минувшего", 1915, кн. 10. Печатается по копии с автографа.
Глеб Иванович Успенский (1843--1902) -- выдающийся русский писатель (см. о нем статью Короленко в 8 томе наст. собр. соч.).
1 Дочь М. Г. Лошкаревой Женя.
2 А. М. Евреинова.
3 Н. К. Михайловский.
4 Николай Федорович Анненский (1843--1912) -- статистик, публицист, общественный деятель. Принадлежал к руководящей группе либеральных народников. Близкий друг Короленко (см. о нем статью Короленко "Третий элемент" в 8 томе наст. собр. соч.).
6 Когда Г. И. Успенский осенью 1887 года уезжал из Н.-Новгорода, уже на пароходе выяснилось, что денег на дорогу у него не осталось (см. указанную выше статью Короленко об Успенском).

37

В. Н. ГРИГОРЬЕВУ

[18--20 сентября 1888 г., Н.-Новгород.]
Дорогой мой Вася.
Вчера мы похоронили Женю. Что же писать тебе больше, дорогой мой. Ты поймешь, я уверен, все значение этого для всех нас. Это была общая любимица, не только наша, но и всех знакомых, и у Мани никогда не заживет эта потеря. Что мы пережили эти дни,-- когда-нибудь расскажу, теперь еще не могу. Мучилась девочка долго и ужасно, а Маня и мамаша целые недели держали ее на руках, и им приходилось смотреть, как она гаснет понемногу, точно свечка. Что это был за взгляд... Какое глубокое страдание. Несколько дней ее стон доносился, казалось, на половину уже откуда-то из другого мира и она никого не узнавала, только минутами опять просыпалось сознание, и она опять становилась Женей и ребенком. Когда она забилась у Мани на руках,-- я взял ее и сам уже носил и закрыл глаза. Билась она несколько секунд, как подстреленная пташка.
Если бы знать, как это знают наши глупые няньки -- кому и зачем это нужно,-- Маня говорит, что горе было бы вполовину не так ужасно. И, конечно, это так. Ужаснее всего думать, что так же, как засыпали землей ее тело (в гробу лежала спокойная, красивая, как живая) -- что также теперь остается только засыпать мелкими буднями, той же землей,-- ее память; что от нее нет ничего и ничем уже не исправишь, не вознаградишь того, чем мы все провинились перед нею, не сумевши оградить ее, уберечь от этих ужасных мучений.
И до конца, до самого конца все она, сколько могла, отбивалась у нас от лекарств. В конце это был только стон и слабый жест головой. Я знаю, что все это (эти лекарства.....1) было нужно тогда. Но теперь, когда видишь результат и когда нужно все оценивать только по результатам,-- мы видим, что мы -- ее мучители и что эти мучения были напрасны.
Сегодня приезжает Николай2. Он, бедняга, ушел на свой пароход накануне ее смерти, когда положение было уже безнадежно. В Рыбинск мы дали ему телеграмму, и теперь он, бедняга, едет к Нижнему, набирает по дороге товары, сдает товары, командует, а сам только и думает, что в Нижнем не застанет даже и гробика. А любил он Женю ужасно.
Ну, брат,-- пора кончить. Маня и мамаша вчера еще просили меня, чтобы я написал тебе, что их Жени нет на свете. Сами они -- пока еще держатся, что будет после... И то удивительно, что держатся. Правда, что у нас тут есть прекрасные люди, и все время они были окружены заботой и любовью даже сторонних людей. Это значит много.
Обнимаю тебя, дорогой мой, и все мы. Софье Антоновне3-- тоже привет наш. Ах, не дай вам бог пережить такие минуты.
Твой Влад. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Датируется по содержанию.
Василий Николаевич Григорьев (1852--1925) -- см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 137.
1 Одно слово не разобрано.
2 Н. А. Лошкарев, отец умершей девочки.
3 Жена В. Н. Григорьева.

38

К. К. САРАХАНОВУ

[24 сентября 1888 г., Н.-Новгород.]
Простите, что долго не отсылал рукописи. Мне все хотелось прочесть ее и дать отзыв, о котором Вы просили, но обстоятельства разного рода все мешали. Наконец, теперь я в состоянии исполнить Вашу просьбу и свое личное желание.
Впрочем, я не могу сделать это с особенной обстоятельностию: те же причины, какие мешали мне прочесть Ваши статьи, помешали мне и работать, почему работы накопилась масса, и я должен торопиться. Ограничусь поэтому несколькими замечаниями. При этом прошу особенно убедительно не приписывать мне каких-либо претензий на авторитетность моих замечаний. Вы просили сказать мое мнение, я и говорю это, как сделал бы всякий другой читатель. Понятно, что буду вполне откровенен, даже настолько, что не ограничу своих замечаний одной данной статьей.
Начну с того, что статья меня не удовлетворяет. Во всякой критической статье я ищу прежде всего определения основной черты данного художника. Если нет этого,-- тогда нужна ясно поставленная идея (будь она публицистическая, художественная и т. д.),-- которую критики иллюстрируют анализом частного, так сказать, факта, представляемого произведениями писателя. Основной черты чеховского творчества Вы и не пытаетесь уловить, ограничиваясь указанием некоторых недостатков и некоторых достоинств. Эта часть статьи представляет места верные, но есть также и неправильности. В общем же -- очень много лишнего. К рассказу Чехова в две-три странички Вы делаете на нескольких страницах комментарии, которые, в сущности, решительно ничего не прибавляют. Перечитайте, например, на странице 12 анализ сцены между Агафьей и Савкой 1.
"Психолог подметил эту минуту, а художник изложил ее на бумаге так" (следует цитата). Что же тут особенно подмечать, уловлять и комментировать. Что любовница, пробравшаяся тайком на свидание и застающая неожиданно постороннего человека,-- смутилась и не знает, что сказать? Неужто это такое важное художественно-психологическое откровение? А Вы посвящаете рассказу без малого 4 листка (8 страниц), причем просто пересказываете и разжевываете для читателя то, что и без того понятно. А вывод, который Вы делаете из этих 8 страниц, как раз совершенно неверен: как раз психологического анализа в рассказе нет ни капли, что и отмечено Михайловским. Рассказ замечательно правдив; в нем нет черточки фальшивой,-- это правда. Но он написан со стороны, точка зрения помещена вне психики главных героев. За это, по-моему, нельзя осуждать Чехова: это прием очень удобный именно для небольших эскизов, но факт остается фактом: психологический анализ отсутствует в данном рассказе совершенно.
Я не могу согласиться и с некоторыми другими местами статьи, представляющими оценку отдельных достоинств и недостатков. Так я не могу понять, почему случай, описанный в маленьком и, по-моему, чрезвычайно грациозном рассказе "На гвозде", может случиться раз в сто лет. Я думаю, что в чиновничьей среде это мотив самый обыденный. Не могу согласиться и с оценкой Лихарева 2. Что он пошел в народ, не зная народа? -- Да как же иначе узнать народ? Вообще Чехов очень верно наметил старый тип Рудина 3 в новой шкуре, в новой внешности, так сказать. А Вы как раз отрицаете внутреннее сходство, ищете различий несуществующих. По Вашему, Лихарев человек дела, Рудин -- слова. Но разве и Рудин не жил в землянках, не кидался на "дело", не умер на баррикаде? Более ли в этом отношении сделал Лихарев? Конечно, нет (я говорю о Лихареве чеховском, без обобщений).
Из частностей приведу еще одну: в начале статьи Вы строите следующий силлогизм: "наши критики, жалуясь на оскудение литературы вообще, жалуются на убожество критики в частности или даже в особенности". Не противоречие ли это? Один раз, говорите Вы, критик "всенародно заявляет, что он ничего не смыслит в литературе (не то что Белинский, например), а другой раз также всенародно публикует о ничтожестве беллетристики, поэзии. Уж что-нибудь одно: или современная критика ничего не понимает, и тогда вопрос о беллетристике останется открытым, или критика компетентна, и наши беллетристы действительно плохи".
Следует положительно избегать подобных приемов мысли: ведь это повторение точь-в-точь известного софизма, разобранного в руководствах логики: Зенон (или как его там) критянин утверждает, что все критяне лгуны. Но если все критяне лгуны, то и Зенон-критянин тоже лгун; а тогда он солгал, что все критяне лгуны. Но если критяне не лгуны, то и Зенон не солгал и так далее без конца. Выход из этого "ложного круга" тот, что даже и лгун не всегда лжет, а порой обмолвится правдой. Точно так же, не будучи Белинским (по таланту), все же можно иметь свои взгляды, и взгляды эти не сплошь же ошибочны. Я слишком распространился, однако, и могу лишь немного сказать о главном. Признаюсь,-- мне неясны Ваши взгляды на тенденциозность и безидейность. Ваш пример на странице 19 (на обороте), пример ученого, который не свободен, "к которому мы считаем себя вправе предъявлять требования", тогда как от художника -- не вправе, совсем неудачен. Тут можно ухватиться за доказательство как раз обратного: наука только тем и двигает "жизнь", что она совершенно свободна. Ученый занят всесторонним исследованием данного "сюжета",ученый всю жизнь посвящает на описание микроскопического животного, ученый наблюдает мельчайшие колебания эфира и все это делает, не считаясь с тем, можно ли тотчас же сделать из наблюдения практическое применение, понятное и доступное "толпе". Ученый свободен, как никто, от немедленных требований; даже более: Менделеев4потерял много популярности, когда из кабинета, из лаборатории вынес свои анализы на рынок и стал двигать "нефтяное дело". Мне некогда сейчас высказывать мои взгляды на "тенденцию". Скажу лишь, что меня причисляют (например, критик "Недели"5) в этом отношении к "старой" школе не напрасно. Я держусь мнения, что идея -- есть душа художественного произведения. Но я хочу указать Вам, что это вопрос сложный и что Вы даже не приступили к разрешению его по существу, ограничиваясь аналогиями совсем неудачными. Что такое тенденция в общепринятом смысле, что такое идея? Вот прежде всего в чем надо разобраться. А для этого, повторяю еще раз то, о чем говорил уже Вам лично, нужно поработать над физиологией, психологией и над психологическими критиками (например, Тэном6). Иначе Вы будете часто впадать в такие элементарные ошибки, какие сделали в статье об Арсеньеве7. Вы так категорически отрицаете элемент "бессознательности" в процессе творчества, как будто это аксиома. Аксиома же -- как раз обратное. Известен эпизод из жизни Мицкевича8: он написал во сне стихотворение и не мог после объяснить некоторых мест: не понимал сам. Один математик (помнится, даже Ньютон9) решил труднейшую задачу во сне и очень удивился, найдя ее наутро на столе. Державин10 во сне написал последнюю строфу оды "Бог". Эти и массу других фактов Вы найдете у Карпентера11 и, кроме их, найдете у него же положительные доказательства того, что громадная часть наших умственных процессов имеет характер "рефлексов" и может совершаться с замечательной стройностью, помимо сознания. Далее: лунатик встает с постели, одевается, подбирает ключи или отворяет окно, пробирается на высоте по узкому карнизу, направляет все свои действия к известной цели, достигает ее и возвращается обратно. Все это без сознания: крикните, разбудите его, дайте ему сознание его положения на опасной высоте -- и он свалится. Тут -- пример, который наводит на мысль, что бессознательность даже и намерения не такое уж "недоразумение". А вы с таким снисхождением к невежеству Арсеньева разделываетесь с ним по этому поводу, как будто он говорит какие-то абсурды. Нет, Константин Константинович. Этот вопрос сложный и для его решения -- мало отрицать несомненные факты: нужно их изучить, проанализировать. Нужно приняться за точные определения основных понятий. Вы же еще сами не разобрались хорошенько, чего собственно Вы ищете, Вы смешиваете идейность с тенденциозностью, и у Вас выходит, что многие рассказы Чехова -- идейны, а Шекспир и даже Шиллер -- писатели чуть не безидейные, представители чистого искусства (относительно Шиллера -- то это даже и с внешней стороны ужасная ошибка: ему всегда немцы делают упрек прямо в политической тенденциозности).
Я вижу, что ужасно расписался и написал, быть может, слишком резко. Дело в том, что я хотел быть совершенно откровенным. Я не стал бы писать так, если бы не познакомился с Вами. Признаюсь,-- по тону Ваших статей я составил себе о Вас худшее впечатление и, познакомившись, увидел, что ошибался. Теперь мне кажется, что этот тон у Вас заимствованный и Вы сможете от него отрешиться. Дело в том, чтобы искать истину, а не показывать вид, что вполне ею обладаешь. Излишняя категоричность и догматизм только прощаются некоторым писателям и то при условии очень больших прав на это. Нужна очень большая ясность логики и диалектики со стороны самого автора; тогда, увлеченный этой ясностию, читатель свыкается с догматизмом выводов и с резкостию отрицания чужих мнений. Кстати же,-- что такое Вы говорите на странице 19 (глава III). "Когда у нас нет сомнений, все разрешено и мы довольны,-- тогда сделай милость занимайся наукой, двигай ее!" Когда же это у человечества не будет сомнений? Когда умрет вечно вопрошающая мысль? Когда оно будет довольно? Когда умрет само? Потому что полное отсутствие стремлений -- это смерть.
Поверьте, что в моей резкости -- есть лишь доброжелательство и искренность. Затем крепко жму руку. Поклон от жены Вам обоим (и от меня). Мой адрес: Канатная улица, дом Лемке.
Как поживаете? Как устроились?
Да еще: судьба рукописи от меня не зависит, так как статьи критические пересматривает П. О. Морозов 12. Поэтому я жду Вашего распоряжения, что сделать с рукописью.
Еще мой совет: попробуйте свои силы над какой-нибудь темой, выходящей из рамок рецензии. Возьмите хоть тот же вопрос о тенденциозности и рассмотрите его, не применяясь к той или другой только что вышедшей книге. Последний прием заставляет невольно,-- следя за чужим изложением,-- разбрасываться и излагать мысли без внутренней стройности. А вы попробуйте развить те же мысли во всей их диалектической полноте. Не мысль пригоняйте к частному факту, а наоборот -- частные факты ставьте на их места, сообразно логическому развитию мысли. Это полезно и по существу, да притом же с такого рода статьей гораздо удобнее выступить в журнале. Вы не знаете, сколько присылается рецензий отдельных книг и авторов. Но лишь статья общего, так сказать, критико-философского содержания сразу знакомит читателя не с отдельными мнениями выступающего автора, а с его "критерием", и дает возможность судить о силе его критической мысли. Понятно, что для этого нужно хорошо поработать и главное -- ознакомиться с классиками нашей и европейской литератур как в поэзии, так и в критике. Не может быть взглядов, которые бы рождались без связи с предыдущими взглядами и идеями.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Печатается по оттиску в копировальной книге. Датируется по положению оттиска.
Константин Константинович Сараханов (род. около 1864 г.). После административной ссылки в Н.-Новгороде в 1887 году, где он познакомился с Короленко, работал в "Казанском биржевом листке". Впоследствии сотрудничал в "Саратовском листке".
1 В рассказе Чехова "Агафья".
2 В рассказе Чехова "На пути".
3 Рудин -- герой одноименного романа Тургенева.
4 Дмитрий Иванович Менделеев (1834--1907) -- знаменитый химик.
5 Вероятно, Короленко имеет в виду напечатанную в "Неделе" (1888, No 15) статью "Новое литературное поколение" за подписью Р. Д.
6 Ипполит Тэн (1828--1893) -- известный французский историк литературы и искусства.
7 Константин Константинович Арсеньев (1837--1919) -- юрист, литературный критик, публицист, впоследствии редактор "Вестника Европы". В 1888 году вышла его книга "Критические этюды по русской литературе".
8 Адам Мицкевич (1798--1855) -- великий польский поэт.
9 Исаак Ньютон (1643--1727) -- великий английский математик, астроном и физик.
10 Гавриил Романович Державин (1743--1816) -- знаменитый русский поэт конца XVIII--начала XIX века.
11 Вильям Бенджамен Карпентер (1813--1885) -- английский писатель и ученый. Короленко имеет в виду его работу "Основы физиологии ума".
12 Петр Осипович Морозов (1854--1922) -- историк литературы, член редакции журнала "Северный вестник".

39

Н. И. ВИНОГРАДОВУ (РАМЕНСКОМУ)

25 янв. [1889 г., Н.-Новгород].
Милостивый государь.
Я очень благодарен Вам за присылку Вашего "Этюда"1 и прочел его с большим удовольствием. Охотно исполняю Ваше желание и сообщаю свое "впечатление" от этого чтения, именно впечатление, не претендующее на какую бы то ни было компетентность и "критичность".
Этюд мне очень понравился. Написан он очень живо, ярко, просто, талантливо. Характер "представлен" полно, видимые несообразности в словах и поступках отнесены к основному мотиву и таким образом портрет доктора Сафонова (Захарьин, конечно?2) схвачен чрезвычайно метко. Вообще -- талант для меня не подлежит сомнению, и вопрос теперь -- в будущем. Что касается до размеров таланта,-- то пусть это решит именно будущее. Счастливая случайность, дар судьбы -- талант налагает обязанность работать в пределах своих сил и сообразно с голосом совести. А кто сделает больше, кто меньше -- это уже вопрос, который должен стоять на втором плане,-- вопрос самолюбия. К сожалению, слишком часто именно этот вопрос заслоняет в душе писателя все остальное, и, к еще большему сожалению,-- критика наша в значительной степени способствует этому, нервничая и споря по вопросу об относительных "отметках", которые следует поставить тому или другому писателю. От души желаю Вам избавиться по возможности от этих отвлекающих мотивов и развернуть вполне все ваши силы. Художественная совесть всегда нашептывает художнику об его недостатках. Похвалы и лесть нередко заглушают этот шепот, но только умея прислушиваться к нему -- можно и в отзывах критики и в мнениях публики черпать полезные указания. За всеми этими оговорками скажу, что, по моему мнению, если это начало, то начало очень хорошее (мне все вспоминается Ваша фамилия, но не могу вспомнить -- читал ли я что-либо Ваше или нет?).
Теперь о недостатках.
Мне кажется, что между началом и продолжением нет достаточной связи. Характер дан вами уже готовый, так сказать в статическом его состоянии; что же касается до попытки объяснить его происхождение, дать его в главных стадиях развития, то, по-моему, попытка эта Вам не удалась. Побуждение мести выдвинуто слишком,-- такой решающей роли в жизни Сафонова этот любовный эпизод играть не мог, он должен бы несколько стушевываться общем фоне, который уже в то время определеннее вырисовывал бы самолюбивую, узкую и деспотическую натуру. Между тем теперь в Вашем рассказе эпизод неудачного объяснения является каким-то определяющим, поворотным пунктом.
Далее: в то время, то есть во время юных мечтаний о роли Фауста,-- "он был достоин и парка, и кровного скакуна, и княжеской дочери". (Цитирую на память.) Если исключить княжескую дочь, которая является при сем и человеком,-- то неужели все остальное, парк и скакун,-- такие уж драгоценности? Если мечты Сафонова в то время были чисты, если в княжне он любил не княжну, а человека, женщину,-- если он действительно преклонялся перед наукой и тем, что принято называть "идеалами", а не перед самим собой (а мне кажется, что вернее последнее),-- то и парк, и скакун, и княжеский титул являются такими пустяками, о которых смешно и говорить.
Прошу простить мне бессвязность и некоторую сбивчивость этих замечаний и затем -- желаю Вам от всей души успеха.
В свою очередь посылаю Вам экземпляр моих очерков.
С уважением Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Печатается по оттиску в копировальной книге. На оттиске пометка Короленко: "Н. Виноградову (Раменскому) авт. "Доктор Сафонов". Год определяется по положению письма в копировальной книге.
Николай Иванович Виноградов (псевдоним Н. Раменский) -- автор романа "Братья изгои" и ряда рассказов: "Лихая беда", "Жизнь иссякла", "Замуж" и др.
1 "Доктор Сафонов". Произведение это было издано автором отдельной книжкой.
2 Григорий Антонович Захарьин (1829--1897) -- выдающийся терапевт и клиницист, профессор Московского университета.

40

М. Е. СЕЛЕНКИНОЙ.

Конец февраля 1889 г. [Н.-Новгород].
Теперь к делу1. Мои замечания будут лишь общи и кратки. Начну с того, что прочитал я рукопись с большим удовольствием. В ней видно основательное знание описываемого быта, простота, хороший язык, питающийся местным говором как раз в меру, наконец -- задушевность тона. Читая, невольно привязываешься и к Маланье, и к Федору, и к Титу с женой. Это большие и довольно редкие достоинства, но всего важнее то обстоятельство, что у вас нет слащавого народничества и народнического мистицизма.
Таковы достоинства. Есть, мне кажется, и недостатки. План рассказа еще не ясен. То, о чем вы пишете в письме, то есть желание показать, "какие формы землевладения" и т. д.,-- еще и не начато. Пока ваши мужики только "пьют, едят, работают, живут" и надо отдать справедливость -- делают все это как настоящие живые люди. Признаться ли? Боюсь я очень за их судьбу, как живых людей, при выполнении дальнейшего плана. "Формы землевладения" -- это ужасная абстракция, и удержать ее все время на земле, в тысячах конкретных явлений -- трудно в высшей степени. И притом боюсь я еще вот чего: вы пишете о "разрешении отчуждать землю". Уже из того, что у вас написано, мне кажется, можно бы заключить, что разрешения и запрещения продавать имеют едва ли особенно важное значение, так же, как запрещения разделов едва ли могли бы остановить их.. Есть более глубокие внутренние причины, побуждающие и разделяться и продавать участки, а запрещение продавать, я так думаю, по крайней мере, едва ли окажет особенное благодеяние. Однако,-- это мое личное мнение и весьма, конечно, спорное. Я хочу сказать (и это главное), что боюсь, как бы роман не расплылся, не лишился плоти и крови, не испарился бы в публицистике. Дело в том, что "среда" у вас и теперь бледновата. Маланья, Андрей, Федор, Абросимовна -- живые люди, индивидуальности. Но уже Филька бледен, а все остальные Кирилл, Микитич, Степанида теряются на заднем фоне настолько, что об них при чтении приходится справляться, кто они такие. Итак Ваша сила -- в личной истории, и центр тяжести рассказа, так мне кажется, должен лежать именно в личных мотивах, за которыми уже будет рисоваться, сколько можно по условиям первого плана,-- остальное. Для выполнения же массовых явлений нужно как раз умение размашисто, но резко и глубокими хотя немногими чертами набрасывать толпу. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь, а может быть, также, что Ваше чутье уже показало Вам, что писать дальше и куда вести нить рассказа.
Как бы то ни было -- мой отзыв совершенно искренен: мне очень нравится рассказ, и я с большим интересом жду его окончания. К сожалению, теперь я не могу уже иметь прямого влияния на прием его к напечатанию 2, хотя с величайшим удовольствием и по чистой совести (по крайней мере судя по 1-й части) возьму на себя -- служить посредником. Жаль также, что время теперь несколько неблагоприятное для романа из народной жизни. Самый сюжет будет встречен с некоторым предубеждением. Все это я говорю, чтобы выставить перед Вами все дело в неприкрашенном свете и чтобы Вы видели, что я и не думаю прибегать к искусственным мерам ободрения. Что же касается до внутренних, существеннейших мотивов, то, повторяю: работать стоит, и я надеюсь на успех.
Никаких поправок я не делал и думаю, что они не нужны. Вот разве одно: просмотрите еще рассказ, не найдете ли, что кое-где есть длинноты и лишние эпизоды, не подвигающие рассказа. Только все-таки, если станете сокращать -- то весьма и весьма умеренно. Тон Вашего рассказа эпический, спокойный.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Печатается по оттиску в копировальной книге. На оттиске пометка Короленко: "Марии Егоровне Селенкиной, Вятка, Владимирская ул., д. наследников Юдниковых (конец февраля 1889 г.)".
1 Начало письма и конец его в копировальной книге не оттиснуты.
2 В декабре 1888 года Короленко вышел из состава редакции "Северного вестника".

41
Е. Н. ЧИРИКОВУ
6 мая 1889 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый Евгений Николаевич.
Простите, что не отвечал так долго. Было много и работы и других причин. К тому же Вы и писали сами: "Ответьте, когда будет свободная минута". Теперь минута у меня свободная и отвечаю с удовольствием на поставленный Вами вопрос.
Видите, в чем, по-моему, дело. Когда трактуется известная "категория явлений", то можно брать ее с разных, так сказать, точек зрения и различными приемами. Художник берет явление со стороны "конкретной". При этом, конечно, теоретические познания не помеха, и даже наоборот: они помогают наблюдать, и расширяют, и углубляют наблюдательную способность; но все же главное для художника -- образ, предмет. Нужно хорошо знать, так сказать, непосредственно ту категорию явлений, которую хотите описать, чтобы черты ее сложились в типический образ, и нужно отлично "вообразить" себе этот тип, чтобы придать ему значение и осязательность индивидуума. Таким образом, делая упрек в "теоретичности", я имел в виду именно то обстоятельство, что Вы рисуете данное явление, почти ограничиваясь одними теоретическими познаниями об нем. Теперь, какое отношение имеет теоретичность к оригинальности? А вот какое: когда два человека имеют дело с хорошо обследованным и обобщенным явлением, в его отвлечении,-- то действие этого обобщения на обоих будет почти всегда одинаково. Оба мы с Вами согласимся, что проституция печальное явление и что не всегда детей кидают в яму злодеи, и если бы нам пришлось обоим писать на эту тему, совсем (беру крайность) не зная живых примеров, то весьма вероятно, что наши сочинения выйдут очень похожи одно на другое, потому что будут вращаться около положений, данных отвлеченною темою. Логику вообще называют безличною. Когда же два человека, даже совершенно сходных убеждений, имеют дело с живым "объектом", то очень редко их оценка будет одинакова. Тут гораздо более простора личным особенностям обоих. Таким образом, когда в произведении преобладают конкретные представления, -- то гораздо более вероятности, что в их восприятии и воспроизведении скажутся личные особенности автора (а это-то и есть оригинальность), чем в том случае, когда он исходит не от живого факта, а от отвлеченной схемы. Не знаю, достаточно ли ясно я выразил свою мысль. Прибавлю, что это не отрицание идеи в произведении, а только известная постановка вопроса о форме ее воспроизведения.
Пока -- жму руку.
Вл. Короленко.

-- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Госиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Евгений Николаевич Чириков (1864--1932) -- беллетрист и драматург. Вопрос, на который отвечал Короленко, возник в связи с рукописью Чирикова "Тайна помойной ямы". Короленко писал о недостатках рассказа: "Это некоторая теоретичность, отвлеченность, так сказать, всего рассказа и -- пожалуй вследствие этого отсутствие оригинальности". Чириков просил Короленко объяснить связь между теоретичностью и оригинальностью.

42

К. Н. ВЕНТЦЕЛЮ

9 мая 1889 г., Н.-Новгород.
Многоуважаемый
Константин Николаевич.
Прежде всего, простите мне долгое молчание даже после Вашего письма. Дело в том, что рукопись Вашу я прочитал лишь недавно и притом, начав ее незадолго до получения Вашего письма, я рассчитывал окончить ее дня в два и ответить сразу. Оказалось, что разные обстоятельства как-то незаметно для меня самого отодвинули окончание чтения -- и я спохватился довольно поздно. Простите, я тоже русский человек, и притом русский человек, у которого за это время было много дела.
Статью Вашу1 я читал не один, а в тесном кружке моих здешних добрых знакомых, и потому могу сообщить Вам отзыв не единоличный, но, так сказать, коллективный. Статья всем нам очень понравилась, все мы сошлись в том, что написана она талантливо и что, будь мы "редакция", то в нашем редакционном собрании она была бы принята единогласно. По существу, конечно, происходили споры и разногласия, как и следовало ожидать, и дальше я уже буду говорить от себя, высказывая свои мнения и те из чужих, с которыми я согласен.
Прежде, впрочем, о некоторых недостатках статьи. Введение Ваше понравилось менее всего остального. Н. Ф. Анненский сделал замечание (с которым я согласен), что оно совершенно напрасно базирует на Спенсеровской схеме. Спенсер2 хороший биолог, но социолог далеко не важный, схемы его слишком условны, а между тем он очень решительно укладывает в них сложные явления. Вообще на введении сказались ярче всего недостатки статьи: некоторая растянутость и отсутствие яркости, выпуклости в изложении. Для журнальной статьи это очень важно: нужно сразу захватить читателя, вовлечь его в самый, так сказать, водоворот данного течения мысли, чтобы он уже не мог вывернуться: иначе он не станет читать длинную серьезную статью. Боюсь, что и в редакции произнесли приговор по введению.
Изложение теории Гюйо3 сделано прекрасно. У нас здесь есть небольшой кружок лиц, собирающихся по временам для того, чтобы потолковать о разных отвлеченных материях. Один из вечеров был занят изложением теории Гюйо. Ваше изложение было для нас уже вторым, и это помогло нам оценить лучше Вашу работу. В оценке морали Гюйо я с Вами далеко не согласен. Статья Ваша в целом мне чрезвычайно симпатична, и я под многими Вашими положениями подпишусь обеими руками. Но должен сознаться, что только с Вашими прибавками излагаемая Вами теория принимает этот симпатичный характер; без них это квинтэссенция буржуазной морали или вернее -- буржуазных посягательств на мораль.
Нужно было бы, в сущности, написать очень много, но, чтобы еще больше не задерживать ответа, ограничусь краткими указаниями на те возражения, какие мне представляются по этому поводу. Поставить в основание морали жизнь -- мысль справедливая. Нравятся мне также и еще несколько остроумных и не лишенных глубины мыслей Гюйо. Его рассуждение о целях и причинах, о том, что сфера конечных целей, в последнем счете, в центре совпадает со сферою действующих причин -- кажется мне очень плодотворною. Она действительно намечает новый мотив в попытках человека примирить свою мысль с чувством, ищущим некоего высшего начала. Я человек мало сведущий в этих вопросах, но я уже довольно давно не удовлетворяюсь так называемыми рациональными системами нравственности. Положительная наука приучает человека смотреть у себя под носом, вокруг, на недалекое расстояние. Это хорошо для индукции, для положительного знания. Но человечество очень долго жило без позитивно поставленной науки и, без сомнения, есть еще очень многое, и будет всегда очень многое,-- непокрываемое площадью наших знаний. Я не ставлю предела знанию, я думаю, что развитие его бесконечно, поэтому всякий данный предел может быть перейден, как может быть увеличена всякая данная величина периметра, вписанного в круг многоугольника,-- но из этого не следует, что они когда-нибудь совпадут. Тем не менее я признаю, что недавно пережитая нами полоса рационализма привела нас к некоторым увлечениям "доступным непосредственному наблюдению". Мы стали похожи на детей, которым никогда не приходилось еще видеть бумажного змея. Они слышат шум и треск и, привыкшие искать причину где-нибудь тут, на дворе, около себя,-- недоумевают и ищут спрятанной трещотки. Поиски, конечно, остаются напрасными, и явление может показаться сверхъестественным. А между тем все дело в том, что надо взглянуть выше. Явление естественно, но оно только парит над тесным кругозором двора,-- нужен взгляд кверху. К такому взгляду кверху приглашает (или намекает на приглашение) Гюйо. Мы не хотим мистицизма, мы не хотим старичка с белой бородой, кивающего нам из-за облаков пальцем. Мы знаем, что не мы центр вселенной, что мы -- только звено в цепи явлений, той самой цепи, в которую также равноправно вступает где-то, на далеком расстоянии, клеточка и даже колеблющийся атом эфира. Все это мы знаем, но, когда прошло упоение новизной этих познаний, нам захотелось, страстно захотелось все-таки взглянуть кверху. Да, нет у нас "особенного" духа, нет в нас качественного различия от остального бытия, свобода воли есть нечто условное, все причинно... Так пусть же тогда, если я не могу вознестись над всей природой,-- пусть она вознесется вместе со мною. Если уж я связался с низшими проявлениями жизни неразрывною связью,-- мне хочется тогда думать, что эта жизнь не кончает во мне своего творчества -- и я невольно тянусь воображением к формам еще более высоким, к бесконечной эманации явлений, обобщающих и физическую жизнь и всю область, которую принято называть "духовной". Да, если я только ничтожное звено общей цепи явлений,-- так пусть же эта цепь будет не ничтожна; если я всюду вижу причину, то для меня имеет большое возвышающее значение,-- когда действие этой причины раздвигается вширь и ввысь и когда на нее переходят свойства того, что я называл целью.
Замечаю, что я распространился вширь и ввысь к весьма значительному ущербу ясности. Я вычеркнул бы все это, если бы писал для печати, но мне кажется, что в этом тумане Вы уловите то, что я хотел выразить, потому что, при больших познаниях в этой области,-- Вы все-таки настроены, сдается мне, довольно "родственно".
Повторяю,-- эта мысль Гюйо кажется мне плодотворной. Но затем -- где же собственно "система морали"? Мне приходится, поневоле, теперь еще более сократиться, поэтому ограничусь голословными положениями: попытка из нескольких рассуждений о природе морального чувства -- сделать "систему морали" -- мне кажется неудачной, даже и с оговорками. Когда мне говорили: "око за око, зуб за зуб" -- это было основное положение целой системы. Когда затем мне сказали: "не мсти; подставляй правую щеку после левой" -- это тоже основание системы новой. Но когда мне говорят: развивай жизнь, вот система морали,-- я отвечу вопросом: что есть жизнь? Сказать слишком много иногда значит не сказать ничего. Когда же мне, вдобавок, говорят: "развивай интенсивность и мощь именно твоей жизни", не вдаваясь в метафизику, то я, по зрелом размышлении, пожалуй, взломаю кассу, укачу за границу и там разовью весьма значительную интенсивность моей жизни. В этой части "моральная система" Гюйо мне прямо антипатична. Это, по справедливому замечанию Н. Ф. Анненского, полная параллель в морали -- буржуазнейшей теории "гармонии отдельных интересов" в экономической области. Вот почему я говорил раньше, что только с Вашей прибавкой система Гюйо становится симпатичной. Но это уже не Гюйо, потому что там, где начинается хоть сколько-нибудь "система",-- у Гюйо стоит именно положение: "Ты пуп земли и только себя знай во-первых; остальное приложится". Это как раз обратно основным стремлениям всякой нравственности. "Ты слишком склонен считать себя пупом земли, и без того ты знаешь свои интересы изрядно,-- познавай все более широко высшие интересы" -- вот что говорили все моральные системы. В этом смысле утилитарная система гораздо выше системы Гюйо.-- Кончаю, хотя далеко не кончил. Может быть, придется еще побеседовать, пока скажу, что искренно желал бы видеть Вашу работу в печати. Мысль Ваша -- мысль живая, и, по-моему, она идет куда следует. Совет -- позаботиться о форме, об ясности, прозрачности и образности; у Вас симпатичный слог, вдумчивая манера изложения. А для публики нужен голос громкий и резко выпуклые обороты. Жму руку. Простите еще раз.
Ваш Вл. Короленко
P.S. Хотите ли Вы, чтобы я от себя послал статью куда-нибудь? Или сами пошлете? Я сделаю это с большой готовностью. Пишите.

- - -

Впервые опубликовано в "Воронежском историко-археологическом вестнике", вып. 1, 1921. Печатается по оттиску в копировальное книге. Датируется по положению оттиска.
Константин Николаевич Вентцель (1857--1947) -- писатель по педагогическим и философским вопросам.
1 Название статьи "Мораль жизни и свободного идеала".
2 Герберт Спенсер (1820--1903) -- реакционный английский философ и социолог.
3 Жан Мари Гюйо (1854--1888) -- французский философ-идеалист.

43

К. Н. ВЕНТЦЕЛЮ

15 июня 1889 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый Константин Николаевич.
Не помню хорошенько, сообщил ли я Вам, что рукопись отослана в "Северный вестник"1 (уже довольно давно). Теперь я все шатаюсь по разным местам Нижегородской губернии и очень может быть, что упустил из виду необходимость известить Вас об отсылке статьи.
По существу теперь ответить Вам не могу,-- нахожусь здесь кратковременно и, так сказать, на отлете. Согласен, что многое в теории Гюйо верно, есть много "намеков" (как и Вы выражаетесь) на очень симпатичные вещи, но я, собственно, имел в виду "систему нравственности", каковая именно, по-моему, отсутствует. "Будь нравственным, потому что это есть внутренняя необходимость твоей жизни..." Ну и прекрасно! Внутренняя необходимость, значит и разговаривать нечего? Значит не о чем и стараться! А тут Гюйо еще подсказывает: старайся сделать "твою" жизнь как можно интенсивнее, остальное приложится. "Твоя" все-таки во главе, в ней исходная точка. Разве это нравственность, разве это система? Нет, по-моему, существеннейшее значение нравственного начала -- вот в чем: в человеке сталкиваются разные стремления, самые противоположные иногда влечения; прислушиваясь к голосам этих своих,личных внушений, человек находится в нерешительности, куда идти, на чем сосредоточить усилия. Это распутье, на котором каждый может очутиться чуть не ежеминутно. Тогда-то, в такие моменты из этой мертвой точки должно вывести человека некоторое движущее начало, которое точкой опоры избирает (или, вернее, "имеет") нечто, находящееся вне и выше сталкивающихся личных импульсов. Это-то и есть зерно, сущность нравственного чувства. Христос говорил: "не святых я пришел призвать, а грешников". Вот в том-то и дело. Когда уже есть "внутренняя необходимость" -- прекрасно. Но роль нравственного начала, его настоящее проявление именно там, где есть колебание на распутьях жизни, где внутренняя необходимость не чувствуется, где человек обуревается и готов пасть под давлением разных побуждений. Представьте себе, что эта борьба приводит к позору человеческой души, "ко греху". Это тоже "внутренняя необходимость" для данного случая, это непреложный вывод из данных частной, единичной жизни. Но и сам павший и мы все отлично сознаем, что это и ошибка, и преступление против чего-то, лежащего вне "данных" этой единичной задачи, чего-то высшего всех частных случаев. Если бы это что-то стало ясно, точно и осязательно формулированное перед взором колеблющегося на распутьи человека,-- быть может, оно пало бы последней гирькой на чашку и вывод был бы иной. Там, где Гюйо говорит о начале жизни вообще, о том, что она далеко не покрывается сферой нашего сознания, что цель есть не что иное, как сознанное стремление, корень которого -- в процессах бессознательных, там, где наша жизнь сливается незаметно с необъятной областию вселенской жизни,-- он дает нам довольно глубокие и важные философские положения. Может быть, они послужат впоследствии кирпичиками для новой нравственности. Но это еще не система нравственности, а именно общие философские положения. Система нравственности начинается там, где Гюйо говорит колеблющемуся и растерянному современнику: "твоя именно жизнь, ее именно интенсивность должны служить для тебя нравственным стимулом и целью". И отсюда же начинается самая несимпатичная фальшь.
Однако,-- я опять увлекаюсь, а времени у меня мало. Извините беспорядочность этих замечаний. Прибавлю еще, что под утилитарианизмом я разумел действительно утилитарианизм Милля 2 и именно его положение: "наибольшее счастие наибольшего числа людей" -- вот что должно служить нравственным стимулом человеческих стремлений. Теорию эгоизма я считаю тоже общефилософским, или, если хотите, психологическим, вообще отвлеченным научным прибавлением к утилитарианизму, прибавлением, с которым я совсем уже не согласен.
Пока жму руку. К сожалению, мне приходится еще раз предупредить Вас, что ответ из редакции получится не очень скоро.
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в "Воронежском историко-археологическом вестнике", вып. 1, 1921.
1 Рукопись статьи "Мораль жизни и свободного идеала" (см. письмо 42).
2 Джон Стюарт Милль (1806--1873) -- английский философ и экономист, занимался вопросами логики, этики и политики.

44

M. M. АБРАМОВОЙ
17 июня [1889 г., Н.-Новгород].
Многоуважаемая
Марья Морицовна.
После нашего с Вами свидания я повидался (случайно) кое с кем из своих литературных товарищей. После разговора с ними я пришел к полнейшему убеждению, что ничего из поднятого Вами вопроса выйти не может и что мне совсем нет цели даже и вступать в объяснение с В. Н. Пастуховым1. Поэтому и посылаю Вам вдогонку настоящее письмо. Скажите, что сами найдете наиболее подходящим.
Надеюсь и хотелось бы думать, что Вы поймете мои побуждения: если теперь В. Н. Пастухов так добивается иметь мое имя, то это потому, что я до сих пор дорожил им и не отдавал его предприятиям, у которых, кроме денег, нет никаких других гарантий. А данное предприятие именно таково: сотрудничество господ Ясинских2 и Бибиковых3 не гарантирует ничего: их Вы встретите во всякой литературной яме; издательство старика Пастухова4 говорит, даже вопиет против издания, а В. Н. Пастухов... Очень верю его добрым желаниям, но ими вымощен ад, во-первых, а во-вторых, ведь он же редактирует "Нижегородскую почту" и у него с души не воротит. Неужели Вы, Марья Морицовна, пожелали бы видеть меня, Вашего старого знакомого лучших времен,-- в этом обществе, без малейшей пользы притом для самого дела, если не говорить о пользе, выражаемой в такой-то сумме? Нет, Марья Морицовна! По поводу других предложений я и не разговаривал и если теперь разговариваю и выставляю аргументы, то это потому, что мне приходится иметь дело с Вами, отказывать в Вашей просьбе. Тем не менее я вижу, что всего лучше покончить дело сразу. Скажите то, что я Вам говорил с самого начала: пишу я мало, теперь уезжаю, имею много других обязательств, наконец просто не иду к Пастухову. Я слышал уже и раньше такое соображение: неужели порядочное дело не может идти потому только, что Пастухов сын своего отца? Но ведь тот же вопрос можно повернуть и иначе: неужели для того, чтобы сделать порядочный журнал, достаточно быть сыном Пастухова и иметь деньги? Нет, если на деньги можно в наше время приманить многих даже в литературе, то все-таки еще не всех.
Ну, будет об этом. Откуда Вы добыли эту безобразную карточку мою? Я Вам пришлю другую, гораздо лучше.
Пока жму руку.
До свидания.
Ваш Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2.
Мария Морицовна Абрамова (1865--1892) -- артистка, знакомая Короленко по Перми, впоследствии жена писателя Д. Н. Мамина-Сибиряка.
1 В. Н. Пастухов -- издатель газеты "Нижегородская почта".
2 И. И. Ясинский (1850--1931) -- журналист; литературную деятельность начал в прогрессивной прессе, позднее стал сотрудником "Нового времени", "Биржевых ведомостей".
3 Вероятно, В. И. Бибиков (1863--1892) -- беллетрист.
4 Н. И. Пастухов -- издатель бульварной газеты "Московский листок", отец В. Н. Пастухова.

45

А. С. КОРОЛЕНКО

28 июня [1889 г., Н.-Новгород].
Дорогая моя Дуня.
Не ругайся,-- только вчера вечером вернулся с поездки на Китеж1. Ночевал там, познакомился с целой массой народа, впечатлений набрался -- страсть. Назад поехал по Ветлуге, был у Виктора Ивановича Снежневского2, в Благовещенском. Там купил лодочку за три с полтиной и в ней сплыл по Ветлуге (верст 150--170). Плыли мы (я и бабушка3) два дня. Мозоли я натер, устал как собака, но зато, какие виды, какая прелестная река! Плоты уже сплыли, и эти два дня мы были совсем одни, в какой-то водяной пустыне. С обеих сторон две стены глухого, непроходимого леса, кой-где в чаще стучит топор, кой-где на берегу мелькнет человек, вяжущий плот, или караульщик в шалашике и такой он, под этими громадными деревьями, кажется маленький. Эти несколько дней я жил совсем в другом мире, и даже Волга, когда меня вынесла на нее быстрая струя разлившейся Ветлуги,-- показалась мне гораздо хуже и менее красивой. Плыли мы целые дни, без гребца, позднею ночью приставали в какой-нибудь деревушке, стучались и просились на ночлег. Бабушка совсем было струсила и, кажется, не надеялась уже выбраться из этой пустыни.
Сейчас еду в Растяпино4. Вчера день спал на пароходе (от Козьмодемьянска), сегодня встал в половине двенадцатого. Усталости как не бывало, чувствую себя отлично и завтра сажусь за работу. Поработаю с недельку, а там -- в Гусь5. Если успею, хочу еще таким же манером проехать по Керженцу. Эта река еще глуше. Там верст на 70 уже нет ни одной деревни, а выше -- все раскольничьи скиты. Надо только найти товарища подходящего.
Ну, пиши, голубушка, почаще. Как вы там все живете? Что Саша6? Вообще -- жду писем.
С вещами -- вина моя. На пристани у меня спросил агент,-- это ваши вещи? Мои. -- Ступайте на пароход, я сдам. Мне и в голову не пришло, что он не знает, куда надо сдать.
Соня,-- смотри веди себя хорошо, не шали и не плачь. Тогда я к вам приеду (в июле).
А пока -- крепко вас всех обнимаю. Где Сергей7?
Крепко, крепко тебя целую, дорогая моя Дунька.
Твой Володя.

Какую я себе странницкую котомку соорудил,-- на диво! Кстати сказать,-- на Китеже раскольники принимали меня за эмиссара австрийского толка из Городца, от Бугрова8.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Письмо адресовано в с. Мариинское, близ Саратова, где А. С. Короленко с детьми проводила лето 1889 года.
1 Китеж -- "невидимый град", по народным преданиям находился на дне озера Светлояра, близ с. Владимирского в Макарьевском уезде Нижегородской губернии. 23 июня, в день празднования Владимирской иконы божией матери, на берегу озера происходили диспуты между старообрядцами различных толков. О своих впечатлениях, связанных с поездками на это озеро, Короленко рассказал в "Река играет", "Ушел!", "В пустынных местах" и других рассказах и очерках (см. 3 том наст. собр. соч.).
2 В. И. Снежневский (1861--1907) -- исследователь нижегородской старины.
3 Наталия Гордеевна Туркина -- приемная мать Н. А. Лошкарева.
4 Дачная местность около Н.-Новгорода.
5 Гусь-Хрустальный, Владимирской губернии.
6 А. С. Малышева.
7 С. А. Малышев.
8 Один из богатейших купцов Поволжья, старообрядец.

46

Н. Д. ГОРОДЕЦКОЙ

1 июля 1889 г [Н.-Новгород].
Милостивая государыня.
Прошу простить мне долгое молчание, но дело в том, что рукописей я получаю немало и, не имея возможности отдавать на прочтение их много времени, -- принужден был установить известную очередь; к тому же большую часть времени с весны я провел вне дома, в поездках.
Ужасно трудно высказываться более или менее решительно по прочтении одного очерка. Нередко случается, что автор, описывая тот или другой мотив из личного опыта, -- находит и теплоту и краски, которых у него может быть и не хватит для других предметов, для объективных тем. И наоборот,-- иногда неудачный выбор первого сюжета портит неуверенные еще шаги действительного таланта. Поэтому, пожалуйста, не ждите от меня решающего отзыва о том, следует или не следует Вам писать. Я могу только сказать свое мнение о данном рассказе.
Рассказ не лишен достоинств. Прекрасный мотив, очень современный, разработанный чрезвычайно симпатично. Лицо Анички, хотя и не особенно ярко, но все же обрисовано искренно и правдиво. Впечатление ненужной жестокости и черствого осуждения лучших побуждений юношеской натуры довольно сильно. К сожалению, остальные лица (за исключением разве еще Кати Домогацкой) совсем бледны и фигурируют лишь в качестве "речей без лиц". Есть еще крупный недостаток -- в начале рассказа: узнав о положении бедного студента, об его болезни и близкой смерти и решившись сделать что возможно, Аничка чувствует себя очень счастливой. Я понимаю, что она счастлива от первой попытки самостоятельного почина в добром деле, оттого еще, что она молода, полна неясных надежд, ожиданий, дремлющих молодых сил, создающих золотые перспективы. Но не согласитесь ли Вы, что, хотя и на заднем плане, но виновник сего торжества, с его разбитой грудью, с его чахоткой и близостью могилы, -- должен бы кидать некоторую грустную тень на Аничкину радость о том, что вот она для него соберет денег и он поедет на юг... умирать. Это как-то портит впечатление в первой части рассказа, вносит оттенок некоторого самодовольства.
И все-таки, полагаю, "пытаться" еще Вам следует. На меня лично основной мотив рассказа произвел очень приятное впечатление: автор, по-видимому, чувствует хорошо и честно. Хочется думать, что эти чувства найдут еще себе настоящее, выпуклое и осязательное выражение. Ведь Вы, должно быть, еще молоды?
Желаю всего хорошего.
Вл. Короленко

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. На оттиске в копировальной книге пометка Короленко: "Наталья Дмитриевна Городецкая "Первое предостережение".

47

С. А. МАРКОВСКОМУ

9 июля [1889 г.], Н.-Новгород.
Многоуважаемый
Святослав Адамович.
Посылаю опять рецензию, в форме фельетона 1. Опять наш нижегородский "писатель", стремящийся стать писателем Поволжья. Невежество, доходящее до безграмотности, и наглость, доходящая до пределов нахальства, вот его "данные". Теперь, пожалуй, на этих коньках можно действительно выехать куда угодно. Хотелось бы думать, что не в литературу все-таки. Господин Демьянов наводнил уже своими книгами книжные магазины, конторы пароходов и самые пароходы. Он мелькает всюду, всюду невежественные "капитаны" и агенты, на основании его же слов, считают его "самым первеющим" писателем и пропагандируют его издания. Да, нахальство все-таки сила, и вот почему мы здесь, в Нижнем, считаем, что не мешает ознакомить Поволжье с истинной физиономией этого "литератора". А насколько он успел уже себе проложить ходы, -- видно из того, например, что в одной газете, очень порядочной, по какому-то недосмотру, нашли место его статьи, заключавшие на всяком шагу скрытый пасквиль и впоследствии в той же газете появилась благоприятная рецензия об его книге, подосланная "под рукой" кем-то из его приятелей. Впоследствии редакция, оговорившись, поместила другой отзыв. При этом нужно добавить, что этот бывший помощник исправника, при "литературных" своих встречах, любит рекомендовать себя человеком, пострадавшим от каких-то "веяний", чуть не бывшим ссыльным. Теперь он, интригами и донесениями, сжил одного порядочного человека с места "редактора неофициальной части "Губернских ведомостей" и сам занял ее. Пользуясь этим положением и возможностью дешево издавать свою пачкотню, -- он наводняет Поволжье своими дрянными писаниями. Вот что за гусь лезет в литературу в лице господина Гронова 2. Удастся ли помешать этому, -- посмотрим.
Гонорар (по обычному у Вас расчету за такого рода статьи) передайте как-нибудь моей жене (ст. Мариинская, Андрею Васильевичу Калегаеву, для передачи Авдотье Семеновне Короленко).
Жму руку. Этим летом побываю в Саратове.
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Год определяется по содержанию.
С. А. Марковский -- сотрудник газеты "Саратовский дневник".
1 Фельетон Короленко назывался "Путеводитель по Волге, сост. Г. П. Демьянов. 1889. Н.-Новгород". Фельетон был напечатан без подписи в "Саратовском дневнике", 1889, No 135.
2 Вероятно, настоящая фамилия Демьянова.

48

А. С. КОРОЛЕНКО

10 сентября [1889 г., Карабах1].
Дуня, дорогая моя. Сейчас получил твое письмо из Нижнего, напишу и тебе несколько слов. Чувствую какое-то нежелание писать. Происходит это оттого, что я еще и сам хорошенько не разобрался в своих впечатлениях: нравится мне здесь или нет? Хорошо мне или плохо, доволен я или недоволен? -- право не знаю. Не знаю даже -- здоров я или нездоров. Виды -- прекрасные, море чудесное. Еще сегодня мы купались в прибое, -- весь берег шумит и грохочет, набегает волна и кидает меня на сажень, бежит над головой и затем шумно сбегает назад. Никогда еще я не купался с таким удовольствием. Погода здесь еще хорошая. Дом стоит на склоне горы, среди кипарисов, магнолий, орешника. Сзади -- в облаках вершина Пара-Гильмента, слева Кастель, справа синий Аю-даг (Гурзуф, излюбленный художниками). Теперь 11 часов. Мое окно открыто, в него глядит темная, теплая (сегодня) ночь, ветер стих, но все-таки я слышу внизу шум прибоя. На завтра нанята верховая лошадь. Я с старшим Келлером 2 еду в Ялту. Все это прекрасно, хозяева мои тоже превосходные люди, но все-таки я еще не привык к своему положению и не могу как-то отрешиться от мысли, что оно очень глупо. Приехать за тысячу верст, чтобы купаться в море и есть виноград. Может быть, впрочем, втянусь еще. Моя поездка в Ялту последняя дань неопределенному положению. Пробуду два дня -- и за работу. Авось это мне поможет примириться с моим положением.
А пока -- пиши, голубушка, почаще обо всем. Неня, милая моя девочка, -- пиши тоже о себе и о Наташе, а то папке будет скучно.
Взял я у Вернера3 краски масляные и попробовал писать. Пока сделал только пресс-папье, разрисовавши круглый камушек (таких здесь много на берегу).
Мамашу, Маню и всех крепко обнимаю. Тебя, моя Дуняшка, также. Мамаше тоже напишу скоро.
До свидания.
Твой Вл. Короленко.

Еще раз обнимаю тебя и всех вас, мои дорогие,-- на следующее утро. Я собрался ехать, но татарин все еще не ведет лошадь. 7 часов. Утро чудное, -- море синее-синее и ни одного облачка. Ну до свидания.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2.
1 Карабах -- имение семьи Келлер на южном берегу Крыма.
2 Лев Васильевич Келлер -- математик.
3 Константин Антонович Вернер (1850--1902) -- товарищ Короленко по Петровской академии, жил в то время в Симферополе (см. 6 том наст: собр. соч., прим. к стр. 137).

49

А. С. КОРОЛЕНКО
18 сентября [1889 г.], Карабах.
Дорогая моя Дуня.
С 11-го по 17-е прожил в Ялте. Вернулся вчера, позднею ночью. Из Биюк-Ламбата пришел пешком, так что никто меня не видел, и пробрался в свою комнату. Признаюсь, первым моим чувством было раскаяние -- 7 дней я тебе не писал, и хотя ты знаешь обо мне из письма к мамаше, но все-таки я не сдержал обещания. Между тем, думал я,-- у себя на столе застану кучу писем за это время. И вот, нахожу одно, и то от Вернера. Значит, раскаяние мое напрасно,-- долг платежом красен. Я все-таки аккуратнее тебя, и еще вчера послал Соньке телеграмму. Придумал это, впрочем, Саблин1, у которого в этот день была тоже именинница, дочь (старшая) Надежда, находящаяся здесь.
А я бездельничаю. В тот же день, как приехал в Ялту, отправился верхом в горы. С дамой! Представь себе картину: горы, туманы, луна, согласный топот двух лошадей и биение двух сердец. У амазонки нехорошо прилажено стремя, кавалер сходит с лошади, находит дамскую ножку (это дозволяется) и ставит ее на место, в стремя. Сажусь в седло и опять скачем при луне, стуча подковами лошадей по камням.
-- Как здоровье Авдотьи Семеновны, -- спрашивает дама томно (может быть оттого томно, что ее, бедную, кидает жестоко в седле).
-- Благодарю вас, ничего, здорова,-- отвечаю я; прибавляю еще кое-какие сведения, но замечаю, что моей даме не до Авдотьи Семеновны. Она слушает рассеянно, и видно, что на сердце у нее совсем другое. В этой поэтической обстановке при звездах и луне, t?te-?-t?te2 с "молодым беллетристом" она увлечена мыслями о... Викторе Александровиче. Увы! Действительно это было так: ехал я с Натальей Алексеевной 3, и разговаривали мы о своих супругах.
Впрочем, это только в первый вечер. Потом я все катался верхом с Надеждой Михайловной Саблиной. Ты ее немного знаешь, -- по крайней мере видела: немножко дикая на вид, молоденькая девочка. Она оказалась, впрочем, очень неглупой, живой и интересной. Для нее-то Саблин и приехал сюда, и мы каждый день отправлялись куда-нибудь. Саблин и одна еще старая дама -- в коляске, а мы верхом. Девица, с свойственным этому возрасту эгоизмом, завладела мной, как единственным в настоящее время кавалером для верховой езды. Мое сердце, конечно, в полном порядке, а вот желудок -- не скажу. Чувствую себя вообще хорошо, но жил в Ялте неаккуратно.
Пока -- всех вас обнимаю крепко. Мамаше писал из Ялты недавно. Пишите.
Ваш Володя.

Неня, напоминай маме, чтоб писала чаще. Еще, дорогая моя Дуня, и Неничка моя, и Наташа -- всех обнимаю вас. А ты, Неня, поцелуй бабушку, и Маню4, и Перчика, и всех.
Адрес для телеграмм: Алушта (Таврической губернии), почтой Биюк-Ламбат, госпоже Келлер.
Если бы понадобилось скорей, то просто через Алушту, Карабах, нарочным.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2.
1 Михаил Алексеевич Саблин (1842--1898), статистик, публицист, член редакции газеты "Русские ведомости".
2 Наедине (франц.).
3 Виктор Александрович и Наталья Алексеевна Гольцевы.
4 М. Г. Лошкарева.

50
А. С. КОРОЛЕНКО

29 сентября [1889 г., Карабах].
Дорогая моя Дуня.
Как видишь, пишу не на твоем полулисте. Его я сохраню, как и все письмо твое,-- навсегда. Мне стыдно признаться, но у меня слезы на глазах. До того ты меня глубоко оскорбила и обидела. И чем это вызвано? Я уже теперь хорошо не помню, что именно я писал в этом злополучном письме от 18-гo числа. Я прошу тебя усиленно,-- сохрани его, перечитай еще, и ты, может быть, никогда больше не сделаешь такой незаслуженно жестокой несправедливости. Я понимаю, Дуня, что тебе тяжело одной, тяжело с больными детишками, и скажись в письме только это, скажись в нем самое сильное раздражение против меня, уехавшего чорт знает за чем и чорт знает куда,-- я знал бы все-таки, что это пишет моя Дуня, которая иногда бывает сердита. Но третировать меня, как какого-то пошляка, пишущего на розовых бумажках и вместе с тем, из-за первой попавшейся юбки что ли -- забывающего тех, "кто до сих пор был дорог" -- да за что же это, за что? Чем и когда я это заслужил? Когда это я тебе подал повод так думать обо мне? Что я написал в письме, -- объясни мне это? Что в нем было одно переливание из пустого в порожнее? Я думаю, это еще можно бы простить мужу, который пишет наскоро к жене. Для "Русских ведомостей" -- это, может быть, и был бы упрек, но ведь я же тебе писал чуть не на следующий день. Может быть, и это было опять переливание из пустого в порожнее? Но я, просто, хотел, чтобы ты знала обо мне, как я здесь провожу время. А время я провожу попустому, и вся эта поездка, может быть, совсем пустая, чтоб ее чорт побрал совсем! Было несколько дней хороших, и я начал было думать, что было зачем приезжать, но если теперь завтра, послезавтра от тебя не будет письма, в котором я увижу опять мою Дуню, которая не может думать обо мне, как о каком-то хлыще (это что ли слово скрывается у тебя под многоточием?),-- то у меня от всего этого Крыма останется только один горький осадок. Ах, Дуня, Дуня! Это несомненная ревность, но не одна ревность. Разве ревность может внушить такое унизительное, презрительное представление о человеке, которого любишь? И к чему же тут может придраться ревнивое чувство? Я, вероятно, упомянул в письме, что у госпожи Келлер очень милая дочь? Или, что в Ялте живет Саблин с дочерью, или уж не упоминание ли о Наталье Алексеевне так тебя разобидело и огорчило? Разве ты не знала, что здесь я не в четырех стенах? Что я здесь буду ездить по разным местам? Или я должен ездить непременно один и тщательно избегать встреч с дамами? Дуня, голубушка,-- ведь это же смешно, и из-за этого ты пишешь такие письма, от которых невольно слезы обиды проступают на глазах.

- - -

Дуня, милая, дорогая моя. Написав эти строки, я вышел и долго ходил по террасе перед своими дверьми. Под шум моря я думал о тебе сначала с большой горечью. После мне представилось, что вот я здесь, свободен и без всяких забот, а ты там одна, нездоровая и с больными детишками. И я немного иначе взглянул на твое письмо. Хотя я и теперь не могу его читать без волнения,-- но мне не хочется ограничить свой ответ одними словами горечи и обиды. Пусть начало письма остается, как невольный крик боли от твоего очень все-таки жестокого удара. Но мне хочется теперь сказать тебе, моей Душе, той, которая не считала меня прежде пошляком и хлыщом, что я ничем, ни одной мыслью не подал ей повод так дурно обо мне думать. Теперь я могу писать несколько спокойнее. Ну, хорошо, я отвечу тебе еще раз на вопрос о моем здоровьи, хотя отчасти уже писал об этом, а отчасти еще и теперь не могу сказать ничего решительного. Я знаю сам только вот что: сначала я чувствовал себя довольно скверно от двух причин; во-первых, самый Крым производил на меня впечатление какой-то пустыни, красивой рамки, без картины, впечатление пейзажей, которые очень нравились, но в которых я не замечал совсем человека и его жизни. В горах где-то -- татары, которых не узнаешь, в Ялте -- рестораны и московские знакомые. Я спрашивал у себя, зачем я сюда попал, и ответил -- для лечения. Обратился к доктору. Он осмотрел, нашел катар прямой кишки, но я ему поверил не вполне. Впрочем, он сначала -- не советовал виноградного лечения, а говорил, что достаточно есть винограду, сколько захочется, купаться в море и как можно больше двигаться. Я сам настаивал на пользе виноградного лечения, и он велел тогда есть по полтора, потом по два и, наконец, до шести фунтов. Я это аккуратно выполнял -- был ли здесь, или в Ялте. Здесь уже с утра я находил корзину с виноградом на окне; в Ялте покупал и как дурак ходил по улицам, выплевывая лузгу и косточки в особый мешочек. При этом я встречался с такими же дураками, которых вид один меня и злил и смешил. Кроме усиленного расстройства желудка -- ничего из этого не выходило. Я расстраивал себе таким образом и желудок и нервы довольно долго, пока в один прекрасный день не плюнул. И с этого именно дня -- я почувствовал себя гораздо лучше. Хотя, конечно, желудок сразу не исцелился, но по крайней мере он стал настолько хорош, как бывал в Нижнем в лучших случаях. Тогда я понял, что мне нужно, и налег на морские купанья и на экскурсии в горы. Это положительно хорошо действовало, и во всяком случае -- я почувствовал себя опять не дураком, ко мне вернулась бодрость и общее здоровое состояние. В этом периоде и нагрянуло на меня твое письмо. Я как раз только вернулся с Чатырдага, с трудной и продолжительной поездки. Двадцать часов я был в седле или на ногах, но не устал нисколько и, возвращаясь из Алушты (семь верст) уже пешком (на следующий день), -- я часа полтора собирал для Сони камешки на берегу моря и думал о том, как я сейчас сяду тебе описывать свои впечатления. Теперь я уже боюсь писать об этом, потому что тебе и это может показаться пустым переливанием из пустого в порожнее. Не думай, что я хочу кольнуть тебя. Ей-богу,-- я говорю искренно и без задней мысли. И теперь я просто мечтаю о том, как когда-нибудь, вернувшись, я расскажу своей Душе, наедине, все свои впечатления, и она их будет слушать, как иногда слушала мои рассказы, несмотря на то, что в поездке участвовали и девушки. Но сейчас ты меня запугала, и я молчу об этом.
Теперь уже ночь (вернулся я сюда и получил твое письмо, когда уже темнело на дворе). У нас "ночью спят". В доме совсем уже тихо,-- и я один сижу за этим письмом. Черты "дорогих еще недавно людей" я вспоминаю очень часто и не во сне, а что касается до сна, то (несмотря на то, что я поднялся прошлую ночь в-2 часа и почти сутки был на лошади) один "некогда дорогой человек" своим письмом основательно разогнал всякое желание спать. Дорогая моя Дуня. Поверь мне, что я рад бы и еще десять ночей не спать, чтоб только забыть совсем, как ты могла хоть на несколько часов [так] думать обо мне. Ну,-- будет об этом. Завтра на заре отправлюсь в Биюк-Ламбат. Может быть, там найдется для меня несколько слов от моей настоящей Души, и я узнаю, что надолго в ее глазах я не мог оставаться ни хлыщом, ни... многоточием. Надеюсь, Соня и Наташа еще не слыхали, что их папа пошляк и их забыл? А пока -- все-таки обнимаю вас всех,-- тебя, Неньку мою, мою Наташеньку. Когда приеду,-- теперь совсем не могу сказать. И именно после твоего письма. Подумывал пробыть до 8--10-го, так как погода прекрасная и купаться в море можно еще долго. Но теперь -- не знаю. Подожду следующих твоих писем. На это-то, не знаю, успеешь ли ответить еще сюда. Ну,-- до свидания, моя милая (ни на что не смотря) -- женушка.
Твой Влад. Короленко.
P. S. A бумагу с каемками купил на одной из пристаней (кажется, в Бердянске), потому что другой не было. И одно письмо (или два) на ней уже написал тебе раньше, но тогда еще не упоминал ни об одной даме. Отучишь ты меня от откровенности!
Мамашу, Маню и всех наших поцелуй.
P. S. Я в "Русские ведомости" телеграфировал 23 сентября. Надеюсь, ты получила уже деньги. Если мало,-- возьми у кого-нибудь ненадолго. По моем приезде тотчас отдам.-- Когда я, придя домой и взяв из рук госпожи Келлер письмо, прочитал его, -- у меня так сразу изменилось лицо, что она с беспокойством стала меня расспрашивать, что случилось. Я, чтоб сказать что-нибудь, ответил, что в городе коклюш и я боюсь за детей. Добрая старушка забеспокоилась и советует согревать в чайнике терпентин с водой и заставлять детей вдыхать пары во время припадков. На всякий случай передаю совет доброй старушки, так как несомненно он внушен хорошими, добрыми чувствами.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2.

51

А. С. КОРОЛЕНКО

1 октября [1889 г., Карабах].
Ну вот этак-то лучше, милый мой, хороший Дуниар. Что, стыдно-таки стало? Вижу по письму, что стыдно. Пишет мошенница как ни в чем не бывало и только в конце маленькая приписочка: "не сердись, не хотела уязвить". Не хотела! А я до получения настоящего письма только и жил под впечатлением прошедшего и в ожидании следующего. Представляю себе ясно, как ты распечатывала мое письмо, ожидая вновь известий о дамах и о моем легкомыслии. И вдруг, оказывается, что я лазаю по горам за твоими письмами, отвечаю не только аккуратно, но даже слишком часто, и думаю о тебе, скверной злюке. Ах ты, глупая, глупая Авдотья Семеновна. Теперь небось раздобрилась, -- сама посылаешь в Бахчисарай. Глупая ты! Но ведь я опять поеду туда с дамами, что ж мне одному таскаться. Только уж теперь -- шалишь! Ни за что не признаюсь...
Ну, бог с тобой, Дунешка. Спасибо, хоть скоро написала другое письмо. Несмотря на то, что в нем нет ничего особенного, я (признаюсь тебе, подлая ты душа) -- несколько раз поцеловал его. До такой степени мне стало приятно читать простые слова моей Дуни вместо злющих нападок какой-то в..... (это тебе за твои многоточия. "Долг платежей красен"). Третьего дня ночью, написав тебе мой ответ, я лег спать, но заснуть положительно не мог: все где-то в груди ворочались разные "избранные места" из твоего письма, и я, задремав, просыпался в каком-то странном состоянии почти испуга. Возвращаясь из поездки, я все мечтал о сне, но этот инцидент угнал сон далеко от глаз. Состояние было настолько скверное, что я опять оделся и пошел в сад. Ночь была чудная, высоко-высоко на небе стояла полная луна и по саду, между деревьев, фантастически мелькали пятна лунного света, шевелясь от ветра и легко перебегая с места на место. И все это меня пугало: и тишина, и подвижные тени, и полотенце, которое висело на кусте и трепалось от ветра, точно кто махал из-за куста белыми руками, и шорох тяжелых сухих листьев, которые бессильно сваливались с верхних веток на нижние и оттуда на землю, и крик совы, которая у нас тут кричит и плачет от зари и до зари. Заметив, что мои нервы слишком уж разыгрались,-- я решил взять их в руки и пошел вниз по горе, по пустому саду, среди всех этих неопределенных шорохов и теней. Таким образом я спустился к морю, которое начинало сильно играть. Что это за прелесть, море ночью, при лунном свете. На земле все спит, а на море -- таинственная жизнь, сверкание и движение. По всему берегу, далеко-далеко в обе стороны, набегает и кипит белая пена прибоя, шуршат камни, которые катают волны взад и вперед, и скалы стонут и гремят и под ногами и далеко-далеко, в золотистом сумраке брызгов и пены... Я теперь,-- вспоминая все это,-- чувствую, что это прекрасно. А тогда я ходил по мысу, робкий, испуганный, почти больной, и не знал, куда деваться. Конечно,-- тут отчасти действовала усталость, и мое настроение разыгралось на этой почве. Тогда мне захотелось сделать что-нибудь решительное, чтобы одолеть свои нервы. Я сошел по узенькой-узенькой тропочке к морю, сел на камень и стал раздеваться. Волны подбегали к самым моим ногам, а в нескольких шагах они хлестали и гремели в камнях. Через минуту я уже плавал на гребнях и сразу почувствовал себя лучше. Вода свежая, но еще не холодная; она охватывает, подымает и кидается, точно расшалившийся зверь. Правда, шалости на этот раз были довольно резвы, и я вынес на берег несколько весьма приличных синяков. Зато, когда я одевался,-- весь берег, и сад, и море -- уже явились мне опять в своем настоящем виде. Я мог ими наслаждаться, и ничто меня не пугало. Напротив, меня радовало, что я теперь на всем берегу -- один с морем. Я, да еще далеко-далеко на валах виднелся огонь, который то исчезал, то опять появлялся. Это шел пароход в Ялту. Туда он придет на рассвете, как и тот, на котором я приехал. Его, должно быть, сильно качало. После этого, несколько усталый, я вернулся к себе и лег. Через несколько минут я уже спал, решив предварительно, что завтра отправлюсь в Алушту и дам тебе телеграмму с уплоченным ответом, которую ты наверное и получила уже (но в настоящую минуту я еще не имею ответа). Вот что значит море! Вот для чего я сюда приехал, и вот лучшее впечатление, которое я унесу отсюда. Я чувствую, что запасаюсь любовью к нему и надолго еще у меня хватит материала для наслаждения даже в воспоминаниях. Вчера, пославши в Алуште телеграмму, я купался на берегу. Там нет камней и волна не может ушибить, но тем не менее в этот день я купался один, так как прибой усилился значительно. Не бойся. Никакой опасности нет. Правда, несколько раз волна перевернула меня, как бревно, но утонуть может только трус. При малейшем самообладании всегда можно выждать меньший вал и стать на ноги. Вернер сидел на берегу и хохотал, глядя, как меня кувыркает.
Ну, вот тебе опять переливание из пустого в порожнее, но так как в данном случае никакой дамы не было,-- то, надеюсь, ты не рассердишься. А пока крепко-крепко тебя целую. Голубушка моя,-- не ревнуй ты меня никогда, ради самого бога!
Неньку мою обнимаю крепко. Пусть напишет тиигаму. Мамашу, Маню, другую бабушку1, Перца и всех обнимаю также, а мою маленькую, нездоровенькую Наташеньку -- особо. Я ей купил здесь у татарина красные туфельки, впрочем, довольно скверные.
P. S. В "Русские ведомости" я дал телеграмму 23 сентября, значит теперь, наверное, ты получила деньги. Я здесь ничего не сработал, и вижу, что это была глупая затея (работать здесь трудно). Но мы уже сговорились с Саблиным, и после приезда деньги будут.-- Теперь, впрочем, начинаю работать понемногу.
Твой Володя.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2.
1 Наталья Гордеевна Туркина, приемная мать Н. А. Лошкарева.

52

А. С. КОРОЛЕНКО
3 октября [1889 г.], Карабах.
Милый мой Дуниар. Вот теперь спасибо,-- 1 октября получил письмо, теперь другое, и каждое письмо сгоняет у меня с души последние неприятные облачка, которые так сразу налетели, точно буря, с недавним твоим письмом. Не удивляйся, что оно произвело на меня такое сильное впечатление: есть иногда в твоем голосе ноты, которые (ты знаешь) меня пугают. Мне кажется тогда, что ты меня не любишь, а эта мысль, конечно, не доставляет особенного удовольствия. И никогда еще эти ноты не звучали так резко, как в том злополучном письме. Вдобавок я вернулся физически усталый. Мы ездили с Вернером и целой компанией на Чатырдаг. Выехали в 2 часа ночи, при луне. На рассвете были у самого трудного подъема, в половине горы. Вдобавок две из присутствовавших дам совсем было раскисли, и мне пришлось с ними возиться (смотри, Дунька,-- не вздумай опять ревновать и беситься). Вернулись мы совсем поздно вечером в Алушту. Я как-то совсем забыл про усталость, забыл о том, что около суток провел в седле,-- такая масса была живых, хороших и светлых впечатлений. Ночевали мы у Вернера, но опять полночи прохохотали и проговорили. На другой день пошли пешком в Карабах берегом; расстояние 7 верст, но дорога очень неудобная. В половине дороги я купался, собирал для ребят камни, и мне в голову не приходила мысль об усталости. Я думал, что дома застану письмо, думал о том, как стану тебе описывать свое путешествие, спутников и спутниц, С. И. Васюкова1, который гарцевал перед барышнями на огромной кляче, одетый в серенькие брюки, желтые ботинки и в громадной панаме. Подскакивал при сем случае к обрывам, надеясь вызвать обмороки у спутниц, хвастал, интересничал, врал... Увы! -- по-видимому, миновало уже его время. Хохотали мы все (потихоньку, разумеется) до слез, но обморока ни одного! Скалы, обрывы, пещеры, наполненные человеческими костями, сырые и темные, с дрожащими огоньками свечей в глубине (туда спускаются со свечами), с бледными и сырыми лучами солнца у узкого входа, с сталактитовыми колоннами, которые поблескивают и точно жмурятся от непривычного света, с каплями воды, которые отрывисто и гулко падают где-то в темных закоулках, просачиваясь сверху... Пустынная Яйла, серая и безотрадная, как пустыня на картине Крамского2, с выжженной серой травой, из-под которой скалятся каменные гряды... Восход солнца над морем... Что за чудная, волшебно красивая картина. Еще с вечера мы видели, как мглистые туманы спускались с гор и плыли по морю, затягивая Судакские горы, которыми вдали заканчиваются возвышенности Крыма. Ночью, поворачиваясь назад, мы уже не видели моря: вместо него было что-то мглистое, неровное, таинственное, слабо и неясно игравшее кой-где проблесками золотистого лунного света. Выехав часам к 5-ти из букового леса, мы очутились у подножия скалистой вершины Чатырдага и сошли с лошадей, чтобы отдохнуть и подкрепиться перед подъемом.
Этот чертежик даст тебе приблизительное понятие о том, что такое Чатырдаг 3. Затушеванное место -- отлогий склон, покрытый кой-где лесом. Вершина -- голый камень, громадный и дикий около версты вышиной. Крестиком обозначено место нашего привала. Сойдя с лошади, пока татаре разводили костер, я взбежал на небольшой холм, налево, и замер от удивления и восторга перед открывшимся отсюда зрелищем. Солнце еще не всходило, но уже его свет, живой и яркий, разливался в синеве неба над морем. А вчерашние туманы, неопределенные, смутные и мглистые,-- теперь покрывали сплошь все море снежно-белой волнистой пеленой. От утреннего холода они стали плотнее, сжались, точно гигантское стадо белых овец. Мы все собрались на холмик и не могли оторваться от чудной картины. Гора Кастель, которая кажется мне теперь такой громадной из Карабаха, казалась отсюда маленьким холмиком, затерянным в этом море пушистого, легкого и сверкающего тумана. Есть что-то особенное в этом зрелище облаков, тихо отдыхающих над гладью моря далеко под твоими ногами. Потом стало всходить солнце. Туманы слегка шевельнулись, сквозь них проглянуло синеватое, еще сонное и тихое море, над ними вдруг внезапно сверкнул край солнца, золотя своими брызгами и вершины туманов и тонкие облака, сеткой висевшие высоко в небе. Море пробуждалось, все чаще выглядывая из-под своего белого одеяла. Туман сжимался, отступая от берегов, очищая большие полыньи и отражаясь в них своими белыми краями... Гора Кастель, кудрявый веселый холмик,-- висела, казалось, в воздухе, так как ее подножие было отрезано густой пеленой от земли...
И все это -- в торжественной удивительной тишине. Здесь очень мало птиц, воробьев совсем нет. Два жаворонка как-то торопливо пролетели мимо нас, да орлы носились высоко над головами против скалистых обрывов Чатырдага...
Вот и теперь я невольно увлекся этим воспоминанием, а тогда, кажется, готов был написать целую поэму в стихах, забыв и усталость, и трудные спуски. Нервная система, своим удивительно-поднятым и гармоническим строем, положительно побеждала физическое утомление, и оно не посмело бы сказаться. Но затем -- толчок, и все полетело к чорту, и я сразу почувствовал себя разбитым.
Теперь, милая моя, дорогая Дуня, все это прошло. Я опять читаю твои письма, хорошие и спокойные, и ты ими, точно ласковой рукой, прогоняешь все эти неприятные воспоминания. Дунешка моя. Даю тебе какие хочешь клятвы и обещания, что никогда у тебя нет и не будет оснований для ревности. Люблю я тебя одну, и уж я не мальчик. А если я упоминаю о дамах, если даже может быть (не помню) написал, что некоторые из них мне нравятся, то ведь и тебе нравится же Николай Михайлович Сибирцев4 и многие другие. А разве я ревную? Не ревнуй и ты никогда больше. Правда, теперь, когда я перечитываю твое письмо,-- мне думается порой: видно, мошенница, любит, когда ревнует. Но уж лучше какие-нибудь другие доказательства любви, а не такие! Смотри, голубушка, ей-богу, не надо!
Однако будет о чувствах. Надо о делах. Письма твои идут ко мне пять дней. Стало быть теперь уж не только ты мне сюда на это письмо не ответишь, но и я не могу тебе определить, сколько времени ты можешь еще писать. Во всяком случае -- напиши Васе, а он мне передаст. Напиши, что ты хотела просить? Глупая! Как же я могу быть без денег. Непременно достану в Москве и уже говорил с Саблиным (он предложил сам).
Пока -- обнимаю тебя и всех. Проживу здесь -- пока стоит хорошая погода и можно купаться. Едва ли дольше десятого. Только разве напало бы рабочее настроение, тогда еще дня два-три. Поцелуй мамашу, Маню, бабушку, Неньку, Наташу и всех детишек также. А Перцу скажи, что он скотина.
Если станешь показывать это письмо,-- оторви или зачеркни мои любовные объяснения. Целую тебя, дрянь ты моя.
Твой Володя.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2.
1 Семен Иванович Васюков (1854--1908) -- писатель.
2 Иван Николаевич Крамской (1837--1887) -- замечательный русский художник. Очевидно, Короленко имел в виду его картину "Христос в пустыне".
3 В этом месте письма сделан рисунок пером вершины Чатырдага.
4 Н. М. Сибирцев (1860--1900) -- известный почвовед, ученик Докучаева. Проводил почвенные обследования Нижегородской губернии, заведывал Нижегородским музеем.

53

А. С. КОРОЛЕНКО

17 октября [1889]. Все еще Карабах.
Дуня, голубушка моя. Так и нет от тебя писем. От этого мне здесь еще холоднее. А уж у нас зима. После бури, о которой я тебе писал, сразу стал холод. Когда ветер наконец стих, тучи разошлись,-- выступил горный берег над морем из туманов, и мы увидели на вершинах -- снег. Море сразу потемнело, и стало холодно; вчера я с трудом уже купался; по утрам мерзнет вода в лужах. А сад почти весь зеленый: кипарисы, мирты, лавры, магнолии и дубы -- все это еще зелено, и только кой-где торчит тополь, голый и печальный, с которого буря оборвала почти все листья, да рябина с красной и редкой листвой, которая то и дело шуршит, сухо и печально. Зима и лето здесь сходятся совсем близко, как и день с ночью.
Я уложился. Мой чемодан уже поехал в Биюк-Ламбат, а я сел на несколько минут, чтобы обнять заочно вас всех и сказать, что я выезжаю. Теперь 12 часов. В 3 часа я, в сопровождении Келлеров, подымусь к Биюк-Ламбату -- и попрощаюсь с горами и морем Карабаха. Свадьба, о которой я писал в том письме, отложена до завтра. Я поеду на Ялту, завтра буду шафером, послезавтра -- в Севастополе и... дорога!
Ну, крепко обнимаю всех вас, мои дорогие -- вверху и внизу 1. До свидания!
Что сказать о Крыме? Теперь, прощаясь с ним, я прощаюсь с некоторой грустью, особенно с морем, но пока жил здесь,-- все не мог отделаться от чувства некоторого неудовлетворения: прелестная рама, величавая, яркая, сверкающая, но самой картины как будто нет или ее нельзя разглядеть.
А все-таки, море -- чудо! И жаль мне, что я его уже не увижу. Зато -- увижу вас всех. Ах, как хочется поскорее.
Жаль также покидать и хорошую семью Келлеров. Они хлопочут теперь, чтобы уложить несколько бутылок вина мне -- в Нижний.
Ну, обнимаю.
Твой Володя.
Вчера вечером и сегодня утром набросал целый небольшой рассказец, совершенно фантастический 2. Давно не писалось с таким наслаждением. Правда, что здесь это первая работа. Я до такой степени ленился, что мои записные книжки оказались заплетенными паутиной.
Выезжаю, голубушка, выезжаю, не сердись!

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2.
1 В верхнем этаже дома Лемке по Канатной улице жили Короленко; в нижнем этаже -- Лошкаревы и мать Владимира Галактионовича.
2 Рассказ "Тени" (в черновой тетради "Тени богов") (см. 2 том наст. собр. соч.).

54
А. К. МАЛИКОВУ

6 ноября [1889 г., Н.Новгород].
Дорогой Александр Капитонович.
Не сердитесь на меня. Право, я не имел физической возможности прочитать рукопись тотчас по получении ее, то есть перед отъездом своим, о чем и писал Вам, а из Вашего ответа понял, что Вы меня и не торопите. Поэтому я взял рукопись с собой; в Крыму отчасти необычная, развлекающая обстановка, отчасти же трудность, представляемая почерком, помешали мне сразу составить себе цельное представление о Вашем произведении, тем более, что приходилось отрываться от чтения, отчего и впечатление разрывалось. Затем я перечитал рассказ вторично, и теперь он в редакции "Русской мысли". Так как я все-таки не уверен, что Вы не вправе на меня сердиться, то усиленно просил Лаврова, в личное одолжение (мне, конечно, а не Вам) -- прочитать повесть поскорее и повнимательнее, чтобы таким образом по моей вине не затянулся ответ, и если недели через 2--3 Вы получите ответ из редакции, то таким образом, объективно, результаты моей провинности будут изглажены. А лично -- надеюсь на Вашу снисходительность. Поверьте, мне очень-очень тяжело думать, что у Вас останется то чувство в отношении ко мне, с которым Вы сожалеете в своих письмах о том, что доставило мне "столько хлопот".
Что сказать Вам о самом рассказе? Представьте, я и теперь еще не могу сказать вполне определенно своего мнения. Порой я совершенно увлекался и решал, что это нечто очень сильное и крупное. Некоторые эпизоды с ребенком удивительно трогательны и правдивы; порой читателя невольно увлекает истинное и пламенное чувство автора. Но затем мне начинало казаться, что образы лишены совсем плоти, что это только иллюстрации заранее взятой мысли и что только чувство автора-проповедника светится порой в этих безжизненных автоматах, заставляя на время считать их чем-то живым. Боюсь, что весь рассказ в целом не будет понят, так как это, кажется мне,-- произведение чисто философское, а не художественное. Я знаю Вас лично, мне доступен и тот строй ощущении и стремлений, которые затронуты в рассказе, я себе дорисовываю то, на что Вы даете намеки,-- и повторяю, я читал рассказ с интересом и по временам с волнением. Но в том-то и задача художника, чтобы сделать исключительные (кружковые, если хотите) настроения -- доступными, ясными в целом, осязаемыми для всех, и не живших той жизнью. Удалось ли Вам это, право не знаю. Для меня несомненно, что второстепенные личности -- все остальные члены Вашей коммунки -- совсем уже не живые лица; но сам Развильнев, его жена порой кажутся мне живыми, порой переходят в отвлечения.
Чувствую, что не напишу Вам теперь всего, что хотелось бы: если приведется увидеться, побеседуем! Очень, очень хотел бы увидеться. За то время, когда мы не виделись,-- я сильно изменился во многом. Отчасти, Вы заметили ли, может быть, что мы с Вами сблизились по некоторым взглядам, и вот еще почему я не решаюсь вполне довериться глубокому впечатлению, которое на меня производят некоторые места Вашего рассказа. Но во многом мы увидели бы себя еще дальше друг от друга. Я, как и Вы, как и Развильнев1, теперь подымаю глаза к небу. Для меня, как и для Вас,-- жизнь представляется чем-то огромным, таинственным и высоким, и, чтобы отыскать ее законы и ее смысл, мое воображение порывается за пределы, очерченные с одной стороны рождением, с другой -- смертью. Одним словом -- я признаю начало веры, но я не признаю и никогда не признаю догматизма. Если есть истина в вере, то для меня истина эта представляется огоньком, который затеплился в первой грубой религиозной мысли и затем должен разгораться бесконечно, все меняя формы. Есть постоянное совершенствование в религиозной мысли, как и во всякой другой, и для своего возрождения вера требует сомнения, исследования и усвоения нового материала, представляемого мыслью, познанием. Мне кажется, нет, я уверен, что есть времена, когда истинное, божественное пламя переносится из храмов и алтарей в другие места, когда беспощадный скептицизм является первой ступенькой к храму нового неведомого бога. Приятно опираться на сильную десницу, протянутую свыше; приятно подавить в себе сомнения, погасить огонь, который сжигает детскую веру,-- но не в том назначение людей в переходные периоды. Я поясню этот туман следующим сравнением. Человек ищет непрестанно тепла и света жизни, высшего света. На бездорожьи он встречает храм. Входит. Ему тепло и светло, он молится и доверчиво преклоняется перед высшей силой. Но вот у него рождается сомнение. Тот ли это бог, верно ли его понимают в этом храме; может быть, это только искажение того божественного образа, который он неясно носит в душе. И он спрашивает у себя: добр ли, справедлив ли тот, кому здесь курятся жертвы и фимиамы. Что же это? Как понимать это сомнение? Искушение диавола или это божественное начало, свет сознания, вложенного в душу человека истинным, хотя и неведомым богом? И вот ум (и чувство также) говорят человеку, что идея, царящая в этом храме, ясный и определенный образ этого божества,-- в некоторых чертах не совпадает с тем неясным, но высоким представлением, которое мелькает в его душе отдельными чертами; эти черты: истина, благо, справедливость... Но бог этого храма -- не благ, не справедлив, он не истинен (так ему кажется, и так он сознает с мучением в душе). Человек предпочитает отдельные черты, вечные начала божества -- определенному образу, говорит этому образу: тебя нет! -- и уходит опять в темноту и холод, и идет один, беспомощный -- сквозь эту тьму и холод за новым светом. Вот что постоянно происходит в человечестве, и вот отчего пустеют храмы, в которых человечество, конечно, помещало часть своего познания, часть своей веры, живой, истинной. Но божественное начало все светится в умах и душах, и тогда форма меркнет и темнеет, и человек, истинно служащий божеству, которому он и никогда в этой жизни не сумеет найти подходящую форму -- бросает ее, уносит из храма более определившиеся и более совершенные начала в тьму и холод новых сомнений и поисков. И вот, когда в пути его охватит этот холод,-- он иногда оглядывается назад и порой готов опять признать идола, потому что он слаб и ему хочется на что-нибудь опереться. И многие уходят назад; для этого приходится, конечно, погасить тот огонь сомнения и познания, который горел раньше. По-моему, это значит отречься от истинного бога, которого я не знаю, но который для меня более живет в истине, в познании, в совести, в правде, чем в кадильном дыму и иконах.
Кроме того, что я столь все-таки неясно здесь высказал,-- я думаю, что нет силы без материи, нет духа без плоти, нет веры без дел. Не среда освобождает, это верно. Но живой и верующий во что-то человек только тем и верит, только тем и проявляет свою веру, что воздействует на среду. Эти два проявления так связаны между собой, что решительно не стоит рассуждать, что причина, что следствие. Поэтому, когда "неверующий" якобы Развильнев с душевными муками негодует и борется со средой, придумывает другие формы жизни, ошибается и падает -- он для меня верующий (у него есть ма-аленький огонек). Но если он, уже "верующий", плюнет на формы, загонит далеко от себя вопросы "среды" и "кичливый ум" с его сомнениями -- то для меня он неверующий, мертвец, потому что если кругом него останется все то же, то Феня опять вправе будет сказать ему: "Это опять разговоры, только приправленные ладаном и постным маслом". А раз надо считаться с формами жизни,-- то опять придется обратиться к уму, в котором божественное начало светится не менее, чем в умилении и других душевных движениях.
Ну, однако, об этом можно говорить без конца. Я хотел только наметить основания моих теперешних взглядов. Из этого Вы поймете, почему я не могу совсем объективно высказать свой взгляд на Ваш рассказ. У меня вот уже два года лежит рассказ "Чужой ребенок"2, где также есть смерть ребенка и с нею связываются тоже мысли и ощущения такого же рода. И фабула и выводы у меня другие (за исключением общего предвкушения, что ли, веры), но я не отделываю его и не кончаю потому, что сам себе не могу дать в нем ясного отчета.
Жму -- руку крепко. Надеюсь -- до свидания!
Поклон моим старым знакомым и особенно Моте.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Александр Капитонович Маликов (1839--1904) -- см. 7 том наст. собр. соч., кн. 3, часть третья "В Перьми", а также статью Короленко "Великий пилигрим" в 8 томе наст. собр. соч.
1 Персонаж рассказа Маликова.
2 Рассказ "Чужой мальчик" остался незаконченным; отрывки из него напечатаны в XV томе посм. собр. соч., Госиздат Украины, 1923.

55

П. С. ИВАНОВСКОЙ

30 ноября 1889 г., Н.-Новгород.
Дорогая сестра.
Ваше письмецо с выговором -- мы получили и почувствовали свою вину. Дуня даже расплакалась от сознания своей вины перед Вами, а я хоть и не расплакался, но все же, как видите, сажусь писать. Порой, право, кажется, что о нашей жизни и писать нечего,-- так все это похоже один день на другой, и год прошедший на год настоящий. Но я понимаю теперь, что это ошибка: нам наши будни пригляделись, а Вы их не знаете, и потому Вам все интересно. Я решил теперь -- писать Вам обо всем выдающемся и невыдающемся в нашей жизни. Не взыщите, дорогая сестрица: будет и серо и бедно.
Сейчас, например, Дуня уехала куда-то по делам. Я сижу в своей комнате и пишу Вам это письмо, а мне мешает в этом Соня. Она нездорова и лежит у меня на кушетке. Нездоровье пустяшное -- нарыв, но все же ей нужно лежать, а заставить трудно. Она то и дело вскакивает, возится с куклой и требует, чтобы я подошел к ней. Отбиваюсь тем, что пишу тете Паше. Она очень хорошо знает Вас и написала уже Вам множество писем. Каждый день она пачкает листик бумаги, кладет в конверт, и я наклеиваю ей старую марку. Отправляясь на почту, я обязан взять ее маранье с собой, и если после того она найдет конверт в моем кармане, то очень сердится, что я забыл отправить ее письмо тете Паше. Она, говорят, очень похожа на Вас. Я видел Ваш портрет, на который она действительно очень похожа; между прочим, над лбом у нее вихрится хохолок волос, с которым нельзя справиться никакой прической,-- точь-в-точь, как у Вас. Теперь она все болтает, удивляясь, что я не отвечаю, занятый письмом: папа, что ли ты глухой? Оказывается, она просит написать тете Паше, что у нее маленькая бобошка, и что она тетю Пашу любит, и чтобы Паша приехала к нам. Ей теперь 3 года и 2-й месяц. Младшая, Наташа, прежде сильно хворала. Теперь поправилась, очень резва и бойка. Говорит еще мало.
Это письмо я хочу целиком посвятить нашим будням и ввести Вас в нашу обстановку. Живем мы на окраине Нижнего, в одной из тех улиц, которые открываются одним концом в пустыри и поля,-- другим уходят к городу; наша квартира в верхнем этаже (внизу живут Лошкаревы и моя мать). Из моих окон видна церковь в нескольких сотнях шагов от нас, затем сады и дома Нижнего, а вдали -- полоска Оки и заокские луга и поля. С нами живет мой младший брат, Илларион, с которым Дуня очень дружна, несмотря на то, что он у нас играет роль строгого дядюшки. Он служит в пароходстве и ежедневно приходит лишь в 5 часов вечера.
Знакомых у нас здесь немного. То есть у меня, собственно, знакомых очень много, но только небольшой кружок близких людей бывает у меня, и мы бываем у них. Остальные знакомства, так сказать, шапочные, деловые и "публичные". Общественная жизнь в Нижнем струится тихо, неслышно. Местной газеты, можно сказать, совсем нет, если не считать "Нижегородского биржевого листка", издаваемого и редактируемого полуграмотным купцом1. Ни я, да и никто из местной интеллигенции в этом органе участия ни малейшего не принимает, и по местным "вопросам" приходится писать в другие приволжские газеты 2. Заседания думы, уездные и губернские земские собрания,-- вот наши местные интересы. "Быть или не быть" -- теперь этот вопрос навис и над ними, что придает им печать некоторого грустного интереса 3.
Вот Вам пока бессвязные черты нашей здешней жизни. Теперь буду писать почаще и из разбросанных черт, быть может, начнет складываться более ясное представление. О себе, о своих работах -- в другой раз. А пока крепко обнимаю Вас, дорогая сестра. Письмо это придет к Вам к новому году. Итак -- привет Вам от нас и тысячи пожеланий, которые все вместе, впрочем, сводятся к одному: бодрости, здоровья и надежды!
Ваш Влад. Короленко.
P. S. Соня написала письмо также.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", кн. 2. На письме пометка тюремной администрации: "Рассмотрено".
Прасковья Семеновна Ивановская (1853--1935) -- сестра А. С. Короленко, отбывавшая каторгу на Каре (см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 214).
1 Сергей Иванович Жуков.
2 Короленко сотрудничал в казанской газете "Волжский вестник".
3 Короленко имеет в виду правительственные гонения на органы местного самоуправления.

56

А. И. ЭРТЕЛЮ

11 февраля 1890 г. [Н.-Новгород].
Большое спасибо Вам, Александр Иванович, за Ваше письмо. Спасибо и за то, что написали его, и за то, что в нем написано. Вы работаете дольше меня и сделали гораздо больше. Поэтому у меня есть больше данных для того, чтобы определить, в чем я с Вами согласен и где пункты, в которых мы расходимся. Этих последних пунктов не мало, и не скажу, чтобы они были на мой взгляд незначительны. Если доведется когда,-- то, без сомненья,-- найдется у нас о чем поспорить. Но все же и я очень желал бы, чтобы случай, судьба или там что бы то ни было,-- свели нас с Вами поближе. Разногласие и споры, при условии искреннего и общего преклонения перед известными началами,-- конечно, не помеха.
Один из таких пунктов разногласия наметился даже и в Вашем письме. Не для того, чтобы полемизировать, не для того, чтобы защищать свое произведение (далеко неважное, по моему искреннему убеждению), но лишь для выяснения того, на чем мы с Вами сильно расходимся,-- я скажу об этом несколько слов. Нет, я никогда не возводил в правило "цель оправдывает средства". Вы признаете, что бывают ситуации, оправдывающие средства, к которым прибегают по необходимости так же, как иная ложь бывает гораздо лучше иной правды (чтоб не ходить далеко,-- укажу на такой случай, когда человек направляет убийц по ложному следу). Из этого, конечно, не следует, чтобы можно было ложь возводить в правило. Но в том то и дело, что, совершенно отвергая очень многие средства борьбы (клевету даже на врага и т. п.), я не признаю силу чем-то дурным самое по себе. Она -- нейтральна и даже скорее хороша, чем дурна. Я вовсе не желал сказать своим рассказом, что не нужно вовсе христианской кротости и умения прощать и подставлять ланиту. Но, по-моему, добродетели столь же разноцветны, как и световые лучи. Я не могу считать насильником человека, который один защищает слабого и измученного раба против десяти работорговцев. Нет, каждый поворот его шпаги, каждый его удар для меня -- благо. Он проливает кровь? Так что же? Ведь после этого и ланцет хирурга можно назвать орудием зла.
Я хотел тотчас же послать Вам и свои книжки; оказывается, однако, что на станцию Графскую не принимают заказных отправлений. Между тем неоднократный опыт убедил меня, что книжки, отправленные простой бандеролью,-- всегда и без исключенья пропадают. Сообщите, пожалуйста, как могу я их выслать.
Затем крепко жму Вашу руку и желаю всего, всего хорошего. О Чехове,-- ведь Вы, конечно, разумели его в Вашем письме,-- поговорим в другой раз. Пока скажу только, что я крепко надеюсь на его ум, талант и хорошие стороны его сердца (ведь есть же и такие черты и даже не мало в его рассказах). Все это выведет его на дорогу, и дурному делу он служить не будет.
Еще раз жму руку.
Влад. Короленко.

- - -

Впервые (неполностью) опубликовано в книге "Письма А. И. Эртеля" под редакцией М. Гершензона, М. 1909. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Александр Иванович Эртель (1855--1908) -- беллетрист, сотрудник "Вестника Европы", "Дела", "Русской мысли". Настоящее письмо является ответом на письмо Эртеля от 19 января 1890 года, в котором он касался рассказа Короленко "Сказание о Флоре, Агриппе и Менахеме, сыне Иегуды" (см. 2 том наст. собр. соч.),

57

Ф. Ф. ПАВЛЕНКОВУ

12 сентября 1890 г., Н.-Новгород.
Дорогой и многоуважаемый
Флорентий Федорович.
Прошу извинить долгое молчание, но я и сам все ждал письма от одного неисправимого надувателя, да так и не дождался. Сей надуватель не кто иной, как Глеб Иванович Успенский, "известный русский писатель",-- известный, между прочим, нам, его добрым знакомым, тем, что редко исполняет обещания.
Мне очень хочется написать биографию, о коей идет речь1, но, согласитесь сами, что материала, Вами присланного, более чем недостаточно. Корректурный оттиск -- это очень драгоценная страничка для "характеристики", но собственно автобиографический материал, в ней заключающийся, весь сводится к тому, что никакой биографии у Глеба Ивановича нет. А это, конечно, очень мало. Посылку с адресами я получил,-- но, конечно, это мало пополняет собственно биографический материал. Канвы-то, канвы самой и не хватает. Необходимы чисто внешние факты.
Я рассчитывал добыть их все-таки от Глеба Ивановича, и он дал мне торжественное обещание. "Непре-менно". И вот, жду, не дождусь. Нельзя ли пробудить в нем дремлющую совесть?
Кстати,-- тогда же Глеб Иванович обещал переговорить с Вами об издании рассказов некоего Серафимовича2, печатавшихся в "Русских ведомостях". Рассказы очень хороши и обращали на себя внимание. Теперь он очень нуждается и желал бы издать их книжкой. Можно ли? Если Вам неудобно,-- к кому посоветуете обратиться?
Пока -- жму руку и желаю всего хорошего.
Ваш Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в журнале "Голос минувшего" за 1923 г. No 1. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Флорентий Федорович Павленков (1839--1900) -- известный издатель популярных книг (см. 7 том наст. собр. соч., кн. 3, часть вторая, и там же прим. к стр. 107, 109).
1 Павленков просил Короленко написать биографию Г. И. Успенского для биографической серии.
2 Александр Серафимович Серафимович (Попов) (1863--1949) -- известный советский писатель. Первый рассказ его "На льдине" был напечатан в "Русских ведомостях" в 1889 году.

58

M. A. САБЛИHУ

[21 октября 1890 г., Н.-Новгород]
Чувствую, что провинился маленько: задержал рукопись слишком долго1. Дело в том, что я воображал, зная, что у Вас есть еще клок,-- что задержка не за мной (прости мне тройное что,-- в дружеском письме это дозволительно!). Спасибо за одобрительный отзыв о моем бесконечном путешествии по пустынной реке. Ныне я совершил две превосходные экскурсии; первую по монастырям: 120 верст с посошком и котомочкой по дорогам, по лесам, по полям; ночлеги то на чистом воздухе у деревенского трактира, то в монастырских гостиницах, то в деревенской избе. Очень любопытно. Хотел и даже принялся было обрабатывать эти впечатления,-- как вдруг по вдохновению махнул на Керженец, и последние впечатления выдвинулись вперед. Вообще же, кажется, начинаю работать.
Но чем я особенно горжусь, это двумя вещами: во-первых, между литературными делами склеил себе трудами рук своих превосходнейшую коробку для бумаг, которая заслужила одобрение заправских переплетчиков. Это раз. Во-вторых, -- наконец научился писать корреспонденции для "Русских ведомостей". Вот уже вторую поместили почти без перемен (с самым легким обзаходериванием2).
До того превосходно, что самому тошно читать. Впрочем, так как дело шло о мошенниках, то это впечатление, пожалуй, и есть настоящее: внушается отвращение к пороку!
Засим обнимаю. Однако вот что, дружище. Хоть на свадьбу ты меня и не позвал своевременно, а все-таки черкни, как и что происходило; кто был (была ли Марья Михайловна? 3) и т. д. А пока -- обнимаю еще и еще.
Твой Владимир Короленко.
P. S. Чуть было не забыл очень важное дело: у вас в "Русских ведомостях" печатались прекрасные очерки Серафимовича ("На дальнем севере"). Автор молодой человек, нуждающийся и очень желал бы их издать. Я обращался уже через Глеба Ивановича к Павленкову, но он отказался издавать, говоря, что за беллетристику берется лишь в крайних случаях. Между тем ты, конечно, помнишь эти очерки,-- они очень хороши и стоило бы помочь молодому автору. Он начал у Вас в газете,-- помогите же ему издать их или разыщите издателя. Глебу Ивановичу пришла очень хорошая идея: не согласится ли "Русская мысль" перепечатать эти рассказы у себя, под общим заглавием "На дальнем севере". Это бы сразу выдвинуло молодого автора и обеспечило бы затем успех его книжки. Я бы сам предложил это, но теперь между мной и редакцией почтенного журнала то и дело шмыгают черные кошечки,-- так, пожалуй, тебе будет лучше. Похлопочи и напиши поскорее.
А бегают-таки черные кошки между Нижним-Новгородом и Леонтьевским переулком!4 Я думаю, тебе жаловался Виктор Александрович5 на мои преступления. Совершил я их, сознаюсь, не мало, но все-таки, кажется, главное из них то, что я, как мерин, которому кажут лукошко с овсом,-- не очень-то иду на приманку. Ведь я знаю, что под лукошком узда, знаю также по опыту, что как наденут узду, так и уберут лукошко. Эх, друг ты мой, Михайло, кабы не Крым,-- не вполне бы я, пожалуй, верил и твоему сердцу, ибо и ты восседал за редакционным столом, а некоторый опыт "редакторской дружбы" располагает к мизантропии и скептицизму. Редакторская дружба подобна винодельному прессу: крепко сжимает, пока не выжмет, после чего предмет дружбы отдается на поядение животным. Не так ли, друг Михайло Алексеич?
Засим еще раз заключаю в объятия твое необъятное существо.
Твой Вл. Короленко.

- - -

Публикуется впервые. Печатается по оттиску в копировальной книге. Дата определяется положением письма в копировальной книге.
М. А. Саблин -- см. прим. к письму 49.
1 Речь идет об очерках Короленко "В пустынных местах (Из поездки по Ветлуге и Керженцу)", печатавшихся в "Русских ведомостях" с августа по декабрь 1890 г.
2 Шутливый термин. Н. Ф. Анненского в связи с фамилией нижегородского корреспондента "Русских ведомостей" Заходера, очень боявшегося цензуры.
3 М. М. Ширкова -- знакомая Короленко по Крыму.
4 В. Леонтьевском переулке помещалась редакция "Русской мысли".
5 В. А. Гольцев.

59

В. С. СОЛОВЬЕВУ

22 октября 1890 г., Н.-Новгород.
Милостивый государь
Владимир Сергеевич.
Я очень благодарен Вам, что Вы не забыли меня в этом поистине добром деле1. Я всегда смотрел с отвращением на безобразную травлю еврейства в нашей печати, травлю, идущую обок с возрастанием всякой пошлости и с забвением лучших начал литературы. По рассказам моего отца -- род наш происходит из Запорожья; и дед, и отец мой всю жизнь служили в Юго-Западном крае, где и я вырос и получил образование. Таким образом, мне, может быть, лучше, чем многим другим,-- понятны чувства, питаемые темною массой народа к евреям. Если история оправдывает или, вернее, объясняет пороки еврейства -- давним угнетением и страданиями, то и у народа есть тоже и такая же история страдания и угнетения, в которой евреи играли роль в свою очередь. Это -- две стороны, борющиеся каждая своим оружием во мраке бесправия и племенных предрассудков, а общие обоим сторонам страдания -- только раздували пламя этой ненависти. Я знаю также, что в обществе, насквозь проникнутом принципами взаимной эксплуатации,-- еврей является наилучше приспособленным (именно потому, что история вгоняла все могучие силы этого народа в одно это русло) -- и доводит эти принципы до их логических пределов. Но если, таким образом, более или менее темную массу народа, поддающуюся страсти и слепо направляющую свои удары, можно только жалеть,-- для литературы, раздувающей эти страсти, не может быть оправдания. Не может быть оправдания для печати, которая забывает, что единственно верное решение всех самых сложных общественных вопросов есть решение справедливое, а то, что несправедливо,-- не может быть решением, а только путаницей. Даже заведомого злодея нельзя наказывать за проступок, в котором он не виновен, и никто не виновен в том, в чем не участвовала его воля. Ни один человек поэтому не должен отвечать за то, что он родился от тех, а не других родителей, никто не должен нести наказания за свою веру,-- потому что верность религии, пока не убежден в ее ошибочности,-- есть достоинство, а не порок. Это аксиомы, которые должны лежать в основе решения еврейского вопроса. Да и самого вопроса не должно существовать. Бороться нужно со злом, а не с одеждой, в которой оно ходит. Боритесь с эксплуатацией во всех ее видах. Если верно, что евреев эксплуататоров больше, чем христиан... что ж, значит, еврейство в этой борьбе понесет больше урона, и это будет естественным последствием его порока. Таким образом, даже и карающая справедливость будет удовлетворена. А теперь из-за этой борьбы с "еврейской эксплуатацией" слишком уже явно выглядывает эксплуатация российская, распущенная и циничная...
Впрочем -- простите это многословие по предмету, Вам лучше меня известному. Я, конечно, охотно прибавил и мое имя к имеющимся уже подписям. Маленькое замечание, которым я, впрочем, ничего не обусловливаю: в конце, если не ошибаюсь, Вашей рукой прибавлены против слов "антисемитическое движение в печати" слова: "перешедшее к нам из Германии". Я недостаточно знаю историю этого вопроса, но... разве у нас такого добра и своего-то мало?.. Впрочем, это только "к слову".
А затем позвольте еще раз поблагодарить Вас за то, что вспомнили обо мне в этом деле, и выразить мое искреннее к Вам уважение.
Владимир Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "В. Г. Короленко. Избранные письма", т. 2, "Мир", M. 1932. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Владимир Сергеевич Соловьев (1853--1900) -- философ-идеалист, публицист, критик и поэт.
1 В октябре 1890 года Соловьев обратился к Короленко с предложением принять участие в коллективном протесте писателей и ученых против бесправного положения евреев и травли их в антисемитской печати. Под заявлением, написанным Соловьевым, были подписи Толстого, Тимирязева и ряда других прогрессивных писателей и ученых (см. письмо 60 и примечания к нему).

60

В. С. СОЛОВЬЕВУ

1 февраля 1891 г. [Н.-Новгород].
Милостивый государь
Владимир Сергеевич.
Я как раз собрался написать Вам, когда получил Ваше письмо. Дело в том, что, сидя в своей нижегородской трущобе и поглощенный, это время, чисто трущобными делами, я совсем не знаю ничего о судьбе "заявления". До меня, правда, долетали отголоски сыщнического улюлюкания г-на Иловайского1 с братиею, но больше ничего. Я думаю, что одно это обстоятельство не могло еще воспрепятствовать появлению в печати заявления. Совершенно наоборот: если до того времени можно было сомневаться в полезности голого провозглашения своего рода credo по данному вопросу, то после такой травли шаг этот являлся не только несомненно уместным, но и совершенно необходимым. И вдруг -- ничего! После того, что Вы пишете мне о появлении текста в заграничной прессе, я понимаю, что препятствием явились обстоятельства чисто "внешнего" свойства. Во всяком случае я буду Вам очень благодарен, если Вы напишете несколько слов с подробностями этой характерной истории.
Что касается до вопроса о напечатании моего письма, то я, конечно, охотно согласен 2. Там есть вначале некоторые личные подробности, для публики вовсе не интересные. Поэтому будьте добры -- исключите то место, где говорится о происхождении моего родословного "древа", оставив только,-- что мой дед и отец служили в Юго-Западном крае; я вырос и получил воспитание там же.
Надолго ли Вы приехали в Москву? Я надеюсь побывать в Белокаменной около половины февраля. Не застану ли еще Вас? Впрочем, в этом году (а думаю, что еще весной) -- побываю и в Петербурге и, значит, не премину воспользоваться случаем для ближайшего знакомства. А пока позвольте пожать......3 .

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, изд. "Мир". Печатается по оттиску в копировальной книге,
1 Д. И. Иловайский (1832--1920) -- историк и публицист, крайний ретроград и антисемит. По его проискам, поддержанным всей официозной прессой, главное управление по делам печати запретило печатание протеста писателей и ученых против травли евреев. Он появился только за границей.
2 Соловьев просил разрешения напечатать письмо Короленко в книге по еврейскому вопросу, подготовлявшейся к печати еврейским писателем и публицистом Ф. Б. Гецем. Книга была напечатана под заглавием "Слово подсудимому" с письмами Соловьева, Толстого, Чичерина и Короленко. Цензурным комитетом книга была конфискована.
3 На этом письмо в копировальной книге обрывается.

61
Н. А. ЛЕЙКИНУ

29 ноября 1891 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый Николай Алексеевич.
Совершенно невольно оказался невежливым. Дело в том, что недели три я прожил в Москве и Ваши письма переслали мне туда уже перед самым моим отъездом. Таким образом, мне пришлось отвечать уже отсюда, то есть по возвращении, а так как второе письмо Ваше помечено 6 ноября, то значит теперь я уже несомненно запоздал. Признаться ли Вам откровенно? -- Я немного даже рад этой случайности. Дело в том, что у меня существует неодолимое предубеждение против того рода литературы, к которому Вы меня на сей раз приглашаете1, то есть литературы автографов и кратких речений, в которых главный интерес тот, что их сказал такой-то или такой-то. Это мне кажется хорошо для Пушкиных и Гоголей, да и то после смерти. Очень может быть, что я и ошибаюсь, но кажется мне, что это фрукт не русский и хорошо произрастает только у французов, которые и любят и умеют позировать перед публикой, у нас же он вероятно выйдет чахлым и малоинтересным. Впрочем,-- еще раз -- может быть я и ошибаюсь, но таково мое личное чувство, и я счел нужным высказать его, чтобы объяснить, почему сие послание должно быть рассматриваемо, как ответ лично Вам на Ваше письмо, а не как автограф, даже в случае, если оно еще не запоздало.
Прошу принять уверение в глубоком моем почтении.
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Николай Александрович (а не Алексеевич) Лейкин (1841-- 1906) -- редактор юмористического журнала "Осколки".
1 Лейкин просил у Короленко дать ему несколько строк автографа для альбома автографов под названием "Пером и карандашом".

62

А. С. КОРОЛЕНКО

6 марта [1892 г., Лукоянов].
Дорогие мои!
Письмо твое, дорогая моя Дуня, -- еще первое -- получил вчера, вернувшись из Починков. Этот ответ пишу из Лукоянова, куда только что приехал с Белецкого хутора, откуда делал свои экскурсии1. В двух селах составил списки будущих нахлебников и в начале будущей недели (в понедельник, вторник или далее всего в среду) открываю две столовые в селах Елфимове и Печингуши, принадлежащих к одному из сильно нуждающихся участков земского начальника Пушкина. Приехал сюда потому, что завтра здесь заседание продовольственной комиссии, куда я решил заявиться. Очень может быть, что встречу прием далеко не радушный и очень вероятно даже -- отказ в допущении; ну, что ж, по крайней мере положение выяснится. А то они же стали бы говорить, что я не сделал даже попытки получить сведения из первых рук.
Положение здесь приблизительно таково, как если бы посланник чужой державы заявился в страну, когда объявлены уже военные действия. Приехавши сюда, я узнал, что Лукояновский уезд окончательно выступил против Нижнего-Новгорода и чуть ли не объявляет себя метрополией2. К счастью, судьба неожиданно посылает мне союзников или, по крайней мере, товарищей по несчастию: приехавши сюда, в прежнюю свою гостиницу, узнаю, что здесь теперь два брата Гучковы3 и остановились в соседнем номере (разбойники,-- заняли тот, где я прежде останавливался). Итак, если наподобие державы турецкой -- Лукояновская держава заключит нас, посланников благотворительного комитета,-- в Семибашенный замок,-- так, по крайней мере, мы будем в компании. Хорошо и это! А, говорят, война не на шутку. Лукоянов объявил, что кормить в столовых -- одно баловство и даже вредно. Нижний -- за столовые, мы представители столового принципа,-- изолированные и одинокие во враждебном лагере. А не шутя,-- что это, право, за бессердечные люди эти господа. Я лично просматривал списки Пушкина, видел эти села, пробовал хлеб, выслушивал сотни жалоб, которых никак нельзя остановить, как ни уверял я, что это не по моей части. Достаточно сказать, что в селе, в котором не родилось ни озимого, ни ярового,-- этот господин выдает полную ссуду (то есть по 30 ф.!) только шести человекам (это на полторы тысячи наличных едоков!). Остальным и то далеко, далеко не всем -- по 20 ф. Нет семьи, которая получала бы хоть по 20 ф. на всех своих членов, а с марта многих, вдобавок, вдруг исключил совсем. Ропот ужасный...
Однако,-- пока будет об этом. Я записываю много, и мой дневник все растет и растет4. Завтра докончу и познакомлю вас с дальнейшими событиями, с приемом, оказанным мне в комиссии, и т. д. А теперь уже поздно; Гучковы еще не вернулись из какого-то села, и я их еще не видал.
Очень меня обеспокоила болезнь Сони и, главное -- то, что, значит, она еще не поправилась. Ради бога пиши почаще. Сколько ты получила моих писем, Дуня? Это, кажется, уже пятое. Как здоровье Ваше, мамахен, и вообще всех наших? Пишите, пожалуйста, почаще. Николаю Федоровичу спасибо за корреспонденцию священника 5. А все-таки,--как стоит вопрос о круговой поруке?6

7 марта, суббота.
О круговой поруке знаю: Гучков сказал вчера, что она не отменяется. Это будет ужасная кутерьма! Ради бога, попросите кого-нибудь описать мне воскресное заседание продовольственной комиссии.
Кажется, сегодня идет почта, поэтому сдаю это письмо, а сам иду к Философову7. Если почта действительно еще не ушла, то... "продолжение следует" (на интересном месте). Обнимаю вас всех крепко. Детишкам Соне и Натаке спасибо за письмо. Леночку 8 поцелуй. Будь здорова и все тоже. До свидания.
Вл. Короленко.
Перец -- знакомь меня с событиями.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир".
1 Короленко совершал поездку по Лукояновскому уезду Нижегородской губернии в связи с организацией им столовых для голодающих крестьян (см. очерки "В голодный год" в 9 томе наст. собр. соч.).
2 Лукояновские уездные власти вели борьбу против оказания какой бы то ни было помощи голодающим -- частной и государственной.
3 Александр Иванович и Николай Иванович Гучковы. А. И. Гучков (1862--1936) был в то время студентом Берлинского университета. Впоследствии -- октябрист, председатель III Государственной думы, военный министр Временного правительства. Н. И. Гучков -- впоследствии московский городской голова.
4 Записи в дневнике легли в основу очерков "В голодный год" (см. 9 том наст. собр. соч.).
5 Н. Ф. Анненский переслал Короленко корреспонденцию сельского священника о тяжелом положении голодающих.
6 Речь идет о круговой поруке всего населения того или иного села или деревни за возврат государству выдаваемой голодающим ссуды.
7 М. А. Философов -- председатель Лукояновской продовольственной комиссии и уездный предводитель дворянства (см. "В голодный год").
8 Младшая дочь Короленко.

63

А. С. КОРОЛЕHКО

2 мая [1892 г., Белецкий хутор].
Дорогая Дуня!
Вчера послал только несколько слов, сегодня есть случай написать побольше. Посылаю в Лукоянов на почту возницу, которого мы наняли поденно с лошадью; с ним идет это письмо; сегодня же отправлена третья статья в "Русские ведомости". Вероятно, первая уже напечатана1.
Нас с Перчиком задержал необычайный холод на Белецком хуторе. Я настоял, чтобы не брать из Лукоянова пальто для того, чтобы во всякое время можно было собраться в путь пешком. В Печах мы открывали столовую с ним вместе и, действительно, 7 верст туда и обратно приходилось идти, так как лошадей теперь доставать очень трудно, притом была сильнейшая жара. А вчера налетел пресловутый циклон и сегодня погода октябрьская. Пришлось посылать за чапаном. Теперь дня 3 употребим на объезд столовых, затем откроем еще одну и можно назад. Перец поедет к 8-му, а я, голубушка, несколько еще запоздаю, так как пойду пешком. Не сердись,-- мои впечатления необходимо закончить "снизу". До сих пор я был "его благородие", разъезжал и благодетельствовал, причем мужики неудержимо снимали шапки, как ни старался я их убедить, что я вовсе не начальство. Теперь я погляжу и послушаю в качестве простого наблюдателя. Это, впрочем,-- между нами. Мне не хочется, чтобы этот мой план огласился и попал в "Волгарь" 2.
Итак, голубушка,-- немного терпения. Работать я уже начал, как видишь. Три фельетона посланы, за 4-й уже принялся. С точки зрения беллетристики, вероятно в них будет немного, но предмет интересный. Четвертый фельетон будет уже о столовых, пятый -- организации продовольственного дела в губернии и уездах, заседание в Лукоянове и т. д. Шестой -- "На земском хуторе" и потом Пралевка. Это уже будут картины. Все это уже написано в дневнике. Потом -- весна и запашки и, наконец,-- взгляд снизу, впечатления странника. Как видишь,-- план необходимо должен быть закончен 3.
Крепко обнимаю тебя, детишек, мамашеньку, Маню и всех. Бабушке тоже мой поцелуй.
Посланный ждет. До свидания уже скоро.
Твой Вл. Короленко.

СОНЮ и НАТАКУ и ЛЕЛЮ ЦЕЛУЮ.
ПАПА.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир".
1 Статьи эти вошли составной частью в книгу "В голодный год".
2 "Волгарь" -- нижегородская газета.
3 Возвращение в Нижний пешком осуществлено не было.

64
В. Н. ГРИГОРЬЕВУ

16 мая 1892 г. [Н.-Новгород].
Дорогой мой Вася. Прости, голубчик, что не ответил так долго на твое последнее письмо (если не ответил). Помнится, я писал тебе несколько слов, но помню также, что сам не считал это ответом, так как набрасывал второпях, именно несколько слов "на отлете". Теперь многое обо мне ты уже знаешь из газет: лукояновская история треплется на все лады,-- обычное явление! А между тем я глубоко уверен, что таких Лукояновских уездов -- сколько угодно и у нас, и в других губерниях, некому только приподнять завесу над этими крепостническими безобразиями, над этим систематическим мужико-ненавистничеством, которое взяло силу повсюду. Ты знаешь хорошо мое отношение к Баранову1 и то, насколько я могу считаться его союзником. По-моему -- он первый виновник всех этих безобразий, которые сам же разводил в губернии. И, однако, теперь я горячо желаю, чтобы он восторжествовал в лукояновской истории. Если, паче чаяния,-- его бы удалили,-- тогда не только в Лукоянове, но и всюду подымут головы самые невероятные призраки отжившего крепостничества, а уж над Лукояновским уездом прямо захлопнется гробовая крышка. Ты не можешь себе представить, -- какие там люди владели и правили: эксплуатация -- это что, это еще самое мягкое слово. Нет,-- систематическая ненависть и презрение к мужику, возведенные в принцип, затем -- террор над остальными, недворянскими классами и полная власть в руках. Над священниками, осмеливавшимися говорить о голоде или указывать умирающих,-- наряжались дознания! Когда я собирался в уезд, и Баранов об этом узнал,-- он мне почти навязал командировку от Благотворительного комитета, и я очень ему благодарен. Это дало мне, во-первых, возможность вскрыть эти безобразия и вызвать поездку Баранова в уезд, результатом которой было увеличение ссуды на апрель и май, а во-вторых,-- сильно ободрило всех порядочных людей, которые охотно, сначала с оглядкой, а потом и без оглядки пошли на благотворительную деятельность. Но зато теперь, когда идет кризис и еще неизвестно, кто восторжествует, Баранов или лукояновцы,-- все эти люди находятся в очень неприятном положении. Ты теперь "отстал" от жизни в уездах и едва ли представляешь себе, что значит эта тесно сплоченная кучка полуразорившихся дворянчиков, облеченных властию. Судят и рядят как хотят. А в Лукоянове настоящая шайка, есть даже один червонный валет. Или хоть Пушкин, племянник поэта 2. Прокутился, разорился, потом обокрал опеку родных детей, а посмотри, с каким глубоким презрением говорит о мужике, утаивающем каких-нибудь 2 меры проса! Недавно этот мерзавец устроил у себя помочь. Помочь у земского начальника, это, конечно, повинность, И вот, чтобы выразить свое презрение к этим "скотам" и к людям, кричащим о голоде, он после дня работы выставил мужикам ушат водки, ковш и ничего больше. И это делается открыто, и этим, брат, они в своей среде гордятся. Вот какая атмосфера завелась теперь по уездам. Правда, это гнездо теперь удалось раскопать и расшевелить. Для Баранова теперь вопрос чести и даже более -- победить эту шайку, и эта победа имела бы громадное нравственное значение, а поражение -- наоборот, деморализует всю губернию и, пожалуй, не одну нашу.
Меня все спрашивают, каково настроение народа. Ты, я думаю, легко себе это представляешь. Мужик не избалован, и тот факт, что ему оказана помощь, помощь широкая и очень значительная,-- несомненно вызывает чувство благодарности. Все, близко знающие жизнь деревни, говорят в один голос, что если бы не эта помощь,-- то воцарилась бы настоящая анархия, и это не подлежит сомнению. Но теперь все спокойно, и кому доводится умирать,-- умирает себе тихо. Нет того подымающего, стихийного, массового сознания общности беды и общности настроения, которое было бы, если бы не эта помощь. Что бы там ни говорили,-- а эта жертва со стороны государства огромна, и народ это чувствует. Таким образом, все эти толки об опасности положения -- чистая и недобросовестная выдумка, подлое оружие подлых людей (лукояновцы писали в этом смысле доносы). Правда, я видел (в Пралевке и некоторых других местах) толпу, близкую к окончательному отчаянию и озверению, но это было вызвано прямым уже голодом и упорным отказом в помощи. Я полагаю, что в одну из таких минут с кем-нибудь из земских начальников могла случиться неприятность и даже катастрофа. Но стоило удвоить ссуду (губернатор был сам в этой деревне по моему указанию),-- и я не узнал после тех же людей. По моему мнению, всякие толки о бунтах к весне, носившиеся одно время,-- совершенная ерунда. Все это устранено фактом помощи, во-первых, и угнетенностью народного настроения, во-вторых. Первое -- устраняет массовое движение, вторая -- отдельные вспышки. Даже преступлений стало меньше. Конечно, это великое счастие. Беда, однако, в том, что, кажется, мы все-таки ничему не научимся из этой катастрофы, и уже теперь всюду слышно сомнение: да был ли в самом деле голод?
Между тем, "крестьянство действительно рушится", и когда после одного-двух урожаев оно увидит, что и урожаи не помогли (а они не помогут), вот когда грозит истинная опасность: угнетенность от стихийной невзгоды пройдет, а сознание безвыходности положения останется. Да еще, пожалуй, эти слепые дворянчики вообразят себя в самом деле властителями мира.
Ну,-- однако вдался в публицистику. Я теперь пока в Нижнем. Со своей практической задачей, кажется, справился изрядно: теперь у меня 43 столовых, охвативших почти сплошь большую половину уезда. В два месяца и в совершенно назнакомых местах, -- это, конечно, довольно3. И однако, я считаю, что моя поездка в Нижний и доклад, слегка шевельнувший "властей" -- сделали гораздо больше всех столовых. Ты, вероятно, читал мой доклад в "Русских ведомостях"4. То, что я пишу в конце его -- вовсе не фраза: столовые эти пустая игра там, где государственная помощь была сведена на нуль. Один росчерк пера -- и выдачей по пуду со включением рабочих -- губернатор сделал гораздо больше, чем я со своими столовыми за все время. Правда, факт частной помощи -- явление тоже хорошее, но по размерам это, конечно, пустяк, сравнительно с помощью государственной. Ну, да ты это хорошо знаешь. Здесь я до 1-х чисел июня. Я распределил по столовым все частные пожертвования, даже несколько вперед, и считал себя более или менее свободным, тем более, что с весной денег стали присылать как-то меньше. Но теперь пожертвования пошли опять, и мне придется опять запрягаться. Но недели еще две, а может, и три поживу здесь: устал, да и дела свои запустил сильно. Нужно поработать. Это все-таки будет отдых: не ездить в телегах, не собирать сходов, не ходить по больным, не слушать этих жалоб, не видеть слез и, наконец,-- не злиться так, как приходилось злиться там. Вот, брат, не шутя, один из элементов чисто революционного настроения. Туда прислан был из Арзамаса исправник, бывший приставом в Петербурге. Волк травленый, служака, полицейский, и притом умный и удивительно сдержанный и осторожный. Вначале он держался так дипломатично и выдержанно, как только может держаться истинно полицейский дипломат. Но через месяц -- я его не узнал: горячится, жестикулирует, стучит кулаками по столу, как только приходится заговорить о лукояновских земских начальниках. Меня ты знаешь: я человек довольно спокойный. И однако, если бы мне сказали, что я кого-нибудь там побью,-- ей-богу, не стал бы спорить. Такая атмосфера. К счастию, это только в верхних слоях.
Имею в виду ряд очерков в "Русских ведомостях". Кажется, кое-что будет интересно.
Наши все кланяются вам обоим, или вернее -- четверым. Всего, всего хорошего тебе и куме моей 5 со чадами. Не сердись и черкни мне. Ей-богу, было как-то не до писем. Получил, обрадовался, хочешь отвечать, а там -- поезжай, пойдут разные сцены, впечатления совсем иного порядка,-- и все закрылось, и тяжело браться за перо.
Еще обнимаю.
Твой Вл. Короленко.

- - -

Полностью публикуется впервые.
1 Николай Михайлович Баранов -- Нижегородский губернатор (см. в 9 томе наст. собр. соч. очерки "В голодный год").
2 Земский начальник Анатолий Львович Пушкин -- племянник А. С. Пушкина.
3 В дальнейшем Короленко открыл еще семнадцать столовых.
4 "Поездка в Лукояновский уезд Нижегородской губернии (Доклад нижегородскому благотворительному комитету)" был напечатан в "Русских ведомостях" в двух номерах -- 4 и 10 апреля 1892 года.
5 Жена В. Н. Григорьева, Софья Антоновна.

65

А. С. КОРОЛЕНКО

[18 июня 1892 г., Н.-Новгород.]
Дорогая Дуня.
Не было случая -- послать тебе письмо и потому не писал ничего, кроме сегодняшней телеграммы. Фельетон написал и отослал1, еду сегодня (буду смотреть на гору в Чиченине). Тютчев2 сядет в Работках, и поедем вместе.
От Соболевского3 получил письмо по поводу моих фельетонов. "Пишите, пишите и пишите!" Он говорит, что в Москве "все читают и все довольны", думает, что "несомненно читают и те, от кого зависит изменение к лучшему изображаемых мною порядков". Вообще -- все письмо самого лестного и ободряющего свойства, и обещает по возможности отстоять все. Говорит, между прочим, что ему особенно нравится общий тон, "правдивый, без ламентаций и восклицательных знаков", производящий "впечатление неотразимой правды", и что в этом тоне можно сказать все. Вот, голубушка, я и расхвастался. А в самом деле -- письмо это очень меня ободрило. Ты знаешь,-- я вообще не уверен в себе и менее всего -- самомнителен. Начал уже подумывать, что, быть может, даже они тяготятся дорогим и неинтересным материалом. Теперь вижу, что это не так.-- У нас мамашенька была сильно нездорова. Теперь немного лучше. Башмаки сейчас еду покупать тебе и Наташе. Тебе возьму 2 пары разных NoNo, с тем, что -- потом одну переменю.
Ну, до свидания. Боюсь, что ты теперь не купаешься. Правда-таки холодненько. Но как только потеплеет -- непременно купайся! Получил я письмо от г-жи Бобрищевой-Пушкиной 4 из Тульской губ. Христом богом просит приехать к ней, говорит, что у них гораздо хуже Лукояновского уезда. Может быть, поеду назад по железной дороге и заверну к ней, но едва ли. Вообще,-- числа 26--27 хочу непременно вернуться. Дорогой, думаю, поработать.
Обнимаю тебя, Наташеньку, Лену, поклон всем.
Твой Володя.

- - -

Впервые (неполностью) опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир". Дата определяется по отметке в записной книжке.
Письмо адресовано в Чиченино, близ пристани Работки, где семья Короленко жила на даче.
1 Вероятно, один из очерков "По Нижегородскому краю".
2 Николай Сергеевич Тютчев (1856--1924) (см. 7 том наст. собр. соч., прим. к стр. 328).
3 В. М. Соболевский (1846--1913) -- главный редактор "Русских ведомостей".
4 Кто такая Бобрищева-Пушкина -- не установлено.

66

Н. К. МИХАЙЛОВСКОМУ

[Начало сентября 1892 г., Н.-Новгород.]
Дорогой
Николай Константинович.
Приехал бы, конечно, но это было совершенно для меня невозможно. В то время, как получилось Ваше первое письмо,-- у меня как раз была больна девочка очень серьезно,-- воспалением легких. Болезнь очень опасная, бедняга совсем не шла у меня с рук. Потом, когда получилось второе письмо,-- она только поправлялась. Нам пришлось везти ее, почти еще больную, в холодную погоду с дачи в Нижний. Переезд был необходим, но угрожал смертью. Теперь все сие кончилось, она поправляется, и я, наконец, на месте. Делюсь с Вами этими шипами семейной жизни, чтобы Вы видели, какие обстоятельства не позволили и не позволяют мне еще теперь быть в Петербурге. А тут с "Русскими ведомостями" -- беда. Соболевский уехал, осталась на редакторском кресле одна трусость, и у меня задержали всю работу, боясь печатать два невиннейшие фельетона (говорили мне, что и Ваш один тоже ждет Соболевского). Вчера узнал, что Соболевский вернулся. Все это теперь опять приковывает меня к работе, от которой был оторван болезнью девочки и неопределенностью в "Русских ведомостях".
Я написал в "Русскую мысль", чтобы они тотчас же послали к Павленкову сто рублей от моего имени1, а я с ними уж сведу счеты. Не знаю еще, исполнили ли они уже эту просьбу, но во всяком случае,-- исполнят. А уж здесь, кроме того, я потолкую с близкими людьми и увидим, что можно будет еще собрать. Осенью думаю устроить чтение. На посланные мною сто рублей прошу смотреть, как на взнос единовременный, не потому, чтобы он непременно таковым остался, а потому, что определенные обещания могут делать Солдатенков, Морозова2, а не мы, поденщики. А так как и без того будут, наверное, в обещанных взносах прочеты, то я и думаю, что было бы хорошо из таких единовременных взносов образовать некоторый резервный фонд, которым можно бы пополнять нехватки.
Из телеграммы Вы знаете, что я, конечно, согласен примкнуть к Вам и взять на себя ответственность перед Глебом Ивановичем. Разумеется, ничего более не остается, и было бы странно, если бы человек, которому так много обязаны все, а в особенности мы, имевшие редкое счастье знать его лично,-- если бы такой человек очутился со своей нуждой точно в пустыне.
Как теперь его здоровье? Пишите, пожалуйста, хоть время от времени.
Теперь о другом: что с "Русским богатством"? Правда ли, что Станюкович 3 ушел, что в редакторы литературного отдела приглашен Александр Иванович Писарев4? Что слышно в литературном мире? Как Вы поживаете и что делаете, нет ли чего на горизонте? Кстати: я до сих пор не состою членом Литературного фонда, сам не знаю почему. Будьте добры, предложите меня нынче осенью. Чувствую, что это с моей стороны свинство,-- не сделать этого до сих пор.
Крепко жму Вашу руку и желаю всего хорошего.
Ваш Вл. Короленко.
Адрес тот же. Для писем можно просто Н.-Новгород мне.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма", под редакцией Модзалевского, 1922. Письмо без даты. На основании содержания письма к Гольцеву, датированного 4 сентября, и письма к Михайловскому от 12 сентября следует, что настоящее письмо написано между 4 и 12 сентября.
1 В фонд для обеспечения больного Г. И. Успенского и его семьи.
2 Кузьма Терентьевич Солдатенков (1818--1901), Варвара Алексеевна Морозова (1850--1917) --известные московские благотворители.
3 Константин Михайлович Станюкович (1843--1903) -- известный писатель-беллетрист, был некоторое время вторым редактором "Русского богатства".
4 А. И. Иванчин-Писарев (см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 166).

67

А. С. КОРОЛЕНКО

6 ноября [1892 г., Петербург].
Дорогая Дуня. Вчера (5-го) я приехал благополучно в Петербург и вчера же ударился по знакомым: был у Михайловского, видел Александра Ивановича и Сергея Николаевича Кривенко. Видел даже Глеба Ивановича, который приехал на 3 дня. У него -- исхудалое лицо, ввалившиеся глаза и нервные движения. Но говорит совершенно сознательно, рассказывает о своей болезни и порой смеется совсем прежним смехом. Доктор Синани (новгородский психиатр) надеется на полное выздоровление. Далее: был в редакционном собрании "Русского богатства". Нероскошное учреждение эта редакция. Она нанимает себе "комнату" в частной квартире! Бедно, и судьба журнала неопределенна. Много, говорят, напортил Станюкович, который получал деньги и ничего не делал. Михайловский нашел груду нерассмотренных рукописей, в том числе рассказ Н. В. Аронского1, который пойдет в одной из ближайших книжек. Статью свою я передал на просмотр Михайловскому, но едва ли она пойдет и здесь 2.
Ну, пока довольно. Об остальном напишу в следующем письме. А пока всех обнимаю и желаю тебе прежде всего быть здоровой. Сегодня с утра отправляюсь с визитами. Завтра буду у Дурново3 (приемный день).
СОНЯ и HАТАКА,-- папа вас целует, а также все ваши братцы и сестрицы, и тетя Веля. Передайте их поцелуи и поклоны Верочке, Наде, Марусе и Борису4, Будьте здоровы и слушайтесь маму. До свидания.
Ваш ПАПКА.
Ну, до свидания. Долго не засижусь, но все ж дней 5 еще здесь промотаюсь. Обнимаю тебя и Перчика. Пиши, голубушка. Твое письмо (одно) в Москве получил.
Твой Влад. Короленко.

- - -

Публикуется впервые.
1 Н. В. Аронский (1860--1929) отбывал ссылку с 1881 по 1886 год в Сибири. Впоследствии работал статистиком губернского земства в Новгороде и Полтаве. Литератор, переводчик Ленау.
2 По-видимому, статья "По России", не пропущенная цензурой в октябре 1892 года в "Русской мысли".
3 П. Н. Дурново (1844--1915) -- директор департамента полиции. Короленко хлопотал об отмене запрещения А. С. Короленко проживать в Петербурге и Москве.
4 Дети Лошкаревых.

68
М. М. СТАСЮЛЕВИЧУ

20 ноября 1892 г, Н.-Новгород.
Многоуважаемый
Михаил Матвеевич.
В свою очередь должен поблагодарить Вас за Наумова (Когана)1, письмо которого я застал у себя на столе, после приезда. Молодой человек в окончательном восторге, тем более, что и гонорар превзошел все ожидания начинающего автора. Деньги, конечно, только деньги, но, право, не часто встречаются случаи, когда они были бы так у места и доставили бы такую пользу. Бедняга, действительно, болен: хотя, быть может, и не безнадежно. Теперь он приподнялся от земли и, может быть, это опять окрылит его вдохновение. Я же лично имею и свои причины быть Вам глубоко благодарным. Когда, еще в Ялте, я услышал от Когана изустный рассказ об его Шлеме и уговаривал его написать все это для печати,-- то он усомнился, чтобы какой-нибудь журнал это напечатал. Я дал ему слово, что проведу рассказ во что бы то ни стало. Мне казалось просто обидным предположение, что в русской литературе возможно одно только науськивание и кривляние по адресу целого племени. Отказ "Русской мысли" глубоко огорчил меня, оправдывая отчасти пессимизм Когана. Вы рассеяли наши общие опасения, и я ужасно жалею, что пришлось так торопливо (по личным причинам) уехать из Петербурга, не поблагодарив Вас лично. Ну, да этот вопрос недалекого времени, так как, вероятно, еще зимой я буду в Петербурге.
Пока прошу передать мой поклон К. К. Арсеньеву 2 и г-ну Пыпину3 и затем жму Вашу руку.
Влад. Короленко
P. S. Кстати: может быть и излишне прибавлять, что автор не имеет ничего общего, кроме фамилии, с Коганом, судившимся недавно в Москве, хотя тот тоже из Ялты.

- - -

Впервые опубликовано в книге: "Переписка В. Г. Короленко и Н. Л. Когана (Наумова)", "Мир", 1934. Печатается по оттиску в копировальной книге.
M. M. Стасюлевич (1826--1912) -- историк, публицист, редактор "Вестника Европы".
1 Наум Львович Коган (псевдоним Н. Наумов) (1863--1893) -- автор рассказа "В глухом местечке". После публикации рассказа в "Вестнике Европы" (ноябрь 1892 года) он выходил отдельными изданиями и был переведен на иностранные языки.
2 Константин Константинович Арсеньев (1837--1919) -- юрист, публицист, литературный критик, сотрудник "Вестника Европы" (впоследствии -- с 1909 по 1913 год -- его редактор).
3 Александр Николаевич Пыпин (1833--1904) -- известный историк литературы и литературный критик. Сотрудничал в "Современнике", затем в "Вестнике Европы". Академик. Автор большого количества научных трудов.

69

Н. E. ЭФРОСУ

20 ноября 1892 г. [Н.-Новгород].
Милостивый государь.
Прошу простить задержку в ответе. Впрочем -- виноваты тут собственно обстоятельства: я только вчера вернулся из Москвы и Петербурга и застал здесь Ваше письмо. С удовольствием исполню Вашу просьбу относительно портрета, который вышлю через несколько дней, и затем -- относительно кратких биографических сведений. Что же касается до литературного credo,-- то, признаюсь, эта просьба меня сильно затрудняет. Исповедания писателя -- в его произведениях, тем более писателя, не ограничивающегося одной художественной областью. Правда, наша судьба -- русских писателей -- такова, что, сколько ни говори,-- всего не скажешь. "Даже вполголоса мы не певали, мы -- горемыки-певцы"1,-- это сказано замечательно метко. Но ведь тем труднее высказаться в сжатом и, так сказать, конденсированном афоризме. Итак,-- пусть уж будет без этого. Портрет и внешние биографические данные,-- пришлю не позже, как через неделю.
Прошу принять уверение в совершенном уважении.
Влад. Короленко.

- - -

Публикуется впервые. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Николай Ефимович Эфрос (1867--1923) -- литератор, сотрудник ряда периодических изданий, впоследствии историк театра.
1 Первые строки из стихотворения Некрасова "Отъезжающему" (1874).

70

А. М. СКАБИЧЕВСКОМУ
[22 ноября 1892 г., Н.-Новгород.]
Многоуважаемый Александр Михайлович.
Прошу поверить, что только полная невозможность исполнить обещание раньше -- заставила меня только теперь взяться за перо, чтобы набросать, согласно Вашему желанию, эти несколько черточек внешней моей биографии. Только третьего дня вернулся я со своей поездки, причем все время неотложные дела с одной стороны -- гоняли меня по столицам, с другой -- звали настоятельно домой. Ввиду этого я решительно не мог выбрать минуту досуга; теперь посылаю обещанное, в надежде, что сведения еще не опоздали. Вот краткое curriculum vitae1, впрочем, весьма мало интересное в той части, которую можно обнародовать2.
Владимир Галактионович Короленко.
Родился 15 июля 1853 года в губернском городе Житомире. Отец мой -- из дворян Полтавской губернии, чиновник. Дед был директором таможни сначала, кажется, в Радзивилове, потом в Бессарабии. Прадед, по рассказам моего отца,-- был запорожец, казацкий старшина. Это, впрочем, уже смутное семейное предание, факт состоит, однако, в том, что отец происходил из чисто малорусской семьи, и еще мой дед, чиновник русской службы, до конца жизни не говорил иначе, как по-малорусски. Мать моя -- полька, дочь шляхтича-поссессора. Таким образом, семья наша смешанная, одна из типических семей Юго-Западного края, с его разнородным населением, среди которого, как мне кажется, естественное слитие шло в прежнее время свободнее и успешнее, чем в настоящее.
Первоначальное образование (не считая элементарной грамоты) я получил в пансионе В. Рыхлинского, в свое время лучшем заведении этого рода в нашем городе. Затем, поступив во второй класс, пробыл два года в житомирской гимназии. В это время отец, переведенный сначала в г. Дубно, на место уездного судьи, убитого польским фанатиком, затем перешел на службу в уездный же город Ровно, той же губернии, куда за ним переехала из Житомира вся семья. Я с братьями поступил здесь в реальную гимназию (в третий класс), в которой в 1870 году 3 и окончил курс (с серебряной медалью). Этот небольшой городок, ныне оживившийся после проведения железной дороги,-- с полной точностью описан в рассказе моем "В дурном обществе".
В 1868 году (31 июля) умер отец. Это был человек строгой и редкой по тому времени честности. Получив самое скудное воспитание и проходя службу с низших ступеней среди дореформенных канцелярских порядков и общего взяточничества,-- он никогда не позволял себе принимать даже того, что по тому времени называлось "благодарностию", то есть приношений уже после состоявшегося решения дела. А так как в те годы это было недоступно пониманию среднего обывателя, отец же был чрезвычайно вспыльчив, то я помню много случаев, когда он прогонял из своей квартиры "благодарных людей" палкой, с которой никогда не расставался (он был хром вследствие одностороннего паралича). Понятно поэтому, что семья (вдова и пятеро детей) осталась после его смерти без всяких средств, с одной пенсией. Я был в то время в 6 классе.
Частию казенному пособию, выданному во внимание к выдающейся служебной честности отца, но еще более истинному героизму, с которым мать отстаивала будущее нашей семьи среди нужды и лишений,-- обязан я тем, что мог окончить курс гимназии и затем в 1871 году -- поступить в технологический институт в Петербурге.
Здесь почти три года прошли в напрасных попытках соединить учение с необходимостию зарабатывать хлеб. Пособие, с окончанием гимназического курса, прекратилось, и теперь я решительно не мог бы дать отчета,-- как удалось мне прожить первый год в Петербурге и не погибнуть прямо с голоду. Беспорядочное, неорганизованное, но душевное и искреннее товарищество, связывавшее студенческую голытьбу в те годы,-- одно является в качестве некоторого объяснения. Как бы то ни было,-- но даже 18-ти копеечный обед в тогдашних дешевых кухмистерских Елены Павловны 4-- для меня и моих сожителей был в то время такой роскошью, которую мы позволяли себе не более 6--7 раз во весь этот год. Понятно, что об экзаменах и систематическом учении не могло быть и речи. В следующем году я нашел работу сначала -- раскрашивание ботанических атласов г-на Ж.5, потом корректуру. Видя, однако, что все это ни к чему не ведет, я уехал в 1874 году, с десятком заработанных рублей, в Москву, и здесь поступил в Петровскую академию, где у меня были товарищи. Выдержав экзамен на второй курс, я получил стипендию и считал себя окончательно устроившимся, с этих пор началась новая полоса моей жизни.
Подробно говорить об ней здесь еще не время. Ограничусь поэтому внешними чертами: в 1876 году, как видно из выданного мне академией свидетельства, я исключен с третьего курса "за подачу директору коллективного заявления студентов". Я был выслан, одновременно с двумя товарищами, из Москвы: сначала -- в Вологодскую губернию, откуда, с дороги, был возвращен в Кронштадт, где в то время жила и моя семья,-- под надзор полиции. Год спустя мы все переселились в Петербург, где я с братьями опять занялся корректурой. К 1879 году относятся первые мои литературные попытки6 и в том же году последовал арест всех мужчин моей семьи. Мы, без объяснения причин, были разосланы в разные места. Я попал сначала в Глазов Вятской губернии, затем в глухие дебри глазовского уезда, откуда, опять по неизвестной мне причине,-- высылался в Сибирь; возвращен из Томска в Пермь, оттуда, в 1881 году, выслан в Якутскую область (первый случай, причина которого мне известна7). Из Перми я послал в "Слово" два очерка, которые и были напечатаны8. Вернувшись же из Якутской области в 1885 году -- я окончательно отдался литературе, вновь дебютируя "Сном Макара" в "Русской мысли".
Остальное более или менее известно. Теперь я живу в Нижнем-Новгороде, женат, имею трех дочерей. Издал книгу "Очерков и рассказов" в 1887 году (теперь идет 5 издание, в общей сложности это составит около 13-ти тысяч экз.), "Слепого музыканта" (идет третье издание) и в настоящее время издаю "Вторую книгу очерков и рассказов".-- Первая книга появилась в переводах: на немецком, французском, английском (Boston, Little Brown and Company) и чешском. "Слепой музыкант", как известно, издан в Лондоне (London: Ward and Downey, 1890) и в Бостоне (Little Brown and Company, 1890). Из отдельных переводов упомяну об армянском ("Сказание о Флоре и Агриппе") и затем прошу прощения, что за недостатком времени вынужден ограничиться этими несистематическими и неполными набросками. Кажется, что необходимейшие внешние биографические черты здесь даны все. Если же представится надобность в каких-нибудь дополнениях или более точных библиографических сведениях,-- рад служить впоследствии.
Затем прошу принять уверение в полном моем уважении.
Влад. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в журнале "Огонек" за 1948 г. No 39. Печатается по оттиску в копировальной книге. Датируется по положению в копировальной книге.
Александр Михайлович Скабичевский (1838--1910) -- критик и историк литературы.
1 Жизнеописание (лат.).
2 Автобиография Короленко была напечатана в "Очерках новейшей русской литературы" Скабичевского, изд. 2, 1893, с пропусками строк об арестах и ссылках и упоминания об армянском переводе "Сказания о Флоре".
3 Ошибка Короленко: в 1871 году.
4 Благотворительные столовые, организованные в Петербурге вел. кн. Еленой Павловной.
5 Учитель гимназии Животовский.
6 Были написаны "Эпизоды из жизни искателя".
7 Отказ от присяги Александру III.
8 "Ненастоящий город" и "Временные обитатели подследственного отделения".

71

И. В. ЛУЧИЦКОМУ

25 января 1893 г. [Н.-Новгород].

Многоуважаемый
Иван Васильевич.
Спасибо большое за устройство перевода1. Полагаю, что это все равно, где его напечатают, я желал бы только получить сколько можно оттисков, для отправки переводчику2. Гонорар -- хорошо бы, но можно и без оного. Он просил только, чтобы было сохранено все в том виде и с тем же правописанием. На этом переводчик настаивает, и я не вправе отступить от этого условия.
Насчет "Иом-Кипура" у меня уже раз спрашивали из Киева, и я не могу и теперь ответить ничего другого: у меня насчет этого рассказа есть свой план. Хочу попытаться изложить его по-малорусски сам, потом попрошу добрых земляков поисправить и издам с картинками, которые у меня так вот и стоят перед глазами, да сам не могу исполнить. Поэтому пока что должен отклонить предложение о переводе. Разве уж у меня ничего не выйдет 3. Крепко жму руку.
Вл. Короленко.

- - -

Публикуется впервые. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Иван Васильевич Лучицкий (1845--1918) -- профессор Киевского университета, историк и украинский общественный деятель.
1 Перевод поэмы Байрона "Шильонский узник" на украинский язык.
2 Переводчиком был Павел Арсеньевич Грабовский (1864--1903) -- украинский поэт и революционер, умерший в Сибири.
3 Намерение Короленко самому перевести "Судный день" ("Иом-Кипур") осталось неосуществленным.

72
Г. И. УСПЕНСКОМУ

31 января 1893 г. [Н.-Новгород].
Дорогой наш Глеб Иванович.
Посылаю при сем свою вторую книжицу и, зная, что Вы жалуете далеко не по заслугам ее автора,-- нарочито в сию книгу вставил изображение оного. Вспоминайте, любите немножко и почитывайте на здоровье.
Голубчик, дорогой Глеб Иванович! Слышим о Вас хорошие вести и радуемся все, а уж мы-то, Ваши нижегородские друзья,-- в особенности. Все, все шлем Вам наши приветствия и добрые пожелания. Писать часто -- не решаемся, думаем, что лучше Вам еще маленько отдохнуть от нас всех, но Вы, конечно, знаете, что нет такого месяца, недели даже и дня, когда бы мы Вас забыли и не вспоминали. Этим-то летом, надеюсь, Вы уже побываете у нас, в Нижнем, и опять будем сидеть на откосе и глядеть на Волгу. И уж расскажем же тогда наших новостей,-- страсть! -- А пока шлю целый ворох поклонов, приветствий и дружеских пожеланий. Николай Федорович1 (вот-то поездило на нем земское продовольствие, страсть устал, теперь отдыхает), и супруга его, Елпатьевский и супруга его, я и супруга моя, Лошкарев (зять мой, толстый капитан, коего Боборыкин изобразил-таки в романе, вместе с Вами 2) и супруга его, моя матушка и все, все мы обнимаем Вас крепко. Один бедняга Перец (мой братишка, если Вы не забыли его кличку) -- сейчас в сем хоре приветственном участия принять не может, ибо находится в Москве в положении выздоравливающего от оспы. Угораздило беднягу: поехал в Москву и где-то захватил свирепую оспу; теперь уже всякая опасность миновала, а было время,-- боялись мы сильно. Хворал он в квартире брата, и уход был отличный.
Однако я вот и заболтался. Если можно, черкните два-три словечка, дорогой Глеб Иванович, Вашему
Вл. Короленко.

- - -

Полностью публикуется впервые.
1 Н. Ф. Анненский.
2 Петр Дмитриевич Боборыкин (1836--1921) -- писатель, беллетрист. Речь идет о его романе "Василий Теркин".

73

В. Н. ГРИГОРЬЕВУ

17 февраля 1893 г. [Н.-Новгород].
Дорогой мой Вася.
Не писал так долго, -- по причинам чисто внешним: когда наиболее хотелось ответить, -- как раз не мог. А было это тотчас по получении твоего письма. В это время мы уже сказали мамаше1. Она сначала очень испугалась, и даже глаза расширились, но так как все-таки это говорилось уже о прошедшей опасности, то даже не заплакала, и радость о том, что Перец как бы "вернулся" -- покрыла все остальное. И только когда я прочитал письма, в том числе от Лизы.2, Юлиана и от тебя, и она узнала, что ты все время приходил и подвергался опасности, что ты не отделил Перчика от своей семьи, в том смысле, что мысль о своих не удержала тебя,-- она расплакалась и просила передать тебе, как она тронута и как она тебя любит. Писать она не могла -- и я тоже: подлая срочная работа висела надо мной и было совсем некогда отдаться тому чувству, которое овладело и мною. Ну, да ты сам знаешь, как мы тебя любим и как тебе благодарны...
Посылаю на твое имя несколько книг. Одна с буквами В. С. Г. (то есть Василий, Софья Григорьевы) -- вам. Остальные -- увидишь по надписям. На твое имя посылаю потому, что уж лучше ты передай Юлиану и Саблину,-- чем разносить книги из столь "опасной" квартиры. Положим -- опасение пустое, а все-таки дело чище.
Теперь же обнимаю тебя, мой дорогой. Надписывал тебе книгу, перечитал твое письмо и вспомнил многое-многое. Вспомнил всю историю нашей с тобой крепкой, испытанной дружбы, наших общих исканий и "иллюзий". Да, брат,-- пройден кусок жизни изрядный! Когда-то казалось, что жизнь... это огромная книга, которую мы с тобой так основательно прокорректируем, что настоящий автор и не узнает, какую он ерунду вписал в ней первоначально. А вот теперь -- сам накропал тощую книжонку3, подлежащую в свою очередь строжайшей корректуре -- и слава те, господи!
Ну, да дело не в этом и еще посмотрим, что в книге (большой) написано дальше. Прочитано много, да не до конца, и много еще осталось. А пока -- скажи мне, где Антоныч4. Хоть он и дуется, видимо, за что-то, но мне хочется напомнить ему о себе и о том, что я-то ни за что не дуюсь и люблю его по-прежнему. Сообщи адрес.
Теперь же обнимаю тебя и шлю привет кумушке и крестнице и не крестнице5. Саша 6 и Дуня тоже шлют привет, мамаша целует тебя,-- сынка 7,-- и внучат с "золовкой" (или со снохой -- уж не знаю, как это придется).
Твой Вл. Короленко.
Мамаше теперь стало лучше.

- - -

Публикуется впервые.
1 О том, что И. Г. Короленко был тяжело болен оспой.
2 Елизавета Осиповна Скуревич, тетка Короленко, ухаживавшая за больным.
3 Вторая книга "Очерков и рассказов".
4 Константин Антонович Вернер.
5 Жене и двум дочерям Григорьева.
6 А. С. Малышева.
7 Григорьев называл Э. И. Короленко мамашей.

71

С. С. ВЕРМЕЛЮ

2 марта 1893 г., Н .-Новгород
Милостивый государь
Соломон Самуилович.
Прилагаю при этом письмо Когана1 (вернее половину), из которого Вы увидите, каково его положение. Думаю поэтому, что ему, бедняге, теперь не до щепетильности. Охотно взялся бы еще раз переслать деньги,-- но ведь это задержка, и я думаю, что, послав прямо от себя и выгадавши таким образом несколько дней,-- Вы поступите лучше. Главное теперь -- скорее.
Что касается Вашего вопроса,-- должно ли издавать рассказ для народа 2, и будет ли он читаться, то я выработал себе на этот предмет взгляд совершенно определенный. Все хорошее -- для народа годится. Пора давно -- бросить этот предрассудок и не кормить народ умственной мякиной сюсюкающей и шепелявящей морали, детскими побасенками о добрых и злых мужичках, о погибельности города и о преимуществах деревни даже и в том случае, когда в оной придется пухнуть от голода. Самая большая уступка в этом отношении, которую я допускаю,-- это заглавие. "В глухом местечке" -- действительно глухо и неопределенно. Я бы поставил просто "Жиды". Пусть знают, о чем идет речь, а прочитают -- узнают еще лучше. Пойдет ли сразу и бойко,-- не знаю. Бойчее всего идут Милорды и Гуаки 3. Но что это будет ценный вклад в народную литературу, -- это несомненно. А мне кажется, что это главное. Думаю, что рассказ найдет свою публику, сначала, может быть, не в деревне, а в городе. Но ведь это неважно.
Крепко жму руку и желаю всего хорошего.
Влад. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге: "Переписка В. Г. Короленко и Н. Л. Когана (Наумова)". "Мир". М. 1934.
Соломон Самуилович Вермель (1860--1940) -- врач, литератор и общественный деятель.
1 Н. Л. Коган-Наумов, см. письмо 68.
2 Рассказ Когана-Наумова "В глухом местечке".
3 Персонажи из лубочных произведений -- "Повесть о приключении английского милорда Георга" и "Гуак или непреоборимая верность".

75

Н. К. МИХАЙЛОВСКОМУ

3 марта 1893 г. [Н.-Новгород].
Дорогой Николай Константинович.
Упрек Ваш вонзился мне в самое сердце. Но если Вы получили уже мое последнее письмо (которое я писал безлично в редакцию, кому попадет), то, может, в Вас уже проснулась ко мне грешному капелька снисхождения: изнемог под бременем несчастий и астмы {Сегодня уже почти здоров: выздоровел за статьей.}. Сегодня послал остатки1. Получите, значит, 5-го, а в "Русскую мысль" мне случалось посылать к 10-му. Утешьте меня милостивым словом,-- ведь наверное книга выйдет в срок. Правда -- цензура! Боюсь немного за эту главу. А если эта пройдет,-- значит, остальные пролетят пташками! Следующую не задержу. Тем более, что часть уже написана, но я ее пока отменил (ох, боюсь, как бы в типографии не спутали: я сначала послал 12 страниц. Из них должны пойти только 6 первых (и то на шестой несколько последних строк тоже выкидывается), а 5 последних, где идет речь об организации продовольственного дела в старину и теперь -- пока отлагаю (7-я и следующие); я вчера послал опять с седьмой. Вообще -- организацию продовольственного дела нужно пока изъять и из заголовка. Вместе с сим убедительно прошу прислать мне поскорее корректурные оттиски (они нужны мне для справок при продолжении, так как эта глава большей частью написана вновь и только часть -- перепечатка, а черновых у меня нет).
С великим наслаждением прочитал я Вашу статью о Мережковском2 и особенно рад был встретить строки об истинном религиозном чувстве и об истинном идеализме. Вы ведь знаете: я тоже немножко... того. Впрочем -- не тоже, потому что и якобы философские идеализмы Волынского3, с реабилитацией гоголевской переписки, и "собачьи" мистицизмы Мережковского 4 -- меня глубоко возмущают. Мой взгляд на этот предмет высказан (к сожалению, очень неясно) в "Тенях" 5. Нужно глядеть вперед, а не назад, нужно искать разрешения сомнений, истекающих из положительных знаний, а не подавления их в себе. Всякий -- кто служит истине, хотя бы и самой беспощадной -- служит и божеству, если оно есть, потому что, если оно есть -- то оно, конечно, есть и истина. Бог, который боится Дарвина,-- плохонький божишко, и такого лучше совсем не надо. Поэтому-то есть целые периоды, когда истинно религиозные люди -- разрушают храмы, а не строят их. Это лучше, чем закрывать глаза на положительные факты и сомнения и строить на песце. Вот меня все Ю. Николаев6 зовет к сослужению с ним соборне. Если бы я мог сказать все яснее,-- то, конечно, он бы меня не позвал. Мне интересно, как он разделается с моим Сократом7.
А впрочем -- жму крепко руку. Не сердитесь на меня многогрешного.
Ваш. Вл. Короленко.

P. S. Правда ли то, что было напечатано в южных газетах, будто Глебу Ивановичу совсем плохо, и он потерял даже способность речи?

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма" под ред. Модзалевского, 1922.
1 Окончание главы из книги "В голодный год", предназначенной для мартовской книжки "Русского богатства".
2 "Русское отражение французского символизма". Д. С. Мережковский (1865--1941) -- реакционный писатель, представитель русского символизма, мистицизма и богоискательства начала 900-х годов.
3 А. Л. Волынский (Флексер) (1863--1926) -- литературный критик, сотрудник "Северного вестника".
4 Мережковский писал, что рассказ Тургенева "Собака" выше романов Тургенева.
5 См. 2 том наст. собр. соч.
6 Ю. Николаев -- псевдоним Юрия Николаевича Говорухи-Отрока (1850--1897), поместившего в журнале "Русское обозрение" ряд статей о Короленко, изданных в 1893 году отдельной книжкой.
7 В "Тенях".

76

И. И. СВЕДЕНЦОВУ

14 марта 1893 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый Иван Иванович.
Давно уже собирался написать Вам, но все ужасно некогда. В самом деле: только теперь я понимаю, что значит это слово, потому что устроил себе такую основательную запряжку, только вези! В "Русском богатстве" идут очерки "В голодный год", требующие значительных дополнений и поправок, а в "Русской мысли" веду "Текущую жизнь" (между нами, потому что пока это все-таки еще нераскрытый псевдоним1). А написать Вам хотелось и хотелось, помимо прочих резонов,-- еще и потому, что между нами лежит некое крупное и для меня прискорбное недоразумение. Вы спрашивали у меня в одном из Ваших писем,-- скажу ли я и теперь, что наше время -- не время широких задач? И теперь! Боже мой,-- да когда же это я Вам говорил что-либо подобное. Наоборот,-- задачи, перед нами возникающие,-- чрезвычайно широки и даже более: в обществе все яснее сказывается сознание этой широты задач и серьезности положения! Не место и не время теперь пускаться в детали и подробности, и я не стану препираться по сему предмету. Но мне не хотелось безмолвным согласием поддержать в Вас убеждение, что я думаю нечто в этаком гнусном роде. Все, что я говорил Вам при наших свиданиях,-- касалось лишь странного на мой взгляд антагонизма, который полагается между делом большим и делами маленькими. Широта задачи в том и состоит, что она должна охватить множество задач мелких; и нет такого большого дела, которое может быть сделано без и вне маленьких дел. Кому, как не нам с Вами, писателям, понимать это? Литература только и делает, что проводит те или другие, но во всяком случае,-- широкие задачи. Но как? Постоянно разыскивая свою идею среди тысячей мелких жизненных эпизодов. Без этого -- идея обращается в катехизическую отвлеченность и мораль, которая очень мало говорит уму и сердцу.
Ну, да не стану продолжать. Смотрите на все сказанное выше, лишь как на категорический протест против приписываемой мне мысли о "нашем времени". Продолжение -- когда-нибудь впредь.
Как Вам живется? На сколько времени Вы удалены в северные страны и когда вернетесь?
Прошу передать мой привет Вашим. У нас недавно еще была большая беда. Брат Илларион уехал в Москву и там захворал жесточайшей оспой, чуть не умер. Теперь -- выздоровел. Послезавтра ждем его сюда. Авдотья Семеновна тоже теперь в Москве.
Жму руку и желаю всего хорошего. Что Вы слышите о жизни Карелина 2 в Вологде?
Ваш Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир". Печатается по оттиску в копировальной книге.
Иван Иванович Сведенное, (псевдоним Иванович) (1842--1901) -- писатель-народник. Неоднократно подвергался репрессиям. Познакомился с Короленко в Н.-Новгороде.
1 Заметки в "Русской мысли" Короленко подписывал псевдонимом "Провинциальный наблюдатель".
2 Аполлон Андреевич Карелин (1863--1926) -- экономист, в молодости народоволец, в последний период жизни -- анархист. Знакомый Короленко по Н.-Новгороду.

77
А. С. КОРОЛЕНКО

12 июня [1893 г.], Н.-Новгород.
Дорогая моя голубушка Дуня.
Вчера утром вернулся в Нижний через Москву и здесь застал уже твое письмо,-- милое, отличное письмо, которое мне показало, что вы, Ивановские, в разлуке приобретаете стилистические способности. Я так ясно представил себе все, что ты описываешь, и такой любовью вашей пахнуло на меня, что мне стало легче в опустевшей квартире, и я как будто опять с вами, вижу тебя и моих девочек, приносящих цветы к моему портрету, и Петра1 в характеристике Сони. Я увезу с собой твое письмо и буду его перечитывать вдалеке2, и все, что буду видеть, писать, работать,-- все это свяжу с вами, все это будет проникнуто мыслию о вас.-- Впрочем, и мне следовало начать с другого: не знаю, получаются ли аккуратно мои письма; одно я прислал еще Анне Ивановне 3, но боюсь, что оно получено уже после твоего отъезда. Затем писал еще из Казани, Самары, из Дубровки, потом из Ртищева и наконец -- третьего дня -- из Москвы. Таким образом, не считая первого (через Анну Ивановну) это будет 6-е письмо к тебе. И если сердобское письмо получено, то ты уже знаешь о Лене 4. Вчера послал еще телеграмму,-- значит, едва ли я тебе прибавил поводов для беспокойства; забыл только в прежних письмах сообщить, как Ленка целовала ваши портреты, когда Саша дала ей их в Дубровке. Из разных портретов она присвоила себе тотчас же тот, где ты изображена с Соней и Наташей. Она много его рассматривала, показывала на ножки Наташи и на свои штанишки, что значило, что Наташа без платья, и потом стала целовать. Она умнеет и, думаю, не забудет нас всех в три месяца.
На телеграфе справлялся -- действительно не все уездные города принимают заграничные телеграммы. Но что еще хуже,-- придется, голубушка, помириться с мыслию, что месяца два мы с тобой будем совершенно отрезаны друг от друга. По телеграфному тарифу каждое слово из Чикаго стоит 83 коп. Это еще ничего,-- 10 слов около 8 рублей (это до Нижнего,-- к Вам дешевле, но немного). Но из Южной Америки, например, из Чили,-- слово стоит,-- как бы ты думала? -- 8 рублей! Тут много не нателеграфируешь!
У нас тут пока -- все благополучно. Я телеграфировал тебе, что в Нижнем остаюсь до 19-го, в Москве приблизительно до 23. Вероятно, это так и будет. Значит, жду еще здесь писем. Пока же крепко вас, мои дорогие, обнимаю, пишите. Работа на меня теперь наваливается, как гора5! Доктора 6 заключаю тоже в объятия.
Твой Влад. Короленко.
Сонечку и Наташу целует папа.
Посылаю портрет Леночки. Вышло плоховато, очень хмурая (жмурилась от солнца). Приблизительно такая она была, когда ехала на ямских лошадях, или когда, на пути к пристани в Саратове, нас мочил проливной дождь. Я ее закрыл, но она все открывалась и хмурилась, не понимая, что это ее бьет по лицу.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 1, "Мир".
А. С. Короленко находилась вместе с двумя старшими дочерьми в Румынии у своего брата В. С. Ивановского ("доктор Петр").
1 В. С. Ивановский -- см. статью "Памяти замечательного pycского человека", в 8 томе наст. собр. соч.
2 В Америке, куда Короленко собирался ехать.
3 А. И. Цомакион -- вдова профессора, близкая знакомая семьи Короленко по Н.-Новгороду, жившая в то время в Одессе.
4 О том, что Короленко отвез младшую дочь, Лену, на лето в Саратовскую губернию к Малышевым.
5 В связи с отъездом в Америку Короленко торопился с окончанием очерков "В голодный год".
6 В. С. Ивановского.

78
П. С. ИВАНОВСКОЙ

16 июня 1893 г. [Н.-Новгород].
Дорогая Паша.
Во-первых, посылаю Вам при этом сто сорок рублей. Я в большом затруднении. 11 июня еще я отправил Вам заказное письмо в Нижний Промысел, а на следующий день, 12-го, когда принес Вам же посылку (инструменты, купленные в Москве), то мне показали No "Правит. вестника" с объявлением, что почтовое отделение Карийск (Нижний Промысел) закрыто. Что было делать? Вспомнил, что когда-то мы писали на Усть-Кару, справился, что она только в 15 верстах от Нижнего Промысла, и послал туда посылку, по такому адресу: Усть-Кара (Заб. обл.), для передачи в Нижний Промысел, г-ну Помощнику Коменданта Пол. Т. и т. д. Но у меня теперь сомнение: не значит ли это, что и самое учреждение, и управление, и Вы сами куда-нибудь переведены. Итак, пока приходится посылать на Усть-Кару, в надежде, что, наверное, оттуда все будет отправлено по принадлежности. По этому же адресу посылаю заказными бандеролями 10 книг, а именно: 1. Филатова: Семиотика и диагностика детских болезней.
2. Его же: Лекции об острых инфекционных заболеваниях детей.
3. Карл Шредер: Руководство по женским болезням.
4. Его же учебник акушерства.
5. Феноменова: Оперативное акушерство.
6. Проф. Фогеля: Учебник детских болезней.
Затем Иннокентию Федоровичу1: Дневник Никитенка (три тома) и дневник Башкирцевой 1 том, то есть всего 4 книги (вместе с Вашими десять). Так как посылкой это стоит очень дорого, то мне посоветовали послать их заказными бандеролями, обернутыми в картон, что я и делаю. Пошлю я их, вероятно, в два приема, и Вы мне сообщите, пожалуйста, в каком виде Вы их получите; надеюсь, что они не очень изобьются и не пострадают от такой пересылки. На днях же посылаю Вам полтораста рублей.-- Все это делаю, так сказать, на отлете,-- так как через три-четыре дня уезжаю за границу, вероятно до октября.
От Дуни получил с места уже два письма и вот содержание последнего: "Живем мы пока еще у Петра. Он послал запрос об условиях жизни в нагорной стороне (для Наташи нужен горный воздух), и вот мы ждем ответа. Квартира у брата большая. Мы, то есть я и дети, занимаем большую светлую комнату; по одну сторону спит брат (в "салоне", как принято здесь называть гостиную); по другую -- столовая. Ложимся спать рано, дети около 10 уже спят, я немного погодя тоже ложусь. Встаем в 7. Мы с Петром пьем чай, дети -- кипяченое молоко. В 12 ч. здесь обед, в 3 ч. чай, в 7 ч.-- ужин. С нами каждый день обедает директор здешней гимназии, который очень дружен с детьми, особенно с Натой, она его тормошит, как только ей вздумается. Наташа, отчасти благодаря своему философскому взгляду на окружающее, отчасти -- бойкости, завоевывает симпатии людей скорее, чем Соня. Но зато Соню я только теперь начала узнавать: это такое вдумчивое, нежное существо, что я за дорогу и теперь иногда обращаюсь с ней, как с большой, рассуждаю, как с равной. Она часто вспоминает тебя (то есть меня) и плачет потихоньку. Я узнаю, что плачет она о папе: "Ему теперь скучно! Он бедный попишет, попишет, да и заскучает. Нет никого, и он один". Стоит мне сказать: "Соня, милая, мне что-то нездоровится", как она уже старается занять Нату и заглядывает в глаза, стараясь узнать, скучаю я или больна. Сегодня за ужином зашел разговор про воспитание детей. Петро и господин, который у нас ужинал, говорили, что дети были бы лучше, если бы их воспитывали чужие, так как матери их балуют. Когда я Соню и Наташу раздела и стала прощаться, Соня говорит: "Мама, разве мы глупые дети?" -- Нет, отчего ты спрашиваешь? -- "А вот говорили, что без папы и мамы мы были бы лучше. А я думаю, что мы были бы совсем дурные, потому что все бы плакали. Как жить без папы и мамы".
Я нарочно выписал Вам это в ответ на Ваш запрос о детях. Здесь Дуня замечательно верно охарактеризовала обеих Ваших племянниц. Нужно сказать, что и Вы меня очень удивили Вашими предположениями об их характере, сделанными по их портретам. Как видите, они совершенно совпадают с действительностью. Соня вдумчива, нежна, я даже боюсь несколько ее чуткости и легко вспыхивающего чувства сожаления и симпатии к другим. Боюсь потому,-- что это не легкие поверхностные вспышки, а недетская чуткость, которая ей может дорого стоить в жизни. А главное -- это порой переходит или может переходить в слабость. Она нервна, легко плачет, хотя зато смех ее -- заразителен и чрезвычайно отраден для других. Она уже задается вопросами о боге, о жизни, о первых людях. Накануне пасхи у нее сильно болели зубы; я взял ее к себе, и мы много говорили о Христе. Ее до такой степени захватил этот рассказ, что она забыла о зубной боли. Кроме того, она готова раздать все, что у нее есть, до последнего, и у нее совсем не было периода детской жадности. К физической боли, к холоду, к горечи лекарства -- она ужасна чутка и преувеличивает все это воображением. В довершение -- она высока, тонкая и худенькая, хотя хворает редко.
Наташа совершенно в другом роде: Соня похожа на Вас, Наташа -- на моего брата,-- хотя, впрочем, не лицом, а только некоторыми чертами и приемами. Сложена отлично, невысока, крепка, хотя -- хворает часто и тяжело. Понемногу поправляется, полна, но румянец пробивается у ней лишь в последние годы. Характер резко обозначился с детских лет, пожалуй месяцев. Взгляд слегка исподлобья, в улыбке -- что-то юмористическое (теперь смеется часто и звонко, прежде -- очень редко), суждения решительны, очень самолюбива. Прежде была очень жадна, все захватывала и копила. Нам удалось подействовать на ее самолюбие, и, кроме того, она видела, что нам это очень неприятно, а она тоже очень любящая. Поэтому успела победить себя. Копит и до сих пор, но потом все раздает другим. От этого выходит иногда, что Соне (расточительной и быстро уничтожающей все свое) приходится потом получать еще долю Наташи, которая настойчиво раздает назавтра вчерашние свои сбережения. Наташа очень терпеливо переносит боль, если ее предупредить: уже теперь из нее не выжмешь ни малейшего крика, если раз она сказала: "не больно" (дядя Илларион производит порой довольно жестокие пробы). Хину принимает не поморщась и говорит: "Дайте еще". При всем том -- ужасная рационалистка и если плачет от легкого ушиба, то всегда на это есть своя причина, чисто логическая: ей покажется, что кто-нибудь ее ударил или толкнул нарочно. Стоит разубедить ее,-- и слезы прекращаются. В этом смысле вот чрезвычайно характерный, подслушанный мною разговор. Наташу уронил который-то из братцев (Сашиных мальчиков). Она плачет, Соня утешает тем, что это нечаянно. "Ну уж нечаянно!" -- сомневается Наташа, но все-таки продолжает плакать.-- Конечно, нечаянно. Правда, что нечаянно? -- обращается Соня к виновнику.-- Конечно, нечаянно.-- "А я все-таки ушиблась",-- рассуждает Наташа.-- До свадьбы заживет,-- говорит опять Соня.-- "Ну уж заживет! Нет, не заживет".-- Да ведь свадьба-то еще не скоро.-- "Ну, уж не скоро".-- Через тридцать два года! -- "Ну уж через тридцать два года. Разве это не скоро. Вот если бы через три!" -- Глупая, да ведь 32-то больше! -- "Ну уж больше! Нет, не больше". Приходят ко мне, и Наташа все плачет, пока я не разрешаю спора: 32гораздо больше трех, и до свадьбы долго. Тогда Наташа сразу смолкает, и все отправляются играть.
Вот Вам целый этюд из детской жизни Ваших племянниц. Остается еще третья, Леля, крепкая, очень похожая на Соню в том возрасте (лицом), флегматичная толстуха, здоровенькая и, к великому моему удовольствию,-- не нервная и не особенно рано развивающаяся (говорит еще мало). Я ее оставил на лето у Саши, и только когда уезжал,-- она удивила меня внезапным взрывом своей нежности ко мне. Не выпускала из рук и, когда я ехал по степи,-- то долго в ушах у меня стоял ее удивительно выразительный крик: -- "Папа, папа!"
Перед своим отъездом -- еще раз Вам напишу. Не знаю, можно ли будет написать с дороги,-- постараюсь. Еду я в Америку более с беллетристическими, чем с корреспондентскими целями, хотя дал уже обещание написать в "Русское богатство" о Чикаго и о выставке. Это, конечно, будет "общий взгляд". В Чикаго я буду недолго,-- мне очень хочется посетить русские колонии в Америке.
Теперь пока обнимаю Вас, дорогая сестра, крепко-крепко. Как видите, я продолжаю исправляться, пишу нередко и нелениво. Не забывайте и Вы искренно и крепко Вас любящего брата
Вл. Короленко.

P. S. Иннокентию Федоровичу мой привет. Помните, что если напишете вскоре по получении этого письма (около половины августа), то письмо Ваше может уже застать нас в Нижнем.
Недавно вышли "Очерки нашего пореформенного хозяйства" Николая О--на. Вышлю их еще до своего отъезда Иннокентию Федоровичу,-- а по приезде буду Вас обоих снабжать с одинаковой аккуратностью -- сапогами и книгами. Получает ли Ин. Федорович "Русские ведомости" и "Русское богатство"? Адрес, адрес Ваш (точный) не забудьте прислать.
Получено ли письмо мое и Саши, писанное в Дубровке вместе?

- - -

Впервые опубликовано в книге "В. Г. Короленко. Письма к П. С. Ивановской", изд. Политкаторжан, М. 1930. На письме пометка: "Просмотрено. Помощник начальника Акатуевской тюрьмы (подпись)".
1 И. Ф. Волошенко (1849--1909) -- муж П. С. Ивановской. Судился в Киеве по процессу Валериана Осинского в 1879 году, был присужден к десяти годам каторги. За два побега срок наказания был удлинен.

79
А. С. КОРОЛЕНКО
22 июня 5 часов утра [1893 г., Н.-Новгород].
Дорогая моя Дуня.
Сегодня мы1, наконец, выезжаем из Нижнего. Меня задержали отчет и статья для "Русского богатства". Отчет мы кончили при помощи Ник. Федоровича 20-го вечером. Вчера я заканчивал разные мелочи, а с вечера сел за статью. Теперь пять часов, из-за нашей церкви подымается солнце, в открытые окна дует свежий ветер, я дописал последние строчки заключения и не хотел лечь спать, пока не напишу тебе этих нескольких строк, которые, вероятно, отправлю уже из Москвы. Рука у меня устала так, что с трудом пишу (что ты видишь, вероятно, и по почерку), но я сам еще не чувствую усталости и рад так, как радуюсь всегда, когда мне удается спешная работа. 20 страниц (больших) в одну ночь, и притом, кажется, страниц хороших, весьма прилично завершающих мои очерки Голодного года. Это -- для июльской книжки, значит, прочтешь только через месяц. К тому, что было в "Русских ведомостях" -- я прибавил теперь заключение, где рисуется голодная весна, и -- что я давно хотел сделать,-- толки об антихристе... Не стану передавать содержания,-- прочитаешь. А только кажется, что нечто вышло. Ну, теперь обнимаю тебя и спящих детишек. Эх,-- от Лельки у меня нет известий. Правда, беспокоиться тут еще не о чем, а все-таки уезжал бы с более легким сердцем, если бы получилось письмо.

24 июня, четверг.
Кончаю письмо в Москве, у Юлиана. Приехали мы с С. Д. утром. Вчера же побывали в редакции, взяли корреспондентские билеты и затем отправились на Воробьевы горы, к Васе 2. Там нас застиг дождь, и мы ночевали у него. Из Москвы думаю выехать послезавтра на Петербург.
А Саша-то3! До сих пор я не получил ни строчки о Лене. Думал, что, может быть, застану письмо в Москве, нет. Вчера дал телеграмму, с оплаченным ответом, и сегодня, вероятно, ответ будет, а то, просто, не могу уехать, не имея известия. Знаю, что ничего не случилось, а все-таки... Твое пятое письмо получил здесь у Юлиана. Спасибо,-- пишешь, большое спасибо, голубушка. Только письмо-то не очень радостное (как прежние!). Ну, да авось лихорадка-то уже отвязалась на новом-то месте. Теперь, с получением этого письма напиши мне так: London (Poste restante Woldemar Korolenko).
A дня через два-три после этого,-- Liverpool (Poste restante) и т. д.
Сергей Дмитриевич здоров и собирается писать. Меня дела еще задерживают дня два в Москве, а он едет сегодня в Питер.
Обнимаю тебя и детишек. Письмо пошлю, получивши телеграмму от Саши (адресовал я так: Сердобск, нарочным Дубровку) и 4 рубля уплатил здесь, чтобы их не вводить в расходы.
Тебя, Петра, Соню и Наташу -- всех заключаю в объятия. Юлиан, Ольга Петровна 4 и Володя -- тоже Вас целуют, а также Саблин.
Разумеется, С. Дм. присоединяет поклон.
Твой Вл. Короленко.

26 июня
Уезжал на время из Москвы, не успевши получить ответа. Сегодня вернулся и застал телеграмму: Здорова, привыкла, не беспокойся. Итак,-- теперь все хорошо. Будь только ты, голубка, здорова, весела и, конечно, умна. Вместе с этим письмом ты, конечно, получишь письмо от С. Д-ча. Он выехал днями двумя раньше меня в Питер и тотчас по приезде обещал тебе написать.-- Моя статья, не пропущенная было в "Русском богатстве", теперь в сокращенном несколько виде прошла в "Русской мысли" и появится, должно быть, в июльской книжке5.-- Ну, еще обнимаю. Сегодня приехал сюда Перчик, и оба дяди, тетя Оля, Володя и папа вас всех целуют.-- Еще раз будь здорова и умна. Я благоразумен и здоров.
Твой Владимир.
Прилагаю письмо Паши 6.
(Из Москвы еду завтра, 27, в Питере дня два.)
Петру мой искренний привет, когда его увидишь. Часто ли он вас навещает?

- - -

Впервые (неполностью) опубликовано в книге "Избранные письма", т. 1, "Мир".
1 Короленко выехал из Н.-Новгорода с Сергеем Дмитриевичем Протопоповым, своим спутником в предстоящем путешествии в Америку.
2 В. Н. Григорьев.
3 А. С. Малышева.
4 Вторая жена Ю. Г. Короленко.
5 Восьмая глава очерков "В голодный год" появилась в "Русской мысли" под заглавием "Некоторые особенности продовольственного дела в Нижегородском крае".
6 П. С. Ивановской.

80
А. С. КОРОЛЕНКО

19/31 июля (понедельник) [1893 г.], Лондон.
Дунюшка, моя дорогая.-- Сегодня отправил тебе письмо, писанное третьего дня или вчера утром, и сегодня же принимаюсь опять за письмо, потому что получил новый повод к покаянию: сейчас, вернувшись с обозрения картинных галерей, получил от швейцара твое письмо (от 4 июля). Оно, значит, было на почте (с 16-го числа), но нам его почему-то не выдали, а теперь прислали. Очень вероятно, что разыщется и еще одно (ведь ты писала, что должно быть два письма в Лондон?). Итак, голубушка,-- еще раз -- забудь об упреке, приписанном наскоро карандашом в моем письме. Эту приписку я сделал в день приезда, в центральном почтамте, получив 2 письма от мамаши и ни одного (очевидно, по недосмотру почтовых чиновников) -- от тебя. Итак,-- мировая!
Описывать тебе подробно -- приезд и четыре дня, проведенных в Лондоне -- не стану,-- слишком много проплыло впечатлений в эти дни и восстановить их все, как я делал до сих пор,-- невозможно. До Лондона -- все эти дорожные впечатления, своеобразные порой, но все-таки сравнительно бедные,-- я почти целиком укладывал в письма к тебе и мамаше. А Лондон сразу вырвал у меня из рук нить моих дорожных повествований и обдал таким потоком новизны и ярких (при тусклом, впрочем, освещении) впечатлений, что я и не пытаюсь теперь связать хронологической нитью свои заметки. Бог с ними,-- буду подхватывать, что дается.
С моим переводчиком1, разумеется, познакомился, видел также старого греховодника Феликса В-го2, -- да и немало еще лиц, в том числе англичан и англичанок. Вчера целый день мы провели в окрестностях Лондона и порядочно проголодались -- по незнанию местных нравов. Дело в том, что мы совершенно упустили из виду, что вчера -- было воскресение. Просидев утро за письмами,-- отправились около 12 часов на вокзал подземной железной дороги, с намерением по дороге напиться чаю и поесть в каком-нибудь ресторанчике. Но уже выйдя из отеля,-- мы заметили, что это не тот Лондон, какой мы видели вчера. Улицы почти пусты, лавки закрыты, трактиры, рестораны, кабачки,-- все это наглухо забаррикадировано и завешано. Обыкновенно очень людные и сплошь залитые омнибусами всех цветов и видов, качающихся, как киты на волнах, по узким улицам и переулкам,-- теперь все эти улицы поражали тишиной и сравнительной пустынностию. Одна сотая часть пешеходов и одна пятидесятая омнибусоз,-- против вчерашнего дня. Проехавши на Backer-street, где находится вокзальчик,-- мы, в ожидании поезда,-- долго бродили по улицам, голодные, жадно переходя от вывески к вывеске. Наконец, в каком-то переулке, нас выручил венский еврей, содержатель мелкого dinning-room'a, то есть съестной лавочки, который торгует и не в обычные часы, в воскресение (вечером рестораны опять были открыты)...
День мы провели очень интересно на Harrow (это уже почти дачные места, за Лондоном). Здесь можно устроиться дешево и хорошо. За 500 рублей в год -- хозяева наши имеют квартиру из 10 комнат (в трех этажах) с садом. Узнав, что у меня есть дети, хозяйка полушутя, полусерьезно предлагала мне воспитывать их в Англии. И это верно: здесь воспитывают отлично: я посмотрел этих красивых девушек, учившихся в английских школах, мальчишек, румяных и крепких, и что главное -- бодрых, веселых, живых, с отличной мускулатурой и физической выправкой,-- и мне стало немного завидно. Но если бы мне все-таки пришлось воспитывать здесь детей,-- я считал бы это большим несчастием. Дети русских родителей здесь стали совершенными англичанами, мальчишки -- ни слова по-русски, девушки (много старше) -- говорят, с сильнейшим акцентом и при этом смеются: родной язык им смешон и дик! Это понятно и натурально, и может быть, дети здесь, на свободе, будут счастливее и здоровее. Но мне страшно подумать, что моим детям был бы непонятен мой язык, а за ним и мои понятия, мечты, стремления! Моя любовь к своей бедной природе, к своему чумазому и рабскому, но родному народу, к своей соломенной деревне, к своей стране, которой хорошо ли, плохо ли -- служишь сам. В детях -- хочется видеть продолжение себя, продолжение того, о чем мечтал и думал с тех пор, как начал мечтать и думать -- и для них хочется своего родного счастия, которое манило самого тебя, а если -- горя, то опять такого, какое знаешь, поймешь и разделишь сам! А тут -- miss с английским языком и манерами. Я думаю, это очень тяжело, это настоящая трагедия отцов и детей. Да и вообще очень много трагического в этой "России за границей"... А все-таки Россия хороша и за границей, хороша и интересна в высокой степени.
Однако,-- поговорю лучше о более веселых сюжетах. Когда мы возвращались из Harrow,-- судьба послала нам интересную встречу. Делясь впечатлениями дня, мы пошли с вокзала пешком, наблюдая вечернее движение улиц. Вечер был свежий и хороший. Ветер ли подхватил и унес эту вечную пелену дыма, которая всегда висит над Лондоном, или она сама разредилась в воскресный день, когда и фабричным трубам дается отдых,-- не знаю, но только вечерний воздух был ясен, половина неба чистая, а на другой отчетливо рисовалось большое облако, из-за краев которого глядела луна. Народ шел из своих "churches" (церквей), омнибусы везли возвращавшуюся из-за города гулявшую публику, воскресение тихо отходило, уступая вновь место новой деловой неделе.
На углу Oxford-street'a и какого-то мелкого переулка мы увидели небольшую кучку людей. Над нею, как знамя, возвышался матовый фонарь, на стенках которого (с четырех сторон) резко выступали черные надписи из евангельских изречений. В середине какой-то молодой господин, в кургузом пиджачке, без шляпы, говорил проповедь. "Behold, now is the day of salvation"3, -- гласила одна из надписей. Я, как и ты теперь,-- не понял этой надписи, но слово salvation (сальзешен) указало мне, что это должно быть один из отрядов знаменитой "Армии спасения". И действительно, это небольшой отрядец, остановившись на углу, поднял свое знамя с намерением, на исходе воскресного дня, немного подраться с devil'eм, то есть диаволом, и отнять у него несколько жертв из беззаботно проходившей публики. Разумеется, это заинтересовало меня в высокой степени и, протолкавшись вперед среди окружавшей публики, мы стали в первом ряду. Перед нами на четырехугольнике, огражденном рядом каких-то приличных на вид джентльменов -- стоял знаменосец,-- молодой мальчишка, в очках, с фонарем, который он поворачивал в руках, дабы каждая из надписей могла произвести на нас свое спасительное действие, а с ним рядом ораторствовал, жестикулировал и волновался проповедник. Когда он кончил,-- все раскрыли книги и стали петь псалмы, а затем выступил другой оратор, молодой господин в непромокаемом плаще и стал опять громить дьявола. По его словам (в переводе С. Дм.) дьявол очень хитер на соблазны. Когда-то Наполеон взял в плен английского барабанщика и велел ему бить отбой, чтобы обмануть атаковавших англичан. Но барабанщик ответил, что он англичанин и умрет, а отбоя не ударит (все это с экстатической жестикуляцией). В этаком роде, кажется, рекомендовалось поступать и с дьяволом. Опять гимн. В это время один из этих воинов, заметив, с каким пристальным вниманием я слежу за всем,-- протянул мне книгу, полагая, что, быть может, это как раз удобный момент, чтобы исхитить и мою душу из когтей дьявола. Я взял, чтобы не огорчить доброго малого, тем более, что в это время успел уже разглядеть публику: оказалось, что это вовсе не публика, а все солдаты того же отряда. Настоящая публика не давала себе труда даже и останавливаться и беззаботно проходила, устремляясь в кипучее жерло оживавшего города, где дьявол, конечно, уже раскинул свои сети. Из публики здесь, у спасительного фонарика, стояли только три-четыре молодых субъекта, при виде которых я невольно ощупал карманы, да еще мы с С. Дм. затесались в первый ряд атакующей дьявола команды. Между тем, после псалма вышел новый оратор, снял с головы безукоризненный цилиндр и, потешно раскачиваясь на жидких ножках, причем кургузый пиджачишко придавал ему вид совершенной трясогузки,-- стал убеждать нас (кажется, только нас с Сергеем Дмитриевичем), чтобы мы покаялись именно сегодня, в воскресение 30 июля, потому что завтра, в понедельник, уже будет поздно: дьявол не дремлет. При этом господин сообщил, что он лично глубоко верит в диавола,-- "я верю в него, как в медведя или собаку". Недалеко от меня стоял еще один вояка, с острым носом, небольшой, с изрядным круглым брюшком и острыми глазками. Мне он показался большим плутом, чем-то вроде мельниковского Бориса4 (помнишь: "ох, искушение!") -- и тайным союзником devil'я. Я с большим интересом ждал, что он скажет, с своей стороны, но не дождался. Оратор, верящий в чорта, как в медведя, кончил, все пропели еще один гимн (при участии десятков двух мужских и женских голосов это вышло довольно складно) -- затем знаменосец потушил свой фонарь, и все стали расходиться. В это время подошел к нам один из расходившихся воителей и обратился ко мне с вопросом.-- I don't speak englisch (я не говорю по-английски), -- вынужден был я огорчить бедного малого, и затем между С. Д. и им произошел разговор (который я передаю в переводе С. Д.).
-- Спасены ли вы?
Сергей Дмитриевич, на поставленный столь решительно и притом столь щекотливый вопрос,-- видимо слегка замялся и затем ответил:
-- Не знаю, но -- надеюсь...
-- Сегодня вечером?
Англичане любят точность, но мы, русские,-- никак к точности привыкнуть не можем, и поэтому С. Дм. окончательно ретируется, признаваясь, что он -- другой религии.
-- Христос один у всех.
Однако С. Д. переходит в наступление и сам предлагает вопросы, на которые воин отвечает уже обыкновенным тоном. Он говорит, что они действительно из Salvation Army5,-- хотя не считают себя под начальством генерала Бутса 6и составляют самостоятельный отряд, с самостоятельной организацией. Затем мы попрощались. Он ушел в переулок, а мы -- своей дорогой. За это время вечер спустился совсем, туча расширилась, луна выглядывала только одним краем,-- а улицы горели огнями и электричеством, рестораны и трактиры разверзлись, множество девиц с "беспокойною лаской во взгляде" -- проходили мимо нас, заговаривая и подманивая к себе. И мне казалось, что подлец devil смотрит сверху, держится за бока и хохочет над бедною горстию своих противников, которые верят в него, как в медведя...
Вот тебе -- страничка наших лондонских впечатлений, а затем... эх, как хочется, поскорее повидать вас всех. Не скажу, чтобы дальнейшая дорога в Америку меня не интересовала. Наоборот, а все-таки чувствую, что я теперь не тот путешественник, каким был прежде: все-таки тянет поскорее к вам, и чувства Натаки мне понятны: какой бы круг ни предстояло сделать по свету, все-таки заглядываешь в конец и думаешь: а скоро ли я буду у них? Вот сейчас С. Дм. вернулся из обхода пароходных агентов и рассчитывает путь: кажется, мы выедем не ранее 5 августа (по новому стилю, то есть 23-го), и я думаю: а не дать ли телеграмму, чтобы написала Дунька еще письмо в Лондон... Эх,-- беда путешествовать женатому человеку.-- А все-таки любопытно,-- и пока не жалею, что поехал, хотя ничего не работаю, и письма -- мое единственное занятие!
Ну, обнимаю тебя крепко. Хорошо, что ты все исполняешь, будь и вперед умна. Свидимся,-- наверстаем разлуку, только будьте все здоровы.
Обнимаю всех: тебя, детей, Петра.-- С. Д. кланяется. В последнем (то есть полученном после всех) письме ты его упрекаешь, а он как раз писал тебе (и не раз).
До свидания
Твой Вл. Короленко.
Сейчас пришел Доброжану7, шлет тебе поклон. Вот это -- человек! Один из тех, о которых, уже не шутя, можно сказать: был бы женщина -- пропал бы. Смотри у меня -- не пропади!
Пиши мою фамилию через К (Korolenko), это облегчает поиски, а теперь все приходится смотреть 2 буквы: К и С (второе письмо оттого и было доставлено позже, что написано Corolenco).

Милые девочки.
Папа ваш едет пока все дальше, смотрит все новые места, людей, города и когда-нибудь вам расскажет много нового. А потом папа будет все к вам приближаться, и вдруг явится у вас. Тогда мы все поедем опять в Нижний, папа привезет Лену, и заживем по-старому. А пока надо, чтобы вы стали совсем здоровые и крепкие, и мама также. Любите крепко дядю Петра и слушайтесь его во всем, о папе не скучайте: папа ваш здоров, и ему нужно еще много повидать. А пока я вас, мои милые девочки, крепко целую.
Ваш папа.

Напишите когда-нибудь письмо бабушке (Ваве) 8. Это папе будет очень приятно,-- и маме тоже скажите, чтобы написала. Я здесь был в гостях в одной семье: у них папа и мама русские, а дети (две девочки и два мальчика) -- англичане и не говорят совсем по-русски!

- - -

Впервые (неполностью) опубликовано в книге "Избранные письма", т. 1, "Мир".
1 Сергей Михайлович Кравчинский (Степняк) (1851--1895) -- революционер, писатель. Перевел на английский язык "Слепого музыканта" (см. 6 том наст. собр. соч., прим. к стр. 216).
2 Ф. В. Волховский (1846--1914) -- судился по "процессу 193-х". В 1889 году бежал из Сибири в Америку. С 1890 года жил в Лондоне, редактировал газету "Free Russia" и издания "Фонда вольной русской прессы".
3 "Знай, настал день спасения" (англ.).
4 Не Борис, а Василий Борисович -- тип святоши в книге Мельникова-Печерского "В лесах".
5 Армия Спасения (англ.).
6 Вильям Бутс -- основатель Армии Спасения (см. 4 том наст. собр. соч., прим. к стр. 479).
7 Константин (Костика) Доброджану Гереа (1855--1920) -- политический эмигрант из России. Писатель, критик, публицист. Лидер оппортунистического крыла румынской социал-демократической партии. Был другом В. С. Ивановского, у которого Короленко с ним встречался.
8 Мать Короленко -- Эвелина Иосифовна.

81
А. С. КОРОЛЕНКО

2/14 августа [1893 г.], Нью-Йорк.
Дорогая моя Дунюшка.
Хотя это письмо на бланке корабля "Урания",-- но, конечно, я пишу тебе уже не с корабля. Вчера (1 августа) мы приехали в Нью-Йорк, сегодня утром я уже бросил тебе письмо, писанное еще на Урании, но уже извещавшее о нашем приезде,-- и сегодня же получил твое письмо. Ты все еще не поставила на нем числа, но на конверте почтовый штемпель 21 июля. По-нашему это выходит 9-го! Здесь оно получено еще 3 августа (нового стиля) и, значит, ждет меня здесь 11 дней, и отвечаешь ты только на петербургские письма. Да, вот какие расстояния и какие времена нас теперь разделяют. Я уже почти забыл, когда мы выехали из Петербурга, столько после этого пришлось увидеть стран и городов, а твой ответ возвращает меня к моменту отъезда. Что делать. Сейчас справился со своей книжкой, в которой аккуратно записываю посылаемые тебе письма, и вижу: так и есть, письмо из Петербурга (последнее) брошено мною в ящик 2-го и против него отметка: вероятно, получится 20-го--21-го... У меня все это размечено очень аккуратно, и вот я знаю теперь, например, что вчера или третьего дня (31 июля или 1 августа по нашему стилю) -- ты уже прочитала мое письмо из Кинстоуна о выезде из Англии в океан. Затем, правда, дней 14 писем моих не будет, но это -- самый долгий промежуток. А мне-то приходится довольствоваться сведениями очень и очень запоздалыми. Впрочем,-- это ничего; все-таки каждое письмо меня надолго утешает. Теперь надеюсь получить в Чикаго. А по получении этого письма -- тотчас напиши еще одно: в Нью-Йорк (New-York, poste restante, V. Korolenko). Так хочется иметь весточку перед тем, как пуститься вновь в океан, она еще поспеет {Мы предполагаем выехать из Нью-Йорка через месяц, то есть к первых числах сентября. Если мое письмо придет к тебе 17--18 и ты ответишь тотчас, то числа 2-го оно может быть здесь. Напиши небольшое, открытое, чтобы было не жаль, если уже меня не застанет и не беда,-- если бы вернулось хоть в Россию.}. Затем напиши хоть несколько слов в Париж. Теперь я все еще удаляюсь, а там стану приближаться и поеду навстречу письмам. Однако, будет о письмах. Сергей Дм. и то посмеивается над моими заботами о переписке. Сегодня мы весь день ходили по Нью-Йорку и отчасти -- Бруклину, видели величайший в мире мост, соединяющий эти два города, любовались еще раз статуей свободы, в руку которой можно входить по лестнице внутри,-- проехались немало и в омнибусах и по железным дорогам, проложенным над улицами. Едешь внизу, а над головой идут поезда. Нью-Йорк не похож ни на один из городов, виденных нами до сих пор. В постройках есть что-то напоминающее Англию и Лондон, но здесь эта саксонская архитектура как будто вырвалась на простор. Дома светлее, веселее, разнообразнее. В Лондоне -- они огромны, до 13 этажей. Но все эти серые закопченные дымом великаны сомкнулись плотно в одну массу и приблизительно все одного роста. Здесь то и дело видишь дома в 15, 16, даже в 17 этажей, узкой башней подымающиеся над 5-ти и 6-ти этажными, которые перед ними кажутся просто небольшими лачугами. Мы приехали в воскресение: как и в Лондоне по воскресениям здесь тихо, лавки закрыты и движения очень мало, и только одни машины свистят и гремят, развозя поезда под землей, на земле, но больше всего -- по воздуху, над головами... И весь воздух полон их свистом и грохотом.
Конечно, на другой же день -- движения и людей оказалось больше, но свист и грохот машин все-таки господствующие звуки. А затем вчера нас поразило огромное участие в уличном движении детей. Это -- целая армия газетных разносчиков. Вчера при нас выпустили в эти потоки уличного движения -- газеты New-York Tribune. Переулок, примыкающий к Tribune buildings,-- был полон мальчишками, и когда мы поехали оттуда в другое место,-- то уже всюду мальчики лет 7--10, 11,-- с кипами газеты мелькали, кричали, вскакивали на подножки вагонов, соскакивали на ходу, ныряя между лошадьми. Соне и Наташе было бы очень любопытно посмотреть, какие здесь бойкие мальчики. В одном месте мы увидели толпу около фонтана. Оказалось, что это два уличных мальчика влезли в платьях в бассейн посередине садика -- плавают там и ныряют, стараясь достать со дна деньги, которые кидали из публики. Платья на них совсем мокрые. Они смеются, их товарищи кричат "ура", публика тоже смеется.
Мы еще не разобрались хорошенько в здешней жизни, не огляделись, ни у кого еще не бывали. А думаем, между прочим, побывать у нашего консула, затем у главного управляющего страхового общества Equitable, к которому у меня есть рекомендации (агенты этого общества -- рассеяны по всей Америке). Читая газеты,-- встречаем разные злобы дня, в том числе и русские. Еще продолжают говорить о русско-американском договоре, и газеты приводят разные мнения, часто весьма неодобрительные по отношению к договору (о выдаче политических преступников). Интересно, между прочим, что некоторые защитники договора, как сенатор Эдмондс, опираются на то соображение, что русская нация недостойна свободных учреждений и вообще,-- что ей достаточен и деспотизм! Хороша русско-американская дружба, с этакими соображениями! Эта же черта -- презрение и к народу, с которым якобы дружат, и -- плохо прикрытое пышными фразами презрение также к ныне существующим учреждениям (годным лишь для полудикарей) -- встречалась, как ты помнишь, также и в отзывах французов! Чорт их возьми с такой дружбой.
Много также пишут о русско-немецкой таможенной войне1. Наконец -- масса происшествий с страшными заглавиями, до которых очень падки здешние газеты. Между прочим,-- в Чикаго был пожар в гостинице, кажется с человеческими жертвами. Так вот имей в виду, если эти известия дойдут и до тебя, что до нас это не касается.
В твоем (ливерпульском) письме ты пишешь, чтобы писать еще месяц на Plojesti, a потом на Тульчу. Поэтому я первое письмо (вчера) послал на Тульчу, но теперь усомнился и пишу опять на Plojesti, может ты еще и там.
Ну, а пока -- до свидания, до следующего письма. Итак,-- сейчас пошли письмецо (открытое) в New-York, a затем-- в Париж (не беда, если в Париж пошлешь и два-три). Из Парижа по приезде дам, конечно, телеграмму (это уже не так дорого, как отсюда). Затем обнимаю вас всех. Эх, бедная Наташенька,-- и у ней заболели зубы. Заставляй их, голубушка, каждый день непременно полоскать, а также после обеда. Если это будут делать,-- наверное боль будет повторяться не так часто.
С. Д. кланяется.
Вл. Короленко.
Петру и Костике мой искренний привет.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 1 "Мир".
1 Таможенная война, возникшая между Германией и Россией в июле 1893 года, закончилась 10 февраля 1894 года заключением русско-германского торгового договора.

82
А. С. КОРОЛЕНКО

6/18 августа 1893 г., New-York.
Дорогая моя Дунюшка.
Сегодня, наконец, выезжаю из Нью-Йорка, в котором сидели так долго бог знает зачем. А в это время чорт нанес на меня interviewer'oв, которые уже и напечатали в здешних газетах не мало глупостей. Начать с того, что из Лондона ранее меня сюда прибыла телеграмма, заявившая, что я эмигрировал и намерен окончательно поселиться в Америке. Появилась эта телеграмма в серьезной газете "New-York Herald" и, конечно, станет известна в России. Чорт знает что! Газета прибавила к этому полуфантастическую мою биографию, взятую не знаю откуда. Впрочем -- неточности несущественны. Краткое известие в том же роде напечатано было в "Tribune", а затем -- в других газетах. Вечером 3-го числа явился репортер "The Sun", но мы уже раздевались, зато 4-го репортер "New-York Times"'a застиг меня, когда я брал в "оффисе" ключ. Результатом нашей беседы явилась статья в газете, которую я тебе при сем прилагаю. Кто-нибудь переведет тебе эту ерунду, которая превосходит наверное ерунду, напечатанную Гурвичем1 о нижегородских делах. Правда, мой собеседник показался мне приличным и неглупым малым. Но, во-первых, мы вели разговор, не понимая друг друга, через переводчика, а во-вторых, оказывается, что эти пошлые заглавия: "Еще новая жертва царя", или "Нувеллист Короленко рассказывает о своих cruel persecutions" (жестоких преследованиях),-- что все это проделывается в газете, независимо от автора заметки, особым специалистом хлестких заглавий. Теперь газета уже в России, и там, конечно, покосятся. Ну, да это что же делать. Не могу же я говорить, что меня не ссылали или что ссылали по суду. А если это по американским нравам считается за cruel persecutions,-- то, во-первых, я не виноват, а во-вторых, это немного похоже таки на истину. Но мне ужасно претит вся пошлость этих заглавий. Ты знаешь, что я не очень склонен жаловаться на судьбу и уж во всяком случае не похож на истомленную жертву cruel persecutions! На вопрос: как я перенес такую дальнюю ссылку, я ответил: вы видите, я здоров. А репортер распространяет эту фразу так: я очень здоров и потому мог перенести. Менее здоровый человек мог бы погибнуть! Ты-то, конечно, сразу увидишь, что это не моя фраза и что я не говорил ничего подобного. А глупо как-то выходит.
Ну, бог с ними. Еще один будет что-то печатать, но этот касался общих вопросов и, хотя плохо, говорил по-русски. Должно быть, нагородит за меня тоже изрядного вздора. Теперь буду много осторожнее. А отказывать сплошь тоже неудобно: здесь репортеру, говорят, нет отказа, и было бы странно встретить отказ именно от своего собрата-писателя.
В Чикаго выезжаем сегодня 6-го. Завтра -- смотрим Ниагару, и я забываю неприятности Нью-Йорка. Послезавтра будем уже в Чикаго. Сергею Дмитриевичу очень хочется проехать на Кубу, а мне очень не хочется путаться больше без толку: хочется посидеть хоть немного где-нибудь, где бы и я мог что-нибудь понимать. А еще сильнее хочется вернуться обратно, к тебе, повидать Петра (говорят, он и до сих пор не говорит иначе, как по-русски!), потолковать с моими девицами. А там домой -- и опять все вместе. Бог с ними, с Европами и Америками! Пусть себе процветают на здоровье, а у нас лучше! Когда мы ехали вначале,-- все отмечали, что лучше у других народов. А теперь все ищем, что лучше у нас. И много у нас лучше. Лучше русского человека, ей-богу, нет человека на свете. И за что его, бедного, держат в черном теле!
Вчера я писал девочкам, а теперь обнимаю Петра и тебя и всех. Напиши Паше.
Твой Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 1, "Мир".
1 Вероятно, И. А. Гурвич, политический эмигрант, издававший в Америке русскую газету "Прогресс".

83
А. С. КОРОЛЕНКО

31 августа/12 сентября [1893 г.], Вудбайн
Голубушка моя.
Судьба, очевидно, против нашего слишком скорого свидания. Утром я отправил письмо, где выражал надежду -- выехать в субботу. А вот теперь вечер того же дня, и приходится сказать: "едва ли". Да, едва ли, потому что, кажется, будет очень интересно, и грех пропускать такой случай.
Пишу тебе -- в маленькой чистенькой комнатке вудбайнского "отеля". В этом отеле в настоящее время -- кажется только и есть, что я с моим спутником, хозяин -- кругленький немец, с лицом, которое только и может принадлежать "хозяину гостиницы" на какой-нибудь немецкой или голландской картине,-- да еще молодой парень, неизвестной нации, очень склонный к беспричинной веселости. Вудбайн -- город, но город особенный. В нем около 30 домов, улицы -- просеки, недавно прочищенные в лесу и посыпанные песком, есть фабрика, есть 2 школы, post office1 и "отель". Не хватает еще -- жителей! Это -- город будущего, американский зародыш еврейского города; кругом -- 66 фарм -- это, так сказать, "деревня". Вопрос состоит в том, разрастутся ли кругом эти фармы, тогда возникнет и город. Если же фармы опустеют, то и городскому "отелю" придется обратиться в руину,-- и круглый "хозяин", провожавший нас с великим почетом по пустой лестнице в пустой коридор верхнего этажа,-- вынужден будет поискать другого места для своих прирожденных талантов. Он, видимо, встретил нас с радостию, как первых ласточек, и долго светил своим фонарем, стоя в комнате и широко улыбаясь, между тем как его помощник, молодой человек неизвестной национальности,-- сочувственно фыркал при каждом нашем слове.
Я уже писал тебе, зачем мы попали в Вудбайн. Это начинающаяся еврейская колония в штате Нью-Джерси, в уезде Сартау. Пенсильванская железная дорога и ее ветка бежит среди мелкого леса, который, очевидно, и жгли и вырубали уже много раз. Но климат здесь благодатный, и лес опять быстро покрывает весь этот необозримый простор. Кой-где видна росчисть -- вроде наших в северных губерниях или в Сибири. На росчисти -- кукуруза, пшеница, или желтеют спелые дыни, или гнутся деревья от персиков. А там опять -- сосна на песке или корявые ветлы на болоте, порой дуб, клен и еще какая-то неизвестная разнообразная поросль. Потом ряды серых домов, просеки, поля. Это "город" -- и кругом фармы.
В 6 часов вечера наш поезд, по обыкновению, с разбегу остановился у одного из таких городов и кондуктор, сообщил, что это Вудбайн. Уже ранее -- на платформах мелькали еврейские лица. Здесь вся платформа была занята черноглазой молодежью, с любопытством смотревшей на нас, двух незнакомцев, оставшихся на их платформе. Очень скоро, впрочем,-- к нам подошел высокий рыжий немец и сказал, что он послан ожидать русского писателя "ein Historiker2". Это именно меня. Он повел нас тотчас же к Сабсовичу, агроному-еврею, новому Моисею этой обетованной земли. Пока мы сделали несколько шагов вдоль полотна,-- наш поезд уже летел, вперед, обгоняя нас, а еще минут через 10 несся навстречу другой, успевший где-то разминуться с нашим. Удивительно это движение, среди далеко еще незаселенной местности,-- и вот где видно, как здесь железная дорога сама создает города н поселения, не дожидаясь, пока ее затребуют поселения уже готовые.
На расстоянии около полуверсты перпендикулярно к железной дороге убежала в лес неширокая просека, и наш провожатый объяснил, что это -- граница города Вудбайна. Город Вудбайн далеко не достиг еще своей границы, и теперь он едва виднелся в сумерках крышами своих домов, среди зарослей. Только на левой стороне заметно высились 2 фабрики и в одной из них зажигались огни. Сегодня рош-гашана, еврейский новый год -- и старики собрались в синагогу, устроенную -- увы! -- на фабрике, которая бездействует пока вследствие общего кризиса. Пройдя еще с Ґ версты, мы свернули направо, и если ты вспомнишь скромные дачки в Петровском, мелькающие из-за редких деревьев, то представишь себе также жилье вудбайнского Иисуса Навина, Марка Сабсовича, который шел к нам навстречу, радушно приветствуя русских гостей...
Это высокий, худощавый человек, с едва заметным еврейским типом, с слабым голосом, обличающим недавнюю болезнь. Роль нового Моисея -- трудная роль: недавно (в феврале) народ божий произвел шум, вроде восстания Дофана и Авирона3, и до сих пор в разных углах Америки среди интеллигентных людей я слышал отголоски вудбайнской истории, причем до сих пор не установилось окончательно мнения, кто прав, кто виноват. Я, может быть, и доберусь до сути,-- во всяком случае очевидно и теперь, что Сабсович -- человек доброжелательный и хороший. Его семья -- из южных евреев (вроде Козловой), и в ней я встретил -- приятельницу и родственницу Евгении Яковлевны4. Меня встретили просто и радушно. Сабсович охотно рассказывает о своих планах и затруднениях, и все, что он говорит,-- просто, разумно и ясно. Сам он окончил одесский университет, потом -- земледельческую академию в Цюрихе. Был управляющим большого имения на Кавказе. Человек дельный, отлично владеющий русским языком, с аттестатом из заграничного учебного заведения,-- он успешно занимался своим делом, и никто не задавался вопросами о его происхождении. Но когда он выписал к себе мать,-- стало ясно, что он еврей -- и скоро пришлось бросить место. Тогда он уехал в Америку. Здесь приходилось очень плохо: с семьей он пробивался уроками, долларов за 10 в неделю, разыскивая занятия по своей профессии. Он рассказывает с большим юмором об этих поисках, причем американцы то и дело спрашивали у него "What is your ambition?" -- то есть какова ваша амбиция? Чего вы добиваетесь? Долгое время он считал нужным отрицать в себе всякую "амбицию" -- американцы пожимали плечами -- и отказывали. А семья была на краю голода, потому что и уроки прекращались. Около этого времени прошел закон, обязывавший штаты заводить образцовые земледельческие фармы и опытные лаборатории. Сабсович разослал во все штаты свои предложения, но без "амбиции" и тут потерял хороший шанс. Наконец, спохватившись, он стал рекомендовать себя учеником знаменитого Майера, у которого действительно слушал лекции. Тогда он получил скромное место на дальнем западе, в Колорадо. Его непосредственным начальником, директором, оказался добродушный ирландец, облегчивший ему первые шаги и вдобавок еще скоро уехавший на 3 недели. Оставшись один, Сабсович заперся в лаборатории, принялся вплотную за химию, проделывал опыты, бил посуду, два-три раза обжегся при неожиданных взрывах и к приезду директора, под давлением необходимости и некоторого страха перед американскими авторитетами -- порядочно вспомнил курс земледельческой химии, которую, правда, слушал на лекциях. Между тем, в городе уже шли толки об ученом, который, во-первых, знает французский, немецкий и даже русский языки, а во-вторых, сидит все время за опытами. Когда директор вернулся, лаборатория пошла в ход -- и Сабсович увидел с удивлением, что он действительно -- единственный человек, сколько-нибудь похожий на ученого, хотя среди его новых знакомых то и дело попадались профессора и академики -- разумеется, американские (в Нью-Йорке есть даже академия чистки сапог,-- не шутя, а танцклассы называются академиями танцев). Вскоре он стал членом всех (многочисленных) ученых обществ, в том числе политико-экономического и, когда, вспомнив несколько школьных лекций и кое-что прочитанное по этому предмету у Смита, Милля и Маркса,-- он прочел несколько лекций, то слушатели были искренно поражены его эрудицией.-- О дис ис ссайнс! (это наука!) -- говорили восхищенные слушатели, а газеты штата Колорадо громко трубили о великих научных открытиях молодого ученого (революшеи оф ссайнс!). Сабсович, и действительно дельный человек,-- здесь увидел себя выросшим в целую знаменитость и вскоре получил выгодное предложение -- профессуры в соседнем штате.
А в это время -- ему написали из Нью-Йорка, предлагая стать новым Моисеем. Ты знаешь южных евреев,-- это уже не талмудисты, не хасиды, не западные евреи из черты оседлости. Сабсович же -- студент и европеец -- давно отстал от еврейской среды. Но всякое гонение -- сплачивает, и в сыне еврейского племени сердце откликнулось на этот призыв. Он бросил уже обеспеченное место и поехал в Нью-Джерси.
-- И вот теперь -- окончательно, кажется, потерял силы и здоровье,-- закончил он...
Что выйдет и что вышло до сих пор -- увидим после. А пока я должен сказать, что здесь евреи вообще производят даже и в общем впечатление гораздо более приятное. Молодые люди -- крепче, мужественнее. Смешные движения и наружность -- стирается, сливаясь с общим тоном. А семья Сабсовича -- из ряду вон. Особенно поразила меня старшая дочь, девочка лет 10, красавица, чисто южного типа, уже изъездившая с отцом Европу и Америку. Эта девочка учится в школе старшего возраста, а сама учит, в качестве помощницы учительницы,-- в младшем классе. Все опасения матери, все заботы семьи, весь ужас надвигающейся нищеты и все надежды -- все это уже знает это детское сердце, и все это светится в этих еще детских глазах, когда она смотрит на отца, рассказы которого то и дело прерываются кашлем.
Часов в 9 мы попрощались до завтра и отправились в свой отель, где нас уже ожидал хозяин... Вечер темный, чисто южный. Дорога чуть белеет под ногами, в спящем лесу стрекочут какие-то кузнечики, вроде крымских цикад, какая-то неизвестная мне птица оглашает тишину ночи неизвестным мне криком. Все спит. Чуть видно мерцают красные фонари железной дороги. Огни на фармах погасли,-- сельские жители и здесь ложатся рано, но в городе еще виден десяток светящихся окон. Нас провожал брат Сабсовича, крепкий и энергичный человек, средних лет, совершенно не похожий на еврея. Он жил в станице Прохладной, в Терской области, говорит с сильным малорусским акцентом, не без юмора, и с увлечением вспоминает о Кавказе. Там он занимался хлебной торговлей, отлично изучил все ее приемы и сжился с казаками до такой степени, что когда ему объявили, чтобы он уезжал (в 24 часа, по обыкновению), то станица составила приговор и ходатайство, чтобы его оставили. Он явился к Каханову (атаману Терской области). Тот спросил -- в чем дело.
-- Не дают жить в станице.
-- Как не дают жить? Почему?
-- Я еврей.
-- А! Вот какой ты чудак. Я вот и не узнал, что ты еврей, а ты хлопочешь! Прими православие и оставайся!
Повернулся и вышел. Сабсович переехал в "черту оседлости", но здесь не житье человеку непривычному,-- и он уехал в Америку и здесь -- корчует пни и пашет землю. Он очень живо описывает положение человека, распоряжавшегося у себя очень трудным и очень сложным делом и вдруг почувствовавшего себя дураком, без языка, без дела, с одними только руками и даже без головы... Положим, он не пропадет. Он очень силен, привык к тяжелой работе, смышлен и уже здесь устраивает водопроводы и все, требующее смекалки и искусства. Однако все-таки очень трудно -- с семьей, в незнакомой стране приучаться к незнакомой работе. И зачем все это? Легко поверить, конечно, что теперь на его месте и на месте других удаленных евреев -- на нашем юге водворились греки и другие хищники, не лучше, если не гораздо хуже евреев -- и вдобавок освобожденные от конкурентов. А мы рассеяли по свету целые толпы раздраженных людей, которые разносят с собой вражду и непримиримую обиду...
Как бы то ни было,-- я пишу тебе это письмо в пустом отеле: светло, пусто и чисто,-- и, однако, вот сейчас мелькнула и скрылась тотчас же блоха -- первая блоха, какую я видел в Америке... Бог с ней! А в соседней комнате кидается и стонет мой спутник, человек той же расы и потому нервный и беспокойный. В окна глядит тихая ночь, не прерываемая даже грохотом поездов близкой железной дороги. Кажется,-- ночью их ходит мало по этой все-таки пустынной ветви... И великий праздник -- новый год -- спускается над несчастным приютом вечно гонимого племени, разбивающего новые кущи в далеком углу Нового света...
Завтра, часов в 8 за нами зайдет Сабсович -- и мы пойдем по фармам. Он предлагает еще проехать подальше на фармы уже существующие, основанные частной и личной инициативой. Оказывается то, что я предполагал a priori,-- Сабсович подтверждает из собственных наблюдений. Было бы лучше селить евреев не колониями, а помогать им основывать отдельные фармы. Процент удач в этих предприятиях гораздо больше. Впрочем,-- пора спать, уже первый час и завтра -- за работу. Кажется, действительно стоит отсрочить отъезд дня на 3--4,-- и поездить по фармам, повидать Израиля в новом искании земли обетованной.
Спокойной ночи!
Твой Вл. Короленко.

P. S. 2 сентября.-- Вот уже 3-й день я здесь и все-таки сегодня выезжаю в Н.-Йорк. Таким образом -- может быть, удастся все-таки выехать 4-го. А интересно!

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 1, "Мир".
1 Почтовая контора (англ.).
2 Историк (нем.).
3 Библейское предание.
4 Евгения Яковлевна Козлова, нижегородская знакомая семьи Короленко. Отбывала административную ссылку в Красноярске и Минусинске вместе с родными Короленко.
84
А. С. КОРОЛЕНКО

4/16 сентября [1893 г], La Gaskogne.
Дорогая моя Дунюшка.
Наконец, я опять на пароходе и еду -- к вам. Сам удивляюсь своему чувству -- необыкновенной радости, в ту минуту, когда, наконец, последний узелок оказался на пароходе и я твердо ступил на палубу. Это было около 7 часов утра. Я думал было еще вчера перебраться на пароход с вечера, но ко мне пришли знакомые, и я должен был еще посетить знакомых,-- поэтому решил переночевать еще на своей квартире (18 Str. East, 207, записываю для памяти, -- комнаты отдает русский мистер Беляков). С вечера дождь лил ливмя и грохотал гром, светя от времени до времени в наши окна. Я нарочно долго читал газеты в своей спальне. Ты знаешь, что я всегда просыпаюсь тем раньше, чем позже засну. И действительно, в половине шестого я уже одевался и возился с вещами, в полутьме дожливого утра, когда заспанный, в длинной ночной рубашке, M-r Belakoff постучался в мою комнату. All right! Я все боялся с вечера: вдруг проснешься к часам -- 8. А в 8 часов пароход уже уходит, пользуясь временем начинающегося отлива! В 6 Ґ я уже вышел с двумя узелками в руках на улицу, еще только просыпавшуюся для движения. По нашей улице ходит конка, это здесь как-то даже странно, наряду с элеваторами, по которым летят поезда, и cable-coch'ами,-- тоже поездами, движущимися по канату. Я сел, сказал для верности кондуктору: "French-line?" -- Он мне ответил: "Jes, sir",-- и в меня вступило сразу чувство радостной уверенности, что я, наконец, на настоящей дороге. Не знаю, каковы покажутся мне теперь наши конки, но здесь эта конка давала впечатление первобытности и захолустья. Вот, наконец, мачты, целый сумрачный лес, затянутый туманом. Я хочу выходить, но какой-то американец, мой сосед, останавливает меня за руку. Not here! (не здесь). Они вообще сдержанны, но чрезвычайно обязательны. Он слышал мой разговор с кондуктором, и когда мы вышли, очень любезно указал мне среди других темный фасад пристани "френч-лайна"...
Незадолго перед отходом -- я увидел среди публики знакомую фигуру. Это один из наших соотечественников, не успевший попрощаться вчера, поднялся так рано, чтобы проводить счастливца, едущего на родину. Мы крепко обнялись. Мне было так невыразимо жалко этого одинокого человека, остающегося на чужбине, в то время как я весь переполнен радостью возвращения... Звонок, спускают посторонних, подымают блоками сходни, и на них торжественно уносится от нас пристанской матрос,-- последняя связь наша с берегом порвана. Огромный пароходище тихо тянется вдоль пристани. Мелькают заплаканные лица, машут платками, около меня какие-то две девушки стараются смеяться, но вместо этого плачут, между тем как какая-то старушка обливается нескрываемыми слезами, на берегу. Еще минута -- и только юмористические физиономии ирландцев, выглядывающих из угольных люков на пристани, смотрят на нас совсем близко. Публика кидается к концу пристани, машут шляпами, кричат -- а мы уже в заливе,-- и моя радость, на время омраченная прощанием с последним из виденных мною русских американцев,-- вновь овладевает мною с прежней силой. А между тем, трудно представить себе более тусклое, слезливое и печальное утро. Залив в тумане, мачты как будто намокли и набухли от сырости, пароходы проплывают, будто вялые от невысказанной печали, статуя свободы рисуется чуть заметным серым пятном, со своей приподнятой рукой, а впереди, куда нам ехать, клубится мутная туча, из которой то и дело молнии падают в море. Вдобавок, свисток у Gaskogne -- удивительно тягучий и унылый. Я легко представляю себе, как он должен отзываться в сердце этой бедной старушки, отправившей двух дочерей в далекий путь,-- но мне все-таки радостно. Я не спал почти всю ночь, но мне не до сна... Еду, еду!..
Теперь уже 11 часов утра, туман как будто расступается, но ненадолго. Полоски американской земли еще чуть-чуть зарисовываются на юго-западе. Погода сверх ожидания -- тихая, но едва ли надолго. Все говорят мне, что это время самое бурное -- легко встретить равнодейственные штормы.

7 сентября.
Вот уже 4-й день путешествия, завтра уже пойдем вторую половину. Погода туманная, сырая. Сегодня мы миновали нью-фаундлендские мели и густой туман, окружавший нас более 2-х дней,-- теперь почти рассеялся впереди, а назади остается в виде густой пелены, лежащей на горизонте. Чувствую себя превосходно, хотя... первый день, который я тебе описывал такими радостными чертами, кончился не вполне благополучно. Усталость от сутолоки последних дней и бессонная ночь перед отъездом,-- все это отразилось на мне довольно сильно. А так как вдобавок очень скоро пароход стало покачивать, то я и не заметил, как ко мне подкралась морская болезнь. Голова у меня кружилась от бессонницы и усталости, потом я писал тебе письмо и под конец почувствовал усталость еще сильнее, пошел к себе в каюту и проспал часа 3, до обеда. За обедом совершенно внезапно "подкатило" так решительно, что я сказал только своим соседям (русские инженеры с женами),-- "однако, я обедать не стану",-- и выбежал на палубу, к борту. Потом опять прилег в салоне, а когда раздевался в каюте,-- то Нептун вновь накинулся на меня. В свое оправдание могу сказать только, что мою участь разделила половина пассажиров. На другой день проснулся с головной болью, но уже к вечеру боль прошла, и все остальное время чувствую себя превосходно. Хожу целые дни по сырой палубе, вдыхаю соленый ветер -- и, как видишь, не спускался вниз эти дни, даже чтобы написать тебе.-- Идем без приключений. На второй день ненадолго стояла ясная, хотя и довольно ветреная погода, и мы видели вдали фонтаны, пускаемые кашалотом.

8 сентября.
Свирепая качка. Море темно, небо темно, палубу поливает сверху дождем, -- снизу то и дело волны лезут на палубу, светясь белой пеной. Ветер холодный, сырой. Я сидел долго наверху, под стеной, а теперь спустился, чтобы сказать вам всем спокойной ночи. Я смотрел на море и все думал, что-то делают все мои близкие. Теперь девочки уже спят давно и не знают, что папка думает о них -- на темном и бурном море.

13 сентября.
Пишу это письмо в половине второго ночи,-- в Париже. Часа в 4 нас высадили в Гавре, часов в 6 мы тронулись оттуда и вот уже часа 2 -- путались с багажом и розысками гостиницы. Я говорю "путались", потому что мы остановились здесь вдвоем. Не с С. Дм.,-- который пока еще в Америке, а с Николаем Еремеевичем Агапеевым, бравым полковником и добродушнейшим русским человеком из Гельсингфорса, с которым познакомились на пароходе. Нам рекомендовали H?tel Terminus,-- в одном здании с вокзалом, но так как вся публика с экспресса,-- привезшего нас из Гавра,-- столпилась в приемной, то комнаты быстро расхватали, и нам остались уже 2 мансарды, где-то очень высоко, в 7 этаже, под крышей, от коих даже воин -- Агапеев пришел в ярость. Затем мы разыскали H?tel du Calvados, и полковник занял два номера. Один в 5 франков он взял себе, другой рядом в 4 франка назначался для меня или наоборот. Но когда я первый пришел с вещами и разговорился с хозяином, то он, во-первых, выразил восторг от моего французского диалекта, а во-вторых, объявил, что parce que ce monsieur parle tr?s bien fran?ais et puis il reste pendant une semaine,-- je vais lui donner une excellente chambre pour 4 francs1. Я мог бы возгордиться такими ощутительными успехами во французском языке, если бы не видел, что тут же пришел еще voyageur2, который поговорил ? part3 с плутоватым французом и получил комнату, назначенную для меня. Правда, впрочем, что и моя оказалась очень порядочной, если только здесь нет инсектов. Мой спутник отлично объясняется наполовину или даже на три четверти по-русски, и может статься, что хозяин действительно обрадовался, видя во мне человека, объясняющегося довольно сносно и не прибегающего к жестам, тогда как полковник притащил буквально за руку прислужника на вокзал, будто турецкого пленника. Как бы то ни было,-- последних два дня на море были так хороши, что я расстался с палубой La Gaskogne -- с истинной грустию,-- но теперь,-- первые же шаги в Париже навеяли на меня необыкновенную веселость, и мне не хочется спать. Да и Париж, кажется, тоже еще не думает спать: на улицах движение и огни, рестораны открыты, и полковник скитается где-то, разыскивая (по-русски) содовой воды... Отель наш небольшой, с невзрачным входом, с узкими коридорами, с узенькой винтовой лестницей, с огромными кроватями и с старинными гравюрами из Вальтер-Скота...4

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 1, "Мир".
1 Поскольку этот господин очень хорошо говорит по-французски и остается здесь на целую неделю,-- я хочу дать ему за четыре франка превосходную комнату (франц.).
2 Путешественник (франц.).
3 Стороной (франц.).
4 Письмо обрывается: рано утром 14/26 сентября Короленко получил телеграмму о смерти младшей дочери Лены, оставленной им у А. С. Малышевой в деревне. В тот же день Короленко выехал из Парижа в Румынию.

85
А. С. МАЛЫШЕВОЙ

[14/26 сентября 1893 г.], Париж.
Саша, милая...1 моя.
Знаю. Милая моя. Тебе не менее тяжело, чем теперь мне. Сейчас только получил телеграмму. Еду сейчас же из Парижа к Дуне. Вероятно, уже похоронили мою девочку2. Пожалуйста, будьте добры с кормилицей3, пусть у нее останется только доброе чувство, как память о нашей милой девочке. Как она плакала, когда прощалась со мной. Твоих детишек и Сергея крепко обнимаю. Милая Шурочка, сколько мы тебе доставили горя.
Твой Володя.

Кормилицу все-таки не отправляйте одну. Я напишу, как быть. Может, приеду сам взглянуть на могилку и на то место, где мы прощались с Леной. Скажите кормилице, чтобы она помнила Лену и не беспокоилась о себе. Для нее все будет сделано, что надо. Боюсь, что одна она растеряется в дороге. Нужно, чтобы никто не потерял ничего из-за того, что знал и был с Леной.-- Сделайте от меня для детей в Дубровке что-нибудь. Для бедных деток.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. I, "Мир".
1 Край письма оторван, и одного слова на автографе нет.
2 См. прим. к предыдущему письму.
3 Няня ребенка, бывшая раньше его кормилицей. Девочка умерла, заразившись от своей няни дизентерией.

86
Э. И. КОРОЛЕНКО

14/26 сентября [1893 г], Париж.
Мамашенька, дорогая моя, милая. Еду сейчас в Румынию. Дуня ничего не знает о Лене. Не знаю, знаете ли и вы, телеграмму Мани перепутали. Одно ясно, ужасно и неопровержимо: Леночки нет. Милая мамашенька,-- не знаю, хорошо ли я делаю, что так прямо пишу. Может, и от Вас еще скрывали,-- но ведь надо же узнать правду, все равно не скроешь. Что тут томить. Леночка моя, как она плакала. Милые вы мои, что ж делать, ты, Машинка, сама знаешь хорошо, каково мне теперь. Ну, ничего. Еду сегодня же из Парижа в Румынию. Обнимаю вас крепко,-- милые вы мои, так тяжело.
Володя.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 1, "Мир".

87
Э. Л. УЛАНОВСКОЙ

31 октября 1893 г., Нижний-Новгород.
Дорогая Эвелина Людвиговна.
Очень рад был получить от Вас хотя и не особенно-то радостное письмо. Ну, да все-таки узнали мы из него, что Вы живы, более или менее здоровы и уже не в тюрьме. Слава те господи и за это. А главное, я надеюсь, что теперь хоть изредка можно обменяться письмом, что до сих пор не клеилось. Отчего? Отчасти виноват и я, отчасти и Вы, но кажется главное,-- условия. Теперь,-- вчера только вернувшись из дальнего путешествия (в Америку!),-- я принялся за кучу писем на столе, ждавших моего возвращения,-- и быстро различил на одном из конвертов знакомый и характерный Ваш почерк (надо отдать Вам справедливость,-- другого такого почерка не найти!). И вот, сегодня уже пишу Вам. Поступайте и Вы так же,-- и может быть, наша переписка опять установится и Вы не станете думать, что я забываю старых друзей. Напишите мне для первого (или, вернее, для второго) раза -- с кем Вы живете в Вашей юрте, кто Ваши товарищи, имеете ли газеты и журналы и вообще -- побольше подробностей о Вашей жизни. Вы знаете, что я и сам -- Ваш земляк по Якутской области, и что меня не перестало интересовать все, касающееся лично Вас,-- в этом прошу мне верить. Ко всему этому если еще прибавите какие-нибудь сведения об общих знакомых,-- буду очень благодарен.
Чувствую, что, упомянув о своем путешествии в Америку, -- вызываю в Вас, обитателях Вилюйских наслегов,-- невольную зависть и невольные вопросы: что же там, интересно, хорошо, превосходно. Подробные ответы надеюсь прислать Вам в виде оттисков своих статей, которые думаю напечатать в более или менее близком будущем, а пока вкратце: интересно, это правда. Хорошо? Да, хорошо -- для американцев. И все-таки, если бы мне лично предложили жить в Америке -- или в Якутской области (разумеется с правом приличного передвижения),-- поверите ли Вы, что я бы вероятнее всего -- выбрал последнее. Плохо русскому человеку на чужбине и, пожалуй, хуже всего в Америке. Хороша-то она хороша и похвального много,-- да не по нашему все. Вот почему там русский человек тоскует больше, чем где бы то ни было, в том числе и такой русский человек, который знавал Якутскую область.
Впрочем, для меня лично, эти американские впечатления омрачены тяжелым горем: у меня умерла в мое отсутствие маленькая дочка, около 2-х лет, маленькое создание, исчезновение которого принесло мне и всем нам огромное горе. Ну, да это бывает всюду и со всеми и к делу не идет.
Живу я по-прежнему в Нижнем-Новгороде (для адреса этого достаточно) и по-прежнему работаю на тощей ниве нашей российской прессы. На днях надеюсь послать Вам свою новую книгу, озаглавленную "В голодный год",-- это история моих скитаний по одному из голодных уездов нашего края, а также история уездного междоусобия на этой почве. На днях только книга эта вышла из цензурного чрева китова и еще не поступила в продажу. Полагаю, что Вы получите ее почти одновременно с тем, как она появится в книжных магазинах Петербурга. Это я Вас вперед подкупаю ввиду сухости и малого интереса этих серых картин.
Кстати еще: Вы когда-то интересовались переводом Шильонского узника на малорусский язык1. Было это так давно, что Вы, быть может, и забыли; история этого перевода следующая: во-первых, я послал его в Киев одному малороссу-писателю. Он ответил, что перевод очень хорош, но -- странное дело: у нас теперь можно печатать по-малорусски оригинальные произведения, а переводов -- нельзя. Поэтому и байроновская поэма у нас печататься не может. Он обещал похлопотать и прочее -- но до сих пор я так ничего и не знаю. Наведу еще раз справки, да может, кстати, и это распоряжение уже отменено. Несомненно одно,-- что перевод прекрасный.
Ну, а пока жму руку и желаю всего хорошего. Жена кланяется. Мой привет Вашим товарищам,-- привет бывшего якутянина.
Вл. Короленко.

- - -

Полностью публикуется впервые.
Эвелина Людвиговна Улановская (по мужу Кранихфельд) -- знакомая Короленко по Березовским Починкам (см. 7 том наст. собр. соч., прим. к стр. 45).
1 См. письмо И. В. Лучицкому от 25 января 1893 года.

88

Б. Н. СИНАНИ

7 января 1894 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый Борис Наумович.
Вероятно, Вам уже известны печальные обстоятельства, сделавшие поездку Глеба Ивановича к нам далеко не удачной. Сначала дифтерит у моей девочки, дезинфекция квартиры по ее выздоровлении, потом скарлатина в семье моей сестры, смерть ее сына, опять новые заболевания,-- все это не позволило мне отдать Глебу Ивановичу ни столько времени и внимания, сколько бы было нужно, ни -- соответствующего настроения. Правда, все это не произвело на него и того вредного, угнетающего влияния, какого я опасался: он в такой мере поглощен каким-то внутренним процессом, в нем происходящим, что уже меньше откликается на внешние обстоятельства, прежде овладевавшие им слишком, быть может, сильно для его здоровья. Он уезжал от нас, кажется, не хуже, чем приехал, но, признаюсь, этот постоянный шопот, эти внезапные и беспричинные "отлучки" куда-то в себя, среди общего разговора -- меня пугают. Мне казалось сначала, что он молится, потом приходилось расслышать отдельные фразы обыденного содержания, как будто он старается дать себе отчет в том, что говорится или о чем он вспоминает. Под конец явилась у меня еще одна догадка: не беседует ли он с "инокиней Маргаритой" и с каким-то еще мудрым "старцем", передавая им, существам другого мира, -- содержание мыслей и разговоров, происходящих в нашем мире. Впрочем, Вам это все, наверное, лучше известно, так как Вы наблюдали его долго и дай бог, чтобы Вы были правы в Ваших надеждах. Я же хочу сделать лишь небольшую поправку к письму Саши1. Глеб Иванович вовсе не ругает Колмова. Наоборот, он на все мои вопросы, а иногда и без вопросов -- он отзывается о Колмове самым лучшим образом, считая, что все, работающие в Колмове,-- работают с любовью... "Любовь... удивительная",-- повторял он много раз, с обычным своим выражением. Внешнее устройство тоже хвалит, а о Вас говорит, что с Вами связана вся его жизнь. Но тем не менее -- свое внутреннее состояние у Фрея2 он считает моментом наибольшего (мистического) просветления, исчезнувшего в Колмове или, по крайней мере, ослабевшего. Он сообщал мне даже, что у Фрея ему "было дано" проводить особым образом дыхание по всему организму, вследствие чего он был близок к полету. Таким образом и в этом случае -- внешние условия жизни и отношения к людям для него отступают на второй план, а на первый выдвигается внутренний процесс, которому он придает особенную цену.
Вы знаете, конечно, что он уехал отсюда 2 января, и у меня не хватало духу -- останавливать, так как, при описанных обстоятельствах в особенности -- мы ничего не могли дать ему полезного, и я рад, что, по крайней мере,-- его положение у нас не ухудшилось.
Что-то будет дальше? Он мечтает о поездке в Тару 3,-- может быть, это и хорошо.
Простите, впрочем, что отнимаю у Вас время сообщением мелочей, которые Вам наверное давно известны, и позвольте от души пожать Вашу руку. Мы все глубоко благодарны Вам за Ваши усилья -- вырвать у страшной болезни этого всем дорогого человека. Дай Вам бог успеха во всем.
Искренно уважающий
Вл. Короленко.

- - -

Публикуется впервые. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Борис Наумович Синани (1851--1920) -- врач-психиатр, заведовал земской колонией для душевнобольных в Колмове, близ Новгорода, где лечился Успенский.
1 Сын Успенского -- Александр Глебович.
2 Лечебница для душевнобольных д-ра Фрея в Петербурге.
3 Тара, Тобольской губернии, место политической ссылки. Успенский выражал желание пожить среди ссыльных.

89
В. А. ГОЛЬЦЕВУ

11 марта 1894 г. [Н.-Новгород].
Дорогой Виктор Александрович.
Принимаюсь за ответы на твои вопросы, а ты прости их необстоятельность и краткость. Дальнейшее течение повести "Прохор и студенты"1 должно было представить два смежные типа тогдашнего студенчества: "старый" -- представителей широкой натуры, вольного размаха, разгула с оттенком "нигилизма" и "писаревского" реализма и нарождавшееся в молодежи стремление к общественным идеалам в форме народничества. Прохор попадает случайно в среду студентов и испытывает на себе влияние этой среды, которая в свою очередь видит в нем "сына народа" и в этом качестве возлагает на него какие-то наивные и неясные ожидания. Прохор исправляется, перестает жульничать, нанимается на работу в академии, усердно чистит дорожки в парке и на Выселках, в промежутках выучивается читать. Все это обращает на себя внимание его собственной среды. В первых главах я изобразил уже ту, чисто русскую терпимость, с которой Выселки относились к подвигам Прошки на перекрестке. Но та же среда не может простить ему его нового "поведения", которое кажется ей, выражаясь по-нашему,-- "тенденциозным". Он не жульничает,-- почему? Он перестал пить, не участвует в кулачных боях. Почему? Он начинает читать книжки и отпускает не без важности разные сентенции насчет обывательских безобразий... Все это кажется "неспроста", все это заставляет задумываться и даже бесхитростного обывателя... Этим чувствам придает окончательную форму выселковский политик, жандарм, обязанный "следить" за студентами и по-своему исполняющий эту обязанность. Он в кабаке организует отряд добровольцев, которые доводят до его сведения о каждом слове и движении Прохора и его новых знакомых. Прежний жулик -- Прошка, свободно отправлявший свою профессию при благодушной снисходительности односельцев и пользовавшийся репутацией доброго малого и вполне "благонадежного" обывателя,-- теперь окружается совершенно особенной атмосферой, в которой и назревает гроза. Необходимо только "публичное обнаружение" неуловимого вредного влияния -- и гроза разразится. Она тоже не заставляет себя ждать. Около академии происходят маневры войск. После жаркого боя возвращается отряд гусар, и полковник, выехав из тучи пыли, едет по тротуару. Прошка, на обязанности которого лежит чистка дорожек и тротуаров в этой местности,-- загораживает ему дорогу и, не различая в запыленном кавалеристе важного начальства,-- требует, чтобы он съехал с тротуара. Когда тот хочет продолжать путь,-- Прохор схватывает коня под уздцы и сводит на дорогу. Тогда Прошку окружают несколько конных гусар, и слободка видит воочию осуществление своих предсказаний: Прошка идет по улице под грозным конвоем. Его приводят к старосте, и здесь полковник, спешившись, пишет, положив бумагу на седле, несколько слов, требуя для Прохора примерного наказания. Затем отставший отряд исчезает в туче пыли, а Прохор остается.
В слободке собирается сход,-- судят Прошку. Обвинительным актом служит записка полковника, на которой неразборчиво нацарапано несколько слов. Сход -- у избы старосты под открытым небом. Невдалеке два-три студента, принимающие участие в судьбе Прошки, с другой стороны -- жандарм, принимающий в той же судьбе участие с своей точки зрения. Все происходящее должно подтвердить и укрепить эту точку зрения. Прошка оправдывается. Он говорит о том, что полковник не имеет никакого "полного права" ездить по тротуарам, которые назначены для пешеходов. Сход в других обстоятельствах, может быть, и согласился бы с этим, и кое-какие голоса раздаются в том же смысле (что "политик" относит тотчас же насчет "вредного влияния"), но "лучшие люди" -- лавочник, трактирщик, два-три мужика побогаче и безличная масса находят, что Прошка слишком высоко о себе понимает, думая, что он может быть прав в столкновении с таким важным начальством. Наконец, слободка привыкла уже к тому, что в таких случаях, когда "важные лица" требовали удовлетворения, Прошка многократно и добровольно становился очистительной жертвой, вынося наказание с шутливым цинизмом отчаянного и потерявшего стыд человека. Теперь не то. У Прошки явилось откуда-то чувство собственного достоинства,-- как один из результатов тенденциозного влияния "кружка". Он настаивает на своей правоте, отказывается подчиниться решению схода и на убеждения иконописного старца, местного лавочника, человека уважаемого и строгого,-- принести себя, наконец, в жертву за мир, который не может не удовлетворить оскорбленное начальство,-- предлагает, если он считает нужным, самому лечь под розги. Это переполняет чащу, на Прошку кидается староста и приказывает привести неоформленный даже приговор в немедленное исполнение. Прохор защищается, один из зрителей студентов -- прежнего типа, атлет и забубённая головушка, не раз вступавший в единоборство с "прежним Прохором", когда оба пьянствовали в местных трактирах,-- кидается на помощь Прошке, и вдвоем они разносят сход; освобожденный Прошка скрывается в студенческую квартиру, в слободке волнение, а жандарм, которого я имел в виду изобразить человеком вполне добросовестным, правдивым и искренно убежденным в зловредности всего, что связано с самим именем "студента", пишет донесение по начальству, с изложением, совершенно точным, всего происшедшего. Совершенно понятно, что теперь уже возникает весьма серьезное дознание, атмосфера, окружавшая Прошку, сгущается и насыщается электричеством. В одну прекрасную летнюю ночь, полную чарующей прелести, одну из тех ночей, которую молодость населяет смутными ожиданиями и волшебными грезами,-- в академию являются "власти", начинается какое-то таинственное движение по дачам, в которых видны огни и движущиеся фигуры,-- и коляска за коляской исчезает в ночном сумраке, под робкий шопот притаившихся в палисаднике и меж деревьями выселковцев. Прохор прокрадывается к окнам своих друзей, но его уже ждут. Ночной воздух оглашается криками: держи! лови! Прошка кидается в парк, некоторое время там слышны еще голоса преследователей, но их немного, и Прохор, страшный, с корягой в руках -- обращается против них, и они бегут...
После этого спустя год,-- на перекрестке двух дорог, известном по началу рассказа,-- опять появляется Прохор в прежней роли. Теперь он уже не щадит "своих односельцев". Первый подвергается ограблению лавочник, вторая жертва -- жена жандарма, возвращавшаяся из города с покупками. Если нужно было еще какое-нибудь доказательство "вредного влияния" студентов на Прохора -- то теперь оно налицо, в тенденциозности этих его грабительских подвигов. Впрочем, убежавши в тот вечер, он долго скрывается в Москве с прежними товарищами ночных подвигов -- и судьба уже больше не сводит его со студентами "кружка", которых жизнь идет уже другими своеобразными дорогами.-- Вот тебе остов этой истории, многие эпизоды которой уже написаны, но, как видишь, в целом это история нецензурная еще на долгое время. На этой канве я хотел нарисовать то наивное полумистическое настроение народнических кружков молодежи, которое, храня здоровое зернышко истины в глубине,-- в целом все-таки не могло бы выдержать ближайшей же проверки в столкновении с действительностью и которому лишь своеобразное, тревожное и подозрительное настроение отчасти среды, но еще более -- властей, могло придать значение и возвести его в серьезное политическое "происшествие" нашей жизни. Я очень жалел в то время, что отдал начало повести, когда конца еще не было, тем более, что первоначальная рамка небольшого эпизода неожиданно для меня раздвинулась. Но все же я много написал, когда получил известие, что у вас потребовали, чтобы рассказ был представлен зараз и подвергнут просмотру. Я сам оглянулся на повесть с цензурной точки зрения, и у меня опустились руки. Очевидно, -- пройти это не могло... Теперь я все чаще возвращаюсь мыслью к своему Прошке и непременно его закончу,-- будь с ним, что будет. Впоследствии бостонская книгопродавческая фирма Little Brawn and C°, издавшая перевод моих рассказов, предложила мне окончить Прохора для них. Но писать для перевода -- это не то, что писать для своих читателей. А во-вторых,-- другие темы и другое настроение отодвинули эту тему.
Ты спрашиваешь затем, отчего у меня "нет женщин" в моих рассказах? Не знаю, что тебе ответить. Прежде всего это не совсем точно: у меня есть женщины. В "Слепом музыканте" мать и Эвелина, Раиса -- в "Ат-Даване", Оксана -- в "Лес шумит", не считая более еще эскизных фигур в рассказах "За иконой" и детских ("В дурном обществе" -- Маруся, и -- "Ночью"). Думаю, вопрос разрешается другой постановкой: я не избегаю, конечно, женских фигур (теперь у меня почти готов вчерне рассказ "Груня"), но я не брал до сих пор сюжетов, где женщина играет главную роль, как женщина. Почему это так вышло,-- объяснять не берусь. Отчасти играют тут роль, вероятно, те же обстоятельства, по которым, например, и Глеб Иванович Успенский почти не трогал этих сюжетов. Внимание направлено на другие стороны человеческих отношений. Должен сказать только одно,-- что это не по какому-нибудь предвзятому взгляду на тот или другой сюжет. Так пока выходит.
Как я смотрю на задачи искусства и процесс творчества? Я не мало думал об этом предмете, но и теперь затрудняюсь высказать результаты, к которым пришел, в краткой, по крайней мере, формуле. Покойный Чернышевский говорил2: красота присуща явлениям природы, мы только слабые копиисты, подражатели, и потому явление всегда вышеизображения. Отсюда -- стремление к реальной правде, как к пределу. Гюи де Мопассан находил, что художник -- творит свою иллюзию мира, то, чего нет в действительности, но что он создает взамен того, что есть. Когда я думаю об этом предмете, мне всегда вспоминаются эти два полярные мнения. Мне казалось всегда, что Чернышевский не совсем прав: художественное произведение, то есть изображение,-- само есть явление природы, и как таковое -- оно всегда равно всем остальным явлениям. Вырос цветок,-- прекрасное произведение природы, явление. Он отразился в ручье,-- новое явление и тоже хорошо. Написано по этому поводу стихотворение. Но разве это, как явление, хуже цветка и ручья? Блеснула молния, загрохотал гром. Прекрасное и величавое явление природы. Раскаты отражаются в ущельях... Но те же раскаты звучат в душе человека, отражаясь целым рядом ощущений. И вот мы силой воссоздающей способности сами вовлекаемся в круг этих явлений. Мы видим эту человеческую душу, в которой отразился гром и небесные огни... Разве это не новая совокупность "явлений" природы, в новом осложнении только. Теперь дальше: мнение пессимиста Мопассана. Может ли быть "иллюзия мира" без отношения к реальному миру? Очевидно, нет. Нужно соединить в одно два эти элемента. В художественном произведении мы имеем мир, отраженный, преломленный, воспринятый человеческой душой. Это не просто беспочвенная иллюзия,-- а это новый факт, новоеявление вечно творящей природы. -- Дух человека вечно меняется. На одну и ту же старинную башню -- каждое поколение смотрит новыми глазами. Но и природа вечно меняется,-- отсюда ясно, что область художественного творчества, во-первых, бесконечна, во-вторых, находится в вечном движении, создавая все новые комбинации, которые сами, как совокупность "явления" и отражающего явления человеческого духа,-- суть живые явления природы.
Теперь, если допустить (а я в это глубоко верю), что вселенная не есть случайная игра случайных сил и явлений, что и "детерминизм" и "эволюция", что все это ведет к признанию некоторого закона, который "необходимо" тяготеет к чему-то, что мы называем "благом" во всех его видах (добро, истина, правда, красота, справедливость), то вывод ясен: мы не просто отражаем явления как они есть и не творим по капризу иллюзию несуществующего мира. Мы создаем или проявляем рождающееся в нас новое отношение человеческого духа к окружающему миру. Совершенно понятно, что вовсе не безразлично, каково это новое отношение. В этом вечном стремлении к совершенству, которое я допускаю как закон,-- есть движущая сила и сопротивление: одно рождается и развивается, другое отметается и гибнет. Нужно, чтобы новое отношение к миру было добром по отношению к старому. Хорошая, здоровая и добрая душа -- отражает мир хорошо и здоровым образом. Художник запечатлевает это свое отражение и сообщает его другим. Вы видели явление, то же явление увидел художник и увидел его так, и так вам нарисовал это свое видение, что и Вы уже различаете в нем другие стороны, относитесь к нему иначе. И вот, воспринимающая душа человечества -- меняется сама.
Я отнюдь не думаю, чтобы эта работа выполнялась исключительно или хотя бы только преимущественно художниками. Мыслитель достигает того же своими формулами. Астроном и математик дали нам числа и пространственные вычисления,-- и вот мы на самый свод небесный смотрим уже другими глазами и с другим чувством: вместо хрустального колпака мы уже чувствуем над собою бесконечность, и все наши поэтические эмоции претерпели соответствующие изменения. Меняется и религия, меняются нравственные понятия, чувства, меняется человек. Между отвлеченной формулой и художественным образом помещается огромная цепь, середину которой и занимает иллюстрация отвлеченной мысли, иначе называемая тенденциозным произведением. Что лучше? Это зависит от многих условий. Фет3 -- несомненный художник. Он научил нас любоваться хорошо освещенной солнышком барской усадьбой, рощей, которая вся проснулась, веткой каждой, дорогой, по которой "вьется пыль" -- в усадьбу едут гости, может быть "милая", везущая с собой счастие обитателя барской усадьбы. За гранью усадьбы -- уже нет ничего. Теперь возьмем Беллами 4. Он не художник, но и он тоже старается дать и образ и чувство. Чувство человека, в душу которого заглянуло будущее. Он еще точно не знает, в каких формах оно сложится, он их рисует наугад, даже порой не рисует, а только чертит... И что же? Чье произведение выше? Правда, на это очень часто приводится соображение: многие вещицы Фета будут еще петь и читать, когда Беллами или ну хоть Некрасова -- забудут. Это мне кажется еще не критерий. Если у тебя на столе лежит вещица, ну хоть безделка из Помпеи, которая пережила века,-- то это значит, что она сделана хорошо и крепко, но вовсе не значит, что она очень ценна. Если даже допустить (чего я отнюдь не допускаю), что Фета будут еще читать, когда забудут даже Щедрина, -- то что же из этого? С той точки зрения, которую я приводил выше,-- и то и другое является живой силой. А живая сила измеряется массой, приведенной в движение -- все равно в какое время. Подсчитайте ту огромную массу новых мыслей и чувств (нового отношения человека к миру), которую в свое время привел в движение Щедрин -- и вы увидите, что, проживи поэзия Фета тысячу лет, она не подымет и десятой доли этого...
Ну, прости, если все это длинно и туманно, да еще вдобавок ведет к старой истине, что все роды хороши, кроме скучного. Я, конечно, вовсе не поклонник "тенденциозного" искусства, как не поклонник и "чистого". Я ищу в произведении искреннего, глубокого, нового (оригинального) чувства или строя чувств, новой глубокой, оригинальной мысли или цепи мыслей. Или хоть искреннего чувства одного, или хоть новой мысли одной, если нельзя всего вместе,-- и доволен, когда нахожу то и другое где бы то ни было. А тепличные тренькания чистых жрецов чистого искусства, сильно смахивающие на оффенбаховского Калхаса 5 -- также скучны и противны порой, как и надутое доктринерство или детская мораль иных "тенденциозных" проповедников.
Ну, вот, кажется, все более или менее сказано, что ты хотел от меня узнать. А пока до свидания. Желаю всего хорошего. Надеюсь, у тебя теперь все уже совсем хорошо в семье. У меня -- пока тоже все благополучно. Мой поклон твоим, а также редакции.
Твой Вл. Короленко.
Авдотья Семеновна кланяется Наталье Алексеевне и тебе.

- - -

Впервые напечатано в сборнике "Памяти В. А. Гольцева" М. 1910. Печатается по тексту книги "Архив В. А. Гольцева". Настоящее письмо является ответом на вопросы Гольцева, заданные им в связи с подготовлявшейся Гольцевым лекцией о творчестве Короленко. В Н.-Новгороде лекция была прочитана в декабре 1894 года.
1 См. 4 том наст. собр. соч.
2 Имеется в виду работа Чернышевского "Эстетические отношения искусства к действительности".
3 Афанасий Афанасьевич Фет (Шеншин) (1820--1892) -- лирический поэт, проповедовавший "чистое искусство". По своим политическим убеждениям -- крайний реакционер.
4 Эдуард Беллами (1850--1898) -- автор утопического романа "Через сто лет", вышедшего в Америке в 1887 году.
5 Персонаж из оперетты Оффенбаха "Прекрасная Елена".

90
Н. К. МИХАЙЛОВСКОМУ

22 апреля 1894 г. [Н.-Новгород].
Дорогой Николай Константинович.
Сегодня послал в редакцию заказной бандеролью небольшой рассказик, озаглавленный "Парадокс"1. Не взыщите пока: чем богат. Путешествие мое подвигается тихо. Никогда еще не было мне так трудно справляться с готовым почти материалом. Все записано, частию в записной книге, частию в письмах, но из всякой строчки до такой степени торчит одна горькая мысль ("лучше бы не ездить"), -- что руки опускаются и парение мысли по чужим краям отравлено. Ввиду сего набросал сей немудрящий очерк,-- который и посылаю сегодня (вчера получил от Александра Ивановича2телеграфическое memento3). А там что будет.
Прочитал в "Северном вестнике" новую пулю Волынского4. Не знаю, будете ли Вы что-либо отвечать, думаю, что едва ли. Но на всякий случай, по поводу дореформенной литературы. В том же "Северном вестнике", в записках Смирновой5 приводится мнение Пушкина о литературе его времени. Общая мысль, что Державин, Жуковский, Ломоносов, Крылов, сам Пушкин и Гоголь -- только отдельные могучие деревья. Настоящего же леса, состоящего из массы литературных работников, средних, второстепенных, заурядных,-- составляющих в совокупности то, что называют литературой культурные народы,-- У нас, говорил Пушкин, нет еще. Мы -- роща, а не лес. Мне кажется, что сие морсо весьма идет к данному разговору. Лес вырос на реформированной почве.
Не помню, просил ли я Вас внести за меня 10 рублей в литературный фонд. Если не просил,-- прошу. У нас тут -- тихо и смирно. Впрочем, виноват: арестовали какого-то молодого техника, а затем вчера мы были весьма удивлены небольшим инцидентом: к одному моему знакомому приехал из Орла некто Сотников, погостить. Он успел уехать, когда на квартиру, где он останавливался, явились с поисками. Впрочем, узнав, что его нет уже, ушли, не производя обыска у хозяев. Из сего заключаю, что где-то на святой Руси не спокойно, где-то чего-то ищут. А мы, смиренные нижегородцы, узнаем все сие по поводу заезжих разных городов людишек...
Черкните о редакционных делах. Как подписка и вообще -- какие виды у "Русского богатства". Кстати,-- поклон всем. Что с моей книгой? 6
Ваш Вл. Короленко.

- - -

Публикуется впервые. Печатается по оттиску в копировальной книге.
1 См. 2 том наст. собр. соч.
2 А. И. Иванчин-Писарев.
3 Помни (лат.).
4 Статья Волынского "Г. Михайловский и его рассуждения о русской литературе" ("Северный вестник", 1894, No 4).
5 "Записки" А. О. Смирновой-Россет печатались в "Северном вестнике" в 1893--1895 годах.
6 Речь идет о втором издании книги "В голодный год".

91

М. А. САБЛИНУ

4 октября 1894 г., Н.-Новгород.
Друже Михаиле.
Слышах, брате, яко заточися еси в некакой сладостной обители у Троицы-Сергия, душевного спасения ради. Добро зело. Се и аз смиренный потекох во дни юности моея во оную же обитель и видех на посаде цыганку некую, яже поведа ми нечто от житий иноческих. Ей, брате, воистину путь спасения иноческого сладостен и многоприятен. Аще ли тако и ты спасался еси? Обаче, мню тя уже из пустыни сея в мир возвратившегося, а посему внимай суетному моему писанию.
1) Дня три назад я послал в редакцию1 рукопись Пешкова (псевдоним Максим Горький), заглавие "Старуха Изергиль". Я ее читал и послал потому, что нашел вполне литературной, местами красивой и в общем далеко не напоминающей "Графа Нелепо"2. Просьба: посмотреть и решить ее судьбу, буде возможно, не в долгом времени. У вас есть еще другой его рассказ. Я его не читал, боюсь, однако, что, по "графу Нелепо" -- редакция предубеждена против Пешкова. Это напрасно. Он пишет очень неровно, то нелепо, то очень и очень недурно. Вообще -- заслуживает полного внимания.
2) Дело мое личное. Разумеется, ждал я письма В. М. Соболевского, о коем ты писал мне еще в июле, и не дождался. Ввиду сего рассекаю Гордиев узел и завтра, то есть на следующий день после этого письма,-- вы получите самую статью о Гацисском3. Так как вы меня с нею не развязали, то я ее значительно сократил, применительно к газете, но все же будет еще фельетона три-четыре. Пеняйте на себя.
3) Денег! Буде сие возможно,-- рублей триста пришли и еще буде возможно, то поскорее, то есть прими финансовые мероприятия немедленно по получении сего письма.
Засим -- мой поклон и привет наличной и отсутствующей редакции. Кто у вас теперь наличный, не знаю и посему -- обращаюсь со всеми моими докуками к твоей святости.
Объемлю.
Твой Вл. Короленко.
Скоро, вероятно, увидимся. Где Надежда Михайловна4 и как поживает?

- - -

Полностью публикуется впервые. Печатается по оттиску в копировальной книге.
M. A. Саблин -- см. прим. к письму 49.
1 Газеты "Русские ведомости".
2 Рассказ Горького "Граф Нелепо и все тут".
3 Александр Серафимович Гацисский (1838--1893) -- писатель, этнограф, председатель Нижегородской ученой архивной комиссии. Статья о Гацисском называлась "Из истории областной печати" ("Русские ведомости" NoNo 319, 327, 339 за 1894 год).
4 Н. М. Саблина, дочь М. А. Саблина.

92

А. С. ПОСНИКОВУ и В. М. СОБОЛЕВСКОМУ

22 ноября 1894 г., Нижний-Новгород.
Многоуважаемый
Александр Сергеевич
или Василий Михайлович.
В бытность мою в Москве я говорил о рассказе Пешкова ("Старуха Изергиль" -- псевдоним Максим Горький). Вы (Александр Сергеевич) тогда уже этот рассказ прочитали и соглашались со мной, что он недурен и может быть напечатан, но желали подвергнуть его еще просмотру другого редактора. Если Вы (Василий Михайлович) или он(Павел Иванович1) или какая-либо еще из редакторских ипостасей уже сей рассказ прочитала, то я был бы глубоко благодарен за сообщение мне окончательного мнения о нем и решении его судьбы. Бедняга автор находится в обстоятельствах весьма печальных, к тому же и рассказчик, по-моему, весьма изрядный, и мне кажется, что хорошо бы поддержать начинающего и несомненно способного молодого писателя. Очень может быть, что Вы решите иначе,-- и я во всяком случае буду благодарен за скорый ответ 2.
Крепко жму руку и желаю всего, всего хорошего всей редакции -- в лице наличных и отсутствующих членов оной.
Ваш Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Александр Сергеевич Посников (1845--1920) и Василий Михайлович Соболевский (1846--1913) --редакторы "Русских ведомостей".
1 Павел Иванович Бларамберг (1841--1907) -- публицист, член редакции "Русских ведомостей".
2 Рассказ "Старуха Изергиль" не был принят редакцией "Русских ведомостей". Рассказ был напечатан в "Самарской газете" в апреле 1895 года.

93

A. M. ПЕШКОВУ (М. ГОРЬКОМУ)

15 апреля 1895 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый
Алексей Максимович.
Желание Ваше исполняю, то есть пишу вместе с сим Н. К. Михайловскому, с просьбой сказать несколько слов о рассказе "Ошибка" и о причинах отказа. Должен сказать Вам, или, вернее, повторить (так как я говорил об этом и раньше), что, по-моему, рассказ написан сильно, но отказ редакции "Русского богатства" меня не удивляет в такой степени, как Вас. Я ведь и боялся такого исхода ввиду некоторой "мучительности" рассказа, недостаточно, так сказать, мотивированной, до известной степени бесцельной. Если Вы припомните,-- я это Вам и говорил, когда мы шли по нашей площади. Я этого, конечно, не писал в редакцию, тем более, что я все-таки бы рассказ напечатал. Но, зная взгляды Н. К. Михайловского в этой области, я боялся, что эта сторона Вашего произведения может помешать. Думаю, что он читал весь рассказ, и очень опасаюсь, что это Вы видели на полях мои пометки, так как я принимался за рассказ в два приема: раз с карандашом, другой раз без карандаша, в постели. Во всяком случае попрошу отзыва. Не сердитесь и не очень вините редакцию. Не можете представить, сколько у них работы. Рассказ же не пропадет: его почти наверное напечатают, если Вы пошлете в другой журнал1. Если Вы читали Михайловского "Мучительный талант" (о Достоевском), то знаете, что он даже Достоевскому не мог простить "мучительности" его образов, не всегда оправдываемой логической и психологической необходимостью. У Вас есть в данном рассказе тот же элемент. Вы берете человека, начинающего сходить с ума, и помещаете его с человеком, уже сумасшедшим. Коллизия, отсюда вытекающая, представляется совершенно исключительной, поучение непропорционально мучительности урока, а образы и действие толпятся в таком ужасном психологическом закоулке, в который не всякий решится заглянуть потому, что это какой-то тупик, а не широкая дорога. "Будка спасения" -- немного отзывается натяжкой и не входит как необходимое звено в психоз (именно "будка"), а все в целом напоминает "Алый цветок"2 Гаршина, где эта форма настроения нарисована с необыкновенной рельефностию и силой. Все это я в такой подробности пишу потому, что в моем устном отзыве Вы, по-видимому, не обратили внимания на эту сторону моих замечаний, и во-вторых, затем, чтобы объяснить (как я ее понимаю) причину неудачи. Она вытекает из взглядов Михайловского на задачи искусства и не может быть поставлена ему в вину. Затем, конечно, повторю и теперь, что рассказ написан сильно и выдержан лучше многих других Ваших рассказов. Думаю, что его примут, так как все-таки свою исключительную тему он развивает отчетливо и правдиво (в общем).
Мне говорили, что, кроме двух прежних писем, Вы мне писали еще какое-то. Но этого третьего письма я не получал.
Н. П. Ашешов 3 был в Нижнем, и я очень жалею, что не довелось повидаться. Посланный с его письмом меня не застал дома, и тотчас я не мог ответить. А потом -- возня с больными детишками,-- так и прошло время. Очень жаль. Поклонитесь ему.
Жму руку и желаю всего хорошего.
Ваш Вл. Короленко.

Думаю, что в этом месяце пришлю что-нибудь в "Самарскую газету". Пока посылаю Вам маленький курьез, в Ваше распоряжение.

- - -

Впервые опубликовано (с пропуском двух фраз после подписи) в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат.
Настоящее письмо, так же как и последующие письма этого года, было послано Горькому в Самару, где он жил в 1895 и 1896 годах, работая в "Самарской газете". В этой газете он писал фельетоны под общим заглавием "Между прочим", подписываясь Иегудиил Хламида и Паскарелло. Ответные письма Горького к Короленко напечатаны в 28 томе собрания сочинений М. Горького, М. 1954.
1 Рассказ напечатан в "Русской мысли", 1895, кн. 9.
2 Рассказ называется "Красный цветок".
3 Николай Петрович Ашешов (1866--1923) -- публицист и литературный критик. В 1894--1895 годах редактировал "Самарскую газету", в 1896--1897 годах был редактором "Нижегородского листка".

91
A. M. ПЕШКОВУ (М. ГОРЬКОМУ).

23 апреля [1895 г., Н.-Новгород].
Многоуважаемый Алексей Максимович.
Вчера получил письмо от Н. К. Михайловского. Он один и совершенно завален работой. В общем -- его отзыв приблизительно совпадает с тем, что я уже Вам писал. Рассказ кажется ему бесцельным, а психология двух сумасшедших произвольной. "Челкаш", вероятно, появится в июньской книжке1. "Автор несомненно талантлив,-- пишет Михайловский,-- сила есть, но в пустом пространстве размахивать руками, хотя бы и сильными,-- нет смысла". Он выражает желание, чтобы Вы избавились от некоторой искусственности, растянутости и "признаков декадентства" (как в "Море" и "Ошибке"). Таков ответ Михайловского, -- он всегда несколько резок, но в нем много правды.
Вы, впрочем, уже заранее рассчитались с Михайловским за эту резкость. Правду сказать, я с некоторым огорчением прочитал то, что Вы написали о Н. К. Михайловском 2, тем более, что это совпало с периодом Вашего личного недовольства редакцией "Русского богатства". Мне кажется, что Вы вполне неправы и вообще (жизнь общественного деятеля всегда будет на виду, что ни говорите против этого) -- и особенно в частности по отношению к статье Михайловского о Некрасове 3. Не Михайловский раскопал те биографические черты, о которых Вы говорите: об этом была давно целая литература: Минаев 4 написал когда-то едкую "пародию" на эту именно тему, Жуковский и Антонович5 написали против Некрасова брошюру, была целая масса мелких нападок. Михайловскому приходилось или отрицать это, или отказаться совсем от портрета покойного Некрасова. Первое было бы ложью, второе -- предоставило бы простор клевете. Он выбрал третье,-- он признал правду и сумел защитить память покойного другими сторонами его деятельности. Во всяком случае обвинение в нарочитом "раскапывании" отрицательных сторон сюда не идет нимало, и повторяю -- мне было очень неприятно встретить это место Ваших писаний, в особенности теперь.
Несколько дней назад я Вам послал письмо. Не знаю, получили ли Вы его. Нового у нас мало,-- только генерал Познанский 6 переведен окружным начальником в Сибирь.
Жму руку.
Вл. Короленко.
P.S. Не рассердитесь на маленький совет, так сказать a propos 7. Я пишу в газетах уже лет десять, в том числе приходилось много раз производить печатные атаки личного свойства. Я не помню случая, когда мне приходилось бы жалеть о напечатанном. Прежде чем отослать в редакцию, я всегда стараюсь представить себе, что человек, о котором я пишу,-- стоит передо мною и я говорю ему в глаза то самое, что собираюсь напечатать. Если воображение подсказывает мне, что я охотно повторил бы все, даже может быть резче,-- я отсылаю рукопись. Если же, наоборот, чувствую, что в глаза кое-что хочется смягчить или выбросить,-- я это делаю немедленно, потому что не следует в печати быть менее справедливым, осторожным и деликатным, чем в личных отношениях.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат.
1 "Челкаш" напечатан в "Русском богатстве", 1895, кн. 6.
2 Короленко имеет в виду статью Горького в отделе "Очерки и наброски" "Самарской газеты" от 18 апреля 1895 года "Как ссорятся великие люди".
3 Воспоминания Михайловского о Некрасове были напечатаны в журнале "Русская мысль", кн. 4 за 1891 год.
4 Дмитрий Дмитриевич Минаев (1835--1889) -- поэт и переводчик, сотрудник журнала "Искра".
5 Юлий Галактионович Жуковский и Максим Алексеевич Антонович -- сотрудники "Современника". В 1869 году совместно издали книгу "Материалы для характеристики русской литературы", в которой были помещены их статьи о Некрасове.
6 Игнатий Николаевич Познанский -- жандармский генерал, посылавший в департамент полиции доносы на Короленко.
7 Кстати (франц.).

95

A. M. ПЕШКОВУ (М. ГОРЬКОМУ)

12 мая 1895 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый
Алексей Максимович.
Разумеется, очень охотно отказываюсь от своего косвенного упрека в том, что Ваше личное дело отразилось в печатных строках, и даже, конечно, очень рад 1. По существу же вопроса остаюсь при прежнем мнении. "Раскапывать личные недостатки умерших" -- одно, а закрывать глаза на общеизвестные и констатированные печатно факты -- дело другое. Во всем нужна мера. Бэкон 2 -- великий философ, но раз он в качестве общественного деятеля совершает проступок -- философия не может давать ему привилегию на общее молчание. Не следует только из-за этого забывать о достоинствах его сочинений. Мера, мера во всем. Это главное: не следует копаться в мелочах, но личность знаменитого поэта не мелочь, и не думаю, чтобы Вы сочли пустяком любовную записку Шекспира. Главное же и непререкаемое состоит в данном случае в том, что личность Некрасова по разным обстоятельствам стала достоянием печати еще при жизни, и отворачиваться от некоторых черт этой личности для человека, как Михайловский,-- значило бы лицемерить и подавать повод к преувеличениям врагов.
Ну, да бог с ним.
У нас нового пока ничего, а посему жму руку и кончаю. Впрочем, еще два слова: Вы что-то унываете и оскорбляете самарского обывателя в Ваших письмах огулом. Бросьте, Алексей Максимович. Всюду люди, всюду большинство такое же, как в Самаре, а зато и в Самаре, присмотритесь только,-- найдутся люди, перед которыми и мы с Вами весьма спасуем. Да и в большинстве-то найдется вразброс очень и очень много почтенного. А главное -- оно есть такое, как есть, надо его таким брать и самому делать свое дело в этой среде. Сказать слишком много,-- иногда значит то же, что ничего не сказать. Обвинять среду -- тоже значит кидать слова на ветер. Если уж Вы позволяете мне порой советовать, то искренно советую избегать этой ноты и в печати. Мы с Вами люди, стоящие среди других и борющиеся за то, что считаем хорошим, против того, что считаем дурным. Другие делают то же в других сферах, и нельзя противопоставлять газету -- остальному миру, себя -- обывательской среде вообще и т. д. Все это связано очень тесно. Ирония, сарказм, даже негодование -- все это орудия законные, но все это должно бить в определенное место и не расплываться слишком широко. Когда здесь наши с Вами знакомые работали в "Листке"3, меня ужасно огорчали некоторые заметки А. Н. Ульянова 4 по адресу, например, земства. Какое-то огульно-насмешливое отношение, как бы с некоторой высоты. Земство не земство, дума не дума. Между тем -- земство в общем нимало не хуже печати в общем, нижегородское земство не хуже нижегородской печати, и если есть над чем посмеяться, то укажите, над чем именно, памятуя, что в этом земстве есть люди, которые свое дело на своем месте выполняют, может быть, лучше, чем мы свое.
Ну, а засим окончательно до свидания. Поклон знакомым в редакции.
Ваш Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат.
1 См. предыдущее письмо.
2 Френсис Бэкон (1561--1626) -- английский философ-материалист.
3 В "Нижегородском листке".
4 Алексей Николаевич Ульянов, нижегородский педагог и публицист.

96

А. М. ПЕШКОВУ (М. ГОРЬКОМУ)

4 июля 1895 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый Алексей Максимович.
Посылаю Вам оттиски "Челкаша",-- их всего 6 или 7,-- столько именно мне прислали из редакции. По расчету, присланному тоже, ко мне, Вам следовало 112 рублей 50 копеек (по 60 рублей за печатный лист). Из этого числа, согласно Вашему желанию, 70 рублей отданы Протопопову 1, остальные 42 рубля 50 копеек отдам Лазареву2 (еще у него не был).
Письмо Ваше (весьма унылое) получил. Имею сделать два возражения. Во-первых, то, о чем Вы пишете, совсем не оправдывает ни Вашего мрачного тона, ни отчаянного пессимизма, с которым Вы относитесь и к прессе, и к обществу в провинции. Если взглянуть на дело именно "искренно и просто", то окажется, что несколько очень порядочных людей, рассорившись с "Самарской газетой", начинают скопом сотрудничать в "Самарском вестнике". Надеются ли они ее улучшить? -- без всякого сомнения, иначе Чириков, например, которого я с этой-то стороны хорошо знаю, в газету бы не пошел. Что же дальше? Они полемизируют с "Самарской газетой". Очень жаль. Я не читал статей, о которых Вы говорите, но во всяком случае считаю эту полемику прискорбной. Однако -- разве они одни повинны в этом? Разве в "Самарской газете" чуть не в каждом номере нет какого-нибудь заряда по адресу "Самарского вестника"? Они провинились, по-Вашему, в том, что пошли в "подлую газету". Для меня вопрос -- подлая ли она теперь, когда они там работают. А если судить лишь по прошлому да по издателю -- то ведь Пороховщиков 3 тоже негодяй изрядный, а "Русская жизнь"4 была вначале гадость полнейшая. И, однако, это не помешало кружку хороших людей войти в нее и сделать то, что теперь, как бы то ни было, именно "Русской жизни" не вычеркнуть из истории русской газетной прессы. С этой точки зрения Вам не следовало недавно работать в "Волгаре"5, А. А. Дробышевскому 6 в "Листке" 7 и т. д. и т. д. Что же делать -- провинциальная пишущая братия есть пока Израиль, бродящий в пустыне самого пошлого аферистского издательства и взыскующий своего града. А пока -- он вынужден толкаться от двери к двери, и, по-моему, если люди добросовестно полагают, что, входя кружком, гарантированы от подлостей во время своей работы, -- этого достаточно, и мы уже должны смотреть лишь на печатный лист, а не на богомерзкую фигуру издателя,-- ибо мало их не богомерзких-то. А засим остается пожелать, чтобы разные отряды Израиля, ставшие станами по соседству, не кидались зря друг на друга. Но для этого надо оставить всем мелкие счеты и смотреть на полемику, как на вещь очень серьезную, которую всегда надо направлять лишь туда, где она нужна по существу дела. Мне кажется, что и обыватель тоже вправе ожидать большего уважения к своей личности, чем ему оказывает наша братия в большинстве случаев, а уж своя братия и говорить нечего. Очень может быть, что "Самарский вестник" сильно погрешил против этого правила (не читал, повторяю), но едва ли Вы правы, относя туда всю грязь, а на стороне "Газеты" оставляя все светлое. "Искренно и трезво" -- выйдет так: порядочные люди из-за кружковых счетов разделились и начинают воевать друг с другом, забывая, что есть в жизни много других предметов и людей, на которых следовало бы направить свои силы и перья.
Второе мое возражение -- pro domo 8. Мы с Вами товарищи по перу и ни о каком "почтении", выражающемся в визитах друг другу,-- не должно бы быть и словечка. А между тем -- это словечко вкралось в Ваше письмо9 и, право, укололо меня очень больно. Откуда оно взялось, и ума не приложу. Ну, да бог с ним.
Желаю всего хорошего. Попробуйте посмотреть на вещи с изложенной выше точки зрения,-- многое упрощается. Жизнь мрачна, но была еще мрачнее, а если будет со временем светлее, то, конечно, не от уныния и мизантропии, а от деятельных усилий сделать что можно в той среде, какая есть.
Жму руку и желаю всего хорошего.
Вл. Короленко.
Посылаю книгу. Карточку же,-- ей-богу, не снимался с тех пор. У моего отца было отвращение к фотографии. Должно быть передалось по наследству.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге.
1 Сергей Дмитриевич Протопопов -- нижегородский знакомый Короленко и Горького (см. прим. к письму 130).
2 Вениамин Егорович Лазарев -- нижегородский знакомый Горького.
3 А. А. Пороховщиков -- редактор-издатель газеты "Русская жизнь", автор брошюры "Самодержавие на Св. Руси накануне XX века".
4 "Русская жизнь" -- ежедневная газета, выходившая с 1890 года в Петербурге. В январе 1895 года была закрыта правительством.
5 Газета "Волгарь" издавалась в Н.-Новгороде малограмотным купцом И. А. Жуковым, который вел ее в ультрапатриотическом духе. В 1891 году, после смерти Жукова, газета перешла к его сыну, который старался привлечь к работе в ней прогрессивные журналистские силы.
6 Алексей Алексеевич Дробыш-Дробышевский (1856--1920) -- газетный работник и журналист, псевдоним Уманьский. В 1880 году был выслан в Восточную Сибирь. С половины 80-х годов поселился в Н.-Новгороде. Переписка между Короленко и Дробышевским поддерживалась до самой смерти последнего.
7 В "Нижегородском листке".
8 Pro domo sua -- по личному вопросу (лат.).
9 Горький писал Короленко о том, что не мог посетить его во время своего приезда в Н.-Новгород: "Вы не сочтите это за непочтение к Вам".

97
А. М. ПЕШКОВУ (М. ГОРЬКОМУ)

7 августа 1895 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый Алексей Максимович.
Нe могу я как-то ничего разобрать в делах "Самарской газеты". С Ашешовым я был знаком и ранее, теперь познакомился ближе. Он мне очень нравится,-- человек живой и очень симпатичный. Разумеется, потеря его для "Самарской газеты" очень чувствительна, но ведь мне казалось, что это было необходимо и неизбежно. Это я заключал даже и из Ваших писем ко мне. Теперь же в Вашем письме звучит как будто осуждение за то, что он уехал. Он мне говорил еще вчера (до получения мною Вашего письма), что от Вас здесь не получил ни строчки. Значит, не повинен он и в том, что Вам не отвечал. Я знаю, что он писал Костерину1, и не думаю опять, чтобы это можно было поставить ему в вину. Ведь предполагалось вперед, что Вы остаетесь редактором временно. Он на это так и смотрел и вовсе не в укор Вам писал об ошибках. Это просто было подтверждение необходимости заменить временное положение постоянным. Я знаю, что он относился к Вам очень хорошо и с большой симпатией даже и в самую минуту, когда писал Костерину, и одной из целей этого письма было -- вывести и Вас из тяжелого положения. Вы и сами пишете, что оно тяжело. Что в газете стали появляться промахи -- это верно. Корреспонденцию, которую Вы прислали, я читал ранее и откровенно сказал Матову2, что она непозволительна. Это указание на то, что ареопаг собрался, "когда архиерей служил литургию", эти Иосели и Янкели, эти указания на Я., недавно симпатизировавшего Пороховщикову,-- все это тон и очень дурной, и совершенно нелитературный, который следовало бы оставить в исключительном владении "Московских листков". Матов указывает, что архиерейская служба в Орске -- просто обозначение времени. Но это может быть так в Орске, а на столбцах "Самарской газеты" выглядит совсем иначе: архиерей священнодействует, а жиды злоумышляют. При нашем положении прессы, когда многое говорить нельзя, нужно быть особенно осторожным в том, чего говорить не следует, и вот почему и часть публики и в особенности люди, к прессе причастные,-- так внимательны к подобным промахам. Вы, конечно, не обидитесь, если я добавлю, что, по моему мнению, да и не по моему только,-- Ваши ежедневные фельетоны особенно нуждаются в редакции. Как Вы, например, не заметили, что несколько строк, простодушно посвященных Скукиным3 "Слово-Глаголю" 4,-- есть злейшая сатира на одного из главных сотрудников "Самарской газеты". А вы не только поместили, но тотчас же и сами обработали "подвернувшегося" начинателя вплоть до обругания "сукиным". За что же? Разве мы с Вами не посылали тоже в первый раз своих рукописей и разве за то, что стихи плохи,-- следует ругать, и разве "современная" поэзия характеризуется наивной безграмотностью, не говоря уже о том, что самые стихи вовсе не так дурны, а письмо, хотя бы и стихотворное, Вы не имели никакого права печатать без воли автора. По моему мнению, фельетоны у Вас могут выходить гораздо лучше, чем они выходят, при некоторой сдержанности и осторожном к ним отношении. А это значит, что тем более для "Самарской газеты" нужен поскорее редактор. Ашешов и мне писал еще из Самары, что он слышал, будто Алексей Алексеевич 5 человек неуживчивый и тяжелый. Я ему тогда же отвечал, что этого не замечал. У Алексея Алексеевича есть, как и у всякого, свои недостатки. Он вел одно время "Волжский вестник" 6, а "Казанские вести"7 поставил вместе с Богдановичем 8. Правда, "Листок" и при нем оставался бесцветен, но это потому, что у него не было сотрудников, а сам он более редактор, чем писатель. Думаю, что в "Самарской газете" даже его недостатки будут на пользу: он несколько тяжеловат, а газета в последнее время стала уж слишком легка,-- вот и нужен руль и балласт. Я не понимаю, почему г. Костерин так удивляется перемене мнения Ашешова о Дробышевском. Ведь он судил только по отзывам, а теперь познакомился ближе и мнение переменил. Вот и все. Писать от себя издателю -- считаю неудобным. Вам пишу потому, что Вы у меня спрашиваете,-- а вообще, что я за авторитет в газетном деле, чтобы навязывать свои мнения людям, меня лично не знающим. К тому же трудно пускать советы в потемки. Я вовсе не поручусь, что у Вас дело пойдет хорошо,-- но это уже будет по вине общей. А. А. Дробышевский вовсе не тот человек, который создает газету из ничего. Он очень полезен, при хорошем сотрудничестве, и если Вы с ним не споетесь, то у него без Вас тоже ничего не выйдет. Все будет зависеть от общего желания служить делу общими силами, отложив в сторону сторонние и личные соображения. Тогда, конечно, дело пойдет,-- и Алексей Алексеевич внесет в него как раз то, чего недостает теперь: выдержанность и литературную опытность. Это может быть и должно бы быть. А будет ли,-- это очень многое зависит и от Вас, так как фактически Вы теперь главный сотрудник газеты.
Затем -- жму руку и желаю всего хорошего.
Вл. Короленко.

P. S. Кстати: что это за Богомолов, приезжавший в Самару звать Ашешова в "Листок"? Здесь эта личность положительно возбуждает недоумение.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге.
1 С. И. Костерин -- издатель "Самарской газеты".
2 А. И. Матов -- сотрудник "Самарской газеты".
3 Скукин -- поэт. Вспоминая об инциденте со стихами Скукина, Горький в статье "В. Г. Короленко" пишет: "В состоянии запальчивости и раздражения я обругал поэта, воспевшего ненавистное мне, приставив к его фамилии -- Скукин -- слово сын. В. Г. тотчас прислал мне длинное и внушительное письмо на тему: даже и за дело ругая людей, следует соблюдать чувство меры. Это было хорошее письмо, но его при обыске отобрали у меня жандармы, и оно пропало вместе с другими письмами Короленко". Настоящее письмо и является оттиском с того письма, о котором говорит Горький.
4 Псевдоним фельетониста С. С. Гусева.
5 Дробыш-Дробышевский, которого прочили на место редактора "Самарской газеты".
6 Газета, издававшаяся в Казани до 1891 года Н. П. Загоскиным, а затем Н. В. Рейнгардтом. Короленко сотрудничал в этой газете с 1885 по 1892 год.
7 Газета, издававшаяся Н. А. Ильяшенко с 1890 по 1892 год.
8 См. статью Короленко "Ангел Иванович Богданович" в 8 томе наст. собр. соч.

98
А. С. КОРОЛЕНКО

[30 сентября 1895 г., Елабуга.]
Дорогая моя Дунюшка.
Получил твое письмо во время перерыва1. Отвечаю в суде перед началом последнего заседания, перед речами. Рядом со мной справа -- обвинитель, слева, почти надо мной, обвиняемые вотяки, в серых арестантских куртках, под конвоем солдат. Может быть, сегодня,-- а то завтра их могут признать человекоубийцами и, может быть, даже людоедами (обвинение доказывает, что они тыкали подвешенного человека ножами "для принятия крови вовнутрь"). Теперь крайний из них сидит, почти прикасаясь ко мне, отделенный только решеткой и искоса смотрит на то, что я пишу об них в своей тетрадке, а теперь на листах бумаги. Я пишу к вам, вспоминаю о своих детях и невольно думаю, что их жены и дети с ужасом ждут приговора. Я тоже жду его с большим страхом: обвинение весьма возможно и болеечем возможно, что обвинят совершенно невинных. Ну, впрочем, об этом еще придется и говорить и писать, скажу о том, чего печатать не придется. Нас здесь три корреспондента: я, Баранов2, Суходоев, корреспондент "Вятского края", местный житель. Суд отнесся к нам чрезвычайно любезно, но и при этом места мало. Председатель3, наконец, предложил нам устроиться, как мы сами найдем лучшим, и я выбрал себе место между обвиняемыми и прокурором, под окном, за столом защитника. Тут мне все видно и все слышно превосходно.

1 октября.
Вчера выход суда прервал мое письмо, и я его продолжаю уже на следующий день, опять перед заседанием. Зала еще почти пуста, присяжные еще заперты, судьи собираются, а подсудимые только что введены за решетку. Мы писали целых два дня беспрестанно, решив втроем составить полный отчет. После окончания (конец сегодня, на третий день) мы считаем вместе свои записи, и каждый дополнит свои пропуски.

3 октября.
После перерыва, наступившего в моем письме 1-го,-- я не мог его продолжать.
Суд кончился полным осуждением всех подсудимых4. Этим ошеломлен был даже и прокурор, ловкая, но совершенно бессовестная каналья5. Приговор, вполне неправильный и глубоко возмутивший всю публику, результат предрассудка улицы и шулерства чиновников. Ну, да дело не в этом. Мы теперь втроем составляем отчет, почти стенографический, всего заседания, который останется навсегда основой для суждения об этом чрезвычайно важном деле. Пишу из Чистополя с пристани. Только что проснулись, идем на телеграф -- и опять за работу считки наших записей. Давно я столько не работал и удивляюсь, как мало устаю. Из Чистополя,-- ждем только вятского парохода,-- еду в самый Мултан. Если бы пришлось очень нужно (надеюсь, что нет), останусь и дольше 7-го. Крестите без меня 6. Я взял на себя перед товарищами задачу -- написать на основании отчета статью по делу и как можно скорее. Защита еще раз кассирует. Несчастные вотяки обратились после суда к публике: "Братцы, православной: коди кабак, слушай, что говорит, кто убивал. Пожалуйста, слушай, кто убивал..." Я дал себе слово сделать, что могу, и к ноябрю выпустить статью в "Русском богатстве". Сколько интересного, глубоко захватывающего -- страсть.
Ну, милая, до свидания. Ждут товарищи -- то есть Баранов и Суходоев (корреспондент "Вятского края").
Всех целую.
Твой Вл. Короленко.


- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир". Датируется по содержанию письма.
1 Письмо писано во время вторичного судебного разбирательства дела мултанских вотяков (удмуртов) (см. статьи Короленко "Мултанское жертвоприношение" в 9 томе наст. собр. соч.).
2 Александр Николаевич Баранов -- журналист, сотрудник газеты "Вятский край".
3 К. А. Ивановский -- товарищ председателя Сарапульского окружного суда.
4 Шестеро подсудимых были приговорены к ссылке на каторжные работы от восьми до десяти лет; седьмой подсудимый, глубокий старик, был приговорен к ссылке на поселение в Сибирь.
5 Н. И. Раевский.
6 Предстояли крестины дочери Короленко -- Ольги.

99
Э. И. КОРОЛЕНКО и М. Г. ЛОШКАРЕВОЙ

6 октября [1895 г. Пароход "Товарищ"].
Дорогая моя Мамахен и милая Машина.
Пишу вам на пароходе Булычева "Товарищ", который быстро бежит в настоящую минуту вниз по реке Вятке, между пристанями Мамадышем (впереди) и Вятскими Полянами (сзади). Как видите, носит меня бог знает где. Третьего дня на "Златоусте" я приехал в Вятские Поляны, где нас ожидал третий попутчик (Осип Михайлович Жирнов1), и втроем мы отправились на двух парах земских лошадей -- в Мултан, отстоящий от Вятских Полян в 51 версте ив 150 от Малмыжа и Елабуги. Часов около 12 (дня) вчера приехали к земскому ямщику, вотяку, который сам судился по тому же делу, но оправдан еще в Малмыже. Его сын запряг нам новую пару, и мы поехали по следу (якобы) вывезенного вотяками трупа. Около версты по лесу -- ехать нельзя, и мы пошли пешком. Трудно представить себе место более мрачное, угрюмое и печальное, чем эта "непроезжая тропа" между деревней Чульей и Петровским Починком, на которой и найден был труп без головы, легких и сердца. Чахлый ельник, по топкому болоту, мох и кочки, узкая дорожка, устланная бревенником, из-под которого просачивается ржавая вода. По сторонам -- почти непроходимая топь. Прибавьте хмурое небо, скучный дождик, обнаженные березки между ельником, в котором грустно свистит ветер,-- и вы поймете, с каким чувством брели мы по этой тропе. Нашли остатки шалаша, где сидели караульные, самое место. Ходили, меряли шагами, я нарисовал тропинку и толчею, толкущую невдалеке, на такой же угрюмой полянке -- корье,-- ложился на самое место, где лежал несчастный нищий, чтобы проверить показания свидетелей. Как видите, теперь уже возвращаюсь "незамоленный" {Поясняю выражение, которое здесь у всех теперь на языке: "замолить" -- принести в жертву, зарезать.} вотяками и с глубоким, еще окрепшим убеждением, что судом два раза осуждены неповинные люди. Как зеницу ока берегу я теперь свои записные книги, в которых от слова до слова занесен этот возмутительный процесс. Когда мы втроем считывали свои отчеты и, значит, вникли в то, что прежде только механически записывали,-- то просто становится трудно поверить, что все-таки людей осудили так беспощадно. Местные жители кругом -- совсем не верят, что мултанцы "замолили нищего". "Не полагаем мы, что им это сделать,-- народ не такой". Несомненно, что была пытка, и очень жестокая, со стороны полиции. Товарищ прокурора, руководивший делом,-- это просто какой-то Рокамболь2 в судейском мундире. Нужно сказать, однако, что, несмотря на успех, какого он даже и не ожидал (он мне говорил, что, вероятно, двух-трех оправдают),-- он теперь смущен. "Неужели вы пишете все, то есть все вопросы и все ответы?" -- спрашивал он у меня, наклоняясь с своего стола к моему столику, стоявшему рядом.-- "До последнего вопроса и до последнего ответа",-- отвечал я,-- и мы втроем сдержали слово,-- правда, что у меня на пальцах сделались кровоподтеки. Теперь остается издать отчет, и пусть все полюбуются, какие у нас бывают человеческие жертвоприношения! -- Ну, да я вижу, что начинаю писать статью вместо письма. Свисток, пароход замедляет ход,-- это Мамадыш,-- шесть с половиной часов вечера.

7 октября.
Мы шли всю ночь, хотя я и не понимаю, как можно было идти среди такой темноты, какая теперь стоит в этих местах. Как бы то ни было, теперь часа через два-три -- "Товарищ" будет в Казани. Если удастся, тотчас пересяду на другой пароход и завтра буду в Нижнем. Письмо это брошу, вероятно, в Казани в ящик.
Ну, до свидания.
Ваш Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир".
1 О. М. Жирнов -- страховой агент Вятского земства и сотрудник провинциальных газет.
2 Ловкий преступник, герой романа французского писателя Понсон дю Терайля (1829--1871) "Похождения Рокамболя".

100
В. М. СОБОЛЕВСКОМУ

21 октября 1895 г. [Н.-Новгород].
Многоуважаемый
Василий Михайлович.
Простите мне мое нетерпеливое письмо, написанное накануне того, как появился отчет1. Я в то время был еще почти сумасшедший человек от всех этих мултанских впечатлений. Если бы Вы слышали стоны, которые раздались вслед за приговором (который ошарашил даже самого прокурора),-- Вы бы меня поняли. Теперь, увидя дело уже в печати, я пришел в себя и очень Вам признателен за помещение моего письма без купюров 2 (почти). Но и теперь мне кажется, что я не ошибаюсь и что этому вопиющему делу придаю лишь то значение, которого оно заслуживает. Затем еще раз прошу забыть мое нетерпеливое письмо -- и ответить мне поскорее на мой вопрос: судебное следствие я закончил стенографически. Осталась экспертиза и речи. Экспертизу особенно сокращать, пожалуй, незачем, но речи можно сократить сильно. Чувствую, что нельзя завалить "Русские ведомости" этим отчетом, и потому отдаю на ваше усмотрение -- сокращать или не сокращать. Черкните только слово, и я пришлю все в сильном сокращении -- или же полностью. Но ответ мне необходим,-- иначе я и не знаю, в каком виде восстановлять конец. Повторяю: охотно сделаю или то, или другое по вашему желанию. Охотно сокращу даже и речи экспертов (тогда в полном виде восстановлю их где-нибудь в другом месте). Правда, что речь, например, профессора Смирнова не лишена общего интереса.
Так вот -- жду ответа.
Искренно уважающий
Вл. Короленко.

При сем прилагаю пока только лист, чтобы закончить допросы свидетелей. С остальным -- жду вашего ответа. Должен сказать, что если не сокращать,-- то еще много. Затем имею в виду еще одну небольшую заметку по сему же поводу,-- и оставлю Вас в покое с этим делом.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир". Печатается по копии с автографа.
1 Печатание отчета в "Русских ведомостях" началось 18 октября. Весь отчет был напечатан в двенадцати номерах.
2 Речь идет о статье Короленко "К отчету о мултанском жертвоприношении (письмо в редакцию)", напечатанной в No 288 "Русских ведомостей".

101
М. И. ДРЯГИНУ
14 декабря 1895 г., Н.-Новгород.
Многоуважаемый
Михаил Ионович.
Сегодня я получил ответное письмо Карабчевского 1. Он пишет, что уже телеграфировал Вам о своем согласии выйти в сенате на защиту вотяков, прибавляя, что знает дело лишь по газетам. Вы, конечно, сделаете все, что возможно, чтобы ознакомить его не с одной только формальной стороной дела, насколько это будет нужно. Если же в сенате дело будет разбираться только в январе, то я еще успею повидать его и лично,-- так как в январе буду в Петербурге. Он пишет еще: "Пожалуйста, предупредите Дрягина, чтобы он никакого гонорара от них (вотяков) для меня не требовал. Это только отравит мне то искреннее удовольствие, с которым я готовлюсь выступить по этому делу".
Посылаю Вам номер "Нижегородского листка" с отчетом о новом деле в Елабуге, в котором Вы явились защитником2. Кто обвинял,-- в отчете не сказано. Неужели это -- почтенный Микулин? 3 И как это прокурор настаивал все-таки на обвинении,-- удивительно!
Выдержки из Вашей второй жалобы я через некоторое время пущу в печать. Пока -- я еще воздерживаюсь. Отчет появится отдельными оттисками, вероятно, в начале января. Я прилагаю к нему также оба плана 4. Пришлю Вам, разумеется, как только выйдет. Издание будет неизящное, в количестве 400 экземпляров, для редакций и юристов. По поводу появления отчета -- поговорим опять. Я имею основания думать, что кассация произойдет и независимо от газетного шума. Особенно существенным поводом юристы считают необъявление подсудимым о вызове новых свидетелей, а также невызов бывших подсудимых.
Я не понимаю в новой Вашей жалобе намека на то, что на дороге мог лежать другой нищий, а не Матюнин. Мне кажется, что для этого решительно нет оснований и это может только ослабить защиту. Это несомненно Матюнин, и именно он ночевал у Санниковых. Здесь и в Москве врачи говорили мне, что серо-кроваво-красная полоса на шее, в том виде, как она описана в протоколе, спустя месяц после смерти -- не убеждает в прижизненном отнятии головы,-- это легко может быть большее разложение от прикосновения с воздухом отсепарированной кожи. Я попрошу Манассеина 5,-- и, может быть, он согласится разобрать протокол и экспертизу во "Враче". Я прихожу к решительному убеждению, что здесь была "симуляция" вотского жертвоприношения {Тогда понятно, почему ребра отрезаны под кожей, со спины, и кожа опять напущена. Симулятор делал это по нахождении трупа, и ему было нужно, чтобы его работа осталась незаметной.}. Постарайтесь обратить внимание на то, кто стоял в первые дни в карауле (не было ли тут почтенного Ворончихина6, и не участвовала ли в этом даже полиция в лице Соковикова 7, например?) Очень важно расследовать -- кто, в какое время оставался около трупа, особенно в первые дни.
Пока -- жму руку и желаю всего хорошего. Простите,-- забыл имя Вашей жены,-- прошу мне напомнить, во-первых, и передать ей поклон, во-вторых.
Что Вы сказали бы, если бы удалось Карабчевского или кого другого склонить к безвозмездному участию в защите и в Казани? Мне говорят, что это возможно.
До свидания. Жду ответа.
Вл. Короленко.

Горинов пишет 8, что встретил на станции Раевского и Шмелева9 -- пьяных! Ругали, как извозчики,-- корреспондентов вообще, меня же в особенности. На здоровье.-- Кстати: в отчете в "Русских ведомостях", в примечании, я вставил несколько мягких слов в защиту Минкевича10. Увы! Это оказалось чуть не единственное место, вычеркнутое редакцией.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир". Печатается по оттиску в копировальной книге.
Михаил Ионович Дрягин -- сарапульский частный поверенный, защитник мултанцев.
1 Николай Платонович Карабчевский (1851--1925) -- известный петербургский адвокат. Выступал защитником в ряде крупнейших уголовных и политических процессов.
2 Дело, о котором здесь говорится, слушалось 18 сентября 1895 года в Елабуге. Два удмурта, обвинявшиеся в покушении на татарина Сайфулина, были оправданы.
3 Обвинение удмуртов в убийстве Сайфулина поддерживал товарищ прокурора Микулин.
4 Два плана местности, где был найден труп. Один -- фальшивый, составленный земским начальником Львовским, другой -- представленный защитником.
5 Вячеслав Авксентьевич Манассеин (1841--1901) -- известный терапевт и публицист, редактор журнала "Врач".
6 Никита Ворончихин -- крестьянин, лжесвидетель.
7 Урядник.
8 Владимир Адрианович Горинов -- нижегородский общественный деятель, близкий знакомый Короленко.
9 Становой пристав.
10 Уездный врач, производивший вскрытие убитого. На суде отрекся от собственного протокола вскрытия и стал свидетелем защиты.

102
И. И. СВЕДЕНЦОВУ

17 января 1896 г., Спб.
Дорогой Иван Иванович.
В Петербург я переехал дня четыре-пять назад и только два дня, как устроился в меблированной комнате. Авдотья Семеновна осталась пока в Нижнем, и адрес ее тот же, что и прежде (Канатная ул., д. Лемке, или просто Нижний-Новгород).
С "Кошмаром" дело не уладилось. В сущности я застал вопрос уже единогласно решенным в отрицательном смысле, и сам только присоединился к этому решению. Вопрос этот очень деликатный, особенно ввиду положения, в которое так называемые марксисты поставлены цензурой: защищаться им негде, их собственный сборник сожжен1, и потому нападать на них нужно весьма и весьма осторожно. Без всякого сомнения, очень многие и именно лучшие из них стали бы горячо протестовать против взглядов и выводов, которые Вы влагаете в уста Вашего героя. Нельзя также закрывать глаза и на то, что их ряды пополняются далеко не одними квиэтистами и индифферентными свидетелями исторического процесса. Признать хотя бы философский детерминизм,-- не значит еще стать фаталистом. Признать наступление капиталистической эры совершившимся фактом,-- в такой же мере не значит помириться со всеми ее последствиями,-- как признание (вместе с В. В.2) бессилия капитализма в России -- не знаменует непременно прогрессивности взглядов и радикализма. Вообще же (говорю теперь за себя) -- я лично считаю вопрос этот -- вопросом о факте, а не о принципах, и полагаю, что в русской жизни найдется много такого, с чем следует бороться прежде, чем с марксистами. А уж если бороться, то, конечно, так, как борются с явлением, родственным по духу и истекающим из тех же побуждений, какие одушевляют и нас. Между тем по форме и исполнению очерк Ваш похож на страстный сатирический фельетон, направленный против людей, которые не могут защищаться тем же оружием.
Итак, -- напишите, что сделать с Вашим очерком. Если Вы поручите передать его куда-нибудь,-- охотно исполню поручение, но все же для этого нужно Ваше точное указание. Захотите ли Вы, например, отдать его в "Новое слово"3? "Русские ведомости", я уверен,-- не напечатают, "Русская мысль", полагаю -- также.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге.
1 "Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития. Сборник статей". По постановлению Совета министров, в 1895 году сборник был конфискован и сожжен. Содержал статьи П. Скворцова, В. Ионова, А. Потресова, К. Тулина (В. И. Ленина), П. Струве, Г. Плеханова.
2 В. П. Воронцов (1847--1917) -- экономист и публицист.
3 Ежемесячный журнал сперва народнического, а с марта 1897 года -- марксистского направления. Закрыт в декабре 1897 года.

103
А. С. КОРОЛЕНКО

[27 января 1896 г., Петербург.]
Милая, дорогая Дунюшка моя.
Сейчас получил ваши письма. Ты знаешь, я очень плохо помню и именины, и дни рождения, и все прочее, но это не значит, что я люблю тебя меньше, чем любят другие, все эти помнящие 1. Спасибо тебе, голубушка, за твое хорошее письмо, которое очень много внесло радости в мою одинокую комнатку. Сегодня к Анненским собралось немало нижегородцев, в том числе и Анна Николаевна и Фейт 2. В первый раз выехала также и Людмила Ивановна 3, но я, посидев, оставил всех и пошел к себе, чувствуя, что должно быть письмо. И действительно застал твое письмецо, с письмами тети и детей. Теперь у меня потрескивает печка, сквозь двойные окна слышен лишь изредка гул проходящих паровых вагонов,-- и я беседую в этой тишине с моей милой Душей. Десять лет! Крепко обнимаю тебя мысленно с совершенно особенным чувством, которое ты, вероятно, понимаешь. Чуть не каждый день прохожу или по Невскому, мимо проходного двора, в котором мы жили с тобой в 1879 году, или по 4-й улице, где ты у нас жила до того. И сколько воспоминаний встает в уме!
Что тебе сказать нового? Живу все в той же комнате. Помирился с ее недостатками за ее достоинства. Сегодня у меня был приемный день в редакции (от одного часу до пяти), другой приемный день -- понедельник. Ко мне не ходит почти никто,-- раз только разыскал меня полусумасшедший автор. Я тоже почти никуда не хожу. Хочу сначала поставить себя совершенным нелюдимом, чтобы установить рабочий режим, а там начну выходить в свет. Не был еще ни разу ни в театре, ни в Вольно-экономическом обществе, ни на одной публичной лекции, вообще -- ни в одном публичном месте. Знаю только редакцию, квартиру Анненских, да еще изредка заседание литературного фонда.-- Работа редакционная не очень мешает. Вот, например, теперь я уже перечитал все приходившиеся на мою долю рукописи и у меня -- перемежка впредь до новых. Вообще, переезд окончательный сюда, кажется, следует считать решенным. Начну приглядываться к дачам и квартирам.
Доверенность отдал свидетельствовать, пошлю в понедельник. Из карточек, присланных Карелиным4, мне нравятся две: во-первых, одна -- с тобой. Хотя ты и не очень хорошо вышла, но все-таки, как для твоей карточки,-- лучше многих других. А затем здесь хороша Наташа. На другой лучше Соня. Меньше всех нравится мне та, где у Сони видны зубы.
Ну, пока обнимаю и кончаю письмо, иначе оно не пойдет уже сегодня. Соне, в день ее рождения (завтра) 5, пишу особо, а также напишу тете6.
Пока целую всех.
Твой Вл. Короленко.
- - -
Публикуется впервые. Датируется по содержанию.
1 27 января 1896 года исполнилось десять лет со дня свадьбы В. Г. и А. С. Короленко.
2 А. Н. и А. Ю. Фейт -- врачи, нижегородские знакомые Короленко.
3 Жена С. Я. Елпатьевского.
4 Нижегородский фотограф.
5 Ошибка Короленко: дочь Софья родилась 28 октября.
6 Е. О. Скуревич.

104

А. С. КОРОЛЕНКО

14 февраля 1896 г. [Петербург].
Дорогая моя Авдотьюшка.
Имею честь донести дражающей супруге моей, что вчера, 13 февраля, в авторник1, мною прочитан был доклад о мултанском деле в Антропологическом обществе при военно-медицинской академии, который доклад принят был весьма благосклонно. Ты не можешь представить себе, что это было. Аудитория очень высокая, скамьи до потолка и два узеньких входа. Зал имеет следующую форму...2 Все это набито битком до такой степени, что публика толпится еще и в коридоре направо, а на скамьях амфитеатром -- все головы, головы,-- большинство студенты, но много частных лиц и дам. Свой доклад я написал в тот же день (начал с вечера накануне), но с половины бросил рукопись и уже просто говорил,-- говорят, это вышло лучше, да и мне проба (ведь может придется говорить на суде). Встречен я был очень радушно долгими аплодисментами, а после доклада что и было -- так это страсть. Студенты и публика провожали аплодисментами и в коридорах и даже на улице. В этой молодой аудитории есть что-то необыкновенно захватывающее, и я отчасти оттого бросил читать, что мне приятно было смотреть на эти сотни молодых лиц. Самое важное, однако, то, что, кажется, я расположил факты очень убедительно и, вероятно, заключение Общества последует довольно внушительное. Прения отложены до понедельника. Давка была такая, что с одним студентом случился обморок.
Ну, милая моя, до свидания. Ждет работа. Может быть, доклад мой тоже попадет в февральскую книжку3. Могу сказать, не хвастаясь, что работаю не мало: рассказ около двух листов4, доклад полтора листа, заметка в прошлой книжке, предисловие к изданию и самый конец отчета, все это меньше чем в месяц, не считая редакционной работы. Перед женой-то можно и похвастать, а главное -- значит, в Питере работается и переезжать будет не страшно.
Напиши мамаше и Мане. У них все дети больны. Юлиан тоже жалуется, что ты не ответила на три письма ("значит, говорит он,-- забвение!").
Обнимаю моих детушек и тетю.
Твой Вл. Короленко.

Сейчас получил письмо твое, Сони и Наташи. Кланяйся Гориновым и всем знакомым. Ты спрашиваешь, доволен ли я своим рассказом. Так себе, ничего, но его, кажется, все равно не пропустят5.

- - -

Впервые (неполностью) опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир".
1 Так написано у автора, очевидно, в шутку.
2 В этом месте в письме нарисован план зала заседания. На плане поставлен крестик с пояснением: "Это стою я".
3 Доклад напечатан не был.
4 "В облачный день".
5 Рассказ был напечатан во 2 кн. "Русского богатства" за 1896 год.

105
И. В. ЛУЧИЦКОMУ

25 февраля 1896 г., Спб., Невский 108, кв. 42.
Многоуважаемый
Иван Васильевич.
Летом я писал Вам об одном южнорусском, точнее малорусском писателе, Федоте Андреевиче Кудринском, прозябающем и увядающем на нашем хладном севере, в роли преподавателя семинарии. Это автор прелестных, наполовину этнографических рассказов "Старци", "Замчисько", "Пошисть" и др., печатавшихся в "Киевской старине" и основанных на чисто местных поверьях, проникнутых насквозь дыханием нашей Киевщины и Волыни. В Нижнем он тоскует и вянет. Кроме того, и семинарское начальство смотрит на "светского писателя" неблагосклонным оком, а в последнее время особенно. Вот мне и кажется, что было бы истинно хорошим делом найти ему место в Киевской или Волынской губернии, где он опять, дыша родным воздухом, набирался бы родных впечатлений. Это сохранило бы местному краю полезную литературную силу и дало бы, полагаю, немало своеобразных произведений, в которых каждая черточка отражает ту или другую черту народного облика. Иначе я не сомневаюсь, что и человек, и талант погибнет. Так вот, нельзя ли, благодаря Вашим местным связям и влиянию,-- найти что-нибудь по учебному ведомству, например, инспектора народных училищ. Это последнее дело давало бы Ф. А. Кудринскому возможность и ездить, и видеть, и собирать черты преданий и народного быта. Думаю, что он сумел бы привлечь к делу и учителей.
Прошу, затем, принять уверение в моем искреннем уважении.
Вл. Короленко.
- - -
Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге.

106

НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ

21 апреля 1896 г., Спб.
Милостивый государь.
Мне совершенно невозможно взять на себя решение поставленного Вами вопроса, да он и не подлежит общему решению. Все зависит от личных способностей и склонностей. Я знаю очень хороших людей, земских врачей, которыесравнительно удовлетворены своей работой, и знаю тоже очень хороших, для которых в ней одно горе и разочарование. Всякая профессия представляет очень много и положительных и отрицательных сторон -- и уже вопрос силы, уменья и такта -- выдвигать в своей деятельности одно, бороться с другим. Как же Вы хотите, чтобы я указал Вам ту или другую профессию, да еще за глаза, даже Вас не зная. К сожалению или к счастию, это совершенно невозможно и всякий должен сам решать такие вопросы в своей жизни, не полагаясь на указания других. Одно могу Вам сказать вполне определенно: без черной работы в жизни не может быть и работы "светлой". Кто хочет стать в жизни чем-нибудь больше обыкновенных средних работников, бесхитростно "выполняющих свою профессию",-- должен прежде всего овладеть хорошо хоть каким-нибудь трудом и стать прежде всего хорошим работником в обыкновенном смысле. Люди же, говорящие о самых возвышенных принципах, но не умеющие приложить рук ни к какому обыкновенному делу,-- обречены на полное бесплодие и бесполезность и ничего не сумеют сделать для того, во что, может быть, и искренно верят.
Как видите, все это общо и мало для Вас полезно, но ничего другого сказать не могу: отыскать путь в жизни дело не такое легкое, даже для себя, а прописывать его, как лекарство больному, да еще за глаза -- и вовсе невозможно.
Желаю Вам всего хорошего.
Вл. Короленко.

- - -

Публикуется впервые. Печатается по оттиску в копировальной книге. На оттиске написано рукою Короленко: "Студент".

107

С. К. КУЗНЕЦОВУ

30 апреля 1896 г., Спб.
Многоуважаемый
Степан Кирович.
Вам, вероятно, уже известно из газет, что в просьбе защиты о вызове экспертов и свидетелей по мултанскому делу -- вновь отказано. Это, разумеется, равносильно отказу в правосудии для бедных вотяков; еще неизвестно, чем это кончится, но мы все-таки делаем все усилия, чтобы и при самых неблагоприятных условиях доказать невинность этих жертв полицейского усердия и псевдоученого профессорского честолюбия. Не будете ли добры дать защите несколько добрых советов по этнографической части. Что было бы важно прочитать и на что обратить особенное внимание? Я уже кое-что собрал, но, будучи уверен в Вашем участии,-- я не так заботился обо всем этом, как это необходимо теперь1. Поэтому буду весьма благодарен за немедленный ответ с несколькими указаниями. М. И. Дрягин, вероятно, уже писал Вам,-- но на всякий случай я повторяю просьбу о скорейшей присылке официальных протоколов Томского общества с Вашим докладом. Газет с его изложением, пожалуй, и не допустят к чтению. Послать справки о литературе и пр. прошу на мое имя (Петербург, Лиговка, 29, кв. 12), а протоколы -- Михаилу Ионовичу Дрягину -- Сарапул. Разбирательство назначено на 28 мая, в Мамадыше.
Я глубоко убежден, что нам удастся спасти не только вотяков, но и суд от этой позорной травли заведомо для всякого образованного человека невинных людей. Я очень признателен Вам за несколько слов о моем отчете по адресу проф. Смирнова. На его наглое обвинение2 я пока ничего не отвечал, приберегая все, что можно сказать,-- до известного момента. Во всяком случае -- полагаю, этому господину едва ли снять с себя когда-нибудь позорное пятно, наложенное мултанским делом!
Крепко жму руку и желаю всего хорошего.
С совершенным уважением
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма" т. 2, "Мир". Печатается по оттиску в копировальной книге.
Степан Кирович Кузнецов (1854--1913) -- этнограф, уроженец Малмыжского уезда, знал языки марийский, удмуртский и мордовский. В то время состоял секретарем Томского университета и Общества врачей и естествоиспытателей.
1 С. К. Кузнецов в качестве эксперта судом не был допущен.
2 Казанский профессор И. Н. Смирнов поместил в казанском журнале "Деятель" заметку, посвященную отчету Короленко о мултанском деле. При этом он позволил себе оскорбительные выпады по адресу Короленко, якобы фальсифицировавшего отчет.

108
Н. И. ТИМКОВСКОМУ

[8 мая 1896 г., Петербург.]
Милостивый государь Николай Иванович.
"Маленькие дела и большие вопросы" -- прочитаны Н. К. Михайловским1, который затем передал очерк мне, вместе с Вашим письмом от 7 марта. Общее наше заключение таково, что рассказ может быть напечатан, если Вы согласитесь на небольшие купюры в нескольких местах. Это касается некоторых длиннот, впрочем не особенно значительных. Есть, однако, еще одна черта, за добавление которой или за позволение добавить -- редакция была бы Вам очень признательна, если Вы согласитесь с нижеследующими соображениями. В рассказе, несомненно, чувствуется мораль, но она несколько сбивчива. Можно с большим правом признать, что высказываемое пьяным философом резкое осуждение всякой филантропии есть вместе и вывод, подсказываемый автором. Справедливо ли это? Указание на лицемерное ипокритство филантропов и филантропок, на смешные стороны барских филантропических затей, на противное самодовольство людей, закрывающих глаза на "большие вопросы" из-за "маленьких делишек" -- все это стало давно общим местом. И тем не менее мы видим, что филантропические организации растут на Западе параллельно с серьезным исканием радикальных средств и широких общественных программ. Некоторые из таких организаций становятся общественной силой немалого значения, логикой вещей выдвигаемою в самую область "больших вопросов". Представьте только, что у нас "при прочих равных условиях" в обществе нет даже попыток филантропических организаций. Не указали бы мы на это, как на признак особенной инертности и мертвенности? Можно много сказать против паллиативов врачебных, но кто же теперь станет отрицать пользу хотя бы земской медицины и кто не признает законным то положение врачебной этики, которое повелевает врачу поддерживать всеми мерами последнюю искру жизни -- пока она еще тлеет, хотя бы и среди страданий. Это очень глубокая вещь, начало почти религиозное, и эту же мерку можно приложить к филантропии: она признает, что всякое облегчение (хотя бы и не устранение) страдания -- есть уже плюс. А если при этом не забывать, что есть на свете возможности и больших дел, если не тупеть, не обольщаться, не погружаться в самодовольство, и хранить чуткость к человеческому страданью, и искать выхода,-- то, конечно, организованная филантропия является очень живой ступенью в движении общества по пути к "большим вопросам".
Простите эту несколько туманную диссертацию. Написал я ее затем, чтобы побудить Вас несколько рассеять впечатление полного и слишком прямолинейного отрицания "маленьких дел" в этой области. Это, кажется мне, сделать нетрудно двумя-тремя штрихами, которые внесут более сложности в общее впечатление. Если Вы согласны сделать это сами, мы пошлем рукопись. Если предоставите мне,-- я охотно сделаю это здесь. Наконец, в крайнем случае, ограничимся небольшими сокращениями. Желаю всего хорошего.
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге. Дата определяется по отметке в записной книжке об отсылке письма.
Николай Иванович Тимковский (1863--1922) -- беллетрист, драматург, писал также статьи по вопросам воспитания и народного образования.
1 Очерк Тимковского "Маленькие дела и большие вопросы" был напечатан в "Русском богатстве", 1896, кн. 9.

109

А. С. КОРОЛЕНКО

29 мая [1896], Мамадыш.
Дорогая моя Дунюшка.
Сегодня второй день заседания, но мне кажется, что уже прошло десять дней. В зале сидит за прокурорами обвинителями -- прокурор судебной палаты1 с моим отчетом в руках. Сначала он все проверял, но, вероятно, убедившись, что и теперь многое свидетели повторяют слово в слово -- перестал. Было уже несколько очень жарких стычек. Карабчевский сразу успел поставить защиту в положение равноправное. Председатель, впрочем, человек очень приличный 2, прокурор палаты -- тоже. Раевский имеет вид очень жалкий. Когда перед самым перерывом сегодня утром я попросил председателя удостоверить, что имя одного подсудимого вставлено "составителем обвинительного акта произвольно",-- он был просто жалок. Прокурор палаты (Чернявский, кажется) очень резко и так, что было слышно даже публике, заметил (когда Раевский стал говорить присяжным о том, что имен много и он спутал) -- "оправдания Ваши неуместны". Во время перерыва из публики многие пожимали мне руки. Вообще публика почти вся на нашей стороне,-- но... перед нами двенадцать сфинксов присяжных. Десять крестьян, один мещанин, один дворянин и эти последние чуть ли не худшие! Особенно зловещим кажется мне огромный сельский торговец, с лицом не глупым, но, по-видимому, пришедший в зал уже с готовым решением. Да еще старый чурбан, толстый, косоротый и расплывшийся, -- который то сопит, скосив рот на сторону, то проснется и неодобрительно кивает головой на вотяков. К счастию, это запасный. Меня Карабчевский держит за фалды, а иногда, довольно, впрочем, благосклонно, осаживает председатель. А сдерживаться, все-таки, очень нельзя, потому что два раза, по внезапному вдохновению, мне удалось предложить вопросы в самую центру. Вообще, говорят, в допросах я не путаю, только горячусь. Дело продолжится еще не менее трех дней. Сегодня с утра мы очень торжествовали (полицию уложили в лоск, Шмелев вынужден был признаться в медвежьей присяге3 и в превышении власти, подведенных под манифест, Тимофеев -- спутался совершенно и стал утверждать какие-то нелепости, будто у него подменили пакет с волосами). После путаный, битый и сбитый с толку вотяк несколько подгадил, хотя все-таки ничего. Зато мальчишка, сын подсудимого (умершего), отлично прочитал "Отче наш". Ну, а все-таки... все-таки неизвестно, что будет. Если бы хоть треть интеллигентных людей -- дело теперь было бы в шляпе, но эти сфинксы,-- это просто ужасная вещь.
Голубушка,-- большое спасибо за телеграмму в Казани. Я виноват,-- не писал отсюда сразу. У меня было много работы. Эти несколько слов пишу в перерыве, когда наш бодзим-восясь4 (Карабчевский) спит, как и другие защитники (нас четверо5). Я теперь как-то не сплю и не устаю. Настроение все подымается,-- не знаю, хватит ли так до конца. Впрочем, если завтра (завтра придет почта) получу письмо и все идет хоть недурно,-- то хватит. К сожалению, не могу послать этого письма ранее послезавтрашнего дня. Значит, пока до свидания. Сообщу дальнейший ход следствия.
Милой Татьяне Александровне6 мой искренний привет. Простите, голубушка, тоже, что ограничиваюсь несколькими словами, а от Вас жду большого письма. Право некогда и -- нельзя. Вот уже начинаю волноваться другими заботами и опасениями,-- а нельзя и нельзя. Помните обо мне и пишите. Впрочем -- что ж я! Когда это письмо получится, я, может быть, буду уже в пути.
Ах, Дунюшка, если бы ты знала, как я беспокоюсь и подавляю беспокойство7. Детушек крепко обнимаю. Оле напомните папу.
Твой Вл. Короленко.

30 мая
Все боремся с переменным успехом. То сей, то оный на бок гнется. Полиция уложена в лоск. Оказалось, между прочим, что яма с трупом разрывалась и труп вынимали раз или два, а может, и более. Три раза я констатировал на суде передержки обвинительного акта, в четвертый срезался, к сожалению, совершенно случайно, но досадно. Если бы не в Мамадыше, мы были бы уверены в оправдании,-- но здесь вернее, что закатают. Зато кассационных поводов масса. Вчера целый ряд слухов, неизвестно откуда исходящих, прошел перед судом. Я просил занести в протокол, что были допрошены свидетели, которым было воспрещено давать показания даже в Елабуге.
Обнимаю всех.
Получил письмо Т. А. Чрезвычайно оно меня ободрило. В благодарность напишу следующее ей. Завтра начало прений.
А как трудно непривычному на суде -- страсть!

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир".
1 Прокурор Казанской судебной палаты А. А. Чернявский, командированный на процесс министром юстиции Муравьевым.
2 В. Р. Завадский.
3 Становой пристав Шмелев заставлял свидетелей удмуртов произносить клятву перед медвежьим чучелом.
4 Главный жрец (удмуртск.).
5 Защитниками на третьем мултанском процессе, кроме Короленко и Карабчевского, выступали М. И. Дрягин и казанский юрист П. M. Красников.
6 Т. А. Криль, племянница Анненских, позднее жена А. И. Богдановича.
7 Уезжая на процесс, Короленко оставил дома тяжело больную младшую дочь -- Олю.

110
И. Г. КОРОЛЕНКО

16 июня 1896 г., ст. Куоккала.
Дорогой мой Перчина.
Прости, голубчик, что не писал так долго. Ты сам грешишь этим так часто, что, пожалуй, объяснения излишни, но все-таки скажу, что заслуживаю снисхождения. С января я в Петербурге. Журнальная работа, потом переезд семьи, мултанское дело, редакция -- все это совсем закружило меня и захватило. Теперь немного разобрался, а главное -- кончен мултанский процесс...
Да, брат, наконец, кажется, кончен. Ты, вероятно, узнал из телеграмм в газетах, так как я не знал, где ты витаешь и куда тебе послать известие. Думаю, ты порадовался и за самое дело и за меня! Для всех моих друзей повсюду это было огромное торжество, так как в огромном большинстве общества было сильное сомнение и масса толков в том смысле, что Короленко "увлекся" и т. д. Между тем, пока еще тут не раскрыта и половина и даже одна десятая доля тех подлостей, которые проделывались над несчастными вотяками, чтобы склеить это якобы "жертвоприношение". Тут просто действовала шайка полицейских, с товарищем прокурора во главе, а как действовала, это видно из того, самого свежего факта, что уже перед самым судом повесился десятский-вотяк соседнего с Мултаном села, от которого урядник домогался какого-то содействия по мултанскому делу. Ты не можешь себе даже представить, какие усилия употреблялись, чтобы добиться опять обвинительного приговора: несмотря на двукратную кассацию,-- защите опять во всем было отказано: ни свидетелей, ни экспертов. Обвинение же доставило одиннадцать новых свидетелей. Лгали эти негодяи напропалую. Мы каждый раз просили вызвать наших свидетелей в опровержение или же навести официальные справки о передаваемых случаях. Во всем -- отказ! К счастью, у нас был на сей раз Карабчевский (приехал по моей и Дрягина просьбе -- бесплатно); не хвастаясь, скажу, что и я был небесполезен. И нам удалось все-таки добиться от свидетелей обвинения кое-чего, очень существенно приподнявшего завесу если не над самым убийством, то над "способами его раскрытия", и над усилиями навязать его неповинным вотякам. Обвиняли: Раевский и прокурор казанского суда Симонов (последний выступал специально против меня -- по части этнографической). Руководил баталией -- прокурор казанской судебной палаты Чернявский. В числе присяжных было десять мужиков! И однако -- мы отбили! Заседание происходило восемь дней, речи заняли два последних дня. Мне пришлось говорить два раза,-- и моей речью закончились прения. Все говорят и пишут, что мои речи произвели сильное впечатление. Я это тоже чувствую сам, потому что я глубоко убежден в полной невинности вотяков и как-то во время речи забыл обо всем, кроме этого убеждения. После первой речи прокурор палаты подошел ко мне, пожимал руки и сказал, что "если бы наш суд почаще слышал такие речи, то не развратился бы до такой степени, как теперь". Притом же мне приходилось говорить о "темном искании бога", о "тенях богов", над которыми становится уже понятие о единой творящей и одухотворяющей силе, об эволюции и возвышении религиозного сознания. Ты знаешь, что для меня это не слова, а вера и, кажется, я сумел просто и ясно показать, что и язычество вотяков не так уж низменно, как говорил Смирнов1. Последний играл довольно гнусную и жалкую роль,-- и я закидал его цитатами из его же книг. А тут, кстати, Кузнецов 2 подсунул мне чудесную вотскую молитву, которая растрогала даже присяжных. Кончается она просьбой "об избавлении от длинных рук (взяточников) и длинных языков (клеветников)". Ты понимаешь, что это оказалось очень и очень кстати.
Одним словом, на восьмой день -- приговор "нет, не виновны". Я последние двое суток спал только два с половиной часа; между прочим, потому, что уже чувствовал неизбежное горе: в это время наша маленькая Оля уже умерла3. Об этом тебе, наверное, пишет Дуня. Да, брат, новое горе. Не знаю, что было бы со мною, если бы еще и мултанцев закатали. Так хоть знаешь, что ездил недаром, и собственное горе смягчалось, когда думал о той волне радости, которая влилась после суда в Мултан.
Теперь еще о делах. С Юлианом, брат, у нас дело плохо. Хлопочем пристроить его в акциз на юге, но -- еще неизвестно, не грозит ли ему полная инвалидность. Тогда нам с тобой придется крепко подумать,-- как быть. Просто не знаю уж и думать боюсь.-- Спасибо тебе, голубчик, за твое предложение относительно "Русского богатства" 4. На одном из заседаний прошлого года постановлено по возможности избавиться от паев и большая часть уже выплачена. Остались почти одни литературные пайщики. Таким образом, ты видишь, что взнос пая принципиально невозможен. Я свой дополняю постепенно вычетами из гонорара. Думаю, что у меня уже более тысячи. Дела наши изрядны: свыше семи тысяч 5 (7200 плюс -- минус). Думаем, к концу года или, вернее, к началу будущей подписки дойдем до семи с половиной. Если в будущем году прибавится столько же, сколько в этом, то начнем погашение долгов. Цензура относится к нам так себе, во всяком случае злопыхательства нет. Носились тревожные слухи перед назначением нового директора главного управления по делам печати Соловьева, но он оказался человеком, по-видимому, приличным, и особых скорпионов не применит. Помышляем даже о новом ходатайстве (бесцензурность и перемена официального редактора). Прошлый раз нам расширили программу, не дозволив, однако, судебной хроники. Отчасти, кажется, за нападки на судебную администрацию и за мултанское дело. Теперь оправдательный приговор мултанцам, может быть, изменит и это.-- Получаю отовсюду письма, телеграммы, поздравления. Даже наш цензор просил передать его искреннюю радость по этому поводу. Мне очень хочется теперь вывернуть изнанку этого дела,-- пусть полюбуются следственными порядками! Негодяй Раевский это уже предчувствует и после речей, особенно Карабчевского и моей -- потерял весь апломб и походил на собаку, поджавшую хвост.
Ну, дорогой мой, до свидания. Крепко тебя обнимаю. Пиши. Наш адрес, во всяком случае до половины августа: Ст. Куоккала, Финляндской железной дороги, дача Стур. Дети спят, напишут в другой раз.
Твой Вл. Короленко.

В Петербурге огромная стачка рабочих6. Проходит в замечательном порядке. С. К. Кузнецов показался мне очень милым.

- - -

Полностью публикуется впервые.
1 Профессор И. Н. Смирнов (см. прим. к письму 107) выступал на стороне обвинения.
2 С. К. Кузнецов (см. прим. к письму 107) приехал из Томска специально, чтобы присутствовать на процессе.
3 Касаясь этих событий, Короленко 7 января 1898 года записал в дневнике: "До этого кризиса я был молод, стареть начал с этого времени, которое провело резкую грань в моей жизни".
4 И. Г. Короленко хотел оказать помощь журналу внесением денежного пая.
5 Речь идет о числе подписчиков на "Русское богатство".
6 Стачка на петербургских текстильных фабриках продолжалась с 24 мая по 17 июня и охватила до сорока тысяч рабочих.

111

А. А. ПИОТРОВСКОЙ

1 июля 1896 г., Куоккала.
Многоуважаемая
Анастасия Александровна.
Ваш рассказ1 я прочел в последней его редакции и, пользуясь Вашим позволением,-- кое-что тронул в конце. Я вижу, как трудно было Вам помириться с Вашей Сашей, оставшейся в живых, и совершенно понимаю побуждение, заставившее Вас приложить и первоначальную редакцию конца, вылившуюся сразу. Но, право, этот конец сильно портил Ваш чудесный рассказец. Надеюсь, Вы согласитесь с этим. Конец Ваш вышел растянут, я его сильно сократил и кое-где, пользуясь очень хорошими контурами действующих лиц,-- добавил две-три черточки (все только в конце,-- начиная, если не ошибаюсь, с 65 страницы, а всех теперь 71).--Теперь рассказ уже сдан в набор, и я надеюсь, что дебют Ваш в журнале выйдет удачным. Думаю, что появится он в августовской книжке (не позже сентября). Ранее было нельзя, да оно и лучше: летние книжки проходят незаметно.
Вы писали, что испытываете разные затруднения, ввиду этого я просил контору журнала тотчас после набора выслать Вам небольшой аванс, рублей пятьдесят, которые Вы, вероятно, скоро и получите. Итак, в добрый час! Как видите, первая Ваша работа (позначительнее) готова увидеть свет. Как видите также, это дело нелегкое, пусть этот первый успех даст Вам бодрость для упорной дальнейшей работы. Простите мне резкость моего отзыва о Вашей "Однане", который, я знаю, Вас сильно огорчил. Простите также и некоторую медленность, с которой подвигался этот рассказ. Это предохранит Вас от разочарований в будущем: всякий шаг в литературе дается серьезным трудом и сопровождается массой напряжения и горечи.
Вернитесь теперь опять к Вашей повести, пересмотрите ее внимательно, постарайтесь ее переработать, выкиньте все лишнее, все, что покажется Вам натянутым и сомнительным, охватите все одним взглядом, как целое, заполните пробелы -- и, может быть, опять у Вас из нее что-нибудь выйдет. Научитесь поправлять свои работы. Это предрассудок,-- что "сразу лучше". Гоголь и Пушкин очень много исправляли в своих писаниях,-- и это, не значило, что они вымучивают свои произведения. "Лишь то читается легко,-- писал Пушкин Жуковскому,-- что написано с трудом". "Что в час написано, то в час и позабыто". Нужно развивать в себе вкус мастера, критический взгляд. Я надеюсь, что Ваш рассказ произведет хорошее впечатление. По-моему, он свеж, довольно оригинален, очень правдив. Вы только не совсем правильно оценили действующих лиц, зачем-то подняли "студентишку", а с ним и весь его беззаботный мирок, и слишком поэтому принизили Сашу, приведя ее к мелодраматической развязке, далеко не соответствовавшей положению. Я заключаю из этого, что Вам надо немало и серьезно поработать, почитать лучших наших писателей (не одних художников, но и сатирика Щедрина, и публицистов). Чутье жизни у Вас есть, но слишком непосредственное. Нужно еще уметь овладеть образом и впечатлением, нужно уметь установить известную перспективу,-- не искусственно, разумеется, а именно так, как это дается высшим для своего времени пониманием жизни.
Теперь буду ждать от Вас еще чего-нибудь2 и буду очень рад, если могу быть полезен. Не унывайте, если встретится неудача, не очень окрыляйтесь удачей,-- и работайте, пока не выяснится окончательно, что из этого может выйти. Пробовать же дальше несомненно стоит.
Крепко жму руку и желаю всего хорошего. Поклон мой Вашим родителям.
Вл. Короленко.

У меня лично за это время была большая радость и большое горе. Радость -- оправдание несчастных мултанцев, опутанных очень низкой, но и очень ловкой интригой. Успех этот дался после большого труда. Горе -- смерть маленькой дочери девяти месяцев -- она умерла, когда я был в Мамадыше...

- - -

Публикуется впервые. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Анастасия Александровна Пиотровская -- писательница, жительница Тульской губернии.
1 "В родном углу".
2 Рассказ "В родном углу" был напечатан в "Русском богатстве" в 1896 году, другой рассказ -- "В глуши" -- в 1901 году.

112

П. Ф. ЯКУБОВИЧУ

23 октября 1896 г. [Петербург].
Дорогой Петр Филиппович.
Очень виноват перед Вами, что так надолго задержал ответ. Это произошло, во-первых, потому, что теперь нет здесь ни Николая Константиновича, ни Писарева, и у меня было очень много работы; между тем, во-вторых,-- мне хотелось хорошенько разобраться в собственных впечатлениях, чтобы ответить Вам как следует, что я думаю1.
Вам уже писал Н. К., что, по его мнению, необходимо отбросить эпилог-пролог. По-моему, это также совершенно необходимо. В самом деле, лица эпилога говорят о том, что "нет нашего романа", того романа значит, которому эпилогом служат места отдаленные и который разыгрывался с большей или меньшей интенсивностью среди целого поколения. После этого устный рассказ (тоже неудобно,-- форма устного рассказа не может быть выдержана в таких размерах) Елены Дмитриевны, записанный для печати, -- выступает как бы с вполне определенным обещанием: заменить недостаток, дать, по крайней мере, пролог к Вашему роману, эпилог которого известен. А это совершенно неудобно и с внешней стороны и еще более -- с внутренней. Все школьные воспоминания, все эти непосредственно детские шалости, весь этот "школьный демократизм" невольно теряют в глазах читателя свою непосредственность, как бы приподымаются: вот, дескать, начало, пролог к известному эпилогу. А между тем, так ли это в самом деле? И в самом ли деле то "определяющее", что вело затем на определенные пути,-- лежало еще в ранних школьных годах? Едва ли. Мне кажется даже, что наверное нет. У большинства определяющий душевный процесс, когда более или менее ясно складывается, так сказать, "тип убеждений",-- наступает позже. Я, лично, пережил его уже вне гимназии -- наверное -- и Вы, знаю, что и многие другие. Видишь, как поворачивается что-то в душе, как соответственно перекладываются и сложившиеся ранее отношения, как с болью порываются школьные связи, расходятся пути. А ведь и у нас были свои "демократы" и "аристократы". Только после многие демократы стали отличными чиновниками или офицерами, а с бывшими аристократами приходилось встретиться, как с истинными товарищами. То же самое совершенно ясно и в конце рассказа: Елена Дмитриевна говорит, что в серьезные минуты ее жизни она встретила больше участия среди бывших школьных противниц. Кружок распадается, Нися выходит за нелюбимого человека, Мохначев оказывается зауряднейшим чиновником и т. д. Очевидно, значит, что для будущего "нашего романа", с его эпилогом,-- надо искать нового пролога уже за стенами гимназии, что призывный голос, зовущий Савлов нашего времени,-- раздается попозже и что школьное деление на кружки -- просто детская, ничего еще не определяющая игра. Между тем, взгляд на нее, как на "пролог" "нашего романа" -- сразу извращает перспективу и очень суживает рамки самого рисунка: детские шалости приобретают характер каких-то задатков героизма и с поля зрения выпадают все, кроме кружка.
Итак,-- очевидно и я не могу не присоединиться к мнению Николая Константиновича об эпилоге-прологе. Но затем Николай Константинович считает возможным ограничиться этими купюрами, между тем как Вы уже, вероятно, видите из предыдущего, что я в этом случае являюсь до известной степени адвокатом Diaboli. Разумеется, если бы дело шло о ком-нибудь для нас стороннем, я с чистой совестию присоединился бы к мнению Николая Константиновича, мы бы, с согласия автора, отрезали что нужно, а остальное напечатали, и у нас все-таки была бы вскоре же (а теперь нам особенно важно иметь что-нибудь поскорее) очень недурная вещь, с несколькими живо набросанными фигурами и эпизодами. Но так как это написано Вами, и вы хотите знать мое чистосердечное мнение, то я скажу, что, по-моему, было бы полезно еще раз пересмотреть Вашу работу. Внешним устранением эпилога и пролога еще достигается не все: остается все-таки в самом тоне рассказа особенное освещение, которое только подчеркивалось эпилогом. Первая половина особенно нуждается в пересмотре. Здесь есть некоторые длинноты, в рассказе о детских шалостях мало непосредственности, рассуждение, например, о подавлении всякой инициативы немного странно встречать тотчас же за описанием попытки обсыпать голову старой девы надзирательницы -- резаной бумагой. Далее -- фигуры учителей нужно или дорисовать, или же сильно сократить. На них видно, что Вы писали с чужих слов, поэтому они вышли бледны, комизму их приходится верить на слово. Со второй половины все вырастает, становится интереснее, лучше, очевидно, потому, что здесь вмешиваются уже определяющиеся личные мотивы главной фигуры. Является очень симпатичный лиризм, очень хороша "проблематическая" девица, хорош и Ленька Доманский. Но здесь особенно ясно оттенена ошибочность "школьной перспективы" -- гениальная девица не идет далее жены околоточного. Это правдиво и характерно, но вот относительно бедного Леньки -- кое-где странно встречать, во-первых, такие фразы: "...читал Писарева, изучал Бокля, Дарвина и принимал самое деятельное участие в гимназических кружках саморазвития.Поэтому через него я стояла в уровень как с мировыми событиями и идеями времени, так и со всеми кружковыми интересами" (13 лист, страница 4). Да и вообще фигура Леньки, писаревца и разрушителя авторитетов, немного анахронистична: дело ведь идет о конце семидесятых годов, а уже в начале семидесятых (мои первые годы студенчества) писаревщина была uberwundener Standpunkt2 и о "мыслящем реалисте" Писарева уже почти не говорили, так как сцену заполняло деятельное народничество. Таких черточек есть немало и, если Вы согласитесь с высказанной мною выше основной мыслью (по поводу эпилога и вытекающего из него освещения), то Вы легко разыщете и эти черточки.
Теперь Вы имеете перед собой два мнения: во-первых, Николая Константиновича, во-вторых, мое. Нечего и говорить, что первое гораздо авторитетнее, уже потому, что это Михайловский прежде всего, а затем -- критик. Но, конечно, теперь всего важнее Ваше собственное мнение. Боюсь, что я не успел ясно высказать то, что хотел. Но Вы должны принять в соображение, без излишней скромности, Ваше непосредственное ощущение после проверки всего сказанного. Если Вы почувствуете в этом правду,-- переделайте, как найдете лучшим. Если нет,-- присылайте обратно в том же виде. Вы сами мастер и Ваша художественная совесть указатель очень важный.
Кстати,-- думали ли Вы о том, почему в самом деле нет "нашего романа", что мы жили особенною жизнию, резко отграниченной от остальной,-- а сами еще не можем посмотреть назад с достаточным спокойствием и (sit venia verbo3) "объективностью".
Впрочем,-- об этом в другой раз когда-нибудь, так как чувствую, что уж слишком злоупотребил первым же днем, свободным от сутолоки, сопряженной с выпуском журнала (выходим завтра). А мне нужно еще сказать Вам о Николае Константиновиче.
Мы были очень встревожены состоянием его здоровья: у него появились головокружения, захватывавшие его врасплох -- за рабочим столом, на улице и т. д. Теперь из Крыма пишут, что ему хорошо. Теперь (сегодня) и он, и Алекс. Ив. уже оттуда выехали. Ждем к двадцать седьмому. Надо надеяться, что это временный результат утомления и пройдет. Разумеется, теперь мы уже не допустим его работать столько, как прежде, и притом -- черной работы.
Крепко жму Вашу руку. Простите, бога ради, долгое молчание, но мне было очень трудно написать то, что я хотел, и одно письмо я изорвал. Надеюсь, Вы получили мои книги. Большое спасибо за Вашу 4.
Ваш Вл. Короленко,

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге.
Петр Филиппович Якубович (1860--1911) -- революционер, поэт, беллетрист и переводчик. Как поэт Якубович был известен под псевдонимом П. Я. Как прозаик Якубович стал известен под псевдонимом Л. Мельшин своими очерками "В мире отверженных". По "процессу 21-го" был приговорен к смертной казни, замененной восемнадцатилетней каторгой. Короленко писал ему в Курган, Тобольской губернии, где Якубович жил после каторги. -
1 Речь идет о рукописи Якубовича "Юность".
2 Пройденный этап (нем.).
3 С позволения сказать (лат.).
4 "В мире отверженных", первый том.

113

Е. И. ЕГОРОВОЙ

11 ноября 1896 г. [Петербург].
Милостивая государыня
Елизавета Ивановна.
Ваш рассказ без заглавия, по моему мнению, написан хорошо, литературно и проникнут искренностью. Если, все-таки, мы не сможем его напечатать, то этому мешает, во-первых, довольно избитый основной мотив и особенно -- этот лиризм самоубийства, которым рассказ проникнут. Наше время и без того богато унынием, в литературе тоже немало мрака,-- чтобы еще давать эту лирику случайного, чисто личного горя и личной тоски. Это настроение -- есть настроение бесплодное, и я охотно прочитал бы еще что-нибудь Вами написанное. По этому первому опыту судить ни в ту, ни в другую сторону нельзя. Простите лаконичность этого отзыва, -- она вызвана необходимостью,-- писать приходится много.
Благодарю Вас за Ваши добрые строки, адресованные лично мне,-- и желаю всего хорошего.
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге.

114

П. С. ИВАНОВСКОЙ

[12 января 1897 г., Петербург.]
Дорогая моя Паша. Вы так извиняетесь, что меня немного обругали за молчание, что мне даже совестно. Ведь в сущности-то я, все-таки, бываю виноват и сам себя ругаю порой хуже, чем Вы меня. Не этот,-- так другие разы, все-таки, заслуживал,-- значит, зачту себе. Теперь сажусь, как только прочел Ваше письмо, это значит -- опять намерен исправляться. Что Вам сказать о себе? Живем в Питере довольно скучно. Я его не люблю, Дуня не терпит, дети вспоминают о Нижнем. Ну, да, не так живи, как хочется. Хуже то, что я довольно сильно хворал. Кажется,-- это просто усталость. Я, помнится, писал уже Вам, что мне очень много времени, нервов и настроения стоило мултанское дело, а также -- что мое пребывание на суде совпало со смертью нашей девочки. Потом -- лето в работе усиленной,-- и вот осенью среди спешной и усиленной работы над рассказом, который цензура заставила кончить поскорее1 (иначе не соглашались пропустить начало),-- на меня напала бессонница, хандра и всякая дрянь, от коей только еще теперь оправляюсь. Завтра даже уезжаю недели на три в Нижегородскую губернию. Надеюсь после этого небольшого отдыха вернуться совсем здоровым.-- Вы удивляетесь, зачем Михайловский возится с Медведскими и прочей дрянью2. Эх, голубушка! Что делать! Мы здесь и не с такой дрянью порой вынуждены считаться. Этот раз, нужно сказать, работа оказалась хоть и грязная,-- но нужная и удачная. В лице этого негодяя доносу в прессе нанесен жестокий удар; сам он выбит со своего места (его удалили из "Русского вестника"), вся пресса возмутилась с неожиданным единодушием, и создался хороший прецедент, а то ведь от этих негодяев одно время просто житья не было. Теперь на некоторое время присмирели.-- Девочки мои растут, Соня очень велика,-- в Ивановскую породу, Наташа поменьше. Сейчас она сидит и пишет Вам письмо, спрашивая зачем-то,-- через сколько времени оно может дойти? Она у нас ужасная любительница писать. Пишет быстро, что взбредет на ум. Соню я начал учить кататься на коньках. Она выучилась в несколько дней.-- Напишите, голубушка, получили ли Вы посланные Вам деньги? А также были отправлены еще весной часы -- стальные,-- в магазине очень хвалили эту систему и ручались за верность хода. Получены ли и каковы оказались? Как-то Вы теперь насчет обуви? Пожалуйста, пришлите мерки, а то раз, помнится, оказались малы, раз попали, но теперь в Питере уже по этому номеру не подберешь. Ну, обнимаю Вас, Иннокентия Федоровича и маленькую мещаночку3.
Ваш В л. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "В. Г. Короленко. Письма к П. С. Ивановской". Датируется по содержанию.
1 Рассказ "Художник Алымов"; однако, когда рассказ был уже набран, Короленко отказался его печатать (см. 3 том наст. собр. соч.).
2 К. П. Медведский, критик и поэт, по характеристике Короленко в дневнике, "недавний полурадикал, потом юдофоб в "Наблюдателе", потом доносчик в "Русском вестнике". В июльской книге "Русского вестника" за 1896 год Медведский поместил донос на "Русское богатство" и на Михайловского, названного им "надпольным анархистом". Михайловский ответил статьей в "Русском богатстве" за 1896 год, кн. 9.
3 Так Короленко называл дочь П. С. Ивановской. Лишенных всех прав состояния, после отбытия ими каторги, приписывали к мещанам.

115

И. Г. КОРОЛЕНКО
24 января [1897 г.], село Вача.
Дорогой мой Перчина.
Сегодня уезжает из Вачи в Ирбит Сергей Дмитриевич Кондратов1, а так как я теперь в Ваче, то и пользуясь случаем написать тебе; думаю, что так письмо всего скорее достигнет назначения.
Прежде всего -- почему я в Ваче. Приехал сюда немного отдохнуть и поправиться. Оказалось, что, начиная с осени запрошлого года, то есть с начала мултанского дела и до осени прошлого -- ко мне незаметно подкрадывалось довольно-таки сильное нервное расстройство, как результат переутомления. Осень 1895 года была вся поглощена составлением отчетов, писанием статей и нервным возбуждением, а затем единственный отдых, которым я воспользовался в этом году,-- была опять поездка в Мамадыш на 7 Ґ дневное заседание, в конце которого со мной случилась острая бессонница. Летом, как ты знаешь уже, захворал Михайловский и уехал с Ал. Ив.2 в Крым (вернувшись с первой поездки), -- таким образом и лето прошло в усиленной работе по журналу. Ну, в ноябре, когда, вдобавок, пришлось, по требованию цензора,-- кончать наспех рассказ3, назначенный на ноябрь и декабрь (первую половину я отдал в печать и думал, отдохнув, приняться за окончание, но цензор потребовал все), -- я рассказ докончил среди повторившейся опять острой сплошной бессонницы,-- и захворал довольно сильно. Главным образом -- нервы. Чрезвычайное недовольство собой, работой (рассказ так и не пустил после, уже я сам, и теперь все еще не могу к нему вернуться,-- отшибает), всею своею жизнию за последние годы. Бессонница продолжалась долго, я исхудал так, что на меня и теперь ахают знакомые, но чувствовал, что тут лекарства ни при чем. Меня давно гнали на отдых, но и тут я опять сознавал, что у меня отдыха от моих мыслей не будет. Поэтому я сидел в Питере, продолжая даже усиленно работать над редакционными рукописями, чтобы не чувствовать себя окончательно поддавшимся, и написал статью (о дуэлях последних годов; пойдет в феврале, если пропустит цензура). Понемногу поправлялся, а главное -- восстановил некоторое доверие к самому себе, после чего уже не боялся пуститься в путь, чувствуя, что это будет действительно отдых. Цель моей поездки главная именно отдых, тишина снежных полей, спокойствие и отрешение от обычной обстановки. Но затем, заодно хочу кое-что еще досмотреть в Ваче и Павлове и приготовить к изданию свои Павловские очерки 4. Теперь я и сам кое-что додумал по этому предмету, да и приходится ко времени: нужно разобраться в этих вопросах. Не знаю, как быстро подвинется эта работа, но вот уже два дня работал не без удовольствия и написал вступительную главу совершенно по-новому. Надо думать -- оживу, а было очень плохо, и в голову лезли такие мрачные мысли, что, казалось, ниоткуда не видно просвета. Может быть, пройдет этот кризис и не без пользы: много я понял своих ошибок, которые, в мрачные минуты, казались мне просто преступными. Правда, поправлять все это нелегко. Нужно многое изменить и в своей жизни и в своем отношении к жизни. А, между тем, менять трудно. О журнале5 многое, что ты пишешь, совершенная правда, но не все. Не я один,-- все мы тянемся для него из всех сил, и бросить теперь -- просто бесчестно. Но и не нужно: ведь все-таки это дело хорошее, нужное, да и нужно, наконец, свои силы пристроить во что-нибудь, что останется, когда силы уйдут. Но только нужно также и жить, и присматриваться к жизни, и участвовать в ней. Мне стало страшно, когда я, оглянувшись, увидел, что целых десять лет я только сражался с мелочами и "описывал", почти совсем не живя. Это чисто репортерски писательское отношение ко всему -- ужасно. Я заменял жизнь суррогатами, инстинктивно кидаясь на боевую часть литературы, но это все-таки не замена... А тут ко всему в этот год прибавилась новая смерть нашей девочки и положение Юлиана, которое действовало на меня очень сильно, и я почувствовал как-то, что жизнь начинает бить со всех концов, а во мне ни прежней уверенности, ни силы для борьбы...
Ну, да, кажется, начинает это рассеиваться. Правда, проходит с некоторыми колебаниями и возвратами. Проездом через Москву я почувствовал опять острый припадок нервности,-- главным образом от вида Юлиана и мыслей, связанных с его положением. С ним было еще ухудшение. Теперь ходит с костылем, исхудал страшно. Характер его ты знаешь: мучит всех, а так как Маня и мамаша всех ближе, то им и достается всего больше. Он теперь рад бы взять всякое место, но я начинаю бояться, что едва ли он способен к работе. Гучков6 обещал с февраля дать что-то,-- но он его видел до последнего ухудшения. Всякая неудача в приискании работы Юлиана волнует и еще усиливает его болезнь, а жить нечем уже и теперь. Ведь как хочешь, а на сто рублей едва-едва пробьешься в Москве втроем. Я переслал ему уже двести рублей за последние месяцы, но теперь к началу февраля у него опять не будет ни копейки. Между тем, в "Русской мысли" я к осени сам был должен 1135 рублей, а в "Русском богатстве", понятно, тоже задалживаюсь, потому что на 150 рублей в месяц не проживешь. Теперь-то все-таки на это я не смотрю так мрачно,-- вернулось бы здоровье,-- как-нибудь справимся. Но в минуты упадка нервов -- просто берет отчаяние и опускаются руки. А вид Юлиана,-- исхудалый, жалкий, с пытливо устремленными на меня глазами,-- еще более меня расстраивал. Он ждет от меня помощи и ободрения, а я сам сломан и уныл. Ну,-- прости, голубчик, за это унылое письмо. Повторяю, -- начинаю, кажется, оправляться, и может быть, все это на пользу. Если удастся этот раз опять выбиться вполне,-- то уже не повторю прежних ошибок. Буду надеяться, что удастся,-- и тогда, может быть, буду благодарен этому острому кризису. Подкрадывался он уже давно, но я его плохо сознавал.
Ну, надо кончать. Ты далеко неправ в определении причины нашего как бы взаимного отдаления. Мне кажется, что я и мое неправильное отношение ко всему в последние годы -- виноваты в этом гораздо более. Ну, да еще поговорим. Надо только, чтобы этого не было.
Крепко тебя обнимаю. Твой Вл. Короленко.

Не знаю, писала ли тебе Дуня. Она тебя очень любит. Теперь нездорова,-- я нагнал мрак на весь дом.
Пошли Юлиану сколько-нибудь денег. Теперь очень нужно, а я здесь ничего не могу.

- - -

Публикуется впервые.
1 С. Д. Кондратов -- владелец ножовой фабрики в селе Вача, в доме которого жил Короленко.
2 Иванчин-Писарев.
3 "Художник Алымов".
4 Речь идет об отдельном издании "Павловских очерков" (см. 9 том наст. собр. соч.).
5 "Русское богатство".
6 Н. И. Гучков (см. прим. к письму 62).

116

А. С. КОРОЛЕНКО

5 февраля [1897 г., Павлово].
Дорогая моя Дунюшка.
Прости, что целых три дня ты не получала писем. В Павлове время у меня было очень глупо занято, и я не успел оглянуться, как прошло два дня, а сегодня хотя и пишу, но письмо пойдет только завтра, так как почта уходит в девять часов утра. Я -- ничего. Правда, в Павлове ко мне опять подкралась один раз бессонница, вследствие отчасти сутолоки, отчасти же довольно тяжелых впечатлений, но чувствую я себя, несмотря на это,-- бодро, и мрачных мыслей нет. Видно, чужое горе расстраивает как-то по-иному, чем свои передряги. Третьего дня я был опять на зимней скупке1. Приехал сюда нарочно, чтобы посмотреть скупку при более спокойном настроении рынка (тогда был кризис) и думал, что придется смягчить краски. Представь, что вышло наоборот: ничего смягчать не пришлось. Кризис длится с тех пор для большей части Павлова (замочников) и опять точь-в-точь те же разговоры, и те же картины, и та же ужасная нужда. И замечательно, что это именно в той части (замочной), где фабрик совсем нет, а ножовые фабрики не помешали ножовщикам занимать сравнительно привилегированное положение. Но особенно тяжелое впечатление произвел на меня Штанге2 и его артель. Бессонница случилась именно после вечера, проведенного в артели. Пустое и тяжелое дело,-- так мне показалось. Может быть, еще впечатление это изменится, но вчера я много думал об этом и еще больше чувствовал,-- сколько тут самообмана и фальши. Главное -- взгляды самого Штанге на "удачу его дела" -- просто удивительны. Он при мне экзаменовал своих рабочих, и, между прочим, знаешь, что ему ответили на вопрос,-- что было бы, если бы они трое (Штанге и два помощника) умерли или потонули? -- Мы бы, говорят, пошли к земскому начальнику, чтобы правительство нам опять приставило таких же. Штанге с удовольствием смеется! Это после пяти лет труда и усилий! Я с ужасом думаю, какое разочарование готовится этим шестидесяти человекам, привыкшим уповать на Штанге. Он, по-видимому, устал, его молодые люди -- тоже. Впрочем,-- это пока только для тебя и близких я пишу эту горькую истину. Нужно еще самому убедиться. Сегодня еще похожу по Павлову, а завтра, может быть, уеду еще дня на два-три в Вачу, как в тихое убежище. Там я разъезжал по деревням, ходил по "фабрике", но далеко не видел того, что пришлось видеть здесь в три дня. Шестнадцать часов труда и голод. Штанге так ко всему пригляделся, что его это уже не занимает.
Ну, до свидания, голубушка. Если уеду отсюда завтра,-- дам телеграмму. Вчера получил телеграмму от Перца, пишет из Ирбита, чтобы я отдыхал побольше, и что он на твое имя переводит пятьсот рублей. Спасибо ему, но, конечно, я долго не останусь. Страшно тянет, только не хочется уехать без результатов и не досмотревши хоть бегло, что наметил. Не тревожься обо мне,-- я теперь поднялся уже настолько, что меня одна ночь не ушибет. Приеду много лучше, чем уехал. Обнимаю моих девочек и тетю.
Твой Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир".
1 См. "Павловские очерки".
2 А. Г. Штанге, организатор артели кустарей в Павлове.

117

И. Г. КОРОЛЕHКО

22 марта 1897 г. [Петербург].
Дорогой мой Перчина. Большое тебе спасибо и за письмо, и за твою заботливость. Да, брат, чорт его знает, что-то во мне разладилось. Главное, кажется, в настроении. Психиатры (пока меня исследовали Якобий 1 и Аптекман 2) находят, что сердце у меня в порядке, рефлексы почти правильны, почерк, как видишь, не изменился, читать могу много, по временам, когда на меня найдет самонадеянность, -- могу и писать, но на другой же день настроение меняется и то, что я начал в одном тоне, приходится или бросить, или начинать в новом. Все окрашивается очень мрачными, совсем мне до сих пор не свойственными оттенками. Может быть, это последнее обстоятельство вызывалось просто бессонницей, которая еще не прошла, хотя все уменьшается. Проходит иногда несколько дней, я поправляюсь, в голове рождаются планы, прежние планы облекаются формами и красками, но -- что-нибудь волнующее -- и я опять срываюсь, опять начинаются (через день) бессонные ночи и т. д. Правда, теперь промежутки больше и хандра все меньше. В апреле еду в Добруджу, там отдохну, авось пройдет. Главное, что меня угнетает, это невозможность писать. Правда, статья о дуэли (февральская книга) закончена3, можно даже сказать написана уже во время болезни,-- и, кажется, вышла ничего,-- но для беллетристики непременно нужна устойчивость настроения, а ее-то и нет. Ну, да как-нибудь будет. Спасибо, голубчик, за деньги. Они помогут мне пока обойтись без особенных забот, а там, надеюсь, буду в состоянии вернуть их в сокровищницу, только бы поправиться. У меня план -- издать книжку заграничных очерков ("Без языка", "В борьбе с дьяволом", "Драка в доме" и несколько мелочей4) -- тогда опять разбогатею. Весь вопрос о поправке летом. Ну, а вот если два месяца мне не вернут способности работать... Впрочем,-- это пустяки и не может быть. Даже и здесь, занятый довольно сильно редакционной работой,-- я, все-таки, чувствую, что подымаюсь постепенно. О газете я уже тебе сообщал. О даче -- пишет Дуня. Это. брат, пустяки. Нужно хорошо высмотреть, а не так, на уру! Я тоже подумываю, в случае чего, о каком-нибудь Монрепо, но мне-то нужно где-нибудь недалеко от городка с гимназией. Ну, да и это еще впереди. -- Ты знаешь, что у Саши умер Шурка 5. Она убита ужасно.-- С Юлианом пока -- по-старому, и что будет -- неизвестно. Спасибо за поддержку,-- а то я просто от одного этого сходил с ума,-- что делать с ним. Эх, поправиться бы поскорее -- иногда кажется -- все стряхнешь с себя, и опять по-старому все будет не страшно! Ну, а иногда -- хоть со свету вон.
Ну, пока до свидания, дорогой Перчина.
Твой Вл. Короленко.

- - -

Публикуется впервые.
1 Петербургский психиатр.
2 Осип Васильевич Аптекман (1849--1926) -- товарищ Короленко по якутской ссылке. После ссылки закончил свое медицинское образование и некоторое время работал врачом в Петербурге.
3 "Русская дуэль в последние годы" ("Русское богатство", 1897, No 2).
4 План этот осуществлен не был. Отдельным изданием вышел только рассказ "Без языка" в 1902 году.
5 У А. С. Малышевой умер сын.

118
В. Н. ГРИГОРЬЕВУ

27 января 1898 г. [Петербург].
Дорогой мой Вася.
Рукопись мне доставлена кумушкой1, но сделать с ней ничего нельзя. Она же мне сообщила, будто перевод был передан в "Журнал для всех", где и напечатан. Я ходил в "Журнал для всех" и узнал, что перевод они получили вовсе не из "Нового слова", а для них перевели самостоятельно еще в декабре. Кроме того, "Христа" 2 была переведена еще два раза. Почему-то этому рассказу повезло особенно. Нам тоже доставлен еще один перевод, но напечатать неудобно ввиду других переводов, уже появившихся ранее.-- Твой знакомый у меня был один раз. Я посоветовал ему, что мог, но увы! -- помощи в прямом смысле слова оказать был не в состоянии. Не знаю, чего ему удалось добиться.
Что сказать о себе? Мне становится лучше; лечусь у Черемшанского3, лечения, конечно, никакого в сущности нет, но он посоветовал мне все-таки некоторую комбинацию разных простых средств, которая помогает мне бороться с болезнию. Здоровым себя считать никак не могу,-- и, по мнению Черемшанского,-- должно еще пройти несколько месяцев в колебаниях. Но все-таки таких безобразных припадков уже нет. Периоды болезни слабее, и здоровые промежутки все больше. Редакционную работу справляю без затруднения, в голове все больше начинают оживать разные планы, но настоящего рабочего настроения надолго все еще удержать не могу. Наташа поправляется, Соня ходит в гимназию и учится хорошо. Дуня скрипит и чувствует себя эти дни все не по себе. Вот тебе краткий очерк нашей настоящей минуты. Серо и скучновато. Доезжают меня еще разные заседания, суды чести и литературный фонд. Когда кончится мой срок -- решительно удалюсь от этого дела. Толку мало, а времени требует.
Как ты поживаешь и как твое здоровье? Ты об этом почти не пишешь,-- должно быть неважно.
Поцелуй, пожалуйста, всех твоих. Дуня и дети кланяются.
Твой Вл. Короленко.

P. S. Ужасно интересно было бы повидаться и потолковать. Любопытно также и о марксизме. У нас в редакции я и Николай Федорович составляем некоторый оттенок, стоящий ближе к марксизму. Явление, во всяком случае, живое и интересное. Несомненно, что они вносят свежую струю даже своими увлечениями и уж во всяком случае заставляют многое пересмотреть заново. Есть, однако, и любопытные проявления узкой дикости. Кажется, в этом-роде у Вас в Москве Булгаков 4, а в "Самарском вестнике" они договорились раз до того, что мужика (буржуа этакого!) и учить-то бы грамоте не надо.

- - -

Публикуется впервые.
1 С. А. Григорьева (1864--1928) -- жена В. Н. Григорьева.
2 О переводе какого произведения идет речь -- не установлено.
3 А. Е. Черемшанский (1838--1907) -- известный петербургский невропатолог.
4 С. Н. Булгаков (род. в 1871 г.) -- вначале экономист марксистского направления, в 900-х годах -- идеалист и мистик, с 1918 года -- священник, эмигрант.

119

Ф. Д. БАТЮШКОВУ

2 мая 1898 г. [Петербург].
Многоуважаемый
Федор Дмитриевич.
Мне кажется, что Вы не совсем верно поняли меня относительно врача, г-на Чигаева. Я писал не о том, что Черемшанский проверит его метод, а только о том, что он уже лечит меня больше полугода и хорошо знает ход моей болезни. Я имею большие основания быть ему благодарным за его советы -- и весьма противоречило бы этой благодарности, если бы я, не посоветовавшись с ним, обратился к совершенно иным приемам лечения. А так как вибрационный способ ему еще неизвестен, то он хотел узнать о нем, чтобы дать хорошо известному ему пациенту совет в этом случае. Вот и все. Теперь, хоть и медленно, болезнь моя улучшается -- и этим я, несомненно, обязан вниманию ко мне А. Е. Черемшанского. Во всяком случае, повторяю--я очень обязан и Вам, и доктору Чигаеву, который как врач наверное поймет мои побуждения -- так сказать "пациентской лояльности".
Теперь о другой операции -- над моим "Слепым музыкантом".
Если вообще в таких случаях уместна благодарность со стороны писателя критику, -- то, конечно, ничего, кроме благодарности, Ваша заметка вызвать не может своей оценкой моего труда 1. Признаюсь Вам, я долго не решался на переделку, но, с другой стороны, -- совесть всегда мучила меня при всяком новом издании. Дело в том, что "Слепой музыкант" первоначально писался в фельетонах "Русских ведомостей". Я совсем не могу так работать, и на второй части повести, по моему мнению, это отразилось особенно сильно. Многое, что нужно было сказать образами,-- было сказано формулами. Художественная совесть терзала меня за это очень сильно, и первоначально я долго не решался приступить к отдельному изданию. Легкая переделка, произведенная над первоначальной редакцией,-- меня не удовлетворяла, а затем прибавился эпизод на колокольне. Теперь во время болезни (не нога -- а нервное расстройство), когда пришлось приступить к шестому изданию, я стал особенно чуток к этим упрекам совести и потому, читая сам корректуру и дойдя до второй половины,-- я просто приостановил печатание, к которому типография приступила еще в ноябре (а вышла книга 28 марта). Уже то, что я сам читал с некоторым интересом первую половину (я ее давно не читал) и прямо запнулся на второй, показало мне, что тут есть что-то неладное. И я поэтому взялся за перо. Вы видите, что я должен был это сделать,-- ну, а как вышло -- дело другое. Мне нужно было оформить, дать образ тому внутреннему давлению, которое у звонаря сказывается непосредственно -- раздражительностью и злобой и которому мой Петр придает сознательность анализа. Непосредственная боль выливается у него в форму протеста против своей судьбы. Я такой, потому что и этот звонарь такой, потому что мывсе должны быть такие. Вы, кажется, напрасно не хотите признать естественным -- сходство Петра со звонарем. Мне тогда же бросилось это сходство моего звонаря с одним слепым, которого я имел случай наблюдать ранее. Это не сходство черт, а сходство выражений, какое можно подметить часто даже и у горбунов. Есть несомненно внешние черты, объединяющие какой-то общей печатью людей, пораженных общим недугом, и выделяющие их из остальной массы человеческих лиц.
Однако я расписался. Когда-нибудь поговорим, если захотите. Желаю всего хорошего.
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Письма" под ред. Модзалевского, 1922.
Ф. Д. Батюшков (1857--1920) -- историк литературы, критик, член редакции журнала "Мир божий" (позднее "Современный мир"), автор книги: "В. Г. Короленко как человек и писатель".
1 Речь идет о статье Батюшкова "По поводу нового издания "Слепого музыканта" В. Г. Короленко" ("Вестник Европы", 1898, май).

120

В. Е. ЖАБОТИНСКОМУ

12 мая 1898 г. [Петербург]
Милостивый государь.
Вашу сказку "Анца" я прочитал, как и послесловие к ней. Рассказ произвел на меня впечатление сложное. Полагаю, что в нем есть довольно ясные признаки литературного, пожалуй, даже точнее: художественного дарования, но для меня также несомненно, что Вы применили его плохо и что главная цель, которую Вы себе поставили,-- требовала иного отношения. Дело не в том, что Вы взяли форму "сказки", вне тех или других конкретных этнографических условий, отчего она вышла похожей на перевод,-- с греческого, что ли,-- а в том, что все условия, которыми Вы свою задачу обставили, -- исключительны. Сама героиня уже в двенадцать лет наделена ясными признаками эротомании в худшей форме (с стремлением к мучительству), причем автор считает возможным характеризовать ее мечты в этом направлении -- "стыдливыми и чистыми". Мысль о "праве торговать своим телом" -- более смела, чем верна, так как в таком случае права и другая сторона, участвующая в осуществлении этого права. Вообще рассказ производит впечатление не то, какого Вы, судя по Вашему послесловию, от него ждете, и не назидание, а нездоровый порнографический осадок получается от страниц наиболее ярких. Я вовсе не приверженец сухой художественной дидактики, но -- "тон делает музыку", не менее важен тон и в художественном произведении, и вот именно тон у Вас неверный и, пожалуй, нездоровый.
Пишу Вам с такой резкостью именно потому, что, по-моему, у Вас видно дарование,-- но едва ли из него выйдет что-нибудь, если Вы направите его этой дорогой. Реализм -- не в одной этнографии и протоколе. Здоровый реализм -- в правильной гармонии цветов, теней и света,-- какова она и в жизни. У Вас же видна какая-то экзотическая изысканность, атмосфера Вашего очерка сразу пресыщена какой-то пряностью, изысканной и нездоровой.
Указать Вам орган, где Ваш очерк может появиться,-- не могу, да едва ли он может быть напечатан по условиям цензуры. Но, если Вы захотите прислать еще что-нибудь, -- я охотно и со вниманием прочитал бы Ваши новые попытки в надежде, что указанные мною отрицательные черты -- случайная принадлежность данного очерка.
Желаю всего хорошего.
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге. На оттиске в копировальной книге пометка: "Вл. Жаботинский. Поклонник Верлена. Очень неглупое послесловие в несколько декадентском вкусе".
Владимир Евгеньевич Жаботинский (род. в 1880 г.) -- в то время студент, позднее писатель-журналист.

121
П. С. ИВАНОВСКОЙ

24 мая 1898 г. [Петербург].
Дорогая Паша.
Я теперь в полном одиночестве: Дуня с Наташей еще в Крыму. Вы, наверное, знаете уже от Дуни, что у Наташи после брюшного тифа был еще плеврит. А для нее это очень опасно, и потому врач непременно гнал из Петербурга, от этой весны, на юг. Дуня страшно там скучала, да и Наташа пишет Соне, что Ялта -- город с войной и что "не чего хорошего в ней нет", кроме, впрочем, журавля и барана у их домовой хозяйки. Теперь этот искус уже кончается, и, вероятно, сегодня они уже двинулись обратно,-- сначала в Москву, а потом в Нижегородскую губернию в деревню Растяпино, на дачу, где проведут лето вместе с Лошкаревыми. Я, к сожалению, могу освободиться от редакционных работ только к концу июня и тогда присоединюсь к ним.
Соня уже там, с Лошкаревыми. Она теперь перешла в третий класс и значит -- наслаждается своими первыми каникулами. Сначала предполагалось, что и она поедет в Крым, куда собирались наши добрые знакомые, обещавшие свезти ее к матери. Но они переменили намерение, а мне везти Соню и дорого, и некогда. Поэтому, к великому огорчению особенно Наташи, она не увидит достопримечательностей Крыма, то есть "журавлей и барана". Но зато в вознаграждение -- она поехала в Москву "без старших" -- только со своей двоюродной сестрой (Никитиной) и гимназистом же Никитиным. Это первое самостоятельное путешествие -- закончилось вполне благополучно.
О моем здоровьи Вы беспокоились напрасно. Эти подлые газеты непременно все разнюхают! Вдобавок, все это преувеличено. Дело в том, что от бессонницы мне посоветовали как можно больше движения и в том числе -- велосипед. Я выучился ездить, и действительно это действовало прекрасно. "Выдержав экзамен" (да, пришлось на старости еще один экзамен держать) и получив право ездить по улицам,-- я стал пользоваться этим правом -- и тут-то на третий же день был настигнут судьбой -- в виде серого рысака в яблоках. Выскочив из-за угла, он наскочил на меня сзади в то время, как я пересекал улицу. Велосипед попал под колеса, а я отделался переломом небольшой кости в ступне1. Мне сделали в тот же день повязку, а затем лечили по новому способу -- ежедневным массажем и теплыми ваннами. Через неделю я ходил, хотя и понемногу. Теперь и я, и велосипед вполне вылечились, и опять езжу.
Гораздо серьезнее этого была моя бессонница, продолжавшаяся, а отчасти еще продолжающаяся -- вот уже второй год. Почти год глотаю сульфонал и всякую дрянь, стараясь, по возможности, не злоупотреблять наркотиками. Теперь, начиная с весны, заметно значительное улучшение, которое особенно резко в последний месяц. Лечит меня Черемшанский, и, кажется, эти каникулы (июль -- август) помогут мне окончательно стать на ноги. Тогда опять примусь за работу. Теперь, кроме редакции и пустых заметок -- не делал ничего, -- если не считать еще участие в работе нашего "Союза писателей"2 и суда чести. -- Не знаю, доходят ли до Вас вести об этих учреждениях. "Союз взаимопомощи" существует уже два года. В числе его "прав" -- есть и право ходатайства о нуждах литературы. На этом основании союз выбрал "юридическую комиссию" для разработки вопросов о нуждах литературы, в которую вошли несколько выдающихся юристов и писателей (Спасович3, Арсеньев4, Таганцев5, Минцлов6, Бильбасов 7, Дерюжинский 8 и др.). За отказом Арсеньева -- председателем этой комиссии выбрали меня, и уже в этом году мы представили весьма обширную работу о нуждах печати. На мою долю досталось -- положение печати провинциальной. Теперь ходатайство уже представлено9 и... Конечно, дальше ничего неизвестно. Впрочем, выдержки из этого ходатайства напечатаны были в "Спб. ведомостях" и перепечатаны в "Русских ведомостях". Может быть, это и будет пока единственным непосредственным результатом нашей работы.
Адрес наш будет (до 1 сентября) такой: ст. Черное, Нижегородской железной дороги. Оттуда в деревню Растяпино, Евдокии Семеновне Короленко.
Теперь еще по поводу Вашего письма и телеграммы. Впрочем, тут писать нечего. Я бы спрашивать Вас не стал и предпринял бы то, что бы мог (немного),-- если бы не страх оказать медвежью услугу 10. Но как же, однако, Вы думаете быть, когда надо будет учить Надюшу11? Впрочем, -- еще времени много.
Повидаемся ли? В этом году, конечно, нет. А там -- это наше горячее желание, и тогда бы, конечно, нас не остановило лишних двести -- триста верст. Так как уже расписался, то еще по поводу чьего-то упрека, будто я смотрю на народ, как на скотину. Это несправедливо. И в "Голодном годе" и в мултанском процессе я старался защищать народ против огульных обвинений. Если бы Вы видели, какие письма порой писали мне во время мултанского процесса люди даже "либерального" образа мыслей. И до сих пор есть многие, уверяющие, что я "идеализирую" народ и что каннибализм в земледельческом населении весьма вероятен. Мне это дело стоило много нервов и утомления, -- но на эту борьбу, гораздо более трудную, чем кажется со стороны, меня подвинула уверенность в невозможности такихфактов. Но... можно ли отрицать, что и без людоедства и человеческих жертвоприношений -- есть масса темноты, невежества и грубости в народной среде? К сожалению, это факт. Но что еще важнее и что, может быть, именно и чувствовал Ваш собеседник, -- это то, что у меня (очень давно) нет преклонения перед "народной мудростью", того цельного представления о "народе" едином и цельном, которое было в семидесятых годах и которое даже в диких и темных народных глупостях хотело видеть проявление чего-то глубокого и только нам непонятного. Бедный Витя Пругавин12, еще до полного помрачения, говорил мне с улыбкой человека, "понимающего" то, что непонятно нам, гнилым интеллигентам: "Разве вы не можете понять, что и кулак (деревенского мужа) является орудием бытовой гармонии?" Этого давно, давно у меня нет. Впрочем, в этом также давно неповинен и Михайловский, всегда ставивший задачей деятельности "народные интересы",-- но никогда не требовавший смирения перед народной мудростью и "народным мнением".
Ну, пока до свидания или -- до следующего письма. Посылаю Вам одновременно 75 рублей, но еще не знаю, пошлю ли с этим письмом или просто переводом по телеграфу, так как не знаю, можно ли послать по телеграфу в Усть-Кару. Это выяснится в главном почтамте.
Крепко обнимаю Вас, дорогая Паша, а также Иннокентия и Вашу Надю.
Ваш Вл. Короленко.

P. S. Ваши письма посылаю Дуне, а она, вероятно, пересылает Саше.
P. P. S. Так как сегодня и завтра праздники, то деньги придется выслать только во вторник. Ввиду этого посылаю это письмо сейчас -- без денег. Вероятнее всего, что можно переслать по телеграфу переводом.
Сейчас вскрыл пакет, так как получил Ваше письмо от 15 апреля. Вы пишете, что в конце мая уже будете на месте. Сейчас даю телеграмму по новому адресу и в случае получения ответа деньги перевожу туда.
Книги постараюсь послать вскоре.

- - -
Впервые опубликовано в книге: В. Г. Короленко "Письма к П. С. Ивановской".
1 Случай этот произошел 23 марта 1898 года.
2 "Союз взаимопомощи русских писателей" был основан в 1897 году. При Союзе были суд чести и юридическая комиссия.
3 В. Д. Спасович (1829--1906) -- известный юрист и критик.
4 К. К. Арсеньев (1837--1919) -- публицист, критик, редактор журнала "Вестник Европы".
5 Н. С. Таганцев (1843--1923) -- юрист.
6 Р. Р. Минцлов (1845--1904) -- юрист.
7 В. А. Бильбасов (1838--1904) -- историк, редактор газеты "Голос".
8 В. Ф. Дерюжинский (род. в 1861 г.) -- профессор и писатель.
9 В Главное управление по делам печати.
10 Речь идет о возбуждении ходатайства о переводе П. С. Ивановской, отбывавшей каторгу в Усть-Каре, в другое место.
11 Дочь П. С. Ивановской.
12 В. С. Пругавин (1858--1896) -- земский статистик и экономист, к концу жизни душевнобольной.

122

Э. И. КОРОЛЕНКО

12 апреля 1899 г. [Петербург].
Дорогая Мамахен.
Мы все более или менее здоровы. Дня два немного поскрипывает Дуня, но ничего особенно важного -- обычное недомогание. Моя бессонница, кажется, опять отошла. Вообще сейчас все благополучно, но несколько дней наша редакция была под грозой, которая миновала лишь третьего дня.
Дело было вот в чем: в мартовской книжке была в хронике статья о Финляндии1. Цензор ее пропустил. Но затем очень обиделся финляндский генерал-губернатор Бобриков2, который прислал в Главное управление М. П. Соловьеву3 бумагу, или, вернее, секретное письмо. В статье нашей было сказано, между прочим, что "форма правления" 1772 года была подтверждена нашими законами, а Бобриков написал, что это есть "извращение истины" и что никогда этот "шведский закон с высоты Престола подтвержден не был". Далее говорилось, что такие статьи поддерживают финский сепаратизм и даже мешают осуществлению благих намерений его величества. Одним словом, бумага была свирепая. Соловьев пригласил к себе нашего редактора 4, вместо которого, конечно, поехал я, -- и посоветовал "дружески", чтобы мы в следующей книжке от себя напечатали поправку,-- дескать, мы или наш сотрудник ошибся и т. д. Я отвечал, что мы справимся, если генерал Бобриков прав, то, конечно, напечатаем поправку, но так как мне и теперь довольно очевидно, что прав наш сотрудник, то, конечно, от нас не потребуют извращения истины. Оказалось, что от нас требовали именно этого. На следующий день у меня с Соловьевым произошло довольно горячее объяснение, причем я наотрез отказался печатать от редакции что бы то ни было, а он грозил самыми серьезными последствиями для журнала. Я настоял, однако, чтобы он перед докладом министру принял письменное объяснение от редакции. Он сначала отказывался, но потом весьма охотно согласился. Мы с Николаем Федоровичем препроводили ему объяснение, в котором указали, что "охотно признали бы свою ошибку, если бы не такая-то статья законов", в которой Император Александр II совершенно ясно подтвердил основные законы Финляндии. Ссылка была неопровержима. Кроме того, за нас стал председатель Цензурного комитета, которому я сообщил свой разговор с Соловьевым, и просил еще раз подтвердить Соловьеву, что мы не напишем ни одной строчки в опровержение. Третьего дня князь Шаховской (председатель Цензурного комитета) пригласил меня и сообщил, что все прошло, и Соловьев признал, что закон действительно ясен и было бы просто скандалом приостанавливать журнал за цитаты из законов. Так это и прошло мимо. Кажется, это еще в первый раз редакция имела возможность представить письменное возражение прежде, чем ее постигла кара. У нас, после уныния, наступило торжество. Книжку...5

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир". Печатается по оттиску в копировальной книге.
1 "Финляндские дела" (Хроника внутренней жизни, "Русское богатство", 1899, кн. 3). Появление статьи было вызвано изданием "Основных положений о составлении, рассмотрении и обнародовании законов, издаваемых для Империи со включением вел. кн. Финляндии". Эти положения явились нарушением финляндской конституции и глубоко взволновали финнов. Финляндский сенат и общины направили в Петербург депутации к Николаю II, но депутации не были приняты.
2 Н. И. Бобриков (1839--1904). Назначенный в 1898 году финляндским генерал-губернатором, проявил себя жестоким обрусителем. В 1904 году был смертельно ранен сыном сенатора Шаумана, тут же на месте застрелившимся.
3 М. П. Соловьев (1842--1901). С 1896 года состоял начальником Главного управления по делам печати. В дневнике Короленко имеется запись: "Соловьев человек недоброкачественный, ненавистник литературы и, кроме того, полусумасшедший".
4 Официальным редактором журнала числился до 1900 года П. В. Быков (1843--1930) -- библиограф, автор многих биографических очерков. В редактировании "Русского богатства" фактически участия не принимал.
5 На этом письмо в копировальной книге обрывается. 5 мая в "Правительственном вестнике" было объявлено о приостановке журнала "Русское богатство" на три месяца. Подписчики журнала получили "Сборник "Русского богатства".

123
Б. Л. ШИРИHКИHУ

22 апреля 1899 г. [Петербург].
Милостивый государь.
Решительно не могу представить себе, что я могу сделать, чтобы помочь в деле, о котором Вы пишете! Времени немного, но, кроме того, и это главное, -- я далеко не уверен, что даже очень убедительные статьи могли бы подействовать на военный суд. Во всяком случае -- всего лучше было бы, если бы Вы сразу же (или хоть теперь, немедленно) составили статейку, заметку, корреспонденцию, -- что хотите, -- и прислали бы мне, а я бы постарался где-нибудь напечатать. Согласитесь, что мне лично, почти ничего не зная, очень мудрено сказать что-нибудь убедительное. Мултанское дело я изучил в суде и на месте, исследовал и место происшествия и его окрестности, имел в руках все дело, открыл в нем целый ряд искажений, почти подлогов. Тут можно было выступить с чем-нибудь определенным. А по делу, о котором Вы пишете,-- у меня только Ваше письмо и никакого материала. Напишите скорее, как можете и сумеете. Постарайтесь, чтобы было убедительно и по возможности не длинно. Может быть, успеем еще напечатать в газетах (имею в виду "С.-Петербургские ведомости"). Но все-таки,-- главное, нужно было бы подействовать на официальные сферы, прикосновенные к военному суду, а тут у меня никаких связей нет.
Поторопитесь прислать, что можете. Я тоже сделаю, что могу, но могу очень мало, говорю Вам вперед.
С совершенным уважением
Вл. Короленко.

P. S. Может быть, на основании Вашего письма я составлю небольшую заметку для "Сына отечества" или другой газеты. Это будет лишь предварительная корреспонденция1. Пишу я на основании Вашего письма, -- в уверенности, что сведения Ваши точны. Было бы очень вредно для самого дела, если бы могло последовать опровержение.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир". Печатается по оттиску в копировальной книге.
Борис Леонидович Ширинкин, житель города Грозного, обратился к Короленко с письмом по поводу смертного приговора, вынесенного Грозненским военным судом чеченцу Ильясу Юсупову. Он писал: "Я не родственник и не знакомый Юсупова, но у меня сердце надрывается, когда представляю, что через какой-нибудь месяц человека ни за что повесят" (см. "Черты военного правосудия. Дело Юсупова", 9 том наст. собр. соч.).
1 Эта заметка появилась (без подписи) в "С.-Петербургских ведомостях" от 25 апреля 1899 года под заглавием "Грозный, Терской области (от нашего корреспондента)".

124

Н. Н. MАСЛОВУ

3 мая 1899 г. [Петербург].
Милостивый государь
Николай Николаевич.
Вас, вероятно, удивит это письмо совершенно Вам незнакомого человека, но я позволяю себе прибегнуть к этому, как к единственному выходу из чрезвычайно для меня тяжелого положения.
Я имел случай, будучи только писателем, принять участие в судебном деле, в котором, по моему глубокому убеждению, были осуждены невинные. Оно окончилось кассацией приговора и оправданием подсудимых1. С этих пор нередко ко мне обращаются с указанием на случаи, в которых, по мнению моих корреспондентов, тоже произошли судебные ошибки.
Ни одно из этих указаний не производило на меня такого впечатления, как письмо частного лица о деле чеченца Ильяса Юсупова, осужденного военным судом в гор. Грозном и ожидающего теперь кассации или смертной казни. Кроме газетных корреспонденции (в том числе прилагаемой из "Терских ведомостей" -- отчет которых просмотрен председателем суда), я получил еще письмо одного из присутствовавших на суде, глубоко потрясенного исходом дела, разделяющего убеждение местных жителей в невинности осужденного и указывающего мне на обязанность, в качестве гражданина и писателя, сделать все возможное для спасения Юсупова от смерти, его семьи от ужасного горя и, наконец, общества -- от ужасной судебной ошибки. К сожалению, провинциальный корреспондент мой преувеличивает значение печати. Я же лично хорошо знаю его более чем скромные пределы, а в настоящее время по разным причинам чувствую это особенно сильно2.
Из всего этого Вы, вероятно, поймете мои побуждения: я не в состоянии сделать что-либо, но вместе с тем чувствую себя до известной степени прикосновенным к роковой судьбе несчастного, неведомого мне Юсупова, над которым уже месяц тяготеет страшная неизвестность. Когда я рассказал все это Николаю Платоновичу Карабчевскому, моему доброму знакомому, который мне раз оказал уже неоценимую услугу в подобном же случае, то он, к сожалению, мог лишь навести справку: оказывается, что дело Юсупова, по кассационной жалобе, назначено на этой неделе, в четверг. Но, кроме этой справки, он еще дал мне совет -- обратиться к Вам, ручаясь, что в Вас я найду человека, который в мнении печати и общества не усмотрит лишнего обвинительного мотива и на которого -- скажу просто -- я могу свалить ту долю ответственности, которая так тяготит теперь меня без всякой возможности осуществления. У Вас эта возможность есть, и, вслед за Н. П. Карабчевским, хорошо Вас знающим, я уверен, что Вы захотите обратить внимание на это дело. А так как, вдобавок, Вы не судья, а прокурор, то этим "косвенным" обращением я не совершаю ничего неудобного...
Не позволил себе просить у Вас личного свидания, думая, что письменное изложение удобнее и отымет у Вас меньше времени. На всякий случай, однако, прилагаю свой адрес и готов, если Вы найдете нужным, дать личные пояснения 3, в пределах для меня доступных и заключающихся в полученных мною письмах.
Прошу принять уверение в глубоком уважении
Вл. Короленко.
5 Рождественская, д. No 4, кв. 18.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир". Печатается с черновика письма.
Николай Николаевич Маслов (1846--1912) -- генерал, главный военный прокурор.
1 Имеется в виду мултанское дело.
2 Короленко намекает на репрессии на журнал "Русское богатство" за статью о Финляндии.
3 Свидание Короленко с главным военным прокурором состоялось.

125

Б. Л. ШИРИНКИНУ

4 мая 1899 г., Петербург.
Милостивый государь
Борис Леонидович.
Все, что мог с своей стороны, я сделал. По справкам дело назначено на пятницу 7 мая. Знающие юристы говорят, что на кассацию приговора никакой надежды нет; совсем, конечно, другое -- относительно просьбы о помиловании. Тут есть надежда, хотя, конечно, не полная уверенность: все будет зависеть от доклада военного министра. Если -- на что все-таки можно надеяться -- бедняга будет помилован, тогда уже можно просить о пересмотре дела. Но для этого необходимы "новые обстоятельства, не бывшие на усмотрении суда", или новые свидетели, которые подтвердили бы какие-нибудь важные обстоятельства. Особенно это важно относительно alibi 1. Для этого время будет. Кассационный суд может отменить приговор лишь по основаниям чисто формальным, то есть вследствие прямого нарушения закона. Неявка Денишенков 2 -- законна, так как они живут в Закаспийской области и правонарушения тут нет. Не стану в подробностях излагать Вам, на чем основываются мои надежды на помилование несчастного, и попрошу Вас вообще не говорить об этом деле посторонним. По опыту знаю, что большая огласка в таких случаях скорее вредит, чем помогает.
А вот, если можете, сообщите Юсупову или вообще лицам, заинтересованным в его судьбе, что теперь надежда только на помилование (ах, если бы кто-нибудь мог попросить об этом Голицына!3), а уж после на новые обстоятельства и новых свидетелей.
Посылаю Вам корреспонденцию в "С.-Петербургских ведомостях". Думаю, что на месте ее показывать едва ли полезно. Вмешательство "корреспондентов" только раздражает обыкновенно местных деятелей и настраивает в обратном смысле.
Будем надеяться 4.
Жму руку.
Вл. Короленко.

О том, что Вы писали мне и что идут хлопоты,-- чем меньше будет толков -- тем лучше. Повторяю еще раз и настоятельно.
Петербург, 5 Рождественская, д. No 4, кв. 18.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 2, "Мир". Печатается по оттиску в копировальной книге.
1 Нахождение обвиняемого в момент, когда совершалось преступление, в другом месте (лат.).
2 Основные свидетели обвинения.
3 Князь Г. С. Голицын (1838--1907) -- главноначальствующий на Кавказе с 1897 по 1904 год.
4 Расследование, предпринятое по хлопотам Короленко, выявило невиновность Юсупова, и он был помилован.

126

С. И. ГРЖИБОВСКОЙ

11 сентября 1899 г. [Петербург].
Милостивая государыня Софья Ивановна.
Пишу вам несколько слов, чтобы выяснить одно недоразумение, которое, по моему мнению, является причиной многих для Вас огорчений. В литературе существуют разные "направления", и каждое из них представляет более или менее цельную систему взглядов, чувств, желаний. По разным причинам у нас эти направления более обособляются, чем где бы то ни было,-- не стану распространяться почему это так. Это факт, с которым надо считаться. Вы пишете рассказы, в которых постоянно стремитесь провести ту или другую мораль,-- но совершенно не разобрались еще с общественными течениями. В чисто художественном рассказе, где преобладает образ,-- это неважно или не так важно... Но когда образ стоит на втором плане, только отчасти покрывая то или другое нравоучение, вывод, мораль, то знакомство с общественными течениями необходимо и по существу и практически. Пресса существует не для писателей только, а для общества. Нельзя принимать во внимание лишь интересы автора, написавшего рассказ,-- мы служим истине, как ее понимаем; и печатаем то, что, по нашему мнению, поддерживает и развивает основные начала этой истины. Представьте себе, что я, по убеждениям, ну хоть рационалист и не признаю чудотворности икон. Почему я должен печатать рассказ, где проводится взгляд противоположный? Вы скажете, что это, может быть, искренно. Совершенно верно. Но искренни и штундисты 1, которых за эту искренность ссылают в Сибирь. Я не могу защищать их искреннего взгляда,-- который, допустим, есть и мой взгляд. Понятно, что я остерегусь вводить публику в заблуждение, печатая то, что не согласно с моим убеждением и основными положениями защищаемого мною мировоззрения. Это пример грубый, но он уясняет дело. В действительности разница взглядов сложнее и запутаннее; чтобы участвовать в борьбе, нужно во всем этом разобраться. Нужно перечитать очень внимательно Добролюбовых, Чернышевских, западников, славянофилов, нужно ознакомиться с современными течениями мысли и стать на какую-нибудь сторону или -- выработать что-нибудь свое en connaissance de cause2. Тогда и Ваша собственная мысль уяснится, и, может быть, найдутся ясные образы, и Вы будете знать, куда идти. Вот и теперь Вы присылаете опять рассказ, в котором, после довольно живого внешнего описания Москвы и Кремля, идет нечто туманно-славянофильское и мистическое. "Умом России не понять, аршином общим не измерить... у ней особенная стать..." 3 За этим стихом стоит целая история литературной борьбы. Многие думают, что эта теория "особенной стати" -- вредна, что русские -- люди и все человеческое им не чуждо, что нам предстоят, в главном, те же пути, как и "гнилому" якобы Западу, и что вся эта теория "особой стати" стремится несознательно удержать старую гниль под прикрытием самобытности. Что нужно трудиться на пользу родины... это знают все. Но если бы Гречан (какая ужасная фамилия!) спросил Вашу "чудную женщину" -- где, как и что делать,-- она стала бы в тупик: идти ли назад в допетровщину или вперед, навстречу Западу? Она не скажет, вероятно, потому что и Вы сами, по-видимому, в этом не разобрались. Между тем у Вас стремление к дидактике, к выводу, к морали покрывает образы. Вот откуда Ваши огорчения. Вам нужно еще много работать, читать, разбираться. Иначе Вы все будете стучаться не в те двери и, что главное,-- самая работа Ваша будет слаба, спутанна, неясна.
Передать куда-нибудь Ваш рассказ не могу: во-первых, ко всему, что идет в редакцию из другой редакции устанавливается предубежденное отношение ("почему же сами не поместили?"), а во-вторых, у нас столько дела с рукописями, что мне просто трудно взять на себя еще посредничество с другими изданиями: рукописи теряются, пропадают и т. д. Если захотите попытаться пристроить рассказ,-- то пошлите его, пожалуй, в "Ниву" 4 или в какое-нибудь "нейтральное" издание, сделав подзаголовок ("святочный рассказ", например). Там, очень может быть, рассказ пойдет.
Все это я написал потому, во-первых, что Ваш рассказ был уже напечатан у нас, и что, по-видимому, никто еще Вам этого не говорил, а это служит источником Ваших огорчений и недоумений: Вы, по-видимому, вините людей и редакцию в том, в чем они не виноваты.-- Желаю всего хорошего.
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге. Сведений об адресате не имеется.
1 Название евангелическо-баптистской секты, возникшей в России в середине прошлого столетия.
2 Сознательно (франц.).
3 Строки из стихотворения Тютчева.
4 Иллюстрированный еженедельный журнал, издававшийся в Петербурге с 1870 по 1918 год.

127

Е. КОСТРОМСКОЙ

20 октября 1899 г. [Петербург].
Милостивая государыня.
Вы хотите непременно слышать окончательный, так сказать решающий отзыв. Но и на этот раз я Вам его дать не могу,-- кроме, впрочем, следующего: по-моему, Вам необходимо перестать писать на год или на два. Так работать нельзя. У Вас все торопливо, лихорадочно и спешно,-- начиная с почерка. Я думаю, что если Вы все Ваши опыты посылали в редакцию в таком же виде, то очень вероятно, что их не читали. И были правы: жестоко заставлять людей, читающих много рукописей по обязанности,-- разбирать порой совершенные иероглифы. Кроме того,-- это просто нецелесообразно: читать такую рукопись крайне тяжело и невозможно отделить, какая часть этой тяжести уходит на механизм чтения, а какая должна быть отнесена на счет изложения. Нескольких слов я так и не разобрал. Очевидно, Вы написали это сразу, не дали себе труда ни перечитать, ни вдуматься, ни исправить, как будто не оглядываясь летели прямо к какой-то цели. Это нехорошо, и, повторяю, так работать нельзя. Нужно самообладание и сдержанность, нужна работа над собой и над своим произведением. Неужели у Вас нет настолько любви к своим детищам, чтобы прибрать их, выпуская в люди? Я пишу уже много лет, но я никогда не дал бы никому прочесть свою рукопись в таком виде, -- просто даже из сожаления к своему рассказу. А Вы не потрудились даже отделить как следует разговоры, разбить рассказ на периоды,-- как это делается в печати. Эта спешная безоглядность отражается и на самой работе. Что-то намечено, но не додумано, не додержано, не дорисовано. Что же Вам сказать? В таком виде рассказ напечатать нельзя, и я настоятельно советую Вам пока отложить и не писать некоторое время совсем. Постарайтесь победить это страстное нетерпение, работайте над собой в другом направлении так, как будто это вопрос окончательно решенный. Да это и верно, что из такой работы ничего выйти не может. А там, после значительного промежутка времени (непременно значительного),-- если захотите попробовать и сумеете взять себя в руки,-- я опять к Вашим услугам. Надеюсь, что следующая Ваша работа будет более выдержана и обработана. Теперь эта вещь все еще незначительная.
Вот все, что могу сказать.
С совершенным уважением
Вл. Короленко.

- - -

Впервые опубликовано в книге "Избранные письма", т. 3, Гослитиздат. Печатается по оттиску в копировальной книге. На оттиске пометка: "Е. Костромская (?)". К фамилии адресатки в указателе сделана приписка: "(фам., очевидно, вымышленная. Нач. авт.)".

128

Э. И. КОРОЛЕНКО

14 января 1900 г. [Петербург].
Дорогая моя Мамахен.
Как почтительный сын, спешу известить Вас об одном касающемся меня событии раньше, чем Вы получите его из других источников. Вчера узнал (и, кажется, достоверно), что я, к своему удивлению, избран "почетным академиком" по разряду словесности1. Это избрание, к счастию, только почетно, не должность и не синекура: жалований никаких не полагается, посещения заседаний не обязательны, хотя в соответствующих заседаниях дается совещательный голос. Одна неприятность все-таки неизбежна: придется, кажется, хоть раз взять напрокат фрак и сделать визит (вернее -- представиться) президенту академии. Избрано девять человек -- Л. Н. Толстой, Чехов, Жемчужников 2, К. Р. (великий князь -- поэт) 3, я и еще четверо, фамилий которых я не знаю 4. Это вчера уже говорил (пока еще по секрету) А. Н. Пыпин Михайловскому. А так как Пыпин сам академик, то известие достоверно. Вот я и спешу, дорогая Мамахен, сообщить Вам об этой неожиданности, пока еще не напечатано в газетах.
Засим -- все мы остаемся здоровы. Девочки в гимназии. У нас тихо, и на дворе стоит настоящий петербургский день: двенадцать часов дня,-- но, пожалуй, впору зажечь лампы.
Перчика поцелуйте. Вчера девочки, вернувшись из гимназии, все искали его по комнатам и не хотели верить, что он уехал. Наконец, убедившись, Соня чуть не расплакалась. Да и сам он, видно, заскучал дорогой. Видно, пора дураку возвращаться в лоно семейства, а то теперь, как поедет от Вас в Сибирь -- и вовсе заскучает.
Ну, до свидания, дорогая Мамахен. Постараюсь писать теперь аккуратнее, а то... во-первых, вы волнуетесь свыше всякой меры, а, во-вторых, Маня ругается, как извозчица или как член петербургского дамского клуба. Каждую неделю, а уж по меньшей мере три раза в месяц -- ждите письма. Верно! Окончательно! В чем и подписуюсь:
Почтительный сын и российской
де-сьянс5 академии почетный член
Влад. Короленко.

- - -

Впервые (неполностью) опубликовано в брошюре А. Б. Дермана "Академический инцидент (История ухода из Академии наук В. Г. Короленко и А. П. Чехова)", Крымиздат, 1923.
1 Разряд изящной словесности при Втором отделении Академии наук был учрежден высочайшим указом от 29 апреля 1899 года. 8 января 1900 года состоялись первые выборы почетных академиков в этот новый разряд.
2 Алексей Михайлович Жемчужников (1821--1908) -- поэт.
3 Константин Константинович Романов (1858--1915) -- поэт (псевдоним К. Р.), президент Академии наук с 1889 по 1915 год.
4 Кроме указанных в письме, были выбраны еще А. Ф. Кони, К. К. Арсеньев, А. А. Потехин, А. А. Голенищев-Кутузов и В. С. Соловьев.
6 Де-сьянс -- наук (франц.).

129

Э. И. КОРОЛЕНКО

[5 февраля 1900 г., Петербург.]
Дорогая Мамахен.
От Перчика Вы уже знаете подробности о наших планах. Кажется, мы окончательно останавливаемся на Полтаве. Немного далеко,-- зато хороший климат, жить дешево и, может быть, даже осенью и весной у нас будет проживать Мамахен -- так как весна там чудесная и ранняя. Сюда недавно приезжал полтавец, М. И. Сосновский1, обещавший всякое содействие по приисканию квартиры и т. д. Я теперь только мечтаю о том времени, когда отрешусь от всех здешних сутолок и стану опять самим собой, свободным писателем!
На лето, кажется, мы поедем в Уральск. Я наконец хочу исполнить давний свой план -- поездить по Уралу, и это очень удобно соединить: в Уральске (в десяти верстах) нам предлагают дачу знакомые -- родители подруг Сони и Наташи -- Каменские 2. Значит, у меня тут будет главная квартира, откуда буду совершать поездки в разные стороны3. Вы видите, дорогая Мамахен, что это причина очень важная и что она заставляет отступиться от растяпинского летнего плана.
Время это у меня было -- временем всяких решений, и это немножко отразилось: конечно, ничего подобного прежнему не повторяется, но все-таки сон стал хуже, чем недавно. Пишу Вам это, чтобы не утаивать ничего, но даю Вам слово, что это не серьезно, и как только освобожусь,-- все окончательно соскочит, как с гуся вода.
Ну, до свидания, дорогая Мамахен. У нас тут были морозы по двадцать градусов. Теперь прошли, но дня три кружит метель и снег. Обнимаю всех.
Ваш Вл. Короленко.

- - -

Публикуется впервые.
1 Михаил Иванович Сосновский (1863--1925) -- бывший политический ссыльный; по возвращении из Сибири поселился в Полтаве.
2 Художник М. Ф. Каменский и его жена А. Я. Каменская.
3 Поездки намечались в связи с задуманной Короленко работой -- историческим романом из времен Пугачева.

130

С. Д. ПРОТОПОПОВУ

27 марта 1900 г., Петербург.
Дорогой Сергей Дмитриевич.
Вот какое дело: есть на Сормовском заводе рабочий Григорий Савельев Иванов, которому на работе оторвало большой палец правой руки и повредило остальные. Некоторое время он лежал в больнице, теперь выписался, и, разумеется, "интересы промышленности" (по крайней мере, сормовской) состоят в том, чтобы он убрался со своей изуродованной рукой просить милостыни. Нечего и говорить, что интересы Григория Иванова идут в направлении как раз обратном. Этот бедняга и без того уже пострадал изрядно: в 1896 году он был выслан из Петербурга после стачки у Паля1. У него семья. Одна из его дочерей учится в школе, учительница которой и обратилась ко мне. Я в свою очередь обращаюсь к Вам: наверное в Нижнем найдется кто-нибудь из общих знакомых адвокатов, который согласится оказать ему юридическую помощь в этом деле. Присоедините к моей просьбе свою -- и наверное дело выгорит. Может быть, Ещин 2, а может, и другой кто -- Вам на месте виднее.
Хотел еще прибавить просьбу, но вижу, что она скорее относится к Владимиру Адриановичу3. А впрочем: есть в Нижнем некто Юков, человек, "отягченный в семействе своем количеством членов", но лишенный работы. Видно с горя -- он стал посылать мне свои стихи, в которых звучит вопль души. На мой отзыв об этих стихах (посоветовал бросить) -- он признался, что его посягательства вызваны тяжелой нуждой от безработицы. На этот раз уж именно "нужда песенки поет". Так вот: нельзя ли через кого-нибудь узнать об этом Юкове, навестить его, что ли, и, буде его оправдание в писании стихов правильно,-- дать ему где-ниб