лого www.goldbiblioteca.ru


Читать книги он-лайн русская классика

 

Русская классика

Зарубежная классика

 Станюкович Константин Михайлович. Диковинный матросик

Станюкович Константин Михайлович

ДИКОВИННЫЙ МАТРОСИК

Рассказ



________________________________________________________________

ОГЛАВЛЕНИЕ:

I II III

________________________________________________________________


I

Среди тишины чудной тропической ночи колокол пробил четыре удара. Был
час ночи, и до смены вахтенных было еще далеко. А спать так хотелось.
Тогда грот-марсовой старшина Аришкин, — степенный, пожилой человек,
пользовавшийся на клипере* «Голубчик» репутацией самого «башковатого»
матроса, который в книжке мог читать и умел огорошивать «занозистыми»
словечками даже такого ученого человека, как фельдшер, проговорил,
обратившись к кучке дремавших у грот-мачты матросов:
— Не спи, братцы. А то как бы вахтенный не разбудил по-своему...
Небось зубы начистит.
_______________
* К л и п е р — трехмачтовый быстроходный военный корабль.

«Братцы» встрепенулись, услышавши мудрые слова, так как знали, что
вахтенный лейтенант любил подкрасться, ровно кошка, и разбудить
действительно «по-своему» заснувшего матроса.
Но ночь, волшебная тропическая ночь, тоже расточала свои сонные чары
«по-своему», и не прошло и пяти минут после предостережения Аришкина, как
уже среди кучки раздались подхрапывания.
— Ну уж и здоровы спать, идолы! — воркнул Аришкин и, наклонившись к
спящим, проговорил: — Кошка идет!
Все моментально вскочили. «Кошкой» звали вахтенного лейтенанта
Пыжикова, находившего, что «распускать» матросов не следует.
Аришкин засмеялся.
— Небось проснулись?.. Садись... я вам лучше что-нибудь расскажу...
По крайности сон разгонит.
— То-то расскажи, Никоныч... уважь... А то как бы взаправду не
подкралась Кошка, — заметил один из марсовых.
— Как не уважить вас, дрыхалов, уважу! — ласково промолвил Аришкин.
И плотней усевшись на бухту*, откашлялся и начал вполголоса и слегка
нараспев следующий рассказ.
_______________
* Б у х т а — снасть, уложенная в круги. — П р и м. а в т о р а.


II

— Тоже вот был у нас на клипере, на «Грозящем», когда мы на нем три
года тому назад ходили в дальнюю, матросик один, Васька Пернатый
прозывался. Отцы его, говорил, птицеловы были, и было им прозвище
«Пернатые»... Так довольно даже редкий и диковинный матрос был, братцы вы
мои. Такого никогда на флоте я не видывал. Человек, прямо сказать, с
понятием и по матросской части знал, хорошим рулевым был и в Кронштадте
веселым человеком оказывал себя, и карахтера тихого, и вином не занимался,
а как уплыли мы из Кронштадта и вошли в заграничные места, тут, значит, и
вышла эта самая загвоздка...
— В чем загвоздка? — спросил кто-то.
— А в том, братец ты мой, что вовсе в расстройку вошел. И чем дальше
мы уходили, тем больше он быдто тронутый понятием становился. Ни с кем не
говорил, чуждался, больше один да один, и все в тоске да в тоске, братцы
вы мои. Глядит этто он на море, мурлычет себе под нос песню, а сам
плачет... Однако тосковать — тосковал, а службу справлял форменно... А на
берег съезжал, так ни на что и не смотрел, а прямо в кабак, и привозили
его два раза размертвецки-пьяно... На клипере не дотрогивался и чарки
своей не пил, а на берегу, значит, тоску свою залить хотел... Дошли мы
таким родом до Мадер-острова, как остановил он старшего офицера и
докладывает: «Дозвольте, вашескобродие, объяснить причину». — «Объясняй!»
— говорит. «Так, мол, и так, как вам, говорит, будет угодно, а нет больше
сил моего терпения!» Этто он докладывает, а сам бледный-пребледный из лица
и похудал весь, хотя никакой хвори в себе не имел. А старший офицер малого
терпения был человек и как вскрикнет: «Ты что, говорит, такой-сякой, лясы
разводишь? Говори толком, в чем дело?» Пернатый не испугался и отчесал:
«Явите, говорит, божескую милость, прикажите меня сей же секунд отправить
обратно в Расею, а то я преступником-беглецом могу быть! Пробовал,
говорит, я всячески принудить себя и не могу, вашескобродие. Тоска сосет!»
— Ишь ты... Что ж старший офицер?
— Известно что... Подумал, что матрос огурнуться хочет от флотской
службы... Сперва-наперво ровно бы ошалел, что матрос с таким диковинным
прошением осмелился, а потом: раз, два, три, и пошел лупцевать. Искровянил
матроса в самом лучшем виде и говорит: «Я тебе, говорит, покажу
сил-терпения. Отшлифовать велю, так поймешь свою дерзость прошения». А
Васька Пернатый свое: «Не пойму, говорит, вашескобродие... Не от лодырства
я прошусь!» Велел ему всыпать двадцать пять. Всыпали...
— За прекословие, значит?
— То-то за оно самое. Потому старший офицер очень скор был и
прекословия не позволял... Любил, чтобы молчали, хотя бы он приказал
самого себя съесть... Малого терпения был человек... А который
нетерпеливый — хуже глупого бывает... Оделся, значит, Васька Пернатый
после порки и безо всякой это злобы и как бы в задумчивости говорит
унтерцерам, кои его линьками драли: «Никакие линьки, говорит, тоски не
разгонят. Дойду до капитана, и вернут меня в Расею». Слушаем мы и думаем:
«Спятил матросик»; кои с дурости и смеялись. Думали: чудит человек... А
он, братцы, как опосля оказалось, и вовсе не не мог совладать со своей
тоской. Хорошо. Ушли мы с Мадер-острова и вскорости зашли на Зеленые
острова для запаса угля, живности и свежей провизии, потому, как
сказывали, с островов Зеленых прямо хотели вальнуть на Яву-остров и минуя
Надежный мыс (мыс Доброй Надежды). Ден в шестьдесят переход рассчитывали,
потому и запасу всякого много брали. Как услышал про это самое Васька
Пернатый — на нем лица нет. Ходит по клиперу как бы в потере чувств. И
исхудал же он за это время — страсть... Было ему тогда этак годов
тридцать, не больше, а с виду вроде старика оказывает... Однако до
капитана не доходил... Боялся, видно, линьков... Он не очень-то их
обожал... С умом человек был и хотя тихий, а обидчистый... Ладно. Стоим
это мы в Портограндах (Порто-Грандо) четвертый день, грузим уголь, быков,
свиней, уток и курей принимаем, у арапов пельсины покупаем, лакомимся,
значит, как вдруг утром перекличка, а Васьки Пернатого нет...
— Сбежал? — нетерпеливо спросил один из слушателей.
— А ты слушай, тогда и узнаешь! — недовольно проговорил Аришкин. — А
то «сбежал»!.. А может, и не сбежал...
— Так куда ж он делся?
Аришкин несколько секунд помолчал, словно бы желая, как опытный
рассказчик, усилить внимание своей аудитории, и продолжал:
— Старший офицер как узнал, что Пернатый в нетчиках, очень даже
осатанел. «Мы, говорит, его, подлеца, сыщем. Он беспременно от службы
удрать хочет. Беглым мигрантом сделаться. Я покажу ему мигранта!..» Совсем
без терпения человек был старший офицер... Не смозговал того, что Васька
Пернатый в Расею бежать хотел, а он кулаками машет и кричит: «мигрант!»
Это, значит, который человек со своей родины на чужую убегает, — пояснил
Аришкин. — Ладно. Тую же минуту послали на берег шлюпку с мичманом к
концырю, чтобы поймать, мол, и предоставить беглого казенного человека...
А город этот самый Портогранда маленький... арапы больше живут...
Пернатого-то скоро и разыскали в избенке арапской. После матрос, что с
мичманом на поимку ездил, обсказывал, как беднягу под кроватью нашли...
Забился туда... Насилу вытащили. И бросился он в ноги концырю и мичману.
Плачет: «Не берите, мол, меня на клипер. Я в Расею доберусь и явлюсь по
начальству. Пусть со мной что вгодно делают, но я по крайности в своей
стороне буду». А мичман что может? Тоже подневольный офицер. Ему сказано
доставить, он и должен был доставить. И пожалел он матросика, а привез на
катере да еще для верности связал... Это жалеючи-то! — не без иронии
прибавил рассказчик. — Привезли и тот же секунд без допроса, как, мол, и
почему матрос от тоски на ответ в Расею бежит, — беднягу на бак и всыпали
без счета... Вроде как в бесчувствии в лазарет снесли... А ведь все от
непонятия... После уж только в понятие насчет матросика вошли... Тогда и
старший офицер понял, что терпения в нем не было... То-то оно и есть...
В эту минуту неслышными шагами приблизился лейтенант Пыжиков. Аришкин
тотчас же смолк.
— Вы тут что? Дрыхнете? — спросил лейтенант, вглядываясь в матросские
лица.
Все поднялись и почти в один голос отвечали:
— Никак нет, ваше благородие!
— Я им сказку сказывал, ваше благородие! — доложил Аришкин.
— То-то... У меня на вахте поспи!.. Я разбужу! — проворчал лейтенант
и пошел дальше.


III

Матросы опять уселись, и Аришкин продолжал:
— Отлежался Пернатый... Опять службу справляет... Опять тоскует... И
боцман в ошалеватости... Не понимает... Однако пожалел. «Так, мол, и так,
вашескобродие, как бы чего над собой Пернатый не сделал. В большой он,
мол, расстройке!» — доложил боцман старшему офицеру. И старший офицер как
быдто начал в понятие входить и торопливость свою оставил. «Присматривай
за им, говорит, хорошенько и зря, говорит, не обескураживай боем. А там
видно будет!» Ладно. Идем это мы тропиками, как вот теперь... Благодать
одна... Тепло, служба легкая... И встречали мы в этих самых местах светлый
праздник... А Васька-то Пернатый быдто отходить почал от тоски эти дни...
Отстояли мы заутреню... А Пернатый около меня стоял... Гляжу: молится, с
колен не встает и руками лицо закрыл... Плечи вздрагивают... Плачет...
Вышли это мы наверх... разгавливаемся... А солнышко поднимается... И
светло стало... И матросики веселые... Праздник-то светлый, праздник
праздникам... Только Васька сам не свой. Глядит это на яйца, на куличи, не
ест, и такая в его лице тоска, братцы вы мои, что и не обсказать. «Полно,
говорю, Вась... Через три года вернемся, говорю, в Расею...» А он ровно и
не слушает. Уставил глаза на море да как вскочит на борт... На счастье,
один матрос у борта стоял... схватил его за ноги... Насилу держит. А он
голосом кричит: «Пустите, братцы, нет сил моего терпения... Лучше смерть».
Сняли его с борта. Привели к капитану, — он в то время команду
обходил, проздравлял. «По какой такой причине ты жизни хотел решиться,
матросик, и в такой великий день? — спросил капитан. — То бежать хотел, а
теперь топиться?» Тот опять свое: «Тоскую, говорит, в чужих местах». Видит
капитан, что человек на извод готов. Велел позвать доктора. «Обследуйте и
доложите»... Он и доложил, что у Пернатого вроде быдто болезни... мудреное
слово какое-то сказал... А выходит, что тоска по родине... Ну, капитан
тотчас же потребовал Пернатого и говорит: «Как придем на Яву-остров,
оставлю тебя, а ты с обратным судном вернешься в Расею!» И как услышал это
Пернатый, то сразу же человеком стал. В настоящее понятие вошел...
Повеселел... одно слово: матрос как матрос... А как пришли на Яву-остров и
велели ему на конверт (корвет) перебираться, что в Расею шел, так и
обсказать нельзя, как он обрадовался... Прощается со всеми и плачет от
радости... Совсем диковинный матросик был! — заключил рассказчик.
Через несколько минут он поднялся и сказал:
— Трубчонку выкурить пойду... Смотри, опять не засните, черти!
— Не заснем, Никоныч. Ты разговорил сон... Да и скоро светать
начнет... Ишь заря занимается.

1899

 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта