логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Читать книги он-лайн русская классика

 

Русская классика

Зарубежная классика

Андреев Леонид Николаевич. Утёнок 


Андреев Леонид Николаевич

Утенок

Неоднократно от многих лиц я слышал историю о Курице, высидевшей утенка, и пришел к выводу, что сведения об этом печальном случае получены или из не совсем надежного источника, или же авторы рассказов, увлекаемые художественным чувством, а может быть и какими-нибудь предосудительными соображениями личного свойства, заведомо допустили весьма значительные уклонения от истины.
Я не хочу употреблять слово «искажение истины», как свидетельствующее о несомненной наличности злого умысла, но, во всяком случае, протестую против той роли, которая навязывалась рассказчиками несчастной Курице, и против той смехотворной окраски, которая придавалась всему этому глубоко трагическому факту.
По обстоятельствам, говорить о которых здесь не место, я очень близко стоял к Курице и ее семейству в момент описываемого случая, а с супругом ее Петром Петровичем Петухом и до сих пор нахожусь в очень хороших, даже дружеских отношениях.
Утенок Вася, тот, что впоследствии так неожиданно поплыл, вырос почти на моих глазах; я же один из всех знакомых провожал его к поварскому столу, таким образом, право мое на восстановление рассказа в его единственно истинной редакции едва ли может быть оспариваемо.
Газеты, когда-либо писавшие о Курице и утенке, покорнейше прошу не отказать в перепечатке нижеследующих строк, за правдивость которых я ручаюсь.
-----
Жила Курица со своим супругом г. Петухом на заднем дворе одного помещичьего дома.
То, что моего уважаемого друга, Петра Петровича, я поставил на втором месте после его супруги, объясняется характером их семейной обстановки, далекой от идеала. Привсех своих симпатичных свойствах: добродушии, молодечестве и галантности, заставлявшей Петра Петровича делиться с ближним каждым найденным зерном, он был далек от идеала истинного семьянина, отца и супруга. Не придавая значения излишеству в спиртных напитках, которому предавался Петр Петрович, как весьма распространенному до введения винной монополии пороку, я не могу вместе с тем отнестись с одобрением к его азартной картежной игре. Под предлогом создания литературно-художественного кружка, в котором литераторы, а равно мыслящие интеллигенты могли бы предаваться удовольствию литературных бесед и пению (сам Петр Петрович обладал порядочным тенором), он устроил нечто подобное картежному дому, где и играл по целым ночам в железную дорогу.
Предоставляю читателю самому судить о тех муках, которые претерпевала в одиночестве его супруга, терзаемая мыслью как о возможной утрате их состояния, так и о целости прекрасных бакенбард Петра Петровича.
Наиболее, однако, крупным недостатком моего уважаемого друга была полная неспособность отличить чужую жену от своей: всех жен он считал своими. Не раз в горьких слезах жена его жаловалась мне на его постоянные неверности и с грустной улыбкой указывала, что совершались они Петром Петровичем с самым бравым и независимым видом, словно он был не Петухом в почтенных годах, а опереточным артистом.
В результате такого поведения главы семьи хозяйство, а также воспитание детей всей своей тяжестью легло на Курицу.
Женщина малообразованная, имевшая обо всем мире, а также о звездах, превратные понятия, она была в то же время очень энергична и, воодушевляемая любовью, несколькихиз детей закормила насмерть, а из-за других дралась с учителями. Каждая, даже пустая болезнь ребенка волновала ее и заставляла проводить бессонные ночи, и к тому времени, когда Петр Петрович только еще распустился пышным цветом для новых побед и в отношении чужих жен проявлял особую предприимчивость, она представляла собой измученное, нервное существо, дрожащее от каждого шороха.
Утенок Вася с самого начала привлекал к себе ее внимание, как некоторой особенностью в цвете пушка и развалистой, молодецкой походкой, так и чем-то загадочным в егоповедении. Материнское сердце, обладающее дивной способностью провидения, предчувствовало какое-то неминучее горе, которое грозит Васе, и оттого с особенной любовью привязалось к нему.
Когда на дворе случался по какому-нибудь поводу шум: дрались ли собаки из-за кости или молоденькая, вероломно обманутая курочка билась в жестокой истерике, — Курица бежала на шум и тревожно всех расспрашивала:
— Не с Васей ли моим что случилось?
Когда Вася впервые поплыл, то, вопреки ходячему мнению, случилось это с ним не на реке, а в небольшой луже за ракитой; присутствовавшая тут же мать его вовсе не испугалась, а только безмерно удивилась.
— Что это ты делаешь? — спросила она, когда утенок высунул из воды свою маленькую блестящую головку.
— Плаваю, мамаша.
Курица покачала головой, но ничего не сказала, а ночью, когда все дети спали, сообщила Петру Петровичу о Васиных странных наклонностях и поступках.
— Ну, что там такое! — недовольно сказал Петр Петрович.
Он был в небольшом выигрыше, с удачным результатом читал одной знакомой курочке стихи Верлена, и теперь хотел только одного — спать.
— Да, нехорошо с нашим Васей, Петр Петрович. Плавает.
— Что такое?
— Плавает, говорю. Сядет на воду — и плавает.
— Ну так что же, что плавает? Тебе-то что! Спи! — И Петр Петрович затянул пленками свои бесстыжие глаза.
— А это ничего: плавать-то? — допрашивала значительно успокоенная Курица, она все еще верила в авторитет мужа в вопросах высшего порядка.
— Отвяжись!
— Боюсь, не простудился бы, — нерешительно настаивала Курица.
Петр Петрович рассердился:
— Эти бабы, черт возьми! Дать им волю, так они всякого в мокрую курицу превратят. Ну, плавает, и пусть плавает. Я и сам когда-то плавала прихвастнул Петр Петрович: — авидишь, какой молодец вышел!
Курица вздохнула, но Вася с той поры приобрел полную свободу плавать сколько угодно.
Я и сам не раз присутствовал при его упражнениях и с удовольствием любовался его резвостью и грацией. Он нырял, взбрызгивая воду, копался носом в тине и только на одно жаловался: лужа слишком мала, разойтись негде. Но вскоре устроилось и это: как-то в клубе я встретил Петра Петровича, и он с гордостью мне сообщил:
— Мой-то, мой-то, — каков молодец!
— А что такое?
— На реке уже плавает. Ей-богу! Эх, кабы не года мои, сам бы поплыл: укатали сивку крутые горки.
Если и укатало что-нибудь Петра Петровича, так вовсе не горка, а «железная дорога», но я, конечно, ничего не сказал об этом и только порадовался за Васю.
Юношей он был хорошим, и я многого ожидал от него.
Как видит читатель, здесь не было ничего похожего на распространенные об этом случае рассказы. Ни неожиданности, ни страха, ни суетливого метания Курицы по берегу в виду беззаботно плавающего утенка, — всего, что придает такой несправедливо-комический характер этой истории.
Вася плавал, а родители любовались им, и только разве мать немного беспокоилась в отношении простуды. Да и то, когда ей удалось сделать для Васи небольшой набрюшник, она успокоилась и на этот счет.
Несчастье началось только с того момента, когда вмешался Индюк, о котором почему-то все рассказы тщательно умалчивают.
Не спорю, что важный вид этой птицы, ее сварливый характер и дурацкая самоуверенность отбивают охоту каким бы то ни было путем касаться ее; но когда речь идет о таком важном вопросе, как репутация Курицы, — все подобные соображения и страхи должны быть откинуты. Несправедливо и жестоко взводить обвинения в рутине и косности наКурицу, когда вся вина ее только в слабости ее материнского естества, а истинным погубителем как Васи, так и ее самой является самодовольно-ограниченный Индюк.
Не думайте, что у меня с Индюком есть какие-нибудь свои личные счеты, правда, я не выношу этой птицы, ее грубый и глупый крик приводит меня в негодование, но чтобы у нас были какие-нибудь личности — о, нет!
Однажды, в прекрасное летнее утро, когда Вася плавал, Петр Петрович неутомимо упражнялся в адюльтере, а Курица спокойно и весело штопала его старые носки, — в квартиру явился господин Индюк.
Впоследствии Курица рассказывала, что сердце ее в этот момент дрогнуло от предчувствия, но как бы то ни было, ома радушно встретила неприятного гостя и предложила ему папирос.
— Не курю, — сухо ответил г. Индюк. — Не курю, не пью водки, ничего не читаю, даже скаковых афиш; никого не люблю, ничего не отрицаю и со-вер-шен-но, — он повысил голос и басом буркнул: — не мыслю!
— Да вы что! — умилилась Курица. — Но, может быть, чаю…
— Не пью! Я даже… — и г. Индюк, наклонившись к уху Курицы, что-то шепнул ей и самодовольно расхохотался. — Но к делу, сударыня, к делу. Я пришел поговорить о вашем сыне.
— Что с ним? — ужаснулась Курица и всплеснула руками. — Умер?
— К сожалению, нет. Он жив, но он — плавает.
— Только-то? — облегченно вздохнула Курица. — Ну, и пусть плавает.
— Что я слышу, сударыня! — в свою очередь, ужаснулся Индюк. — Да понимаете ли вы значение этого слова: пла-ва-ет? Садится на воду и — пла-ва-ет!
— Пускай! — беззаботно махнула рукой Курица.
— То есть как «пускай»? Н-не понимаю. Скажите, вы сами когда-нибудь плавали? Ваш муж — плавал? Да что ваш муж — я-то, я, — он ткнул себе в грудь и покраснел, — вы видели когда-нибудь, чтобы я плавал?
Курицу начал охватывать страх, и она молчала. Молчала и тряслась, как может трястись только Курица — всем телом.
— Вы — безумная женщина, — продолжал Индюк, довольный произведенным эффектом, как залогом будущего успеха. — Вы не знаете всех опасностей, грозящих птице, когда она пла-ва-ет. Она становится мокрой. Часто она поднимает лапки вверх и голову опускает вниз. А внизу-то — щука!
— Батюшки! — простонала Курица.
— Сударыня, не стану врать, что мне жаль вас, или вашего Ваську. Черт его подери, вашего Ваську! Но пользы я вам хочу и поэтому прошу вас — угомоните! Плачьте, секите,бейте себя руками в грудь, рвите свой седой хохол — но угомоните! Сил моих нет смотреть на него, с души воротит, когда я только подумаю — плава-ет! И не забывайте — щука!
Тут явился веселый-развеселый Петр Петрович, но, когда Индюк и ему повторил свои безрассудные рассуждения, впал в дрожь и малодушие. Одна приподнятая лапа так и осталась в воздухе, а голову ему точно свернули.
Наконец, оправившись и сложив крылья по швам, он отрапортовал:
— Незаконный-с. Селезень часто в мое отсутствие заходил, так вот-с, полагаю…
— Лопни твои бесстыжие глаза! — заголосила Курица: обида вернула ей голос. — Да не верьте ему, адюльтернику, шерамыжнику — он и сам в молодости пла-ва-л. Сам говорил.
— Что такое? — покраснел Индюк.
— Врал-с! — воскликнул Петр Петрович. — Чистосердечно каюсь, врал-с, похвастать хотел. Вы не беспокойтесь, ваше превосходительство, подбородочек-то ваш не тревожьте — я ему, Ваське, покажу.
— Хорошо, — величаво согласился г. Индюк. — Я вам его пришлю, а уж вы…
— Уж я-с, хе-хе-хе… Не беспокойтесь, ваше превосходительство.
— Хе-хе-хе! так уж вы…
— Хе-хе-хе. Ножку, ножку о порог не ушибите.
Так вот как в действительности произошла история, давшая повод к стольким искажениям и клеветническим нападкам на Курицу.
Дальнейшие события передаются в общих чертах правильно, но и здесь нужно внести некоторые поправки.
Так, умерла Курица не на десятый день, а на третий; Васька при ее последних минутах не присутствовал, так как был заперт в чулан.
Совершенная, далее, неправда, будто Петр Петрович покаялся в своем малодушии и демонстративно, перед глазами самого Индюка, плавал в луже имеете с Васькой.
В действительности он немедленно поступил в общество любителей национального адюльтера и недавно был избран в его председатели.
Последний раз я видел его на масленице в Художественно-Общедоступном театре, на представлении «Трех сестер». Он был крайне потрясен пьесой и, по его словам, даже плакал, чему можно поверить, приняв во внимание его недостаточно трезвое состояние, а также достоинства самой пьесы.
1901 г.


 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта