логотип сайта  www.goldbiblioteca.ru
Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Шорохов.Е.ред. Основные направления исследований психологии мышления в капиталистических странах

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

Отв. ред. Шорохов Е.В.

Основные направления исследований психологии мышления в капиталистических странах.

Оглавление
Глава I. Исследование психологии мышления в капиталистических странах. 2
Глава II. Вопросы мышления в ассоциативной психологии. 19
Методологические принципы ассоциативной психологии и их применение к проблеме мышления. 20
Экспериментальное направление ассоциативной психологии и вопросы мышления. 27
Критика ассоциативной психологии и ее роль в формировании психологических теорий мышления. 30
Глава III. Интроспективный эксперимент и исследование мышления в вюрцбургской школе. 33
Философские основы Вюрцбургской школы. 33
Проблема без?бразной мысли. 36
Анализ механизма мышления. 41
Глава IV. Теория интеллектуальных операций О. Зельца. 46
Анализ процесса решения задач. 47
Основные интеллектуальные операции. 51
Глава V. Проблема мышления в гештальт-психологии. 56
Исходные принципы теории мышления. 56
Экспериментальные исследования. 59
Основные противоречия теории мышления гештальт-психологии. 67
Глава VI. Мышление и навык в бихевиоризме и необихевиоризме. 73
Философские основы. 73
Проблема мышления в раннем бихевиоризме. 75
Проблема мышления в современном бихевиоризме. 76
Навык как основная единица умственной деятельности. 78
Механизм антиципации. 79
Процесс решения задач. 81
Речевое мышление человека. 83
Образование понятий. 86
Глава VII. Генезис и строение интеллектуальной деятельности в концепции Ж. Пиаже. 91
Эгоцентризм, социализация и строение интеллекта. 91
Операциональная концепция интеллекта. 97
Психологический и логический способы исследования интеллекта. 99
Последовательные стадии формирования интеллекта. 103
Проблемы интерпретации операциональной концепции интеллекта. 106
Основные идеи “генетической эпистемологии” Ж. Пиаже. 111
Равновесие и инвариантность. 112
Логико-математические и физические понятия. 116
Глава VIII. Проблема развития умственной деятельности в трудах Анри Валлона. 120
Философские основы и методологические принципы исследования мышления. 120
Проблема практического интеллекта высших животных и ребенка. 124
Условия формирования представлений и умственной деятельности ребенка. 129
Начало дискурсивного мышления у детей. 134
Глава IX. О некоторых новых подходах к проблеме мышления в психологической науке капиталистических стран. 140
Исследование стратегий при решении мыслительных задач. 140
Практическая деятельность и основные способы мыслительной деятельности. 143
Факторный анализ. 145
Современный феноменологический подход к мышлению. 146
Микрогенетический анализ мышления. 147
Теория ван де Гера. 147
Глава Х. Проблема мышления в работах по кибернетике. 151
Моделирование мышления и формализация теории мышления. 155
Функциональное моделирование и эпистемологические проблемы. 160


Глава I. Исследование психологии мышления в капиталистических странах.
Со времени возникновения психологии как самостоятельной науки познавательные процессы были всегда ее центральной темой. В начале XX в. эта специфическая область исследования привлекала значительное внимание психологов (Вюрцбургская школа, Зельц). Но вскоре стал наблюдаться значительный спад экспериментальной и теоретической работы в этой области. Центральное место во вновь возникающих направлениях стали занимать другие вопросы; восприятие — в гештальт-психологии, научение — в бихевиоризме. Все большее внимание в области общей психологии стало уделяться проблеме мотивации. В конце 40-х годов психология мышления стала занимать весьма незначительное место в зарубежной психологии.
Новое оживление в области психологии мышления началось лишь с середины 50-х годов в связи со все усиливающимися антипозитивистскими и антиидеалистическими тенденциями, позволившими наметить некоторые продуктивные методы изучения мышления. Весьма значительную роль в оживлении интереса к проблеме мышления сыграла кибернетика, попытки представителей этой науки создать программы мышления человека. Под влиянием этих факторов в последнее десятилетие усилилась экспериментальная и теоретическая разработка этой проблемы.
Проследим кратко развитие психологии мышления в капиталистических странах, уделяя главное внимание анализу методологических основ теорий мышления.
Для большей части теорий мышления XX в. характерен позитивистский подход к объекту исследования; с методологической стороны эти теории представляют собой различные формы позитивизма.
Различия внутри позитивизма позволяют выделить два основных направления в изучении психики, а следовательно и мышления: интроспективно-феноменологическое и бихевиористическое. Первое направление основывается на позитивизме махистского толка и гуссерлианстве; бихевиоризм эволюционировал от контовского позитивизма к операционализму. Эти направления различаются по кругу явлений, которые они изучают: первое ограничивается явлениями сознания, второе — внешними реакциями живого существа. Представители этих направлений задачу исследования мышления ограничивают изучением лишь определенных проявлений мыслительной деятельности, но не ее существа. При этом каждое из проявлений объявляется единственной характеристикой мышления, исчерпывающей его природу.
Феноменологическое направление сводит все мышление к изменениям, происходящим в поле сознания индивида («феноменальном поле») во время решения задачи, сливает психику и материальный мир в одно феноменальное поле. Тем самым делается невозможным соотнесение мышления с объективной действительностью и устраняется познавательная характеристика мышления. Бихевиористическое направление, сохраняя понятие материального мира, исключает из сферы исследования психику, т. е. круг явлений, к которым только и может быть применена характеристика познания.
Исследования мышления исчерпываются в бихевиоризме изучением действий индивида, производимых им в проблемной ситуации. Определенная совокупность этих действий и считается сутью мышления.
Изучая мышление, эти направления в силу своих философских позиций пытаются его определить, не выходя за границы изучаемых ими явлений. В результате устраняется основная, сущностная характеристика мышления — познавательная.
Определение мышления как специфической формы познания фиксирует его результативную сторону. Но в своем конкретном существовании мышление представляет собой процесс, особый вид психической деятельности. Невозможно понять формирование и закономерности ее протекания вне связи с практической, предметной деятельностью индивида, из которой вырастает умственная деятельность. Таким образом, правильное понимание процесса мышления требует рассмотрения его в рамках трехчленного отношения «психика — практическая деятельность индивида — объективный мир».
Объявляя предметом своего исследования либо сознание, либо деятельность, означенные выше теории разрывают тем самым явления, генетически связанные и взаимообусловленные. Этот разрыв есть проявление метафизичности позитивизма, для которого деятельность и сознание всегда выступают как абсолютно различные явления.
Каждая из теорий мышления, строящихся на основе позитивизма, является не менее односторонней, чем другие, и поэтому не может преодолеть или заменить все остальные.
Несомненно, процесс изучения разных проявлений мыслительной деятельности приводит к накоплению значительной по объему информации относительно разных сторон мышления.
До определенного момента позитивистский метод может себя оправдать, так как дает возможность получить некоторый эмпирический материал об определенных свойствах мышления. Но этот метод быстро себя исчерпывает, не позволяя исследователю ни объяснить, ни научно классифицировать полученный при его помощи материал, так как в основе классификации должны лежать определенные существенные черты изучаемых явлений. Выделение же таких существенных черт предполагает выход за пределы непосредственно наблюдаемого и, следовательно, несовместимо с позитивистским подходом.
Экспериментальный материал, полученный с позиций различных теорий, остается замкнутым внутри этих теорий, противопоставляющихся друг другу.
Сама логика фактов подводит исследователей к постановке таких проблем, которые не могут быть решены с позиций выдвинутой теории. Объект исследования — мышление — «сопротивляется» неадекватным методам его изучения. Это вынуждает представителей той или иной теории отступать от своих теоретических положений, имплицитно заменять позитивистский метод опосредствованным способом изучения мышления. Нередко происходит разрыв между теорией и результатами экспериментальных исследований, приводящий к одностороннему, неполному использованию полученных данных и неправильной их интерпретации.
В конце концов позитивистский подход приводит к накоплению различных проблем, не получающих удовлетворительного решения в рамках существующих теорий.
Все это неизбежно должно было привести и действительно привело в середине текущего века к застою в разработке проблемы мышления в психологии капиталистических стран.
Многие психологи капиталистических стран пришли к правильному выводу о кризисе и теоретическом тупике исследований в области мышления. Однако неправильно было бы думать, что кризис психологии мышления возник лишь в середине XX в. Вся история проблемы мышления в недрах психологии капиталистических стран представляет собой цепь кризисов. Эти кризисы можно рассматривать как проявление в этой частной области периодических кризисов общей психологии. Первый из них (начало XX в.) — кризис психологии сознания — был связан с распространением на область всего естествознания кризиса физической науки. Внутри психологии он был подготовлен открытием бессознательных процессов в психике человека, бессилием интроспективного метода обнаружить механизмы психической деятельности, применением объективного метода при изучении поведения животных.
Второй кризис начался в конце 20-х годов как результат краха механистической методологии бихевиоризма. Различные пути его преодоления, начиная от призывов «назад к психологии сознания» и кончая попытками построить психологию на базе диалектического материализма, составляют содержание развития психологии на протяжении последних тридцати лет.
Признаки третьего кризиса появились в начале 50-х годов, Это — кризис операционалистического и неопозитивистского подхода к психике.
Именно в области мышления наиболее остро сказываются пороки методологических основ психологических теорий. Поэтому неудачи в области изучения мышления оказываются каждый раз одним из важных факторов подготовки очередного кризиса в области психологии.
Проблема мышления была поставлена как предмет экспериментального изучения в начале XX в. Она начала разрабатываться на философской основе идеалистического ассоциативного сенсуализма, явившегося той почвой, на которой впервые в начале XX в. выросли первые экспериментальные исследования мышления, проводившиеся представителями Вюрцбургской школы и французским психологом Альфредом Бинэ. Первые теории мышления возникли как отрицание одних сторон этого ассоциативного сенсуализма и развитие других. Влияние означенного выше психолого-философского комплекса сказывается вплоть до настоящего времени.
Против ассоциативного сенсуализма выступила Вюрцбургская школа; она-то впервые в начале XX в. и предприняла экспериментальное исследование мышления. Эта первая попытка была основана на интроспективном понимании мышления как совокупности особых явлений сознания, непосредственно открывающихся обращенному на них сознанию и качественно отличных от ощущений и восприятий.
Полученные результаты противоречили сенсуалистическим установкам господствовавшей в это время психологии, сводившей все богатство психической жизни человека к образам, чувствам и актам воли. Более того, экспериментальный материал вступил в противоречие с сенсуализмом махистской философии, объявившей ощущения единственными элементами, из которых построен мир физики и психический мир. Понадобилась иная философская интерпретация полученных фактов. В поисках ее некоторые вюрцбуржцы обратились к феноменологии Гуссерля. Частично используя ее положения, они развили понимание мышления как особого психического акта, дающего непосредственное знание сущности вещей. Мышление полностью отрывалось от актов восприятий и представлений, которые якобы лишь искажают сущность вещей. Так из осознаваемого испытуемыми факта наличия особой формы знания возникла теория «безобразной мысли» — феноменологическая теория непосредственного постижения сущности вещей, проникающего через искажающую завесу чувственного познания.
Такое обособление мышления и противопоставление его другим познавательным процессам — ощущениям и восприятию — является характерной чертой этой первой теории, но в дальнейшем гештальт-психология распространила на мышление законы восприятия, бихевиоризм — законы поведения и т. д.
Получение некоторого нового материала, да еще в такой неразработанной области, как мышление, должно было, казалось, укрепить позиции интроспективного метода. В действительности же престиж его оказался сильно подорванным. Психологи других направлений (ученики Вундта и представители структурной психологии Титченера), проверив результаты Вюрцбургской школы, получили иные данные. При этом ни одно из направлений не могло предложить способа контроля данных интроспекции и критерия надежности этого метода. Но вместе с недоверием к интроспективному методу отрицательное отношение вызвала и та проблема, которую пытались с его помощью решить психологи — проблема «не наглядного» знания, представляющая собой в современной формулировке проблему предметного содержания понятий и других категорий абстрактного мышления. Только тесной связью с дискредитировавшим себя интроспективным методом и всем породившим ее контекстом Вюрцбургской школы можно объяснить тот факт, что эта проблема оказалась до сих пор совершенно не разработанной.
Вюрцбуржцы далее поставили вопрос о механизмах и детерминации мыслительной деятельности. Именно попытка его решить и нанесла решительный удар по интроспекции, ибо путем эксперимента сразу же обнаружилось, что человек не осознает процесса своего мышления и не отдает себе отчета о причинах того или иного направления своих мыслей. И тогда вюрцбуржцы были вынуждены отступить от метода интроспекции. Сами они не фиксировали в открытой форме прорыв фронта интроспективного понимания мышления. Но этот прорыв совершился. Экспериментаторы поэтому вынуждены были использовать опосредствованный метод и выводить заключения о мыслительной деятельности, сопоставляя внешние раздражители с некоторыми реакциями на них испытуемых. Анализ вербальных и двигательных ответов убедил экспериментаторов в недостаточности объяснений, апеллирующих к явлению ассоциаций, как их понимала ассоциативная психология.
Механизму ассоциаций вюрцбуржцы противопоставили механизм детерминирующих тенденций, т. е. влияний, исходящих от инструкции или задачи, не осознаваемых самими испытуемыми, но избирательно действующих на те ассоциации, которые актуализирует сигнал-раздражитель.
Так, вюрцбуржцы пришли к важному для психологии мышления выводу, что мыслительный процесс вызывается ситуацией задачи, что мышление может быть описано как процесс решения задачи.
Ко всем этим важным заключениям вюрцбуржцы пришли в результате отхода в этом пункте от чисто позитивистского интроспективного метода. Этот отход, совершившийся внутри Вюрцбургской школы, в соединении с бесплодными попытками проверить теорию «безобразной мысли», нанес тяжелый удар по интроспекгивному методу. Достигнув своего апогея в Вюрцбургской школе, этот метод в ней же и в связи с ней потерпел крах.
Эта форма интроспекции настолько дискредитировала себя, что уже не применялась в последующих исследованиях мышления. Многие психологи пришли к выводу о ненаучности интроспективного метода и основанных на нем экспериментов. Известный бельгийский психолог Альбер Мишотт следующим образом описывает состояние психологов после дискуссии о природе мышления: «Как теоретические возражения, так и тот факт, что эксперименты подобного типа (основанные на интроспекции. — Л. А.) давали противоположные результаты, будучи выполненными при явно тождественных условиях высоко компетентными людьми, имеющими, однако, различную подготовку и принадлежащими к разным психологическим школам, — все это давало основание для наибольшего скептицизма. Кроме того, было ясно, что, несмотря на возражения противоположной стороны, каждая всегда оставалась убежденной в правильности собственных наблюдений»1. Отсюда следовало, заключает Мишотт, что «такие эксперименты имеют значение лишь личного убеждения и, будучи недоступными для проверки, не могут, очевидно, рассматриваться в качестве научных»2.
Итак, Вюрцбургская школа оставила после себя начавшую дифференцироваться область исследования мышления и поражение одной из форм позитивистского подхода к его исследованию. Дальнейшее развертывание работы в области мышления пошло по трем линиям. Первая линия означала лишь замену одной формы позитивистского подхода другой: мышление было отождествлено с поведением. Вторая линия состояла в попытках лишь несколько видоизменить феноменально-интроспективный подход; причиной его неудачи был объявлен как примитивный сенсуализм ассоциативной психологии, так и антисенсуализм Вюрцбургской школы. Наконец, третья линия заключалась в попытках отказаться от любых форм позитивистской методологии и начать опосредствованное изучение мышления.
Из этих направлений наиболее полную реализацию получили прежде всего два первых, воплотившихся в бихевиоризме и гештальт-психологии. Попытка же пойти третьим направлением лишь наметилась в работах О. Зельца. Решая поставленную вюрцбуржцами проблему механизмов и детерминации мыслительной деятельности, Зельц уже не мог применять интроспективный метод, но другого метода еще не было. В этой сложной ситуации Зельц стал пользоваться ретроспективным отчетом испытуемых о некоторых промежуточных результатах процесса мышления (ход мышления таким образом восстанавливается по определенным индикаторам, но не сводится к этим последним). В результате теоретического анализа Зельц формулирует анти-ассоциационистскую теорию мышления, в которой место статических ассоциаций между «элементами» сознания занимают динамические единицы — умственные операции, закономерности функционирования которых Зельц пытается сопоставить с закономерностями выполнения практических действий человека. Функционирование операции, согласно Зельцу, определяется задачей, понимаемой как незавершенная схема или комплекс. Не ассоциации, а задача, заключающая в себе вопрос, выступает в системе Зельца как тот цемент, который связывает друг с другом части содержания мышления и интеллектуальные операции. Таким образом, картина психической жизни, строения психики, согласно теории Зельца, выглядит совершенно иначе, нежели во всей ассоциативной психологии и даже в Вюрцбургской школе.
Развитие антиассоциативной теории мышления открыло перед Зельцем возможность попытаться преодолеть господствовавшее в ассоциативной психологии понимание интеллектуальных процессов как чисто репродуктивных. Зельц рассматривает мышление как продуктивный процесс, хотя мышление непременно включает репродукцию и актуализацию имеющихся знаний. Основу продуктивности Зельц видит в функционировании интеллектуальных операций, направляемых содержанием задачи. Согласно Зельцу, решение задачи достигается не путем актуализации ряда ассоциаций, связанных с ее элементами, а благодаря мысленному взаимодействию субъекта с представляемым или мыслимым им содержанием задачи. Субъект, таким образом, как бы создает, творит решение задачи и в результате приходит к познанию неизвестного ему раньше отношения между компонентами задачи.
Несмотря на правильность этих положений, теория Зельца не могла решить проблему продуктивности мышления, но она поставила ее. И эта проблема до настоящего времени является весьма актуальной и мало разработанной.
Однако для развития психологии мышления главное значение приобрела не проблема продуктивности мышления, а поставленный во весь рост в работах Зельца вопрос о мыслительных операциях. И чем ближе к современности, тем этот вопрос становится все острее. В конце концов он занял центральное место почти во всех современных теориях мышления — теории Пиаже, работах Ф. Бартлетта, в необихевиористических системах, в так называемом стохастическом направлении (Джером Брунер), в программировании мышления и т. д. И тем не менее эта проблема до сих пор еще слабо разработана, что обнаружилось особенно отчетливо при попытках кибернетиков запрограммировать мышление человека при решении им задач, потому что психологи выделяют в качестве основных интеллектуальных операций слишком сложные единицы мыслительной деятельности, конкретный состав которых неизвестен.
Выделение весьма глобальных интеллектуальных операций характерно и для теории Зельца. Более же дифференцированный подход к мыслительной деятельности требовал иного метода исследования, нежели принятый Зельцем метод ретроспективного отчета. Необходимы были приемы генетического анализа мышления, а разработка их в свою очередь требовала преодоления продолжающегося отрыва психики и, в частности, мышления от деятельности человека, от взаимодействия его с окружающим миром.
Несмотря на определенное продвижение в изучении мышления на протяжении двух десятилетий его экспериментального исследования, полученные результаты не открывали каких-либо возможностей для практического их использования. Процессами мышления невозможно было управлять; результаты его трудно было контролировать. Затруднения в изучении мышления выявили кризисное состояние общей психологии. Поскольку же проблематика психологии концентрировалась преимущественно на познавательных процессах, неудачи в такой важной области, как мышление, усугубляли положение общей психологии. Не будучи в состоянии преодолеть позитивистский подход к мышлению, психологи капиталистических стран попытались найти выход из кризисного состояния путем замены одного позитивистского подхода (интроспекционистского) другим — бихевиористским.
Бихевиоризм Уотсона заменил господствовавший до него в психологии позитивизм махистского типа контовским позитивизмом, в котором непоследовательный механистический материализм был смешан с агностицизмом.
Отбросив совсем понятие сознания как ненаучное и метафизическое, Уотсон единственным предметом психологии объявил поведение, тем самым углубив разрыв сознания и деятельности.
Все ранее существовавшие проблемы психологии бихевиоризм Уотсона заменил одной — проблемой обучения или приобретения индивидуального опыта, понимаемого как формирование связей «стимул — реакция».
Таким образом, проблема мышления, едва успев родиться, уже растворилась в проблеме обучения (learning) Разные формы психической деятельности стали трактоваться Уотсоном как те или иные формы поведения, играющие различную роль в приспособлении организмов к окружающей среде. С этой функциональной точки зрения мышление стало рассматриваться как форма приспособления живого существа к новым условиям. В соответствии с поведенческим определением мышления, основными его элементами объявляются «навыки», т. е. определенные двигательные реакции, связанные с теми или иными стимулами.
Несмотря на явный механицизм такого понимания основных единиц мышления и игнорирование его познавательной характеристики, оно несло в себе определенную прогрессивную струю. Интеллектуальные действия превращались в умения, приобретаемые в процессе взаимодействия живого существа с окружающей средой. Им можно было научиться. Они регулировались внешним миром и обеспечивали приспособление к нему организма.
Определив мышление как форму поведения, бихевиористы вырвали его из узкого круга интроспективно данных явлений, но тут же отождествили с наблюдаемыми явлениями — реакциями живого существа. Хотя в наблюдаемой деятельности мышление проявлялось гораздо полнее, чем в интроспективных отчетах, сущность мышления, как и в экспериментах Вюрцбургской школы, продолжала оставаться за пределами исследования.
Это стало непреодолимым препятствием для выполнения первой необходимой задачи ученого — дать классификацию наблюдаемых явлений, установив между ними существенные связи. Отбросив познавательную функцию мыслительной деятельности, бихевиористы смогли оценивать действия организма, производимые ими в новых условиях, лишь о точки зрения их конечного приспособительного эффекта. Этой оценкой была обусловлена их примитивная классификация наблюдавшихся реакций: все действия, предшествующие появлению адаптивного ответа, были объявлены попросту ошибочными. В соответствии с этим весь процесс приспособления к новым условиям получил название «действий путем проб и ошибок» Понимание мышления как процесса проб и ошибок разбивает мышление на ряд не связанных друг с другом, разрозненных действий. Предшествующие действия не подготовляют последующие, не являются условием их осуществления. Движение мышления тем самым теряет свое внутреннее единство и перестает быть собственно процессом. Полностью выпадает основная характеристика предшествующих решению «задачи» действий — анализ с их помощью проблемной ситуации и ее непрерывное преобразование. Бихевиористы признают единственную детерминацию производимых действий внешними раздражителями, предметами, входящими в проблемную ситуацию. Ни результаты собственных действий, ни отражение частей проблемной ситуации не вводятся бихевиористами в число факторов, детерминирующих процесс приспособления.
Этот механистический детерминизм, позитивистское отрицание познания как непосредственно не наблюдаемого явления привели к краху бихевиористической теории мышления. Исследователям не удавалось обнаружить более или менее стойких корреляций между изменением внешних условий и вариацией ответной деятельности животных и человека. Полученные результаты никак не укладывались в грубую схему «стимул — реакциях». В результате этого бихевиористы почти полностью прекратили исследование мышления. Изображая крах бихевиористической методологии как сознательное решение бихевиористов отложить изучение мышления до лучших времен, современный бихевиорист Т. Кендлер пишет: «На протяжении нескольких десятилетий, в соответствии с предложением Уотсола и Хантера, исследование решения задач бихевиористами Соединенных Штатов было временно приостановлено»3.
Итак, в первое десятилетие XX в. интроспективный метод исследования мышления был дискредитирован, а в последующие два десятилетия произошел полный крах поведенческого подхода к этой проблеме. Поэтому разработка проблемы мышления в психологии капиталистических стран резко затормозилась.
Крах поведенческой психологии привел к тому, что на первый план выдвинулись теории, которые пытались подправить интроспективный метод, оставаясь при этом в рамках махистского позитивизма. Главной среди этих теорий были гештальт-психология. Одновременно с этим группа американских психологов, образовавших необихевиористическое направление, начала активно развертывать работу по перестройке поведенческой теории на основе операционализма и логического позитивизма.
В этот период во французской психологии начал оформляться принципиально иной, непозитивистский подход к психике вообще и к мышлению в частности. В этом направлении, представленном именами Пьера Жане, Анри Валлона и Жана Пиаже, проявились традиции французской материалистической философии. К этому антипозитивистскому, материалистическому направлению примкнул известный английский психолог Фредерик Бартлетт. Эти психологи попытались преодолеть разрыв сознания, деятельности и объективной действительности, характерный для психологии сознания и бихевиоризма. Интроспективный и объективистский методы установления корреляций стимулов и ответов были заменен объективным изучением становления разных форм психической деятельности в процессе практического взаимодействия индивида с окружающим миром.
Из перечисленных трех направлений первой начала развиваться гештальт-психология.
Интроспективный метод гештальт-психологи предложили заменить феноменологическим методом.
Феноменологический метод впервые был выдвинут Ф. Брентано в работе «Психология с эмпирической точки зрения» (1874г.). Положения Брентано были развиты его учеником К. Штумпфом. Особое внимание психологов к феноменологическому методу привлек Э. Гуссерль — ученик Брентано и Штумпфа. Разработке вопросов этого метода был посвящен его труд «Логические исследования» (1900 — 1901 гг.).
Психологам капиталистических стран феноменологический метод представляется как резко отличный от метода интроспекции. В действительности же между этими методами нет принципиальных различий.
С точки зрения Брентано и Гуссерля, феноменологический метод представляет собой свободное описание тех «объектов», на которые направлены мысли человека. При этом необходимо совершенно отвлечься от всяких теорий, касающихся этих «объектов», и стараться описать их так, как они непосредственно воспринимаются человеком. Но под «объектами» феноменологи понимают не материальные предметы, а идеальные, психические образования, осознаваемые человеком.
Таким образом, при применении феноменологического метода, как и при интроспекции, человек имеет дело с содержанием собственного сознания. Однако в отличие от интроспективного метода феноменологический метод предлагает сосредоточиваться на феноменальном «объекте», а не на переживаниях, возникающих при его воздействии. Напомним, что Титченер, разрабатывая интроспективный метод, запрещал испытуемым сообщать непосредственно о действующих «объектах». Эти последние объявлялись вторичными образованиями, создаваемыми самим человеком на основе непосредственно данных ощущений. Поэтому отчеты об объектах Титченер называл «стимульной ошибкой» (stimulus-error) и отбрасывал их.
Феноменологический метод далее исключал из сферы феноменологического описания акты сознания, поскольку, по мнению феноменологов, при попытках осознать акты или психические действия, эти последние сливаются со своими объектами.
Метод феноменологического описания привлек внимание ряда психологов и был принят ими как замена интроспективного метода. Популярность его возросла в результате краха поведенческого подхода к сложным формам психической деятельности.
Этот метод образовал основу феноменологического направления в современной психологии капиталистических стран. Основной проблемой этого направления является проблема восприятия, но результаты своих исследований феноменологи широко применяют к проблемам мышления.
Какое же значение имеет феноменологический метод? Может ли он в действительности дать что-либо для психологической науки? Имеет ли он дело с какими-то реально существующими явлениями?
Феноменологический метод связан с очень важной, но ограниченной областью психики человека — с осознанным отражением окружающих объектов. Именно поэтому пользующиеся им психологи, как это будет показано дальше, получают интересные результаты, обогащающие психологические знания. Однако значительная часть психических явлений вообще не осознается человеком. К этой неосознаваемой области относится почти вся сфера умственных действий или операций, которые складываются в процессе онтогенеза и затем совершаются в крайне сокращенной, недоступной самонаблюдению форме.
Методика экспериментов феноменологов обычно строится так, чтобы обеспечить объективность результатов. Предъявляя те или иные объекты в варьирующихся условиях, экспериментаторы требуют не только словесного описания появившегося образа, но и зарисовок, выбора из нескольких заранее подготовленных рисунков того, который более точно соответствует образу и т. д. Важное значение придается повторяемости эксперимента в тождественных условиях.
Никакой метод, однако, нельзя отделять от той теории, которая его породила и содержание которой неизбежно в него включено. Это в полной мере относится к феноменологическому методу. В нем заключено понимание психики как совокупности появляющихся перед глазами наблюдателя «феноменов», о которых человек должен сообщить, абстрагируясь от всех ассоциаций, вызываемых этими «феноменами», и воздерживаясь от отнесения его как к миру реальных объектов, так и к области собственных переживаний.
Согласно взглядам психологов-феноменологов, в «феноменах» сущность и явление совпадают. Это положение и является основной теоретической ошибкой феноменологов.
Первыми представителями феноменологического направления в экспериментальном исследовании психики вообще и мышления в частности стали представители гештальт-психологии. Слова одного из них — К. Коффки — показывают, насколько тесной оказалась связь между феноменологической позицией и «нейтральным» монизмом или махизмом в этом направлении. «Когда я говорю о восприятии, — пишет Коффка, — я не имеют в виду специфической психической функции, все, что я желаю обозначить этим термином, относится к области опытов, которые не являются просто «воображаемыми», «представляемыми» или «мыслимыми». Таким образом, я бы назвал восприятием письменный стол, за которым я сейчас пишу, аромат табака, который я вдыхаю из моей трубки, или шум уличного движения под моим окном. Иначе говоря, я хочу использовать термин «восприятие» таким путем, чтобы исключить всякое теоретическое предубеждение... я нуждаюсь в термине, который является нейтральным»4.
Основы феноменологических взглядов были привиты гештальтистам их учителем Штумпфом. Так, Макс Вертгаймер в продолжение 1901 — 1903 гг. работал под его руководством, защитив в 1904 г. докторскую диссертацию у Кюльпе. Вольфганг Келер в 1909 г. под руководством Штумпфа выполнил свою докторскую диссертацию. Наконец, подготовкой докторской диссертации Курта Коффки, которую он защитил одновременно с Келером, также руководил Штумпф.
Влияние феноменологии усилилось после выхода в свет в начале XX в. труда Э. Гуссерля «Логические исследования», что особенно повлияло на воззрение Келера.
На формирование философских взглядов гештальтистов большое влияние оказал махизм, но философские позиции махизма были слиты со старой психологической системой, против которой и выступили гештальтисты — системой, рассматривавшей ощущения как основные и первичные элементы непосредственного опыта, а предметы как комплексы ощущений.
В противоположность этому, уже первые наблюдения Вертгаймера над стробоскопическим движением указывали на то, что человек не осознает отдельных ощущений, а воспринимает некоторые целостные образования. Поэтому гештальтисты дополнили позитивистско-махистские позиции феноменологическим методом, подчеркивающим «объектный» (не объективный!) характер непосредственного опыта.
Защите феноменологического метода и выяснению его отношения к теории гештальта Келер посвятил объемистый труд «Место значимости в мире фактов». В предисловии к нему он писал: «Я считаю, что мы до тех пор не будем в состоянии решить окончательно наши проблемы, пока не вернемся к источникам наших понятий — иными словами, пока мы не будем использовать феноменологический метод, качественный анализ опыта»5.
Отправляясь от феноменологического метода, апеллирующего к осознаваемым психическим явлениям, гештальтисты основным и первичным содержанием психики объявили целостные образования — формы, или гештальты, а ощущения — результатом последующего анализа этих форм.
Всю психическую деятельность, поскольку она не выявлялась феноменологическим анализом, гештальтисты свели к физическим (электрическим) процессам в мозгу и, таким образом, вывели из сферы психологического исследования.
Эти положения и феноменологический метод стали основой гештальтистской теории мышления, которая в наиболее отчетливой форме представлена работами Келера и Вертгаймера. В этой теории слиты интересные наблюдения, правильное описание того, как меняется в ходе мышления отражение человеком материала, над которым он работает, и идеалистическая, совершенно умозрительная интерпретация этих наблюдений. Гештальтистская теория мышления развивается в русле сенсуалистического направления: в противоположность Вюрцбургской школе, «материя» мышления объявляется ею непременно сенсорной. Но этот сенсуализм отличен от дискретного сенсуализма Вундта и Титченера. Дело заключается не только в том, что гештальтисты выделяют более крупные, нежели ощущения, единицы анализа. Согласно теории гештальта, поле восприятия, или феноменальное поле, образует непрерывное целое, в котором каждый «объект» включен в сложные отношения с другими «объектами», определяющими свойства этого «объекта».
Задачу психологического исследования мышления гештальтисты ограничили лишь описанием изменений, происходящих в поле восприятия, или феноменальном поле индивида. Несмотря на то, что гештальтисты стремились изобразить мышление как целостный процесс, оно предстает как смена дискретных состояний феноменального поля. Каждое из этих состояний не зависит от предшествующего. Их чередование определяется якобы стремлением феноменальных систем к равновесию, к образованию устойчивых гештальтов.
Сам мыслящий индивид предстает в этой теории как пассивный носитель феноменальных полей. Роль умственной и практической деятельности в процессе решения задач полностью отбрасывается гештальтистами. Таким образом, гештальт-теория мышления является в известной степени антиподом теории Зельца, и которой основное внимание уделялось именно мыслительной деятельности. Значение гештальт-теории мышления заключается в анализе тех изменений, которые происходят в предметном содержании задачи в ходе ее решения. Эксперименты гештальтистов показывают, как меняется отражение человеком проблемной ситуации по мере продвижения решения.
В экспериментах при этом выявился тот важный факт, что новые свойства и качества компонентов проблемной ситуации воспринимаются лишь тогда, когда эти компоненты оказываются включенными в новые отношения.
Но гештальтисты не только абсолютизируют эту важную сторону мышления, выдавая ее за единственное содержание процесса решения задач. Они извращенно толкуют весь процесс, по существу отождествляя проблемную ситуацию с ее отражением в мышлении человека, сливая их в одном феноменальном поле или, точнее, сводя объективную ситуацию к наглядному содержанию сознания. Гештальт-теория, следовательно, вполне последовательно проводит тот отрыв мышления от объективной реальности и деятельности человека, который был характерен для ряда предшествующих теорий.
Целью опытов гештальтистов было выявление отличия структур феноменального поля в начале и в конце решения задач. Эксперименты показали, что происходящие изменения не ограничиваются восприятием каких-то новых качеств или (отношений объектов: вся «феноменальная» ситуация (т. е. отражение в наглядной форме реальной ситуации) приобретает иную структуру, складывается в новый гештальт.
Эти факты, рассматриваемые с точки зрения объективного понимания мышления как процесса познавательного взаимодействия человека с отражаемыми им объектами, указывают на важность активной мыслительной деятельности человека, на значение анализа и выделения различных отношений между элементами задач.
Однако сами гештальтисты все изменения структур объясняют «силами», действующими внутри этих структур и переводящими «плохие» структуры в «хорошие». В этом снова проявляется крайний феноменализм гештальтистов, замыкающий все мышление в узкий круг наглядного содержания сознания.
На основе анализа изменения «структур» в ходе решения задачи гештальтисты пытаются решить проблему продуктивного мышления, занимающую в их работах ведущее место.. В отличие от Зельца, который продуктивность мышления пытался объяснить функционированием интеллектуальных операций, Келер, Коффка и Вертгаймер основу продуктивности мышления видели во внезапном постижении или уяснении существенных отношений внутри проблемной ситуации. При этом снова не указывается никаких факторов, подготавливающих такое постижение. Более того, из всего контекста гештальт-теории следует, что правильнее было бы говорить о самопроизвольном появлении в уме человека структуры решения задачи: не человек уясняет себе существенные отношения в задаче, а они уясняются ему в результате спонтанного действия сил в «феноменальной» ситуации задачи.
В результате правильное наблюдение о необходимости понять все отношения в предметном содержании задачи для успешного ее решения буквально тонет и растворяется в гештальтистских его интерпретациях и объяснениях.
Свое понимание мышления как схватывания существенных отношений в ситуации гештальтисты противопоставляют взглядам бихевиористов, толковавших этот процесс как действие проб и ошибок.
Спор этот продолжался в течение нескольких десятков лет, теряя свою актуальность по мере того, как все более и более выяснялась несостоятельность обеих теорий мышления.
Описательный и констатирующий характер исследований гештальтистов, невозможность на основе их теорий предсказывать и контролировать процесс мышления, и вместе с тем крах чисто поведенческого подхода к мышлению — все это привело к тому, что психологи стали отходить от позитивистских способов толкования и исследования психики вообще и мышления в частности.
Попытки выйти за пределы позитивизма воплотились в работе по перестройке бихевиористической системы взглядов.
Основные усилия настроенных пробихевиористически психологов были направлены на решение вопроса о характере и роли внутренних условий организма, подвергающегося воздействию, в детерминации его извне наблюдаемого поведения. Эксперименты убедительно доказывали необходимость введения в теорию понятий, которые относились к явлениям, непосредственно не наблюдаемым, но опосредствующим влияния внешней среды на организм. В результате в начале 30-х годов некоторые психологи предложили дополнить поведенческую теорию понятиями «промежуточных переменных». Однако введение под давлением фактов понятия промежуточных переменных противоречило позитивистско-эмпирической основе психологии поведения: ведь промежуточные переменные не могли наблюдаться непосредственно. Выход из этого затруднения бихевиористы нашли в логическом позитивизме и операционализме. В соответствии с этими философскими позициями необихевиористы объявили промежуточные переменные либо чисто логическими построениями, либо синонимами действий, совершенных организмом в экспериментальной ситуации.
Так, Спенс следующим образом определяет промежуточные переменные: «Единственные значения, которые в настоящее время имеют эти теоретические промежуточные построения, даны уравнениями, связывающими их, с одной стороны, с известными экспериментальными переменными — измерениями окружающих условий, и изменениями поведения, с другой. Такие уравнения образуют определение этих терминов»6.
Однако логический позитивизм и операционализм не раскрывают, каково должно быть конкретное содержание научных понятий. Этот вопрос и встал перед необихевиористами. Толмен попытался построить теорию, в которой понятия для промежуточных переменных были заимствованы из психологии сознания, в частности из гештальт-психологии. Эта теория, однако, не удовлетворила подавляющее большинство необихевиористов.
В этой атмосфере начало распространяться в психологии капиталистических стран павловское учение, быстро привлекшее внимание необихевиористов. Оно и было использовано для обновления поведенческой теории. Из учения И.П. Павлова необихевиористы заимствовали всю терминологию, основную классификацию явлений поведения, выводы о стадиях образования условных рефлексов. Особо пристальное внимание было уделено той части павловского учения, которая касалась образования в результате условнорефлекторной деятельности систем временных связей, опосредствующих влияние внешних раздражителей. Это положение И.П. Павлова и было использовано такими бихевиористами как Халл, Спенс, Мальцман, Кофер и другими для построения новой теории промежуточных переменных.
Весь этот процесс использования павловского учения представлял собой по существу его позитивистскую обработку и, следовательно, искажение. Павловские термины были наполнены чисто поведенческим содержанием. Понятие же временных связей было заменено понятием навыка. Этот последний и был объявлен основной единицей промежуточных переменных, выражающих результат взаимодействия индивида с окружающей средой. Бихевиористы признали, что основными закономерностями формирования навыков являются открытые И.П. Павловым закономерности условнорефлекторной деятельности.
Введение навыка в качестве основной промежуточной переменной сводит весь результат условнорефлекторной деятельности лишь к приобретению реакций. Понятие навыка определяется необихевиористами как потенциально существующая в организме возможность реагировать определенным образом на те или иные элементы окружающей среды. Но характеристика этих элементов эксплицитно не входит в число промежуточных переменных. Лишь около символа, обозначающего навык, необихевиористы помещают маленький значок, указывающий, что навык связан со стимулом. Последний выступает лишь как толчок или повод для реакции. Таким образом, качественное своеобразие каждого предмета поглощается той реакцией, которую он вызывает, и растворяется в ней
Важно, однако, отметить, что эта теория означает отход бихевиоризма от чисто позитивистских позиций. Ряд необихевиористов специально подчеркивает, что о промежуточных переменных никогда нельзя судить по какому-либо одному внешнему проявлению. В зависимости от условий они могут выражаться в различных и даже противоположных явлениях. Этот факт, рассмотренный в аспекте проблемы мышления, ведет к определенным философским выводам: с теорией промежуточных переменных появляется проблема сущности мышления. Хотя эта имплицитно существующая и прорвавшаяся вопреки намерению необихевиористов сущность представляет собой лишь сущность первого порядка и толкуется бихевиористами искаженно, фактом остается то, что с поверхности явлений мышления бихевиористы ушли в мир того, что может только проявляться и что требует опосредствованного метода изучения,
Порок необихевиористического толкования мышления заключается, во-первых, в устранении существенной его характеристики, как отражения окружающей среды и, во-вторых, в неправильном отождествлении мыслительной деятельности с практическими, инструментальными действиями. В действительности, все практические действия формируются непременно на основе аналитико-синтетической деятельности, направленной на обследование ситуации и выделение в ней необходимых для осуществления действий предметов и их отношений. Анализу и синтезу подвергаются и собственные действия индивида.
Эта аналитико-синтетическая деятельность и есть собственно мыслительная деятельность.
Хотя необихевиористы и растворяют мышление в практической деятельности, их исследования раскрывают ряд закономерностей именно мыслительной деятельности. Происходит это потому, что свои эксперименты по изучению мышления необихевиористы проводят в основном с высшими животными и детьми. У животных и детей раннего возраста собственно мыслительные, аналитико-синтетические операции включены в практическую деятельность. Поэтому изучение этой последней вскрывает и закономерности простейших форм мыслительной деятельности.
Однако с таких методологических позиций невозможно иметь дело с мышлением взрослого человека, с его умственной деятельностью, заключающейся как раз в анализе и синтезе в умственном плане представляемых ситуаций.
Умственная деятельность человека — тот порог, перед которым остановились необихевиористы.
Итак, к середине текущего века изучение мышления в психологии капиталистических стран привело к накоплению внутри феноменологического и бихевиористического направлений разнородного эмпирического материала, частично касающегося изменений в отражении проблемной ситуации и частично относящегося к характеристике деятельности в ходе решения задач. Позитивизм обоих направлений допускал лишь поверхностные односторонние обобщения и препятствовал глубокому теоретическому анализу всего имеющегося материала. Исследователи убеждались в том, что возможности обоих направлений по существу исчерпаны. Все эти обстоятельства вызвали застой в разработке проблемы мышления. Об этом свидетельствуют следующие цифры. В период с 1950 по 1954 г. в основном библиографическом журнале психологии «Psychological Abstracts» лишь 5,9% работ касалось проблем мышления и воображения.
Тяжелое положение в области исследования мышления стало в конце 40 — начале 50-х годов предметом широкого обсуждения, особенно в связи с развитием кибернетики. Работа представителей этой науки по созданию «думающих» машин показала, что дальнейшее продвижение в этой области требует теории умственной деятельности человека. Машина согласно алгоритмам перебирает все возможные операции и способы решения, в то время как мышление человека отличается высочайшей избирательностью. Теория мышления и должна была вскрыть законы этой избирательности, законы человеческого мышления. Но психологи не могли предложить такой теории.
Этот застой в изучении мышления они объясняли тем, что не было соответствующих методов исследования. Но, как правильно отметила Хайбредер7, необходимые методы могут быть разработаны лишь на основе научной теории мышления. Некоторые исследователи высказывали мысль, что экспериментальное изучение тормозится тем, что не ставятся точные и четкие проблемы. Соглашаясь с этим, французский психолог Брессон8 резонно замечает, что для постановки точных проблем нужна четкая концепция мышления. Многие психологи выступили с резкой критикой существующих теорий мышления. Так, Джильберт Риль пишет, что до последнего времени при изучении мышления применялся локковский аппарат наблюдения, который вовлек психологов в бесполезное предприятие дать систематическую информацию «о мифических интроспектабельностях».
«Экспериментальное исследование мышления было в целом непродуктивным, — заключает Риль, — так как исследователи имели путаные или ошибочные понятия о том, что они искали. Чтобы устранить эту путаницу, сейчас необходима не экспериментальная, а упорная теоретическая работа»9.
Одновременно с этим критическим отношением к проведенным исследованиям психологи стали пробовать оживить работу в области изучения мышления.
Была проделана определенная работа по обобщению экспериментальных и теоретических исследований10. В 1954 г. в Америке состоялась специальная конференция, посвященная проблеме решения задач. Между рядом университетов и военными ведомствами были заключены контракты, предусматривающие обширные исследования по психологии мышления. В 1955 г. в университете Колорадо состоялся первый в истории американской психологии симпозиум, посвященный психологии познания. Участники симпозиума единодушно констатировали, что «в продолжение длительного времени психологи Америки игнорировали то, что можно рассматривать как основную задачу психологии — научное понимание познавательного поведения человека»11.
Во всех докладах на этой конференции в той или иной форме ставились вопросы об отношении психики и познания к окружающей среде и деятельности человека. Так, в докладе Э. Брунсвика12 подчеркивалась необходимость решать проблему познания, рассматривая отношение организма к окружающей среде. Брунсвик указывал, что под средой следует понимать объективную среду, а не психологическое окружение в духе Курта Левина.
Проблеме соотношения поведения и познания был посвящен доклад Лиена Фестингера13, в котором развивалась идея о ведущей роли действий и поведения в формировании знаний человека. По мнению Фестингера, в ходе жизнедеятельности личности возникают диссонансы между познанием и поведением или деятельностью, и эти диссонансы разрешаются путем перестройки систем знаний. Участники симпозиума высказали мнение об ослаблении влияния узкого операционализма (разновидность современного позитивизма) на исследование познания. «Прошло то время, — пишет в заключительной статье Ф. Гейдер, — когда по крайней мере некоторые психологи думали, что все, что следует делать, — это измерять входящую информацию (input) и обратную отдачу (output) и «находить между ними корреляции»14. Сдвиги в методологических позициях обусловили потерю популярности феноменологического направления, занимающего в настоящее время небольшое место среди других подходов к мышлению.
В то же время произошли определенные изменения внутри как поведенческого направления в исследовании мышления, так и феноменологического. Эти изменения обусловлены в значительной мере влиянием кибернетики, которая поставила психологов перед практической необходимостью изучать не результат мыслительной деятельности в его зависимости от тех или иных условий, но самый процесс мышления, его основные звенья и закономерности смены его основных этапов. Создание «думающих» машин нацеливало психологов на изучение мышления человека, а не животных.
В результате феноменологическое направление уже не удовлетворяется описанием тех изменений в структуре феноменального поля, которые характеризуют окончательный этап решения задач. Теперь на первый план выдвигается проблема процесса решения, последовательность его стадий. В соответствии с постановкой этой проблемы внутри феноменологического направления выделилась микрогенетическая школа, стремящаяся изучить генезис решения задач.
Представители же необихевиористического направления в последние годы начали активно изучать мыслительную деятельность не животных, но детей и речевого мышления взрослого человека. Основное внимание при этом уделяется исследованию тех промежуточных переменных, которые опосредствуют процесс мышления человека.
К поведенческому направлению примыкает факторный анализ интеллекта, ограничивающий задачу исследования установлением корреляций между ответами человека на различные тесты.
При наличии высоких корреляций представители факторного анализа делают вывод о существовании у человека некоторой способности или интеллектуального фактора, который опосредствует ответы людей на определенный тип задач.
Несмотря на значительное оживление работы и феноменологического и поведенческого направлений, сохранение ими старых позиций обусловливает крайнюю односторонность результатов экспериментальных исследований. Данные, полученные психологами разных школ, не соотносятся друг с другом. Даже среди приверженцев одних и тех же взглядов исследования ведутся разобщенно; не выделены основные линии работы.
Критикуя современное состояние психологии мышления, американский психолог Хармс справедливо пишет о «трагическом отсутствии координации, интеграции и даже более того — отсутствии основной перспективы, определенных главных принципов и предположений, необходимых для интеграции данной области в единое целое»15.
Таким образом, психология мышления продолжает оставаться в неудовлетворительном состоянии. Многие психологи указывают на крайнюю неопределенность и двусмысленность понятий, бытующих в этой области психологии. Эти понятия, как правильно отмечает Гилфорд16, заимствованы из разных философских и психологических направлений, и по содержанию несовместимы друг с другом.
Слабость теоретической работы приводит к накоплению обширного, но крайне сырого фактического материла, который трудно обобщать и синтезировать. Продолжая пессимистическую оценку психологии мышления, Хармс указывает на отсутствие усилий со стороны психологов «довести научно сырой материал до законченного продукта»17.
Разочаровавшись в возможностях существующих теорий, некоторые психологи, например Рей и Ундервуд, доходят до утверждений о ненужности в настоящее время теории мышления. На такой же позиции стоит Данкен. «Хотя теоретические выводы, — пишет он, — и не являются очень нежелательными, главное, что нужно в области решения задач, — это определить функциональные отношения между независимыми переменными и решением задач»18.
В этой атмосфере борьбы эмпирико-позитивистского подхода и антипозитивистской методологии все большее внимание, признание и развитие получают исследования, строящиеся на материалистических позициях в их вариации от стихийно-материалистических до сознательных диалектико-материалистических взглядов. Центральными фигурами в этом направлении являются известный французский психолог Анри Валлон, крупный швейцарский психолог Жан Пиаже и ведущий английский психолог Фредерик Бартлетт, имеющие многих учеников и сотрудников. Основное внимание они уделяют не частным, хотя и важным вопросам мыслительной деятельности, но созданию теории развития мышления и интеллекта. Возникновение мышления и вообще всех форм психики человека они выводят из различных видов взаимодействия человека с окружающей его средой — физической и социальной. Генетическим источником мышления объявляется практическая деятельность развивающегося человека. Эта генетическая связь мышления и деятельности делает возможным, по мысли Ф. Бартлетта, перенесение на мышление ряда особенностей и закономерностей функционирования двигательных навыков и умений.
Принцип взаимообусловленности интеллекта и деятельности в онтогенетическом плане начал разрабатываться Пьером Жане и получил оригинальное и плодотворное воплощение в работах Жана Пиаже.
Развитие своей концепции Пьер Жане начал с критики как интроспективной психологии сознания, так и бихевиоризма.
Жане считает, что сознание и мышление человека формируются в ходе практических действий человека с окружающими его предметами. В соответствии с этим он определяет психологию как науку о человеческой деятельности, или способах действия человека. Эти последние он называет словом conduite — поведение. Жане специально подчеркивает, что это понятие нужно отличать от comportement, которое также обозначает поведение, но имеет дополнительный оттенок примитивных механических реакций. В этом смысле образ или способ действий Жане определяет как высшую форму поведения.
По мнению Жане, последовательная реализация положения о формировании мышления и интеллекта в процессе деятельности человека требует генетического подхода к этим формам человеческой психики. Лишь изучая ребенка, можно понять механизмы мышления взрослого человека.
Особо важное значение Жане придает изучению элементарного, или доречевого, интеллекта, представляющего собой специфические практические действия с материальными предметами и образующего основу для усвоения языка и формирования вербального интеллекта.
Результатом практических интеллектуальных операций является создание определенных объектов, называемых Жане интеллектуальными объектами. Каждому из них Жане присваивает особое, всегда образное наименование: «корзина с яблоками», «шнурок», «часть пирога» и т. д. Интеллектуальный объект представляет собой материальный предмет, разные части которого в результате деятельности приобретают значение сигналов для различных интеллектуальных актов, а сам предмет в своей целостности вызывает операцию иную, нежели его части. «Истинные интеллектуальные объекты, — пишет Жане, — являются внешними по отношению к организму и формируются в результате телесных действий, направленных на внешнее, действии, которые и представляют собой действительный объект психологии»19.
Интеллектуальные операции, концентрирующиеся вокруг интеллектуальных объектов, образуют определенные системы, которые характеризуются там, что каждая из входящих в них операций имеет обратную ей. Проиллюстрируем изложенные выше теоретические положения на примере интеллектуального объекта «корзины с яблоками». Формирование его предполагает наличие у ребенка операций различения отдельных объектов — «яблок», которые должны быть собраны в одно вместилище — «корзину». Затем у ребенка должно быть образовано действие наполнения «корзины» и обратное ему — опустошения ее. Наконец, ребенок должен овладеть операцией перемещения собранных вместе «яблок» посредством действий, направленных на «корзину».
Овладение простыми формами интеллектуальных операций и формирование элементарных интеллектуальных объектов делает возможным приобретение более сложных операций, образующихся путем комбинаций уже имеющихся. Так, интеллектуальное действие, формирующее такой объект, как «корзина с яблоками», делает возможным более сложное интеллектуальное поведение, результатом которого является «шкаф» или «комод с ящиками»: для этого нужно многократно повторить первое интеллектуальное действие, а затем его же применить к результатам — нескольким «корзинам», объединив их в одной большой «корзине» — шкафу.
Полностью сформировавшись, интеллектуальные операции могут постепенно утратить характер наблюдаемых извне действий и приобрести свойство умственных. В этом видоизменении интеллектуальных операций ведущую роль играет овладение ребенком речью, которое подготавливается на стадии элементарного интеллекта. Так, по мнению Жане, если бы у ребенка не было интеллектуального объекта — «корзины с яблоками», он не мог бы овладеть словами, ибо слова представляют собой также специфические «корзины», в каждой из которых находятся сходные объекты.
Все операции, которые ребенок выучился применять к интеллектуальным предметным объектам, он может реализовать применительно к абстрактным понятиям.
Овладев речью, ребенок приобретает способность говорить о своих действиях. Такие «проговариваемые» действия и образуют план собственной мысли.
Теория Жане представляет собой первую в истории психологии попытку раскрыть взаимодействие сознания и деятельности в процессе формирования мышления человека. Для построения своей теории Жане привлек весь свой огромный опыт психолога и психиатра, всю эрудицию ученого, прекрасно владеющего данными не только в собственной области исследования, но и в смежных науках. Но, создавая генетическую теорию интеллекта, Жане не смог найти и привлечь почти ни одного экспериментального исследования, проведенного на детях, которое могло бы подтвердить его положения. Развернуть же собственные эксперименты он уже не успел. В своей работе «L’intelligence avant le langage» (1936) Жане завещал Жану Пиаже подробно изучить формирование интеллектуальных операций детей, стадии их развития и строение интеллекта.
Отсутствие необходимого экспериментального материала может частично объяснить некоторую переоценку Жане деятельности в формировании мышления и интеллекта человека. Так, некоторые определения, даваемые Жане мышлению, представляют это последнее как переработанное воспроизведение лишь внешней деятельности. Роль же окружающего мира в формировании мышления при этом затушевывается. Говоря о своей системе психологии, Жане подчеркивает, что в ней «внешнее наблюдаемое действие представляет собой основное явление, а внутренняя мысль есть лишь репродукция, комбинация этих внешних действий в сокращенной и специализированной форме»20.
Толкование мышления как репродукции собственной деятельности человека выражает протест Жане против пассивности интроспективной психологии сознания. Стремясь преодолеть ее, Жане впадает в философскую ошибку, характерную для бихевиоризма.
В отличие от системы Жане теория интеллекта Пиаже строится на богатейшем экспериментальном материале, полученном самим психологом и его сотрудниками.
Главные положения ее сходны с развиваемыми в работах Жане.
Основной факт, из которого исходит Пиаже в своем анализе становления интеллекта, заключается в том, что каждый организм существует в определенной среде, к которой он должен приспосабливаться, чтобы выжить. Такое приспособление, или уравновешивание организма и среды, достигается посредством практического взаимодействия живого существа с окружающими условиями. На высшей ступени эволюционного развития это практическое взаимодействие, все усложняясь, порождает различные устойчивые способы уравновешивания. Их совокупность, согласно теории Пиаже, может быть названа интеллектом, или основными механизмами мышления.
Каждый из этих способов представляет собой специфическую видоизмененную умственную форму существования внешних действий с предметами. Интеллект же существует как система или структура операций, которые могут производиться мысленно и выполнять функцию уравновешивания организма со средой. Хотя в результате постоянных перемещений и действий с предметами человек воспринимает внешний мир все время в разных аспектах, существующие у него системы операций, способные восстановить исходное расположение и состояние объектов, обеспечивают инвариантность знаний человека об объектах.
Придавая огромное значение внешней практической деятельности в формировании мышления, Пиаже, однако, не делает ее демиургом психики. Мышление и интеллект представляют собой также определенные системы понятий об окружающем мире. Эти понятия формируются на основе практической деятельности, но являются воспроизведением в психической форме не деятельности, а объективной действительности. «Главные «категории», — пишет Пиаже, — которые использует интеллект, чтобы адаптироваться к внешнему миру, — пространства и времени, причинности и субстанции, классификации и числа и т. д. — соответствуют определенному аспекту действительности...»21.
Следует, однако, отметить, что Пиаже не всегда последовательно выдерживает это материалистическое толкование отношения понятий, деятельности и объективной действительности. Анализируя формирование познавательных структур в математике, он объявляет математические понятия отражением собственных действий субъекта, но не свойств реальных объектов
Несмотря на такие ошибки, теория Пиаже в целом реализует правильный подход к проблеме мышления, решая ее с позиций единства сознания и деятельности.
Работы Пиаже оказали значительное влияние на психологов, начавших разрабатывать проблемы генезиса интеллектуальной деятельности применительно к развитию ребенка при помощи различных объективных методик22.
Еще более углубленную трактовку соотношение мышления, деятельности и окружающих условий получает в диалектико-материалистической теории Анри Баллона23. Генетическая связь деятельности и мышления не означает, по мысли Баллона, что мышление человека развивается прямо и непосредственно из практического интеллекта, из сенсо-моторных схем, обеспечивающих адаптацию индивида к физической среде. Влияния социальной среды определяют качественное отличие сенсомоторного практического интеллекта от умственной деятельности человека. Функцией сенсомоторного интеллекта является приспособление к физической среде, непосредственное удовлетворение потребностей организма. На этом уровне интеллектуальные практические действия направлены не только на познание свойств и качеств окружающих объектов, но и на получение полезного результата. Переключение интеллектуальной деятельности непосредственно на познание вещей стало возможным, согласно теории Валлона, лишь в результате включения нового фактора — социального окружения. Это последнее обусловливает появление у ребенка новой — имитирующей — формы деятельности, которая имеет социальную природу. Вначале эта имитирующая или моделирующая деятельность вызывается лишь социальными образцами — действиями окружающих ребенка людей, но затем она переносится и на различные предметы Согласно Баллону, эта специфическая форма деятельности, вызываемая социальным общением, является основным способом формирования у ребенка плана представления окружающего мира
Имитирующая деятельность является также способом формирования умственных действий. Ведь эти последние суть представляемые, воображаемые действия В их основе лежит деятельность ребенка, моделирующая действия других людей и затем переносимая на свои собственные. Так раскрывает Баллон переход внешних действий во внутренние и изначально социальную природу мышления ребенка.
Позиции, характерные для кратко очерченного выше третьего направления в современной психологии мышления, начинают завоевывать все больше сторонников в зарубежной психологии. Все более настоятельно звучат голоса о необходимости пересмотреть теоретические и методологические основы общепсихологической теории в духе антипозитивизма. Делаются попытки создать теорию поведения человека, в которой было бы раскрыто взаимоотношение таких факторов, как познание, деятельность и окружающая среда. Именно на этот путь толкают психологов работы в области кибернетики. Ее представители в последнее время сами пытаются создать теоретическую модель мышления, воспроизводимого на электронно-счетных устройствах. Этапы этой плодотворной и интересной работы представлены в циклах исследований А. Ньюэлла, Дж. Шоу и Г. Саймона. Основная цель исследований — создать программу мышления человека, программу решения им задач, которая могла бы быть закодирована для счетной машины и выполнена этой последней. Эта программа и представляет собой соответственно теорию решения задач, объясняющую непосредственно наблюдаемое поведение в процессе работы над задачей. Предварительный набросок программы делается на основе различных данных, имеющихся в конкретных психологических исследованиях мышления. Программа вводится в машину, которой затем предъявляются определенные задачи. Если машина не может их решить, те или иные части программы видоизменяются.
Основной психологической теорией, из которой исходит это направление программирования мышления, является, по словам Ньюэлла, Шоу и Саймона, теория Зельца24, впервые использованная для построения программы игры в шахматы голландским ученым Адрианом де Гроотом. Как и в теории Зельца, основным понятием программирования мышления является понятие операции. Но в отличие от теории Зельца, выделившего в качестве основных операций очень сложные интеллектуальные действия, основная единица программы — элементарная, далее неразложимая операция. В программе должна быть точно определена последовательность ряда операций, образующая стратегию, в которой каждая последующая операция детерминируется результатами предыдущих действий.
Как и в теории Зельца, указывают программисты, в программах проблема принимает форму «антиципирующей схемы»: Нужно найти X, который находится в отношении Р к данным элементам Е. В программе и указывается, как именно нужно искать этот X, какие элементарные операции и в какой последовательности следует совершать.
Тот факт, что машина может выполнять сложную последовательность действий, имитирующую реальный процесс мышления человека, программисты считают решительным опровержением различного рода идеалистических представлений о мышлении. «Если счетная машина, — пишут Ныоэлл и Саймон, — выполняет процессы и, совершая их, имитирует человеческое мышление, то это значит, что никакая виталистическая тайна не может быть скрыта в исходных положениях теории»25.
Теория мышления, основывающаяся на построении программ, имеет отчетливую антипозитивистскую направленность. Если представить себе организм, пишут теоретики-программисты, как совокупность эффекторов, рецепторов и контрольной системы, их соединяющей, то программа является теорией контрольной системы. Эту позицию программисты противопоставляют бихевиоризму, ограничивавшемуся изучением корреляций стимулов и ответов и отводившему мозгу роль распределительного щита. Эти исходные принципы, по мнению программистов, имели свое историческое оправдание в борьбе представителей поведенчества против витализма. Но в настоящее время более адекватно представление о мозге как о контрольной системе, функционирующей наподобие сложнейшей вычислительной машины. Программа и выражает закономерности ее функционирования.
Необходимость создать программы реального мышления человека была осознана некоторыми психологами еще до того, как кибернетики предприняли некоторые попытки в этом направлении. Среди психологических работ выделяются исследования Джерома Брунера, который попытался вычленить основные программы поведения человека при образовании им простейших искусственных понятий или обобщений. Сам Брунер эти программы называет стратегиями. Исследуя их состав, он стремится вычленить входящие в них элементарные операции, указать, как одни из них — предыдущие — регулируют последующие. Именно такие целостные формы деятельности Брунер считает истинными единицами интеллектуального поведения.
Несомненно, под влиянием кибернетики и попыток программировать мышление центральным в этой области становится для многих психологов вопрос об основных операциях умственной деятельности. Мне кажется, пишет Д. Тейлор, что вопрос о том, «каковы основные операции мышления», является «самой главной проблемой современных и будущих исследований как в области творчества, так и в других сферах мышления»26.
Такое увлечение операционным анализом мышления идет в ущерб изучению его предметного содержания. Основная характеристика мышления как отражения сущности предметов заменяется определением мышления как особого рода внутренней деятельности, программа которой и выражает сущность и природу мышления.
В связи с этим весьма актуальными становятся основные положения теории мышления Анри Баллона, убедительно доказавшего, что анализ формирования и развития сенсомоторных схем, сколько бы детальным и полным он ни был, не может раскрыть природу человеческого мышления. Мышление человека невозможно без представлений, понятий, знаний и других форм отражения объективной действительности. Но всестороннее синтетическое исследование мышления требует перестройки методологических основ психологии капиталистических стран. И необходимость этого начинает осознаваться современными психологами, ищущими новых путей психологической науки. Прежде чем строить теорию мышления, пишут Миллер, Галантер и Прибрам, нужно создать общую теорию психической деятельности, которая бы четко отвечала на вопрос, «как действия контролируются внутренней репрезентацией в организме его окружения»27.
Таким образом, разработка проблемы мышления подвела психологов капиталистических стран к необходимости радикальной перестройки, а вернее построения на новых позициях общей теории психики.

Глава II. Вопросы мышления в ассоциативной психологии.
С понятием ассоциации психических явлений мы встречаемся на протяжении всей истории философии. В различных философских теориях это понятие приобретало разный смысл. Учение об ассоциациях развивалось в материалистическом (Т. Гоббс, Д. Гартли, Д. Пристли, Э. Дарвин) и идеалистическом (Д. Юм, Д. Милль, Дж. С. Милль, А. Бэн, Г. Спенсер, М.М. Троицкий) направлениях. Материалистическое направление, опиравшееся на механистическую методологию, достигло своей вершины в XVIII в.
Преследуя цель установить закономерности ассоциации психических явлений, представители этого направления сводили психическую деятельность к физиологической, механизм ассоциаций представлялся в виде соединения нервных путей, вибраций мозга и т. п. В рамках механистического материализма учение об ассоциациях наиболее подробно разработал Д. Гартли (следовавший за Т. Гоббсом), а затем Д. Пристли. Гартли утверждал, что внешние объекты, воздействуя на наши органы чувств, вызывают колебательные движения (вибрации) мельчайших частиц нервов и мозга. Вибрациям соответствуют ощущения и идеи. При повторении одной вибрации возникают связанные с ней вибрации других частиц мозга. Это и есть ассоциация.
Всю умственную деятельность Гартли считал в принципе возможным вывести из ощущений, вызываемых воздействиями объективного мира. Он надеялся, что, совершенствуя физиологическое учение об ассоциации, наука когда-нибудь сумеет свести все идеи ума к ощущениям. Пристли, продолжая развивать теорию вибраций, отрицал принципиальную разницу между психическими и физиологическими явлениями.
Представители второго направления считали ассоциации формами взаимосвязи явлений замкнутого в себе сознания. Д. Юм видел в ассоциациях принцип движения идей, подобный закону притяжения в природе. Все сложные образования сознания, а также объекты внешнего мира являются «пучками идей», объединенных ассоциациями. В образовании ассоциативных связей он усматривал главный принцип теории познания и объяснял упорядочение ассоциаций внутренней причинной связью явлений сознания. В психологическом плане юмовское учение об ассоциациях было развито в XIX в. Джемсом Миллем и его сыном Джоном Стюартом Миллем, соединившим эту доктрину с идеями субъективного идеализма Д. Беркли. Их последователями стали А. Бэн и Г. Спенсер, разработавшие учение об ассоциациях как определенную систему психологической науки.
До середины прошлого века психологические теории входили в круг философских наук. Д. С. Милль, А. Бэн и Г. Спенсер заявили о необходимости выделения психологии из философии в самостоятельную отрасль позитивного знания. Разработанное ими в идеалистическом направлении учение об ассоциациях стало той системой понятий, которую приняла западноевропейская психология в период своего оформления как отдельной науки. Встав у истоков западноевропейской экспериментальной психологии, она была первой концепцией, определившей предмет своей науки как отличный от философии, свой метод исследования и свои задачи. Немецкие психологи В. Вундт, Г. Эббингауз, Т. Циген, Г. Мюллер развили ассоциативную доктрину английской школы в экспериментальном направлении. Во Франции в конце XIX в. ее сторонниками были Т. Рибо и И. Тэн. Американские психологи В. Джеме, Э. Торндайк и другие в конце прошлого и начале нынешнего века в своих психологических теориях также отталкивались от ассоциативной концепции английской психологии. В России видным представителем ассоциативной психологии во второй половине XIX в. был М.М. Троицкий.
В то же время во второй половине XIX в. проблема ассоциации получила свое развитие в русской психологии на новой материалистической основе. И.М. Сеченов дал принципиально новую трактовку понятию ассоциации, исходя из признания рефлекторной природы психики и ввел его в систему материалистической психологии, противопоставленную им идеалистической ассоциативной психологии. Идеи И.М. Сеченова получили экспериментальное доказательство и обоснование в учении И.П. Павлова о высшей нервной деятельности.
В психологической литературе термин «ассоциативная психология» применяется двояко. С одной стороны, ассоциативной психологией называют все разнообразные учения и направления — философские и психологические — так или иначе развивавшие идею об ассоциации психических явлений. Признание факта ассоциаций является в этом случае основанием для включения этих концепций в так широко понимаемую ассоциативную психологию1. С другой стороны, ассоциативной психологией называют ту психологическую систему, которая была разработана Д. С. Миллем, А. Бэном и Г. Спенсером, а потом принята первыми психологами-экспериментаторами.
Целесообразно различать историю ассоциационизма, включая сюда разработку проблемы ассоциации в философии, психологии и физиологии во всей совокупности разных направлений научной мысли, и историю ассоциативной психологии как определенной системы психологической науки, основанной на универсальном принципе ассоциации. В данной главе будет идти речь о решении вопросов мышления этим направлением.
Методологические принципы ассоциативной психологии и их применение к проблеме мышления.
Д.С. Милль, А. Бэн, Г. Спенсер, развернув программу создания независимой от философии эмпирической психологической науки, заявили, что они стремятся строить ее на опытных началах в союзе с естествознанием, одерживавшим в то время все новые победы. Внесение в психологию теоретических принципов и методов естествознания — таков был их призыв. Однако идеалистическое представление о природе психического оставалось для них незыблемым. Союз с естествознанием, заключенный под эгидой позитивизма, ставшего методологической основой ассоциативной психологии, оставлял в психологической теории достаточно места идеалистическим воззрениям. Как известно, в контовской системе наук психологии не нашлось места. Д.С. Милль, Г. Спенсер и А. Бэн, присоединяясь к Конту в его взглядах на методологию науки, критически отнеслись к его классификации наук. В противоречие со взглядами Хонта, они отстаивали необходимость выделить психологию в самостоятельную науку и применить к ней позитивный метод. Более того, они утверждали, что только психология может придать достоверность позитивизму, став основой всех положительных наук2.
Выделение психологии из философии и превращение ее в позитивную опытную науку, пользующуюся естественнонаучными методами, усматривалось в том, что предметом ее объявлялось исследование не сущности духа, а описание его явлений в сознании. На этом основании и говорилось о «психологии без души», что вовсе не означало отрицания самой души как особой субстанции. Более того, хотя новая психология декларировала свое отделение от философии и заявляла, что отказывается от решения философских вопросов, поскольку они находятся за пределами эмпирической науки, она занимала в отношении к ним совершенно определенную философскую позицию.
Определение психологических понятий у Д.С. Милля, которого В.И. Ленин относил к типичным представителям юмистско-берклеанской группы в философии, предполагало субъективно-идеалистическое решение вопроса об отношении психического к материальному миру. Материю он считает «постоянной возможностью ощущения»3, а объективный мир — психологической конструкцией, возникающей на основе «уверенности» в возможности определенных групп ощущений. Теория Милля «испрашивает» лишь ощущения и известный порядок между ними, который выражается в преемственности ощущения и одновременности их существования. Преемственность ощущений является условием мышления.
А. Бэн разделял взгляды Д.С. Милля, но был менее последователен в своих воззрениях, сочетая субъективный идеализм в вопросах гносеологии с психофизиологическим параллелизмом в понимании отношения психического и телесного; порой он решал с дуалистических позиций и гносеологические вопросы4.
Г. Спенсер определял свое мировоззрение как философско-религиозную доктрину и именовал его преобразованным реализмом. Он полагал, что «материя, движение и сила — только символы неведомых реальностей»5 и считал, что ощущения, ни в какой мере не отражая свойств предметов объективного мира, лишь указывают на некоторое существующее помимо нашего сознания бытие «не-я».
Позитивистские положения о том, что наука сводится к описанию непосредственно наблюдаемых явлений, данных в опыте, ограничение задачи научного исследования внешним описанием и классификацией непосредственно наблюдаемых явлений, отрицание возможности проникнуть в сущность предметов, так же как отрицание возможности познать внутренние закономерные связи и отношения исследуемых явлений, перенесенные в психологию, сочетаясь с философскими взглядами психологов-ассоциационистов, приобретали такой смысл. Предметом психологии является интроспективное изучение явлений сознания, поскольку свойства духа непосредственно доступны только интроспекции, а опыт надо понимать как испытанные ранее состояния сознания или прошлые переживания, удерживаемые памятью. Поэтому опытное исследование в психологии сводится к наблюдению явлений сознания в разных их сочетаниях во времени. Толкование явлений сознания как единственно данной реальности, а вместе с тем и субъективно-идеалистическое понятие внутреннего опыта как независимого от материального мира и заключающегося в непосредственном наблюдении явлений сознания — интроспекции, ассоциативная психология и вкладывала в определение предмета своей науки, называя себя опытной, эмпирической психологией.
Намереваясь создать «естественную историю духа» параллельно естественной истории материального мира, эмпирическая психология искала в явлениях сознания подобий явлениям природы. Открытие атомов в физике, периодической системы элементов в химии, клеточного строения организмов в биологии укрепляли стремление найти простейшие элементы духовной жизни человека. Задача научного познания психических явлений усматривалась в том, чтобы разложить сознание на составные элементы, подобные атомам, и найти общий закон связи этих элементов, подобный физическому закону тяготения. Таким законом был объявлен закон ассоциаций по смежности в пространстве и времени и по сходству.
Однако учение об ассоциациях, развитое в XVIII в. с позиций механистического материализма, не согласовалось с идеалистическими воззрениями поборников нового направления, так как искало материальные причины психической деятельности и сводило ее к сочетанию элементов мозга. Идеалистическая ассоциативная психология XIX в., отказываясь детерминировать психическое материальными причинами, перенесла всю ассоциативную деятельность в круг сознания. Простейшими элементами сознания ассоциативная психология нового направления объявила чувствования6 и хранимые памятью их копии — простые идеи или представления7, обособив их от работы мозга, признав лишь параллельность протекания психических и физиологических процессов.
В общем понимании ассоциаций как закона притяжения идей и их воспроизведения объединялись все психологи-ассоциационисты этого направления. Однако конкретизировалось это общее положение по-разному. Вопрос о количестве принципов ассоциации и об их сравнительной важности был предметом долгих споров. Большинство считало основными ассоциации по смежности во времени и пространстве и ассоциации по сходству. Некоторые сводили ассоциации по сходству к ассоциациям по смежности. Иные, наоборот, расширяли количество основных принципов и вводили ассоциации причинности, действия и (конструктивные ассоциации.
Ассоциативные принципы имели целый ряд не совпадающих значений в зависимости от того, к какой области фактов сознания они прилагались. Они могли быть регулирующим принципом течения мыслей, переходов между отдельными моментами сознательного процесса; принципом воспроизведения, повторения прошлых мыслей; принципом новых состояний сознания как целых, в которых еще заметны ассоциированные элементы; принципом образования таких состояний, в которых уже не заметны ассоциированные элементы (по выражению Д.С. Милля, «психическая химия»); принципом синтеза, координации и перегруппировки чувственных данных.
Теория мышления ассоциативной психологии строилась в соответствии с ее исходными методологическими принципами. Мышление оказывалось замкнутым во внутреннем мире сознания, рассматривалось вне зависимости от объективного мира. Принцип непосредственной данности психического не позволял выйти за пределы субъективного мира, мира идей, которые оказывались единственно возможным объектом познания. Причины появления и течения мыслей усматривались внутри сознания и вне связи с работой мозга.
Ассоциативная психология считала, что духу (mind) присущи три основных свойства: чувствование (feeling), воля (will) и мышление (thought)8. Последнее свойство называлось также интеллектом (intellect), познавательностью (cognition) или мыслительной функцией духа (thinking function of the mind). Все эти термины употреблялись однозначно9. В мышление ассоциативная психология включала восприятие, память, воображение. Со временем восприятие, память, воображение стали рассматривать как особые функции духа, а мышлением называть более узкую область познавательной деятельности — процесс решения задач. Понятием «интеллект» начали преимущественно обозначать умственную одаренность, понимая под этим комплекс познавательных способностей.
Представление об умственной деятельности в ассоциативной психологии было тесно связано с представлением о том, что сознание непрерывно переходит от одного известного состояния к другому, дифференцируя эти образующие его состояния. Эти последовательно изменяющиеся явления сознания становятся элементами мысли тогда, когда ум познает их как сходные с теми или иными прежде испытанными состояниями или устанавливает разницу между ними, позволяя классифицировать их. Работа ума и состоит в установлении различий и сходств явлений сознания, в их размещении и классификации. Поэтому первичными атрибутами мышления признавались: сознание различия, сознание сходства и удерживание, или запоминание. Ум производит разного рода сочетания простых элементов сознания, группируя их путем ассоциации в сложные состояния.
Простыми элементами, с которыми имел дело ум, были ощущения (senses). Под ними разумелись те чувствования (feelings), которыми сознание отвечало на внешние раздражения органов чувств — зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса. Этим видом чувствований ведал ум. Другой вид чувствования — «хотения» — попадали в распоряжение воли, а третий вид образовывал эмоции. Предполагалось, что раздражение органов чувств служит лишь поводом для возникновения ощущений. Далее определения того, что «ощущение есть первичная часть чувствования и всегда предшествует умственным операциям»10, психологи-ассоциационисты не считали нужным идти, так как это выходило за пределы эмпирической психологии, которая изначала отвергала предметную детерминацию ощущений.
Ощущения и их копии — простые идеи — понимались как единственная реальная данность; сложные образования сознания принимались за ассоциацию идей. Содержание мышления сводилось к характеристике элементарных явлений — простых идей и их разнообразных отношений. При этих условиях задача психологического анализа мышления состояла в выяснении отношений между простыми идеями и в определении тех законов ассоциаций, то которым сложные идеи создаются из простых. Предполагалось, что сложные идеи, хотя они возникают путем абстракции и обобщения, остаются для сознания суммой простых идей, меняется лишь их группировка и не происходит никакого обогащения или углубления познания. Обобщение идет, так сказать, в плоскости явлений, и результат его рядоположен им. Вопрос о выделении существенных свойств в обобщении и не ставился. Общие идеи рассматривались в духе локковской теории как отвлечение и объединение любых свойств, общих для ряда сложных комплексов. «Всякая конкретная вещь, — пишет Бэн, — входит в такое количество классов, сколько она имеет атрибутов относить ее к одному из этих классов и представлять соответствующий атрибут — есть процесс отвлечения»11.
Для ассоциативной теории Милля, Бэла, Спенсера и их последователей такое представление об обобщении было достаточным потому, что они, во-первых, считали возможным ограничивать научное исследование наблюдением явлений, отрывая от них, как заведомо непознаваемую, стоящую за ними сущность. Во-вторых, иного уровня, кроме чувственного, в познании у них не было (при этом не следует забывать идеалистическую направленность сенсуализма их теории). В такой характеристике мышления явственно выступают не только сенсуализм, но и атомизм и механицизм ассоциативной теории. Как мы увидим далее, эти черты и были отмечены прежде всего ее критиками.
Вопрос о репродукции идей был одним из центральных вопросов ассоциативной теория мышления, поскольку движение мысли зависело от того, какие идеи и в каком порядке будут репродуцироваться из запасов памяти. На этом основании теорию мышления ассоциативной психологии называли теорией репродуктивного мышления. Именно против этого положения выступили впоследствии представители гештальт-психологии, поставив задачу изучения продуктивного, или творческого, мышления.
Эти общие положения об умственной деятельности получили различную конкретизацию у разных представителей ассоциативной психологии.
Д.С. Милль дает мышлению самое схематическое психологическое толкование, общее с объяснением возникновения и течения психических актов. Далее мышление рассматривается им уже в плоскости логики. Однако логический анализ он строит на психологической основе, выводя логические конструкции из психологического процесса познавания. Задачей психологии он считал анализ следования психических явлений и установление закономерностей их протекания, задачей логики — теорию определения или установления истины. Звеном между ними являются особые процессы духа, с помощью которых истина удостоверяется: образование общих понятий, суждение, умозаключение. Процессы эти подчинены единому закону духовной жизни — закону ассоциации. К этому в сущности он сводит вопрос о мышлении в психологической теории.
Более подробно в психологическом плане занялся разработкой вопросов мышления А. Бэн, воспринявший теоретические положения Д.С. Милля и считавший себя его последователем. В отличие от Милля, который занимался логико-теоретическим анализом естественных наук, Бэн обращался, во-первых, к конкретному анализу естественнонаучных фактов — явлений физиологии нервной системы и прежде всего физиологии органов чувств, во-вторых, к психологическому анализу обыденной деятельности человека, и, в-третьих, к анализу истории научных открытий, технических изобретений, искусства. Все эти факты он пытался соотнести с умственной деятельностью. Последнему вопросу он посвятил специальное сочинение «Ощущения и интеллект»12.
Все проявления умственной деятельности Бэн последовательно сводит к первичным свойствам ума: сознанию разницы, сознанию сходства и удерживанию или памяти. Свойства эти действуют совместно. В каждом акте дознания сопоставляются два явления и познаются их отношения. Процесс отождествления, подразумеваемый сходством, служит средством умственного воспроизведения или репродукции в форме идей (прошлых и исчезнувших ощущений. Условиями, способствующими мышлению, являются повторяемость и внимание. Первичных свойств ума оказывается достаточно для выполнения мыслительной деятельности, которая ограничивается ассоциированием идей сходных, различных или же сходных и различных разом. «Всякое собственно умственное отправление заключает в себе одно или более из этих свойств и ничего другого»13, — писал Бэн.
Закон ассоциации по смежности и закон ассоциации по сходству Бэн считал двумя основными законами (мышления. Первому подчинены память, привычки, приобретенные качества. Благодаря ассоциации (по смежности ум воссоединяет идеи действия с идеями ощущения и чувств. «Действия, ощущения и состояния чувства, встречающиеся вместе или в тесном преемстве, стремятся возникать вместе, или связываются так, что, когда впоследствии является в уме одно какое-либо из них, остальные бывают готовы воссоединиться с ним в идее»14.
Главную роль в мышлении Бэн отводит ассоциациям по сходству, которые опираются на процесс отождествления. Коль скоро совершается отождествление двух явлений сознания, совершается ассоциация. Таким образом, мысль наша движется от одного отождествления к другому. Процесс обобщения для Бэна — вид ассоциации по сходству15.
На ассоциации по сходству основаны следующие мыслительные действия: 1) классификация, отвлечение, обобщение понятий. Отвлеченная идея представляет то, что выражает общее в группе впечатлений; 2) индукция, посредством которой получаются суждения. В своей первоначальной форме умозаключение идет от частного к частному путем индукции и таким путем образуются общие положения; 3) дедукция, вывод, отправляющиеся от общего положения, которое представляет собой упрощенные и сгруппированные под одной формулой частные положения. Прием умозаключения идет всегда от частного и приходит к частному же, переходя через общее, представляющее скопление частностей.
Принимая субъективно-идеалистическую схему познавательного процесса, Бэн пытается анализировать факты. И здесь перед ним возникают трудности, заставляющие отступать от принятых теоретических положений и стихийно приближаться к материалистическим выводам. Отступление от теоретических положений идет по двум линиям. Во-первых, факты из области физиологии органов чувств свидетельствовали о зависимости ощущений от работы мозга и органов чувств, а также о зависимости ощущений от предметного мира. И эта связь ощущений с материальным миром выступает у Бэна достаточно отчетливо, входя в противоречие с исходной характеристикой ощущений, определяющей и характеристику мышления. Во-вторых, подвергая психологическому анализу примеры, взятые из жизни, научные открытия, технические изобретения, Бэн прямо переносит принципы ассоциации на продукты человеческой культуры, пытаясь найти в них проявление ассоциаций по смежности и по сходству как универсальных закономерностей16. К ассоциациям по смежности он относит, например «области ремесленной индустрии» и «высшей индустрии», «приобретения в области языка», «приобретения в изящных искусствах» и т. д.
Бэн пробует свести все достижения человеческой мысли в науке и технике к ассоциациям по сходству, опирающимся на установление тождества. В научных открытиях, уверяет он, можно проследить работу «великой интеллектуальной силы сходства» Открытие всеобщего тяготения Ньютоном, открытия Уатта, Деви, Линнея и многие другие научные открытия Бэн сводит к способности усматривать сходство17.
Во всех случаях обращения Бэна к примерам, взятым из жизни, обнаруживается искусственность теоретического построения, опирающегося на постулат о замкнутости сознания в самом себе. Принятые теоретические положения вступают у него в противоречие с конкретным анализом житейских фактов Внимательный и тонкий наблюдатель, Бэн при анализе примеров, взятых из жизни, становится на точку зрения стихийного материализма. Он дает конкретные описательные характеристики различных видов ассоциаций, показывает их роль в мыслительной деятельности и вопреки философским воззрениям устанавливает их обусловленность внешними воздействиями и деятельностью самого человека18. Так обстоит дело, когда он рассматривает ассоциации движений и выявляет связь сознания с деятельностью человека, когда он анализирует практику человека и переходит от идеалистически понимаемого опыта к употреблению слова «опыт» в материалистическом смысле, т. е. включает в него практическую деятельность человека. Связывая законы ассоциаций с практикой человека, не укладываясь в принятые теоретические схемы, Бэн тем самым опровергает их.
Мы сталкиваемся и с другими ограничениями, которые накладывает эта схема на конкретный анализ Бэном житейских случаев Речь идет о представлении умственной деятельности как некоего сложения простых элементов, прибавления одного к другому вне всякого преобразования и перехода от низшего уровня к другому—высшему Характерно высказывание самого Бэна «Важно заметить, что наши более сложные приобретения суть род заплат»19. С этой точки зрения обобщение не дает ничего нового, а общие принципы являются только частью конкретного.
Явная недостаточность принятых законов ассоциации для объяснения движения мысли к новому, неизведанному толкала к поискам новых закономерностей. Бэн выделяет в дополнение к основным законам ассоциации закон сложной ассоциации и закон творческой, или конструктивной, ассоциации. Первый из них он формулировал так. «Прошедшие действия, ощущения» мысли или эмоции воспроизводятся легче, когда они ассоциированы по смежности или по сходству с более, чем одним настоящим предметом или впечатлением»20. Второй — заключается в дополнении ассоциаций по сходству усилиями воли и чувств, которые дают стимул и руководство течению ассоциаций. Таким путем Бэн стремится преодолеть упреки в репродуктивности мышления и ответить на вопрос о том, как возникают новые мысли.
В творческом умственном процессе Бэн выделяет три условия: «1. Должно существовать подчинение отдельных элементов. 2 Должна существовать идея, план или восприятие желаемых сочетаний, некоторый умственный абрис того, что давало бы нам знать, когда комбинация удачна. 3. Существует ряд опытов или процесс попыток и ошибок. Чувство недостаточности возбуждает другую попытку, и так далее, пока известная проба не будет иметь успеха. Момент успеха сопровождается некоторым довольством или возвышением, при котором возникает усиленная готовность поддерживать счастливую комбинацию; и обстоятельства, таким образом, бывают в высшей степени благоприятны для начала прочной ассоциации»21.
Бэн разбирает разного рода конструктивные ассоциации механические, словесные, эмоциональные, конкретно-абстрактные. И он снова смещает психологический анализ. Не будучи в состоянии решить кардинальный вопрос отношения сознания и деятельности человека, он ищет законы ассоциаций в явлениях сознания, отрывая их от деятельности человека, или рассматривает деятельность человека вне связи с сознанием и стремится подвести ее под законы ассоциаций.
Г Спенсер первый применил прогрессивную идею эволюции к психическим явлениям. Он попытался создать всеобъемлющую картину истории органической жизни, включив в нее и психическое развитие человека вплоть до его высшей формы — мышления. Закон упрочения ассоциаций от их повторения, принятый ассоциативной психологией, приобретал у Спенсера новый смысл. Он перенес его с истории индивида на историю рода. Ассоциации, закрепляясь повторением, передаются по наследству. То, что апостериорно для рода, становится априорным для индивида. Необходимые и всеобщие свойства человеческого сознания — первичные интуиции отождествления и различения, сознавание сосуществования и последовательности, причинности — являются продуктами эволюции элементов психики от низших форм до высших.
В отличие от других представителей ассоциативной психологии, считавших простейшим элементом сознания чувствования, Спенсер вводил еще одну категорию простых элементов — отношения между чувствованиями. У него сознание по своей структуре распадается на два взаимосвязанных разряда первичных простых элементов — чувствований и отношений. И тот и другой разряд простых элементов определяется природой самого сознания22.
Простейшим является отношение между двумя чувствованиями, т. е. переход от одного состояния сознания к другому. Такой переход предполагает мгновенный толчок, произведенный наступлением нового состояния. Отношения выполняют функцию объединения чувствований в более или менее сложные группы сосуществования и последования. Группы эти затем вступают во взаимные отношения одна с другой и сливаются в более сложных комбинациях, образуя таким путем высшие душевные построения.
Развитие духа есть прогрессивная интеграция, которая идет в направлении возрастания разнородности интегрированных агрегатов чувствований. В области мышления разнородность достигает наибольшего развития в сформировавшихся идеях или понятиях.
В основе знаний лежит «закон состава», согласно которому первичной является ассоциация по сходству между каждым отдельным чувствованием и тем родом или классом предыдущих чувствований, который сходен с данным и к которому он относится. Соединение настоящих чувствований с прошлыми идет и целыми группами, так что сходные отношения настоящего сливаются со сходными отношениями прошлых чувствований, образуя идеи отношений. Так, выделение отношений сосуществования ведет к их абстракции, которую мы знаем как пространство. Абстракция отношений последовательности представляет собой время. Мышление путем длинного ряда разных построений можно разложить на составляющие его группы чувствований. И в конце концов всякое мышление от самых отвлеченных и сложных умозаключений до элементарной интуиции состоит в установлении отношений сходства и несходства между двумя чувствованиями. Всякий акт познания должен быть актом интеграции состояний сознания, в то же время, чтобы находились материалы для мысли, необходима ежеминутная дифференциация состояний сознания. Следовательно, всякий умственный акт представляет собой непрерывную дифференциацию и интеграцию состояний сознания.
Осуществляя таким образом перенос эволюционно-исторического принципа в область высших форм (психической деятельности — мышления, Спенсер остается в пределах принятой ассоциативной психологией концепции сознания. Но введение в психологию ведущего принципа эволюционной биологии, согласно которому движущая сила развития лежит в приспособительных взаимоотношениях организма с окружающей средой, заставляет его вступить в противоречие с этой концепцией. Следуя этому принципу. Спенсер переходит к объективному методу и дает систему объективной психологии.
С новых позиций Спенсер дает новое определение психологии как науки, предмет которой «не есть соотношение между внутренними явлениями; не есть также соотношение между внешними явлениями; но это есть соотношение между этими двумя соотношениями»23. Отсюда следует и новое определение мышления.
Общий и специальный анализ дается Спенсером при помощи субъективного метода — интроспекции. В общем и специальном синтезе он следует объективному методу и рассматривает психику в ее связи с внешней средой. Применяя общий принцип эволюции, Спенсер выводит умственную деятельность из последовательного ряда превращений в органической эволюции элементарных чувствований, устанавливающих соответствие организма со средой, в инстинкт и разум. «Мыслительность, — пишет Спенсер, — рассматриваемая с самых разнообразных сторон, состоит в установлении соответствий между отношениями в организме и отношениями в среде, а все развитие мыслительной способности может быть формулировано как прогресс таких соответствий в пространстве, во времени, в специальности, в общности и в сложности»24.
Как же Спенсер соотносит такие, казалось бы, противоречащие друг другу взгляды? Разделив психологию на субъективную и объективную, он подчиняет вторую первой «...Объективная психология не может существовать, как таковая, не заимствуя своих данных от субъективной психологии»25. Противоречие двух систем — субъективной и объективной — в эволюционном ассоциационизме Спенсера, являющееся результатом столкновения научного знания с идеалистической методологией, разрешается у Спенсера в пользу последней. Соответственно этому Спенсер подвергает преобразованию понятие среды, которое казалось бы противостоит сознанию как внешняя, независимая от него действительность, подчиненная объективным законам Он считает понятие среды соотносительным с действиями организма, это лишь сфера проявлений этих действий, а действия требуют внесения элемента сознания и, таким образом, относятся к субъективной психологии. В ходе рассуждений Спенсер, подставляя принятую им трактовку среды в определение мышления, реализует линию субъективного идеализма. Построения Спенсера сводятся к тому, чтобы через объективную психологию установить господствующее положение науки о духе — психологии — над науками о природе. Поэтому большое научное начинание Спенсера — разработка системы психологических понятий, соответствующих эволюционной теории, повертывается им в конце концов к старым догмам.
Как мы видим, у Милля, Бэна, Спенсера ясно обнаруживаются те пределы, которые налагает теоретическая схема, и те противоречия, которые возникают при соотнесении психологического исследования, опирающегося на интроспективную концепцию сознания, с принципами и данными естествознания и жизненной практикой. Как только психологи-ассбциационисты пробуют применить свои постулаты к анализу конкретных фактов, они сталкиваются с неразрешимыми для них противоречиями.
Все попытки ассоциативной психологии снять противоречия между теорией и фактами неизменно вели к выходу за пределы сознания, обнаруживали две основные взаимосвязанные зависимости: во-первых, зависимость мышления от окружающей человека действительности и от его практической деятельности, а во-вторых, зависимость мышления от материального субстрата психики — нервной системы, в первую очередь мозга и органов чувств человека. Зависимости эти настойчиво пробивали себе дорогу, но в ассоциативной психологии они получали извращенное толкование, вытекавшее из принятых философских взглядов. При определении психического как бытия особого рода, независимого от материального бытия, из психических явлений выключалось познавательное отношение субъекта к объективному миру, определяющее основную, исходную характеристику природы психического. Ассоциативная психология не могла ответить на неизбежные вопросы о том, в чем состоит качественное отличие мышления от ощущения, как мышление открывает новое для Человеческого ума, как позволяет человеку познавать неведомое, откуда возникает целенаправленность мышления, почему актуализируются такие ассоциации, которые относятся к решаемой задаче, каким образом возникает замысел решения и как он реализуется, чем отличается мышление при решении определенной задачи от свободного ассоциирования.
В поисках ответа на эти и многие другие возникавшие вопросы, на которые не могла ответить ассоциативная теория, психологи приступили к специальным исследованиям мышления, противопоставляя их ассоциативной психологии. Но этому предшествовало внесение эксперимента в психологическую науку, которое началось с области ощущений и восприятия.
Экспериментальное направление ассоциативной психологии и вопросы мышления.
Введение в психологию эксперимента открыло новый период в истории психологической науки. Первые психологические экспериментальные исследования, проведенные В. Вундтом, а затем его многочисленными учениками и последователями26, развертывались на основании ассоциативной доктрины. Однако ассоциативная психология, вступая на новый путь и делая важный шаг к сближению с естествознанием, ни в какой мере не хотела поступаться своими теоретическими принципами: интроспективной концепцией сознания, учением о внутреннем опыте и субъективным психологическим методом. Она сохраняла свое понятие о структуре сознания и об ассоциативных законах, определяющих течение психических явлений. По-прежнему заявляя об отказе от «метафизики», под которой подразумевались философские проблемы науки, психология и в новых условиях исходила из идеалистической трактовки природы психического. По-прежнему своей задачей она считала описание и классификацию психических фактов, а критерием их — все, что дано сознанию.
Сближение с физиологией осуществлялось на основе теории психофизического, вернее, психофизиологического параллелизма. Психологический эксперимент строился на сочетании объективных физиологических методов, заимствованных в первую очередь у физиологии органов чувств, с интроспективным методом. Объективные средства исследования применялись, как то утверждали адепты экспериментальной психологии, для того, чтобы создать лучшие условия для интроспекции и для точной регистрации полученных таким путем результатов. Однако для высших психических процессов, в числе которых было мышление, эта связь психических и физиологических процессов отрицалась и они оставались за пределами экспериментального исследования. Такое разграничение послужило основанием для разделения эмпирической психологии на две дисциплины: физиологическую психологию и автономную — учение о психических процессах без отношения к физиологическим27.
Ассоциативной психологии экспериментальные исследования не только не помогли преодолеть трудности, с которыми она столкнулась, но и усугубили их. Решение вопросов мышления в этот период ясно обнаруживает те внутренние противоречия, которые оказываются губительными для ассоциативной психологии. В новых условиях происходит отрыв ощущений от мышления, что наносит удар самой теоретической основе ассоциационизма — единому ассоциативному принципу построения всех психических образований из простейших состояний сознания. Углубляя этот разрыв, Вундт предложил и особый метод для изучения мышления — изучать его по продуктам человеческой культуры, что фактически подменяло изучение психологии мышления историей культуры. Оставляя главенство ассоциативного принципа для низших форм психической деятельности, Вундт утверждает новый принцип деятельности для высших форм психической жизни. Он развивает учение об апперцепции как синтетическом процессе более высокого порядка, чем ассоциативные. В апперцепции он усматривает конечный детерминирующий фактор мыслительной деятельности, считая, что в потоке явлений сознания их ассоциации направляются апперцептивными процессами.
Вундтовское учение вызвало большие споры, поскольку оно вступало в противоречие со всей теоретической программой ассоциативной психологии. Такие крупные представители экспериментального ассоциационизма, как Г. Эббингауз, Г. Мюллер, Т. Циген, не разделяли учения Вундта и продолжали считать первичными и универсальными законами законы ассоциации. Расходясь с Вундтом в отношении к учению об апперцепции, эти представители экспериментальной психологии присоединялись к его решительному заявлению о том, что мыслительные процессы не могут подвергаться экспериментальному исследованию. Занимаясь изучением ощущений, памяти, внимания, а также представлений, они в анализе фактов, особенно при изучении памяти, близко подходили к некоторым вопросам мышления, но в экспериментах не шли далее измерения скорости последовательных словесных ассоциаций, с помощью которых прослеживали течение представлений и их актуализацию. Мышление характеризовалось ими в соответствии с общими положениями ассоциативной психологии.
Г. Эббингаузу принадлежит следующее широко известное определение мышления: «Упорядоченное мышление, можно сказать, есть нечто среднее между вихрем идей и навязчивым представлением. Оно состоит в чередовании представлений, которые не только ассоциативно связаны между собой, как звенья одной цепи — хотя и это необходимо для мышления,— но вместе с тем подчинены другому господствующему представлению и содержатся в нем; отношение всех их в совокупности к высшему представлению есть отношение частей к целому»28. Он, таким образом, выделяет иерархию представлений или идей, которая подчиняется главной идее, но раскрывает свое содержание в определенной последовательности, определяемой опять-таки ассоциативными законами. Целое распадается на частичные представления и частичные мысли. При известных обстоятельствах целое образует очень сложную и богато расчлененную систему господствующих и подчиненных представлений различных степеней. Наивысшим из них является представление цели, и ему подчиняются все остальные. Путем введения понятия персеверации Эббингауз делает попытку объяснить целенаправленность и упорядоченность хода ассоциаций в мышлении. Тенденции каждого представления вызывать другое была противопоставлена противоположная тенденция — всякое представление, возникшее в сознании, стремится к тому, чтобы укрепиться и задержаться в нем.
Содержание господствующих представлений, равно как и частичных, которые в них сочетаются, а также способ, каким они связаны с объединяющей их главной мыслью, основано только на опыте, т. е. на испытанных ранее состояниях сознания. Самое возникновение представлений и их чередование обусловлено ассоциациями. Обратим внимание, что и у Эббингауза содержание мышления ограничено рамками сознания. Оно черпается из прошлых переживаний. Но хорошая память может приспособить мышление лишь к самым простым и наиболее часто повторяющимся комбинациям явлений. При встрече с более сложными отношениями к ней присоединяется внимание. Включая в мыслительную деятельность внимание, Эббингауз противопоставляет его ассоциативным процессам. Если ассоциативные процессы берут верх над функцией внимания или слишком слабо проявляют себя в сравнении с последней, то возникают те вышеупомянутые два отклонения от правильного мышления, крайними степенями которых будут вихрь идей и навязчивые представления.
Экспериментальные исследования Эббингауза, сосредоточенные на проблеме памяти, поставили вопрос о тождественности воспроизведения психических процессов, сохраненных памятью, и в связи с этим, вопрос о том, действительно ли мыслительные процессы складываются из ассоциации неизменных репродуцируемых идей и вновь испытываемых ощущений. Эббингауз, выделяя в процессе памяти факты тождественности, решил этот вопрос в пользу известного положения ассоциативной теории о неизменности элементарных частиц сознания, но последующие экспериментаторы все более утверждались в том, что память преобразует идеи. Этот вывод уже подрывал исходное положение ассоциационистов о том, что процесс мышления включает тождественное воспроизведение прошлого.
Противоречие, которое возникает в экспериментальной психологии между исконным положением ассоциативной психологии о сведении всех психических образований к ассоциации простых элементов и разделением психических процессов на низшие и высшие, особенно резко выступило у Т. Цигена. Следуя основным принципам ассоциативной психологии, которые он упорно отстаивает, Циген разлагает всю умственную деятельность на последовательный ряд ассоциаций представлений. Понятия, суждения и умозаключения Циген характеризует как ассоциацию представлений. «...Суждение, — пишет он, — представляет собою более высокую ступень развития обыкновенной ассоциации, а не нечто совершенно отличное от нее... Существенный признак его состоит в том, что оно опирается на более близкую и тесную ассоциацию своих представлений, на чем и основывается наше притязание считать его правильным»29. Ничего иного в суждениях как одновременного появления представлений или соответствующих им ощущений Циген не видит. Понятие «близкой» и «тесной» ассоциации он вводит, чтобы исключить в ассоциативном ряду противоположные представления и объяснить, таким образом, направление хода мышления. Суждения являются той избранной ассоциацией, где нет противоречивых представлений. Умозаключение представляет собой ассоциацию суждений — посылок и вывода, или заключения.
Последовательность течения представлений, которая обусловливает мышление, зависит, по мнению Цигена, от действия четырех факторов: ассоциативного сродства, отчетливости представлений, чувственного тона и констелляции. Под констелляцией понималось взаимодействие представлений, определяющее их осознавание в определенной очередности. В результате такого взаимодействия одни представления замедляют или ускоряют репродукцию других. Этот фактор призывался на помощь, чтобы объяснить, как возникают фантастические картины и разные капризы мысли, в которых нельзя проследить ассоциативный ряд.
Вопреки первоначально принятым ограничениям сферы деятельности физиологической психологии низшими психическими процессами Циген приходит к заключению, что в отношении мышления, которое относится к высшим процессам, «основная проблема физиологической психологии состоит в том, чтобы все множество различных форм нашего мышления, вплоть до самых сложных доказательств, свести к простой ассоциации идей и ее законам»30. Он возвращается к утверждению: «возможно, что тот или другой наш взгляд будет видоизменен дальнейшими исследованиями, но основная мысль о сводимости всех наших процессов мышления к ассоциации представлений во всяком случае будет сохранена»31.
Несмотря на попытки уйти от философских проблем науки, Циген вынужден ответить на кардинальный вопрос об отношении психического к материальному. И ответ этот он ищет в махизме или, как он его называет, «критическом монизме». Эта теория, по его признанию, «одна остается в пределах естественнонаучной психологии». В согласии с ней Циген пишет: «Первоначально нам дано только психическое и ничего вне и помимо него... Первоначально нам дан только психический ряд. Материальный же ряд есть часть психического ряда, он покрывается нашими ощущениями и своеобразно преобразовывается только нашей ассоциацией идей»32.
Крупнейший представитель экспериментального направления ассоциативной психологии Г. Э. Мюллер ограничил свои экспериментальные исследования областью памяти, выясняя процессы актуализации ассоциаций33. Пользуясь методом запоминания бессмысленных слогов, предложенным Эббингаузом, а также словесными ассоциациями, Мюллер собрал большое количество фактов, которые подверг тонкому анализу. Он подходил к выводам, касающимся мыслительной деятельности, но не брался за ее экспериментальное исследование. Будучи одним из поздних представителей экспериментального ассоциационизма, Мюллер противопоставлял свои данные исследованиям противников ассоциативной психологии — представителям Вюрцбургской школы и гештальт-теории, занимавшимся изучением мыслительной деятельности с иных теоретических позиций. Он считал несостоятельными все их возражения против ассоциативной теории умственных процессов и полагал, что факты, обнаруженные в работах Уатта, Аха, Коффки и Зельца, не доказывают существования закономерностей, отличных от ассоциативных процессов. Мюллер видел необходимость дальнейшего экспериментального исследования ассоциативных процессов и более полного выявления условий возникновения и актуализации ассоциаций. Он указывал, что важное значение для этого имеет мыслительная обработка запоминаемого материала, образование комплексов и сознавание цели. В законы воспроизведения он вводил законы субституции, персеверации, взаимодействия воспроизводительных тенденций, а также зависимость появления представлений от внутреннего внимания. При воспроизведении заученного Мюллер сделал попытку выделить особый род ассоциаций, связанных с воспоминанием о приеме выполнения тех или иных заданий, сознавание которого происходит в общем виде34.
Таким образом, экспериментальное направление ассоциативной психологии затрагивало вопросы умственной деятельности в экспериментальных работах только в связи с актуализацией ассоциаций и измерением скорости последовательных словесных ассоциаций.
Критика ассоциативной психологии и ее роль в формировании психологических теорий мышления.
Последующая история психологии связывается с ассоциативной психологией сложными отношениями, поскольку новые психологические теории вырастали на основе критики этой доктрины: или как ее дальнейшее развитие и преобразование или как противопоставление ей. Полемика с ассоциативной психологией сопровождала рождение новых психологических теорий35. Эта доктрина оказала большое влияние на тех психологов, которые занялись в дальнейшем исследованием мышления. Дискуссии об основных теоретических положениях ассоциативной психологии, начавшиеся во второй половине прошлого века, с новой силой разгорелись в начале нашего века, когда в психологических теориях были сформулированы и противопоставлены ассоциативной доктрине новые теоретические принципы. Проблема мышления привлекла к себе особое внимание, потому что в ее решении слабые стороны ассоциативной теории были наиболее заметны. Психологические теории мышления или отвергали учение об ассоциациях и, отталкиваясь от него, противопоставляли ему свои положения (Вюрцбургская школа, гештальт-психология), или в какой-то мере примыкали к ней (разные течения бихевиоризма), или давали трактовку ассоциационизма с новых теоретических позиций, как это было сделано в сеченовском учении.
Критика ассоциативной психологии западноевропейскими и американскими психологами была направлена против ее сенсуализма, атомизма и механицизма36. Осуждению подверглась и пассивность духа, отдающего все движение психической жизни механизму случайных ассоциаций. Замечали, что той схеме, которую предлагает ассоциационизм, противоречат единство сознания, его связность и непрерывность. Душевная жизнь, говорили многие, непрерывна и не расчленяется на отдельные элементы, нет и воспроизведения «душевных атомов» в их неизменном виде.
Как указывал Ф. Бредли, элементы, которые репродуцируются путем ассоциаций, не дают уверенности в том, что они при воспроизведении сохраняют свои качества. «То, что восстанавливается не только приобретает иные отношения, но и само иное. Оно утратило некоторые черты и некоторое облачение своих качеств, и оно приобрело некоторые новые качества»37. Иначе говоря, речь идет о том, что и при сохранении памятью любых психических явлений происходит их преобразование. Позже В. Джемс формулировал этот тезис Бредли так: «Постоянно существующая идея, или представление, которые периодически появляются перед рамкой сознания, представляют собой столь же мифическую целостность, как валет пик»38. Бредли отмечал, что, согласно ассоциативной теории, ход мысли зависит от случайного стечения чувственных элементов, между тем необходим какой-то другой принцип, чтобы объяснить направленность и связность мыслительного процесса. Он утверждал, что «мышление контролируется объектом мышления»39.
Ряд возражений сводился к тому, что целостные образования, которые получаются при соединении элементов, обладают свойствами, не принадлежавшими элементам, и не могут быть объяснены как сложение первичного ощущения с репродуктивным ощущением. Дж. Стаут, полагая, что психические элементы должны изменяться, когда они входят в новые комбинации, писал, что ассоциативная гипотеза не в силах признать улавливание формы комбинаций как особый психический элемент. «Возникшее в сознании целое для них (ассоциационистов. — Е. Б.) представляет собой просто сумму его наличных компонентов»40.
Многие критики замечали, что ассоциативная психология не может объяснить возникновение и существование идей отношения двух состояний сознания. Ассоциативная схема не может объяснить тот факт, что мы сознаем отношения между первичными данными. И еще одно возражение: мышление является обобщением, а ощущения и их образы в своей основе единичны. По замечанию того же Бредли, ассоциации связывают только общее, а не частное, как представляет ассоциативная теория.
Наконец, третью группу составляли возражения против сенсуализма ассоциативной доктрины. Против сенсуализма были все критики ассоциационизма. Однако критика велась с позиций идеализма, который хотел снять противоречия ассоциативной психологии путем полного отрыва сознания от внешнего мира. Эти возражения мотивировались, во-первых, тем, что явления, составляющие высшие душевные процессы, не представляют первичные чувственные данные в неизменном виде. Во-вторых, чувственные данные или представления конкретны, единичны, тогда как мышление всеобще. Ассоциативная теория, указывал Бредли, представляет идеи как оживленные копии чувственных данных. Но такие чувственные данные могут быть только частными, между тем в ассоциации содержится нечто общее, и это-общее требует объяснения, выходящего за пределы ассоциативной схемы. Поскольку мысль обычно не относится к частностям, а обладает общим значением, ассоциативная теория не может объяснить мышление.
К критическим замечаниям, направленным против ассоциативной теории, надо добавить замечание В. Уоррена, американского психолога, занимавшегося историей ассоциативной психологии. Он пишет: «Прежде всего... ассоциационисты подразумевали под термином «ассоциация» две или три весьма несходные операции. Одновременная ассоциация и последовательная ассоциация действуют различным образом; первая есть объединение, вторая — изменение или переход от одного опыта к другому. Превращение или душевная химия, происходящая при одновременной ассоциации, есть также операция иного рода. Объединять эти три операции под одним названием «ассоциация» это словесное упрощение, едва ли оправданное фактами, с которыми мы имеем дело. Далее явления внимания и различения также» по-видимому, не поддаются объяснению в ассоциационистской трактовке. Эти явления, вероятно, включают различные операции над элементарными данными»41.
По мере развития экспериментальных исследований критика ассоциативной психологии стала опираться на экспериментальные факты. К. Левин в результате экспериментального изучения формирования навыков заявил, что законы, устанавливаемые ассоциативной психологией, не учитывают мотивировки как условия образования и воспроизведения ассоциаций. Необходимо должен быть привлечен дополнительный внеассоциативный принцип — мотивировка.
К критике несостоятельности ассоциативной теории в объяснении возникновения идеи отношений между идеями добавилось экспериментальное доказательство реакций животных на отношение раздражителей (опыты Келера над курами и шимпанзе, а затем опыты многих других исследователей).
Критические замечания о том, что мышление не может быть описано как слепое взаимодействие случайных элементов, а представляет собой направленный, упорядоченный, целеустремленный процесс, контролируемый и мотивированный, а также возражения против того, что мышление строится из неизменных чувственных элементов, репродуцируемых в ассоциациях, стали отправными пунктами дальнейших исследований психологии мышления. В них заложена проблематика, которая определила направление психологических исследований, специально посвященных мыслительной деятельности. Начались поиски условий, определяющих переход от механического случайного сцепления элементов сознания к направленному процессу. Поиски эти пошли в разных направлениях.
Одни направления, выступающие против ассоциаций как основного принципа психической деятельности, оставались вес же в пределах общей интроспекционистской концепции сознания. Другие — поведенческие направления, пытаясь преодолеть интроспекционизм, удерживали принцип ассоциативных связей, но переносили его на связь стимулов с двигательными реакциями и, в конечном счете, снимали проблему мышления как таковую. Несмотря на различное отношение к стержневой идее эмпирической психологии — ассоциационизму — и различие в отношение к проблеме сознания, западноевропейские и американские психологические теории оставались объединенными общей позитивистской методологией.
В корне противоположны были поиски новых путей в психологии, которые велись на основе материалистической философии и передового естествознания И.М. Сеченовым. Принимая факты ассоциации, он искал их объяснения в рефлекторной деятельности мозга. Рефлекторная концепция стала основой сеченовской материалистической программы развития психологии, а его теория мышления — пробным камнем новой психологической системы.
В западноевропейской и американской литературе по истории психологической науки42 и, в частности, по истории психологии мышления43 утверждается взгляд, согласно которому общая линия развития прослеживается от ассоциативной психологии к рефлекторной теории И.М. Сеченова, учению И.П. Павлова и рефлексологии В.М Бехтерева и далее к современному американскому бихевиоризму, как вершине ассоциационизма. Зарубежные исследователи объединяют труды И.М. Сеченова, В.М. Бехтерева и И.П. Павлова в одно рефлексологическое направление, относят его к объективной психологии и рассматривают, с одной стороны, в связи с ассоциативной психологией, а с другой, с американским бихевиоризмом. Э. Боринг «русской школе объективной психологии» отводит место в главе «Бихевиористика». В своей книге о мышлении Д. Хамфри в главу об ассоциациях включает, наряду с английской ассоциативной школой и ранними эксперименталистами, русскую школу Сеченова — Павлова и американских бихевиористов. Последние два направления он называет объективной теорией ассоциаций и связывает их с теорией условных рефлексов, а общность с эмпирической психологией видит в принципах ассоциации. Объективная теория страдает, как указывает Хамфри, теми же недостатками, что и субъективная теория, т. е. теория эмпирической психологии. Это те три недостатка, о которых шла уже речь: механицизм, атомизм и сенсуализм. Для экспериментальной психологии, по его мнению, типической формой ассоциационизма и является бихевиоризм.
Хамфри видит в бихевиоризме завершение сеченовско-павловской схемы и переносит на учение И.М. Сеченова и И.П. Павлова те же критические замечания, которые он делает бихевиоризму. И это характерно. Дело в том, что коренное различие этих направлений в психологии идет от их философских методологических основ, а этот вопрос западноевропейские и американские историки психологии обходят в силу своих позитивистских воззрений.
История психологических теорий мышления представится по-другому, если обратиться к теории Сеченова со стороны коренного отличия ее философских методологических основ и психологического содержания от теории эмпирической ассоциативной психологии и от теорий мышления западноевропейской и американской психологии. Трудами Сеченова был открыт новый материалистический путь исследования мышления, а рефлекторная теория обусловила новый подход к проблеме ассоциаций. Признание Сеченовым факта ассоциации и место, которое он отводит в своем учении ассоциациям, никак не дают основания рассматривать его рефлекторную теорию как продолжение ассоциативной теории Милля, Бэна и Спенсера, с одной стороны, и как звено, связывающее эмпирическую психологию с бихевиоризмом, с другой.
Проблема ассоциационизма остается актуальной и до наших дней, так как принцип ассоциации психических явлений реально существует, издавна известен науке, а в действительности еще не получил достаточного объяснения, Можно отвергать философские и психологические учения об ассоциациях, однако факт ассоциации отвергнуть нельзя, его надо принимать и объяснять. Не случайно учение об ассоциациях в разных формах существует на протяжении столетий, несмотря на всю его критику. К проблеме ассоциаций снова и снова возвращаются и физиологи и психологи.

Глава III. Интроспективный эксперимент и исследование мышления в вюрцбургской школе.
Философские основы Вюрцбургской школы.
Вюрцбургская школа—это направление интроспективной психологии, представители которого в начале XX в. впервые в истории психологии попытались экспериментально исследовать особенности мышления.
В группу психологов, образовавших Вюрцбургскую группу, входили, кроме руководителя Освальда Кюльпе, А. Майер, И. Орт, К. Марбе, X. Ватт, Н. Ах, А. Мессер, К. Бюлер, К. Тейлор и другие.
Вюрцбургская школа возникла в следующей теоретико-философской ситуации. К началу XX в. в психологии господствовала физиологическая школа Вундта, которой были свойственны многие внутренние противоречия между ее философско-теоретическими позициями и результатами экспериментального метода, заимствованного из физиологии, а также между последним и интроспекцией.
Физиологическая психология была разновидностью психологии сознания. Основной своей задачей представители этого направления считали изучение сознания, его составных «элементов» и связей между ними. Эту задачу психологи решали, используя методики, заимствованные из физиологии. Применяя различные раздражители, экспериментаторы заставляли испытуемых реагировать на них либо двигательными, либо словесными реакциями. Подопытные лица должны были сообщать, воспринимают ли они действующие раздражители, какое раздражение действует сильнее, чем другое, и т. д. Испытуемые должны были также сообщать, какие чувства они испытывают при подаче тех или иных раздражителей, и анализировать эти чувства. Экспериментальные данные содержали совершенно разнородные сведения, состоявшие частично из интроспективных отчетов, а частью из отчетов испытуемых о том, что именно они воспринимают в окружающем мире, и, наконец, из показателей о зависимости двигательных реакций от тех или иных изменений раздражителей.
Представители физиологической психологии оба вида словесного отчета объявляли интроспекцией, а данные последнего рода считали лишь вспомогательным материалом. Полученные в экспериментах этого периода результаты, доказывающие причинную зависимость ощущений от действующих извне раздражителей, объективно были направлены против идеалистического понимания сознания как круга психических явлений, доступных лишь интроспекции. Однако в этот период соединение некоторых причин философского порядка помешало краху интроспективного понимания и изучения сознания.
К началу XX в. среди психологов широкое распространение получил позитивизм Маха. Как известно, с точки зрения Маха, все тела являются лишь комплексами ощущений. В таком случае любой словесный отчет в психологическом эксперименте мог быть лишь описанием мира психических явлений и не имел права рассматриваться как описание человеком физических предметов. Тем самым махизм стирал различие между собственно интроспекцией и описанием объективных условий деятельности1. Истолкованное с идеалистических позиций психологии сознания, это положение означало сведение к интроспекции всех форм вербальных отчетов. В результате этих обстоятельств психологи пришли к выводу, что при изучении ощущений и восприятия метод инстроспекции является действенным.
В этих сложных условиях, когда уже начали действовать, но еще полностью не проявились внутренние противоречия физиологической психологии, и начала формироваться Вюрцбургская школа, Кюльпе — ученик Вундта и Г. Е. Мюллера — по своим философским убеждениям близко стоял к доктрине Авенариуса, принципиально ничем не отличающейся от позитивизма Маха: Мах утверждал, что психология имеет дело с «элементами» — ощущениями, рассматриваемыми в отношении к субъекту. Согласно же Авенариусу, предметом психологии является «опыт», определяемый функционированием нервной системы, в то время как физика изучает этот же «опыт», отвлекаясь от работы нервной системы. Доктрина Авенариуса была принята Кюльпе в его труде «Основы психологии»2, непосредственно предшествовавшем образованию Вюрцбургской школы.
К философским взглядам Кюльпе примыкали (хотя и не совпадали полностью) позиции и других будущих участников Вюрцбургской школы. Так, Карл Марбе находился под сильным влиянием Евгения Дюринга, которого считал «величайшим философом современности».
Оттолкнувшись от этих философских позиций физиологической психологии, вюрцбуржцы попытались применить метод интроспекции к изучению мышления.
В опытах Вюрцбургской школы интроспективный метод достиг своего апогея. В то же время благодаря специфике применявшегося экспериментального материала и построению некоторых, особенно более поздних, экспериментов, интроспекция оказалась четко отделенной от других форм словесных реакций: испытуемые должны были сообщить не о качестве воздействующих раздражителей, а о довольно сложной мыслительной деятельности, вызываемой раздражителями и опосредствующей конечный ответ («да», «нет»).
Отчет испытуемых об этой умственной деятельности рассматривался вюрцбуржцами как достоверное и адекватное описание действительного хода мышления. Пытаясь создать теорию интроспективного эксперимента, Ах настаивает на ретроспективном характере самонаблюдения. Он подчеркивает, что интроспекция не просто искажает наблюдаемый психический процесс, но меняет его содержание. Возможность же давать ретроспективный отчет о своих переживаниях в ходе мышления Ах обосновывает ссылкой на опыты Г. Мюллера и Пильцекера, указавших на персеверацию, т. е. навязчивое возобновление явлений переживания.
Специальное внимание Ах уделял вопросу об отличии применявшейся в опытах вюрцбуржцев интроспекции от самонаблюдения в эмпирической психологии. Основное отличие, по мнению Аха, заключается в том, что в опытах Вюрцбургской школы интроспекция применялась в строго контролируемых стандартных условиях: каждому испытуемому давались одни и те же раздражители и тождественные инструкции. Ах подчеркивает зависимость. переживаний испытуемых и, следовательно, их интроспекции от вариаций внешних условий. Систематическое экспериментальное самонаблюдение, пишет Ах, не имеет никакой ценности, если не удается благодаря изменению внешних условий эксперимента и инструкции вызвать соответствующее изменение внутренних переживаний и, таким образом, благодаря вариации внешних обстоятельств, осуществить контроль за данными самонаблюдениями. Это положение означает некоторую тенденцию к выходу за пределы психологии сознания, некоторое признание зависимости мышления от окружающих условий. Но для вюрцбуржцев внешние условия выступают более как поводы или способы побуждения мыслительной деятельности, чем причина и детерминирующие факторы. «Как уже было замечено, — пишет Ах, — метод систематического экспериментального самонаблюдения направлен на то, чтобы в непосредственно следующий за опытом период подвергать полному описанию и анализу переживания испытуемого, вызванные внешним вспомогательным средством»3.
Провозглашение вюрцбуржцами интроспекции в качестве главного метода исследования мышления связано с неверным пониманием соотношения сущности и явления применительно к мышлению. Как и вся интроспективная психология, вюрцбуржцы неправильно отождествляли сущность мыслительной деятельности с одной из форм проявления этой сущности в самонаблюдении человека.
Грань между экспериментатором и испытуемым по существу стиралась: каждый испытуемый являлся одновременно экспериментатором, наблюдающим сущность своего собственного мышления. Почти ко всему циклу проведенных вюрцбуржцами экспериментов относятся слова Бюлера, высказанные им по поводу работы Мессера. В ходе проведения опытов, пишет Бюлер, Мессер чувствовал себя в некоторой степени лишь редактором того, что высказывали его испытуемые Кюльпе и Дюрр4. С точки зрения объективного подхода к психике ретроспективный отчет о том, какие мысли вызвал у человека раздражитель, вполне допустим. Но этот отчет представляет собой сырой материал, который может служить подсобным средством для восстановления хода психических процессов. Поэтому полученные вюрцбуржцами факты представляют определенный интерес. Однако при отсутствии хотя бы предварительной теории мышления отчеты самонаблюдения могут принести лишь крайне разрозненные, отрывочные и случайные данные об осознавании человеком объектов своего мышления, как это и произошло в Вюрцбургской школе.
Выявление того, что человек не осознает механизмов своего мышления, заставило представителей Вюрцбургской школы признать, хотя и в скрытой форме, неадекватность интроспективного метода задачам исследования мышления. Так, Ах провел специальную серию экспериментов с загипнотизированными. Инструкция, даваемая им испытуемым, содержала определенные задания, а также приказ забыть все, что говорилось во время сеанса. Оказалось, что хотя люди и не помнили инструкции, а следовательно, и задания, они решали задачи в соответствии с ним. В результате таких фактов Ах, Бюлер и Кюльпе пытались использовать данные ретроспективного самонаблюдения лишь как материал для анализа и обработки, а не как зеркало, в котором точно отражается вся мыслительная деятельность. Именно в этот период Бюлер подверг критике «метод редактирования» отчетов испытуемых. Экспериментаторы пытались также опираться в своих выводах не только на словесные описания переживаний испытуемых, но на соотношения «раздражений» и реакций подопытных лиц. Однако этот метод опосредствованного исследования был настолько чужд всей интроспективной психологии, что использовался он крайне неумело.
По мере развития экспериментальных исследований, философские позиции Вюрцбургской школы изменились: махизм уступил место феноменологии Брентано и Гуссерля. Опыты показали, что у человека существуют такие формы познания, которые находятся в ином отношении к объектам, нежели ощущения и восприятия, что у человека может быть знание сущности предметов, не облеченное в чувственно-наглядную форму. Эти факты пришли в противоречие с позитивизмом Маха, сводившим все переживания человека к ощущениям и их совокупностям. В опытах обнаружилось также, что у людей существуют своеобразные переживания действий, совершаемых в уме. Требовалось новое философское осмысливание полученных результатов. Такое осмысливание вюрцбуржцы нашли в философии Э. Гуссерля.
Гуссерлианская феноменология была удобна тем, что допускала новое истолкование фактов, не выходившее, однако, за пределы психологии сознания, и в то же время эта новая философия не была чем-то принципиально отличным от позитивизма Маха. Это открыто признавал и Гуссерль. Если позитивизм, писал он, утверждает, что все науки должны основываться на абсолютно свободном от всяких предубеждений, конструкций, теорий непосредственно данном, «позитивном, тогда мы являемся истинными позитивистами»5.
Гуссерль считал собственную систему взглядов близкой как позитивизму Юма, так и позитивизму Маха. Хотя он и подвергал критике махистский «принцип экономии мышления», но тем не менее неоднократно указывал, что именно Мах своим «анализом ощущений» подготовил путь феноменологическому методу. Различие же между «новым позитивизмом» и точкой зрения Гуссерля заключалось в следующем. Согласно Маху, «непосредственно данным» являются лишь ощущения, т. е. чувственные элементы сознания. Гуссерль же утверждает, что «феноменами» сознания являются и сущности вещей, что путем феноменологического анализа сферы чистого опыта только и возможно постичь суть предметов. В этом положении вюрцбуржцы нашли выход для своих поисков определяющей характеристики мышления. Вначале оно было охарактеризовано в Вюрцбургской лаборатории как совокупность особых состояний сознания, лишенных чувственно-наглядного содержания. Затем появилось определение мышления как «знания». И лишь в последней обобщающей работе Кюльпе, написанной под явным влиянием Гуссерля, было выдвинуто положение о том, что мышление по-иному относится к объектам, нежели ощущения и восприятия, что мышление есть познание сущности предметов, а не только их внешних качеств.
Следует, однако, подчеркнуть, что Это последнее направление было порождением интроспективной психологии сознания, основанной на позитивизме Маха. Результаты экспериментов, однако, пришли в противоречие с этими исходными теоретико-философскими основами. Вследствие этого и возникли попытки некоторых из представителей Вюрцбургской школы сопоставить итоги своих исследований с иной философской системой, противопоставляющей себя «атомистическому» и статическому сенсуализму интроспективной психологии.
Проблема без?бразной мысли.
Исследования Вюрцбургской школы были направлены, во-первых, на поиск особых элементов мышления, их определение и классификацию и, во-вторых, на изучение динамики мышления, его детерминации.
Поиск особых «элементов» мышления был обусловлен всем теоретическим контекстом, в котором начала формироваться Вюрцбургская школа. Психология того времени одну из своих главных задач видела в выявлении основных единиц психики. Такое стремление к выделению элементарных аналитических единиц наблюдалось во всех областях науки. В физике и химии господствовало понятие атома и элемента. В биологии была открыта элементарная единица — клетка. Строя свои системы по типу других более развитых наук, Вундт и Титченер основными единицами психики считали ощущения, образы (представления) и чувства. Опыты представителей Вюрцбургской школы обнаружили невозможность уложить все богатство психической жизни человека в эту метафизическую схему независимых друг от друга статических единиц. Оказалось, что человек осознает отношения и взаимосвязи между окружающими его предметами, экспериментальными действиями и собственными мыслями. Истолковывая эти данные с позиций психологии сознания, представители Вюрцбургской школы по существу все виды отношения свели к отношениям между мыслями и психическими состояниями, объявив «переживания отношений» основными элементами мышления, лишенными чувственно-наглядного характера.
Отправным пунктом в формировании теории Вюрцбургской школы явилось «качественное исследование ассоциаций» А. Майером и И. Ортом. Они пришли к заключению, что в психике человека существуют особые элементы, лишенные всякого сенсорного содержания, но тем не менее переживаемые вполне отчетливо. «Все эти явления, — пишут авторы, — несмотря на их часто совершенно различное качество, мы объединяем вместе под названием состояний сознания»6.
В этом исследовании состояния сознания рассматриваются лишь как новые элементы психической жизни вообще, и вопрос о мышлении еще не ставится.
Указания на переживание подобных состояний сознания содержатся также в труде К. Марбе, посвященном исследованию психологической природы суждения7.
В группу состояний сознания Марбе отнес переживания сомнения, неуверенности, ожидания, удивления, согласия, узнавания, а также чувства напряжения и расслабления, описанные еще Вундтом.
Принципиальный шаг к сближению этих «состояний сознания» с мышлением сделал Ах, выделив из их недифференцированной массы обширную группу ненаглядных переживаний, охарактеризованных им как знание. Это знание относилось не к единичному предмету, но к сложным отношениям, существующим в экспериментальной ситуации. В него входили инструкции, отношения последовательности между раздражением и ответом и т. д. Для обозначения таких не наглядно данных знаний Ах ввел новый термин «Bewussthteit», который можно перевести как «знаемость» или «осознание». «Мы обозначаем, — пишет он, — это присутствие не наглядно данного знания как «знаемость»8. Иногда эта знаемость сопровождается наглядными представлениями или отрывочной внутренней речью. Ах, однако, отрицает, что ощущения, представления или речь имеют существенное значение для не наглядных знаний.
Анализируя понимание испытуемыми различных текстов, Ах указывает, что сложный и абстрактный текст легко понимается, хотя у читателя возникает при этом небольшое количество наглядных представлений. Эти данные Ах пытается объяснить тем, что словесные раздражения благодаря возбуждению репродуктивных тенденций приводят в состояние готовности определенный круг представлений, которые ассоциативно связаны с действующими раздражениями. Такое состояние переживается как понимание значения или смысла прочитанного. Физиологической основой этого процесса Ах считает возникновение возбуждения «в проводящих путях коры головного мозга». Чем сильнее степень возбуждения репродуктивных тенденций, тем ярче возникает переживание знаемости. Если возбуждение идет к центрам органов чувств, человек (начинает феноменологически характеризовать свои переживания как представления. «Мы обозначаем поэтому знаемость, — заключает Ах, — как растущую функцию таких достояний возбуждения репродуктивных тенденций»9.
Так же понимает не наглядно переживаемое знание и Мессер, который давал своим испытуемым гораздо более сложные интеллектуальные задания, нежели Ах. В своих отчетах испытуемые сообщали, что очень часто они понимают фразы и значения слов без каких-либо представлений. Мессер на этом основании сделал вывод о существовании у человека неформулированной мысли, которая якобы не нуждается ни в образах, ни в словах. Такая мысль, по его мнению, занимает промежуточное место между совершенно не сознаваемыми и более или менее полными, развернутыми, выраженными в словеснообразной форме и осознаваемыми мыслями.
Мессер, может быть, более, чем другие представители Вюрцбургской школы, раскрывает содержание мыслей как переживание различных отношений. Он выделяет сознание пространственных и временных отношений, причинных связей и отношений соответствия. Кроме того, в особые группы им выделяются сознание логических отношений, сознание отношений между объектом и субъектом и ряд других. Все эти переживания Мессер считает не наглядными элементами психической жизни. Сохраняя за ними характеристику знания. Мессер первым из представителей Вюрцбургской школы предлагает называть их не «состояниями сознания», а мыслями (Gedanken). «Полезный предварительный собирательный термин «состояние сознания» сделал свое дело, — пишет он, — и нам кажется целесообразным заменить его выражением «мысли»10. Вводя этот термин, Мессер основную характеристику мыслей видит в отсутствии у них чувственно-наглядного содержания.
Положение Мессера о безобразных мыслях как основных элементах мышления человека стало основой работы Бюлера, первая часть которой уже носит название «О мыслях»11. Экспериментальный материал Бюлера состоял из цикла фраз типа афоризмов и парадоксов. Бюлер более четко, нежели Мессер и Ах, отделил мысли как не наглядные знания от таких состояний сознания, как сомнение, удивление, неуверенность и т. п. Он поддерживает и дальше развивает положения Мессера о «мыслях» как основных носителях мышления, отрицая связь с мышлением представлений. «То, что так фрагментарно, спорадически, совершенно случайно выступает как представления в наших переживаниях мышления, — пишет он, — не может быть принято за носителя прочно связанного и непрерывного содержания мышления... только мысли могут рассматриваться в качестве существенных элементов наших переживаний мышления»12. Бюлер специально оговаривает, что и речь в любой ее форме не является необходимым условием мышления. «Мы должны еще раз особенно подчеркнуть, — пишет он, — что и внутренняя речь, т. е. оптические, акустические или моторные представления слов, вовсе не могут рассматриваться как необходимые сопутствующие явления в остальном не наглядных мыслей»13. В отличие от Аха и Мессера, которые рассматривают не наглядное знание как этап в развитии мысли, Бюлер считает, что истинное, глубокое, постигающее мышление всегда совершается без образов и слов. Появление же внутренней речи, по его мнению, есть признак «ухудшения» мысли, отмечающийся в проблемных для испытуемого ситуациях, когда задерживается правильный ответ. «Насколько я могу судить по собственному самонаблюдению, — пишет Бюлер, — внутренняя речь выступает главным образом тогда, когда человек ставит себе задачу, предлагает вопросы или когда стремится фиксировать или привести в порядок мысли с тем, чтобы выразить их для себя или другого. С этим согласуются и результаты протоколов, которые говорят о внутренней речи в первую очередь тогда, когда испытуемый не подготовлен к задаче в том виде, как она поставлена, когда он должен переформулировать ее для себя или разбить ее на части»14.
Это положение Бюлера уже заключает в себе то противопоставление проб и ошибок внезапным разумным решениям, которое стало столь характерным для гештальтистской теории мышления. По мнению Бюлера, процесс переформулировки и анализа задачи — это более низкая форма мышления, протекающая в речевой форме и принципиально отличающаяся от истинного нечувственного мышления. Сходство этого и ряда других положений Бюлера с гештальт-психологией не случайно. Его взгляды развивались в направлении именно этой психологической школы. Ее ревностным адептом Бюлер и стал в конце концов15.
Пытаясь дать классификацию «мыслей», Бюлер приходит к заключению о существовании трех их типов. Первый тип он называет сознанием правила. К следующему типу мыслей относится «сознание отношений» между идеями и понятиями, содержащимися в предъявленных фразах. В качестве третьей формы мыслей Бюлер выделяет интенции, определяя их как «комплексные воспоминания»16.
Подводя итог проведенных исследований, руководитель Вюрцбургской лаборатории Кюльпе считает доказанным «существование такого содержания сознания, которое не зависит от наглядности, т. е. наличность у нас мыслей в узком смысле слова»17. Пытаясь осмыслить полученные результаты с позиций гуссерлианства, к числу не наглядных элементов он добавляет еще осознавание некоторых операций умственной деятельности человека, «актов» его мышления. «К числу явлений, чувственно несозерцаемых, — пишет он, — относится не только то, что мы сознаем, мыслим или то, о чем думаем, с их свойствами и отношениями, но также самая сущность актов суждения и многообразное проявление нашей деятельности, функции нашего активного отношения к данному содержанию сознания, именно группировка и определение, признание или отрицание»18.
Итак, в ходе исследований у представителей Вюрцбургской школы происходило постепенное изменение содержания понятия «элементов мышления». Вначале преобладала его малосодержательная, скорее отрицательная характеристика—не наглядных переживаний человека. Затем в определение стали входить Другие черты элементов мысли — более содержательные, относящиеся к «предметному» их содержанию. Но в соответствии с более или менее последовательными гуссерлианскими позициями под «предметным» содержанием вюрцбуржцы понимают и идеальное и объективную действительность. Поэтому переживание отношений между мыслями у них уравнивается с переживанием пространственных и временных отношений между физическими объектами и экспериментальной ситуацией.
С философской стороны эволюция содержания понятия «элементов мышления» означала отход вюрцбуржцев от позиций махизма и укрепление взглядов, родственных феноменологии Гуссерля. Отождествив содержание не наглядных переживаний со «знанием», вюрцбуржцы исключили из этого «знания» все образы и представления. Они, таким образом, оторвали мышление от чувственной ступени познания. Этот отрыв был закреплен в работе Кюльпе, подводящей итог проведенных исследований19. По мнению Кюльпе, мышление есть особый познавательный процесс, дающий человеку знание о вещах в себе, как они существую? независимо от восприятия. В представлениях же и в восприятии, по словам Кюльпе, объект всегда видоизменяется. Представление звука органа, поясняет Кюльпе, является качественным преобразованием раздражения, заключающегося в колебаниях определенного тела и воздуха вокруг него. Мышление же позволяет схватить сущность раздражителя, как он существует «в себе», перепрыгнуть, так сказать, через искажающую завесу восприятий и представлений. «Мышление, по-видимому, — заключает Кюльпе, — способно воспринимать первое (колебания воздуха. — Л. А.), а равно и второе (представление звука. — Л. А.) одинаково хорошо, не подвергая изменению самый объект. Звук органа остается звуком органа и при том условии, если я лишь мыслю о нем; колебание воздуха, если направить на него мышление, доступно пониманию совершенно одинаково с тем, как это физическое явление описывается в физике»20.
Верное положение о том, что лишь мыслительная деятельность может обеспечить знание сущности вещей, вюрцбуржская теория мышления абсолютизирует, включая его в рамки идеалистической философии феноменализма. Теоретической основой рассуждений Кюльпе о мышлении является предположение, что существует мир «оголенных сущностей», вещей в себе, которые и являются объектом мышления. Эти «сущности» лишь внешним образом соединены с «явлениями», которые даны человеку в восприятиях и представлениях, они — лишь обманчивая видимость предмета, искажение его природы. Такое положение уже было заложено в первых работах Вюрцбургокой школы, лишивших «элементы мышления» всякой связи с ощущением и восприятием Кюльпе лишь заострил этот тезис, объявив восприятия и представления стеной между человеком и миром сущностей, через которую проникает мышление.
Делая выводы о том, что мышление не связано ни с речью, ни с чувственным познанием, вюрцбуржцы ссылаются на результаты своих экспериментов. Но эти результаты являются лишь артефактами — следствиями неадекватного метода исследования мышления. Путем интроспекции действительно невозможно уловить чувственную основу мышления Для экспериментального установления связи мышления с речью понадобилось развитие электромиографической и электроэнцефалографической техники. С ее помощью в настоящее время установлено, что при какой-либо умственной работе с мышц языка можно записать электрические потенциалы. Изменения электрической активности происходят также в той части коры больших полушарий головного мозга, куда поступают обычно раздражения с мышц языка и гортани. Эти факты убедительно доказывают, что мышление человека имеет речевую природу.
Положение Вюрцбургской школы относительно существования безобразной мысли привлекло большое внимание психологов. Проблема не наглядных элементов психики была на протяжении ряда лет предметом острой дискуссии между представителями различных психологических направлений. Эта дискуссия сыграла важную роль в развитии психологии, ибо в ходе ее с полной очевидностью обнаружилась полная несостоятельность интроспективного метода исследования психики. Дискуссия не привела и не могла привести к победе, ни противников, ни сторонников Вюрцбургской школы, ибо обе стороны пользовались одним и тем же негодным оружием — интроспективным методом.
Вскоре после начала работ Вюрцбургской школы к аналогичным выводам пришли еще два крупных психолога, причем эти заключения были сделаны ими независимо от вюрцбуржцев. Одним из психологов был французский ученый Альфред Бине, другим — американец Роберт Вудвортс.
В результате экспериментального изучения интроспективным методом мышления детей (13 и 14 лет), афатиков и имбецилов Бине пришел к выводу о существовании мыслей без образов и слов. Именно он и назвал «мыслями» эти особые переживания, во время которых испытуемые не могли осознать ни их словесного оформления, ни образного сопровождения. Впервые положение о существовании «мыслей» как безобразных элементов психики было высказано Бине еще в 1903 г.21 Мессер, вводя термин «Gedanken», вытеснивший вскоре выражение Bewusstheit, прямо ссылается на Бине. В выводах последнего, однако, ничего не говорится об отсутствии в процессе мышления мышечных ощущений, которым последующие психологи придавали важнейшую роль в осуществлении мыслительной деятельности. Представители же Вюрцбургской школы специально подчеркивают, что в случае «без?бразной мысли» их испытуемые не могли осознать никаких следов мышечных ощущений.
Положение о наличии у человека безобразной мысли высказал также Вудвортс в своих статьях «Причина произвольного движения» и «Безобразная мысль», написанных в 1906 г. Он утверждает, что «образность является лишь одеждой мысли и что обнаженная мысль полностью способна делать свою работу»22. Главным содержанием безобразной мысли Вудвортс считал различные отношения. В отличие от Вюрцбургской школы он, однако, признает существование отношений в окружающем человека мире. Сознание этих отношений возникает у человека в результате необходимости приспособить к ним свое поведение.
В то же время антисенсуалистическая теория безобразной мысли вызвала резкую критику многих психологов, придерживавшихся деления психики на образы, ощущения, чувства и акты воли. Как и следовало ожидать, одним из первых против теории Вюрцбургской школы выступил Вильгельм Вундт23. Основной огонь его критики был направлен против методики проведения экспериментов в Вюрцбургской лаборатории, не удовлетворявшей, по мнению Вундта, требованиям, предъявляемым к научной постановке эксперимента.
К критическим замечаниям Вундта присоединился Титченер.
В лаборатории Титченера был произведен ряд экспериментов, основным методом которых была, разумеется, интроспекция. В одном из опытов24 исследовалось состояние сознания, называемое ожиданием. Методика состояла в предъявлении последовательно ряда раздражителей. Сообщая о своих переживаниях, испытуемые говорили об ожидании появления стимулов. Так же, как участники опытов Вюрцбургской школы, испытуемые Корнельской лаборатории отмечали лишь эпизодическое появление наглядных образов. Но в отличие от первых, все они без исключения указывали на ощущения напряжения мышц, задержку дыхания, «установку» органов чувств в период ожидания. На основе этих данных самонаблюдения экспериментатор пришел к заключению, что сознание ожидания и есть кинестезические ощущения.
В другом опыте, выполненном Кларком25 испытуемые должны были понимать различные предложения и слова, после чего экспериментатор фиксировал их отчет о переживаниях во время опыта. В этом опыте большинство испытуемых также сообщало о вербальных, зрительных и кинестезических ощущениях и представлениях, исчерпывающих их переживания.
Таким образом, оказывалось, что интроспективные эксперименты каждый раз подтверждали теоретические позиции тех, кто их проводит. Экспериментаторы при этом не имели никаких средств для контроля и объективной проверки результатов опытов — данных самонаблюдения. Предлагаемые некоторыми психологами критерии надежности результатов интроспекции оказывались совершенно ненадежными. Так случилось с предложенным Бюлером26 критерием «имманентной непротиворечивости ряда высказываний». Если возможно, пишет он, из большого числа опытов над различным мыслительным материалом и с различными задачами выводить некоторые общие положения, то это может служить основанием для вывода о том, что эти положения до известной степени выражают действительное положение вещей. Оказалось, однако, что, пользуясь этим критерием, противники и сторонники Вюрцбургской школы приходили к прямо противоположным выводам: показания самонаблюдений оказывались непротиворечивыми лишь внутри каждого из борющихся направлений.
Оценивая причины различий в показаниях испытуемых, можно с большой долей вероятности отнести разницу за счет различного доэкспериментального обучения испытуемых школе Вундта — Титченера и Вюрцбургской школе. Значимыми считались отчеты о самонаблюдении лишь тех испытуемых, которые до этого подвергались не менее, чем 10000 опытов. В экспериментах при этом участвовали, как правило, психологи, работавшие в данном направлении. Во время предварительных опытов у них вырабатывалось умение осознавать именно то, что отвечало их теоретическим взглядам. Такая избирательная установка или «задача» самими испытуемыми не осознавалась (это было убедительно показано в опытах Вюрцбургской школы), но определяла результаты экспериментов.
Противоречивость результатов и невозможность объективной проверки данных самонаблюдений вызвала разочарование психологов-экспериментаторов в интроспективном эксперименте. В главе «Исследование психологии мышления в капиталистических странах» уже приводились высказывания психологов, считающих, что бесплодный спор вокруг безобразной мысли явился одним из важных факторов, подорвавших престиж интроспекции в психологическом эксперименте. Наиболее широко этот спор развернулся накануне выступления Уотсона со своей бихевириостической платформой и, несомненно, подготовил почву для распространения поведенческих идей среди психологов.
Каково же значение Вюрцбургской теории безобразной мысли в общем развитии психологии мышления?
Эта теория представляет собой попытку преодолеть господствовавшее в то время деление психических явлений на ощущения, образы, чувства и акты воли.
В круг метафизически понимаемых познавательных элементов психики, таких, как ощущения, восприятия и представления отдельных изолированных объектов, представители Вюрцбургской школы попытались ввести новые элементы — осознавание значений и отношений. Привлечение внимания психологов к факту переживания отношений является исторической заслугой Вюрцбургской школы. Ограничившись констатацией того, что переживания отношений лишены сенсорного характера, вюрцбуржцы не поставили вопроса о том, откуда же берутся у человека такие переживания, толкуемые ими как знания. Впрочем, с позиций психологии сознания, отрывающей психику от деятельности человека и окружающего мира, ответ на этот вопрос может быть дан лишь в духе априоризма. Сами вюрцбуржцы этого вывода не сделали, но несомненно, что он имплицитно содержится в их основных положениях.
Центральное положение Вюрцбургской школы о том, что абстрактно-логическое мышление качественно отлично от ощущений и восприятий и что у человека существует не наглядное, или безобразное, знание, следует признать правильным. Но в рамках Вюрцбургской школы оно означало метафизический отрыв мышления от его чувственной основы. Однако не менее метафизической была и позиция противников этой школы (Вундта и Титченера), попытавшихся стереть качественное отличие мышления от других форм познавательной деятельности.
Означает ли, что признание правильности сформулированного выше положения есть тем самым признание существования у человека не наглядного знания? Да, несомненно, означает. Ведь никакое, даже самое общее, представление не может исчерпать содержание таких понятий, как «бытие», «сущность», «материя», «действительность» и сотни других, намного более простых, таких как «зверь», «животное» и т. д.
Человек имеет знание о таких объектах, которые вообще невозможно представить (скорость света, например). Но признание существования не наглядного знания (не могущего, конечно, существовать без языка) отнюдь не означает, что оно не связано со своей чувственной основой. Не наглядное знание, понимаемое как абстрактное мышление, формируется лишь на основе чувственной ступени познания. Но это положение очень мало продвигает вперед трудную и до сих пор неразработанную проблему о предметном содержании абстрактных категорий мышления. Лишь решение этой проблемы позволило бы преодолеть ложную альтернативу, созданную противниками и сторонниками Вюрцбургской школы: либо признать, что все мышление состоит из связи представлений, и тем самым растворить его в чувственном познании, либо признать его специфику и тогда полностью оторвать от чувственных элементов. Обе постановки вопроса неприемлемы. Проблема в настоящее время может формулироваться лишь следующим образом: как конкретно связано абстрактное знание со своими чувственными корнями? В каком отношении оно находится к объективной действительности, какие свойства и отношения, какие стороны объектов оно отражает? Каково, иначе говоря, его предметное содержание? И, наконец, какова его структура? Разработка этой проблемы остается и поныне задачей философии и психологии. Постановка ее Вюрцбургской школой явилась вкладом в проблематику психологической науки.
Анализ механизма мышления.
Проблема «не наглядных элементов» мышления была первой проблемой, поставленной Вюрцбургской школой. Значительно позднее ее представителями был предпринят анализ детерминации мыслительной деятельности, направленный на доказательство того, что с позиций ассоциационизма невозможно «объяснить процесс мышления, что кроме механизма ассоциаций существуют другие, не менее важные механизмы, обусловливающие упорядоченный и целенаправленный ход мышления.
Постановка проблемы механизмов процесса мышления и предложенное вюрцбуржцами ее решение имеют особое значение для проблемы мышления в психологии. В этих исследованиях Вюрцбургской школы в первый раз в истории психологии была выделена специфика мышления как процесса решения задачи.
В результате постановки этой проблемы, в Вюрцбургской школе впервые в отчетливой форме была заложена основа для разделения умственной деятельности человека (как деятельности в уме) и собственно процесса его мышления. Возможно, что точнее этот шаг можно было бы выразить как выделение из широкого плана умственной деятельности более узкой сферы мыслительной деятельности как специфического процесса решения задачи. Характеристика мышления как не наглядного знания относилась к умственной деятельности вообще. Подчеркивание же роли задачи, вопроса в детерминации движения мыслительного 'процесса относилось к определению мышления как особой формы умственной деятельности — как процесса решения задач.
Впервые понятие задачи было выдвинуто Ваттом. В его работах исследуется вопрос о влиянии задачи на процесс мышления. Как можно судить по контексту его рассуждений. Ватт под «задачей» понимает превращение даваемых испытуемым инструкций в самоинструкции. Эти самоинструкции или задачи начинают функционировать в мышлении человека, определяя избирательный его характер. Последовательное движение мышления при этом выглядит следующим образом. Слово-раздражитель актуализирует ряд репродуктивных тенденций — нечто вроде операций памяти, имеющих в своей основе механизм ассоциаций. Эти репродуктивные тенденции вызывают появление в сознании человека большого количества слов, понятий и знаний, ассоциативно связанных в результате прошлого опыта со словом-раздражителем. Значительная часть этих актуализированных элементов сознания не имеет никакого отношения к выполнению полученной испытуемым в данной ситуации инструкции. Необходим какой-то дополнительный механизм, избирательно действующий на воспроизведенные ассоциации. Его роль и выполняет «задача», или самоинструкция испытуемого, в результате которой одни ассоциации усиливаются, а другие тормозятся.
Ватт обнаружил, что в начале эксперимента испытуемый несколько раз повторял задачу про себя, но затем это проговаривание исчезало, и задача вообще переставала осознаваться. Несмотря на это. Ватт приходит к заключению, что задача продолжает действовать и обусловливает появление правильных ответов, которые самим человеком переживаются как непроизвольные.
Характеристика мышления как процесса решения задачи уже используется Бюлером в качестве основы его исследований. Отказываясь дать сколько-нибудь полное определение мышления, Бюлер считает необходимым и достаточным для этого задать человеку вопрос, на который тот обязательно должен ответить. Вопрос вызывает возникновение в уме человека задачи, решение которой и составляет суть мышления. Но Бюлер отказывается исследовать, как он выражается, «диалектику мышления», ограничивая свою задачу поисками не наглядных элементов и их подробной характеристикой.
Из всех представителей Вюрцбургской школы лишь Ах попытался дать более детальный анализ механизмов мыслительной деятельности. Мало дифференцированное понятие «задачи» Ватта Ах разлагает на две части, вводя новые понятия «детерминирующих тенденций» и «представления цели».
Особенно важно утверждение Аха о том, что человек не осознает собственной мыслительной деятельности, операций и механизмов своего мышления. Это утверждение объясняет, почему Ах в своих выводах вынужден отступить от общепринятого в Вюрцбургской школе приема простого «редактирования» высказываний испытуемых.
Такой метод ничего не может дать при исследовании механизмов мышления. Однако вюрцбуржцы не владеют иным методом анализа полученных данных. Поэтому работа Аха производит странное впечатление на современного психолога. Выводы о механизмах мышления в ней излагаются вне связи с огромным количеством приводимых до этого протоколов, содержащих ретроспективный отчет о данных самонаблюдения. Это обстоятельство побуждает некоторых современных психологов говорить о неряшливости некоторых работ Вюрцбургской школы, о хаотичности изложения.
Хамфри посвящает специальный раздел «беспорядкам в изложении Аха». Он указывает, что вывод Аха о детерминирующих, тенденциях как главном механизме мышления совершенно не подготовлен. В главе, носящей название «Детерминирующие тенденции. Осознавание», содержится положение, что исследования, описанные в предыдущих параграфах, делают необходимым понятие детерминирующих тенденций. «Это утверждение, — пишет Хамфри, — неожиданно для читателя, потому что детерминирующие тенденции были упомянуты ранее лишь в одном месте и то почти случайно, в ходе высказывания о том, что действие воли не обязательно «должно быть дано как сознательный опыт... Фактически, следовательно, понятие детерминирующих тенденций не является необходимым для описания экспериментов»27. Отмечая этот факт, Хамфри не вскрывает его причину, которая заключается в том, что Ах не мог непосредственно прочесть в отчетах самонаблюдения о механизмах мышления и вынужден был работать иным, непривычным методом, оставшимся за пределами изложения. Этот метод состоит в логическом конструировании, в результате сопоставления «раздражителей» и различных реакций испытуемого, некоторого механизма, опосредствующего воздействия на человека инструкций и демонстрируемых предметов.
Согласно теории Аха, механизм мышления представляется следующим образом. В результате полученной инструкции действовать определенным образом при появлении указанного раздражителя, у человека образуется представление цели. От последнего исходят специфические влияния, называемые детерминирующими тенденциями. Ах точно не раскрывает, какую природу имеют эти тенденции, но некоторые его высказывания дают основание предполагать, что в своей основе они являются репродуктивными. Так, вводя понятие представления цели, Ах говорит о репродуктивных тенденциях, соответствующих значению, которое имеет представление цели. Об их своеобразии можно лишь строить предположения. Судя по контексту, наиболее вероятным может быть следующая гипотеза. Детерминирующие тенденции проистекают не непосредственно от образа, цели, но от значения, которое имеет для испытуемого этот образ. Ведь для Аха, как и любого другого представителя Вюрцбургской школы, образы не являются элементами мышления. Непосредственно перед разъяснением действия детерминирующих тенденций идущих от переживания цели, Ах указывает, что образы «есть знаки, наглядные символы осознавания значения»28. Таким образом, можно предполагать, что детерминирующие влияния идут от значения цели. Они направляются, по словам Аха, на представление того раздражителя, который должен появиться. Этот последний в теории Аха называется соотносящимся представлением. Детерминирующие тенденции, следовательно, приводят в связь два представления — представление цели и образ ожидаемого раздражителя. Эту связь Ах характеризует следующим образом: «Формирование такого рода отношений между представлением цели и соотносящимся представлением мы называем намерением»29. Человек, по мнению Аха, может иногда осознавать представление цели и намерение. Но по большей части они совсем не переживаются человеком. Детерминирующие же тенденции всегда действуют на уровне бессознательного. Давая заключительные определения детерминирующим тенденциям, Ах пишет: «Эти установки, действующие в неосознаваемом, исходящие от значения представления цели, направленные на приходящее соотносящееся представление, которые влекут за собой спонтанное появление детерминированного представления, мы обозначаем как детерминирующие тенденции»30.
Самым веским доказательством существования неосознаваемых детерминирующих тенденций Ах считает собственные опыты с испытуемыми в состоянии гипноза. Так, одному из загипнотизированных дается следующая инструкция: «Будут показаны две карточки с двумя цифрами. При предъявлении первой карточки вы должны назвать сумму чисел, после подачи второй — разность». После того как испытуемый проснулся, ему была показана карточка с числами 6/2. Взглянув на них, испытуемый произнес «восемь». Карточка с цифрами 4/2 вызвала у него ответ «два». На вопрос, почему он произнес слово «восемь», испытуемый ответил, что он испытывал настоятельную потребность сказать именно это слово.
Опираясь на подобного рода опыты, Ах пытается следующим образом разъяснить механизм действия детерминирующих тенденций. Появляющийся после инструкции раздражитель вызывает у человека ряд репродуктивных тенденций. Так, при демонстрации первой карточки по механизму репродуктивных тенденций могут актуализироваться ответы «три», «восемь», «четыре» и «двенадцать». Но в несознаваемой человеком инструкции содержался приказ «складывать». Идущая отсюда детерминирующая тенденция усилила лишь одну репродуктивную тенденцию и оттеснила все остальные. Это взаимодействие детерминирующих и репродуктивных тенденций и обусловило ответ «восемь», произнесенный вслух.
Делая все эти выводы, Ах не прибегает к данным интроспективного отчета своих испытуемых. Вернее, он ссылается на них лишь для доказательства, что человек не осознает механизма своего мышления. Действительно, испытуемые, даже не находящиеся в состоянии гипноза, сообщают, что результат, соответствующий инструкции, сразу появляется у них в .голове, без вспоминания правил и указаний.
Вводя понятие неосознаваемых детерминирующих тенденций, Ах отступает с позиций махистского позитивизма. В его теории эти тенденции выступают в виде сущности мыслительной деятельности, проявляющейся в самых различных формах; некоторые из них могут осознаваться самим человеком. Наиболее важной формой проявления действия детерминирующих тенденций является, по мнению Аха, так называемая детерминированная абстракция, т. е. отвлечение под влиянием задачи от одних сторон раздражителей, и восприятие, запоминание, осознавание других.
Детерминирующие тенденции далее могут появляться в сфере эмоций, в иллюзиях восприятия, в особом структурировании восприятия. Говоря языком гештальт-психологии, зрительный раздражитель распадается на фигуру и фон, где фигурой становится та часть раздражителя, на которую направляются детерминирующие тенденции.
В случае намерения складывать, цифры иногда воспринимаются как стоящие совсем рядом, при детерминации вычитать — сильно разведенными. Наконец, детерминирующая тенденция может проявляться в реакциях, причины которых сам испытуемый не осознает и отвечает, что ему почему-то захотелось сказать именно это слово или нажать кнопку таким-то пальцем. Таким образом, детерминирующие тенденции могут проявляться как в сфере восприятия, так и в сфере чисто моторных и словесных реакций.
Ах придает важнейшее значение детерминирующим тенденциям в осуществлении мыслительной деятельности. Именно они, по его мнению, придают мышлению целенаправленный характер, упорядочивают ход мысли. «Итак, мы видим, — заключает Ах, — что последействия, исходящие от детерминирующих тенденций, определяют упорядоченное и целенаправленное течение духовных явлений»31.
Механизм детерминирующих тенденций Ах противопоставляет механизму ассоциаций. По его мнению, если бы действовал лишь один последний механизм, то мышление человека представляло бы собой причудливые цепи представлений.
Несводимость детерминирующих тенденций к ассоциациям Ах пытается доказать тем, что эти тенденции обусловливают образование новых ассоциаций. Так, при выполнении инструкции реагировать определенным образом на предъявляемую карточку у испытуемого образуется ассоциация между этой реакцией и никогда ранее не воспринимавшейся карточкой. Другим примером могут служить опыты, в которых испытуемые должны были подбирать рифму или аллитерацию к появившимся на карточке слогам. Отвечая на слог «меф» другим слогом «леф» или на «бид» слогом «лид», испытуемые тем самым ассоциировали эти ранее не связанные друг с другом слоги.
Таким образом, вюрцбургская теория мышления постулирует существование двух основных механизмов мыслительной деятельности — ассоциаций и детерминирующих тенденций. Это положение означает, что по существу Вюрцбургской школе не удалось преодолеть ассоциативную доктрину умственной деятельности. Она лишь дополнила эту доктрину, введя новое понятие. Однако вюрцбуржцам так и не удалось доказать, чем же принципиально этот механизм отличается от механизма ассоциаций, от репродуктивных тенденций. Ватт и Ах нередко даже определяют детерминирующие тенденции как «наисильнейшие тенденции к репродукции», указывая тем самым лишь на количественное отличие этих последних от ассоциаций.
Несмотря, однако, на неясность содержания понятия детерминирующих тенденций, стремление представителей Вюрцбургской школы подчеркнуть исходящее из задачи влияние, регулирующее и контролирующее ход мышления, поставило перед психологами большую проблему механизмов детерминации умственной деятельности. Эксперименты этой школы указали на необходимость пересмотреть ассоциативную доктрину.
Этим, однако, не ограничивается значение работ Вюрцбургской школы для развития психологии мышления.
Прежде всего в психологию мышления прочно вошла данная этой школой в эмпирической форме характеристика мышления как процесса решения задач.
Вюрцбуржцы далее доказали, что недостаточно вопроса или задачи для функционирования мышления, для этого необходимо намерение ее решить. Подчеркивание этого мотивационного аспекта мыслительной деятельности шло в общем русле постепенного формирования с начала XX в. в психологии проблемы мотивации, до сих пор вытеснявшейся изучением простых познавательных процессов.
Большая проблема перед психологами возникла в связи с положением о мышлении как направленном и избирательном процессе. Проблема направленности с этих пор неизменно фигурирует вплоть до нашего времени в различных работах по психологии мышления. Ее поднимает с позиций гештальт-психологии Майер, над ней работают современные бихевиористы.
Содержание работ Вюрцбургской школы позволяет поставить еще два вопроса. Первый из них был уже обозначен как вопрос о не наглядном знании у человека. С позиций современной научной психологии его следует формулировать как вопрос о чувственных корнях и предметном содержании абстрактного мышления. Постановка второго вопроса диктуется общей оценкой исследований Вюрцбургской школы. Хотя задача работ определялась как изучение сущности мышления человека, в действительности эксперименты содержали материалы, показывающие, как человек осознает и вербализирует ход своего мышления. С этой точки зрения второй вопрос мог бы быть поставлен так: как открытые объективным путем закономерности умственной деятельности проявляются в сфере осознания человека. Приведем в качестве примера факты, конкретизирующие поставленную проблему.
Некоторые исследователи Вюрцбургской школы, особенно Мессер, показали, что при задании подыскать к данному понятию соподчиненное, испытуемые сообщали, что сначала им в голову приходило общее понятие, в которое входило понятие – раздражитель, и лишь потом они могли назвать другое понятие, соподчиненное вместе с первым более общему понятию. Значительный материал по этому вопросу содержится в работе Мессера32. Нельзя не сопоставить эти данные с результатами исследования обобщающей функции слова при помощи условнорефлекторной методики33.
Эти исследования показали, что между различными видовыми понятиями не существует прямых временных связей, но каждое из видовых понятий прочно связано с родовым. Отсюда становится логичным предположение, что переход от одного видового понятия к другому совершается через родовое понятие. Именно этот факт и нашел свое отражение в отчетах вюрцбуржцев.
Разумеется, речь идет отнюдь не о том, что результаты исследований Вюрцбургской школы должны пересматриваться или заново анализироваться в аспекте проблемы осознавания человеком своей умственной деятельности. Но эта проблема может быть поставлена в настоящее время, так как уже накоплено много сведений о закономерностях мыслительной деятельности человека.
Наконец, результаты экспериментов представителей Вюрцбургской школы и их выводы о существовании неосознаваемых детерминирующих тенденций, проявляющихся в различных реакциях, объективно оказались направленными против интроспективного понимания сознания. Действительно, интроспекционизм непременно предполагает отождествление сущности всякого психического процесса с проявлением ее в самонаблюдении. Предполагается, иначе говоря, что в интроспекции сущность и явления психики совпадают, что явления сознания в самонаблюдениях исчерпывают его сущность. Работы же Ватта и Аха показали, что одна из наиболее существенных характеристик умственной деятельности вообще не выявляется в самонаблюдении и может изучаться лишь опосредствованным путем. В экспериментах далее обнаружилось, что эта характеристика упорядоченности, целенаправленности и т. д. имеет множество проявлений в зависимости от конкретных условий умственной деятельности.
Несовместимость полученных результатов с исходными интроспективными позициями была осознана и некоторыми представителями Вюрцбургской школы, подвергнувшими пересмотру эти позиции. Особенно показательной в этом отношении явилась эволюция взглядов Аха. В своем труде «Об образовании понятий»34 Ах развивает идеи о необходимости генетического подхода к изучению мышления. Эти идеи Ах попытался осуществить, разработав для изучения образования понятий методику предъявления испытуемым ряда сходных фигур и регистрации реакций на них испытуемых. По этим реакциям Ах пытался заключить о процессах, составляющих механизм образования понятий. Тем самым Ах предпринял шаги к созданию объективной методики изучения определенной стороны мышления. Он, таким образом, отказался от интроспекционистского отождествления сущности всякого психического процесса с его проявлением в самонаблюдении. Так, постепенно практика экспериментальной работы, подрывая позитивизм интроспективной психологии, вызвала значительные сдвиги методологических позиций некоторых радикальных ее представителей.

Глава IV. Теория интеллектуальных операций О. Зельца.
Работы Зельца непосредственно продолжают и развивают идеи Вюрцбургской школы, направленные против ассоциативной теории мышления. Вюрцбуржцы, однако, не смогли преодолеть ассоцианистского понимания мышления и лишь дополнили его определенными новыми элементами. Теория же Зельца, если и не противоположна ассоциативной теории, тем не менее во многих существенных пунктах резко отличается от нее и преодолевает слабости этой последней.
Теория Зельца начала складываться в новый период развития психологической мысли, когда психология сознания начала сменяться психологией поведения. Значительные видоизменения претерпела также и психология сознания. Реакция против «атомистической» ассоциативной психологии с позиций целостности воплотилась в создание гештальт-психологии. Такой научно-теоретический контекст объясняет, почему уже первая работа Зельца, вышедшая в 1913 г., т. е. всего через три-четыре года после опубликования основного цикла работ Вюрцбургской школы, значительно отличается от теоретических установок этой школы. В этой и последующих работах Зельц принимает идею целостности психических явлений, но он отвергает развитие этой идеи в рамках гештальт-психологии. С его точки зрения, синтетические целостности действительно характерны для мышления. Они, однако, не даны изначально, а подготавливаются интеллектуальной деятельностью человека, являясь результатом мыслительной переработки материала предлагаемых человеку задач.
В теории Зельца, как в гештальт-психологии, понятие отношений — одно из центральных. Однако в отличие от представителей гештальт-психологии, понимавших отношения в духе нейтрального монизма, Зельц подчеркивает объективное существование предметных отношений, которые человек может лишь абстрагировать из комплекса раздражений. С точки зрения Зельца, вопрос о характеристике предметных отношений не является психологическим, поскольку они существуют в мире физических объектов, существуют «не через соотносящий акт сознающего субъекта, но совершенно независимо от того, замечает ли их какой-нибудь субъект»1. Зельц согласен, что могут быть и идеальные отношения. Но они непременно основаны на природе объективно данного. Этот выход за пределы психологии сознания является характерной чертой теории мышления Зельца.
Определение мышления как функционирования интеллектуальных операций, попытки соотнести строение моторных и интеллектуальных действий, рефлекторная характеристика связи условий задачи с операциями — все это свидетельствует о влиянии бихевиоризма. Но сознание остается для Зельца основной областью психологии. Вместе с тем он далек от мысли, что человек может осознавать все процессы своей мыслительной деятельности и сообщать о них в интроспективном отчете. Поэтому анализ Зельцем ретроспективных отчетов иной, нежели анализ представителей Вюрцбургской школы.
Организация эксперимента у Зельца принципиально не отличается от опытов Вюрцбургской школы. Но, продолжая тенденцию, выявившуюся в позднейших работах Вюрцбургокой школы (у Аха и Бюлера), Зельц не ограничивается «редактированием» полученных высказываний, а пытается их анализировать с точки зрения своей теории интеллектуальных операций.
Отход от чисто интроспективного понимания и исследования мышления Зельц считает своей принципиальной позицией и выдвигает «двойное методологическое требование — дополнить описательный (феноменологический) анализ 1) генетическим анализом и 2) функциональным анализом...»2
Генетический анализ реализуется Зельцем в попытках вскрыть, как происходит формирование того или иного результата мыслительной деятельности. Функциональный подход заключается в стремлении показать роль (функцию) каждого этапа интеллектуальной деятельности в детерминации последующих стадий и этапов.
Впервые в истории психологии мышления теория Зельца резко разделяет содержание умственной деятельности и собственно мыслительные операции. Основное внимание он уделяет анализу мыслительной деятельности человека. С этой точки зрения теорию мышления Зельца можно было бы назвать теорией интеллектуальных операций. Происходящие же в ходе мышления изменения того материала, над которым совершается умственная деятельность, выступают в работах Зельца лишь как фон для изучения операции. В этом отношении теория Зельца является антитезой психологии мышления гештальтистов.
Рассматривая мышление как познавательную деятельность, Зельц в качестве основных элементов мышления выделяет именно интеллектуальные, или мыслительные, операции. Вопрос же о не наглядных элементах мышления, имеющий центральное значение в исследованиях Вюрцбургской школы, занимает в работах Зельца второстепенное место.
Разработка вопроса о механизмах мыслительной деятельности, о составе и связи интеллектуальных операций является для Зельца тем фундаментом, на котором он пытается построить свою теорию продуктивного, или творческого, мышления. Зельц стремился преодолеть резкое, до предела заостренное противопоставление продуктивного и репродуктивного мышления гештальтистами, которые вообще исключили репродуктивные элементы из мышления, характеризуя его как приспособление к новым условиям без использования прошлого опыта. В противоположность этому, Зельц говорит не о репродуктивном и продуктивном мышлении, но о репродуктивных и продуктивных моментах в единой мыслительной деятельности.
Процессы репродукции, с его точки зрения, не являются пассивными, ассоциативными; они относятся к интеллектуальным операциям, которые не навязываются непроизвольно субъекту, но, напротив, активно им выполняются и нередко являются довольно сложными по своему составу. Репродуктивные процессы непременно включают и элементы продуктивности в жизни человеку очень редко приходится решать совершенно тождественные задачи. Поэтому при наличии задачи человек должен вспомнить какую-либо сходную. А для этого сначала необходимо «абстрагировать», как выражается Зельц, общую характеристику данной задачи и затем лишь, варьируя остальные части задачи, найти сходную с ней, решавшуюся раньше. Хотя человек может хорошо владеть операцией сравнения, тем не менее в результате этого актуализированного интеллектуального действия он приходит к установлению нового, неизвестного ему раньше отношения — отношения сходства между двумя данными задачами.
В свою очередь продуктивная сторона мышления непременно включает репродуктивные процессы. «Мы снова находим, — пишет Зельц, — те же интеллектуальные операции, которые образуют репродуктивное течение мысли, в качестве частичных процессов продуктивного мышления»3. По мнению Зельца, продуктивность в своей значительной части вытекает из применения уже известных операций и методов решения к новому материалу и связана с установлением новых связей, новых систем из известных интеллектуальных операций.
Анализ процесса решения задач.
В качестве основной и решающей фазы процесса решения задач Зельц выделяет самую первую его стадию: образование испытуемым из ряда «раздражений», данных экспериментатором, собственно задачи, «общей задачи», по выражению Зельца. Когда экспериментатор называет предлагаемый им комплекс раздражений задачей, это еще не означает, что этот комплекс становится задачей и для испытуемого. Этот последний должен подвергнуть интеллектуальной обработке данный материал. Основным содержанием такой обработки является вычленение «предметных отношений» между частями имеющегося материала, установление их взаимозависимостей. Весь процесс носит не репродуктивный, но продуктивный характер. В конце концов он приводит к образованию проблемного комплекса, в котором вычленены характеристики известного, определено место неизвестного, искомого и выявлены отношения между данным и искомым.
Обычно вюрцбуржцы и их последователи под «задачей» понимали вопрос или требование, содержавшиеся в предлагавшихся испытуемым заданиях («Сцена. Найдите родовое понятие»). Далее предполагалось, что эта задача должна обусловить выбор одной из ряда связанных со словом-раздражителем ассоциаций. Зельц считает такое понимание задачи не выходящим за рамки ассоциативной теории. С его точки зрения, требование задания является задачей лишь в узком смысле этого слова. Для осуществления же решения необходимо, чтобы требование задания и слово-раздражитель образовали «общую задачу» и стали частями единого проблемного комплекса, образование которого из частей задания предполагает установление отношений между ними. Это подчеркивание отношений внутри комплекса отличает теорию Зельца от теории констелляций. В этой последней, строящейся на ассоциативных позициях, все внимание уделялось лишь роли компонентов, которые были внешними по отношению друг к другу.
Теория констелляций предполагала, что каждое слово или предмет вызывает у человека ряд ассоциаций — безотносительно к тому, имеется ли при этом какая-либо задача или нет. Эта последняя могла лишь усиливать некоторые из ассоциаций, как нечто внешнее по отношению к ним. С позиций же теории Зельца те или иные могущие называться ассоциациями реакции вызываются совместным действием задания и слова-раздражителя. Различие двух теорий особенно наглядно проявляется в разном толковании ими случаев ошибочных решений. Различные ассоциативные теории объясняют появление ошибочных реакций существованием идущих от слов-раздражителей репродуктивных тенденций. Если среди этих последних очень сильны те, которые противоречат содержанию задания, то они побеждают идущие от задачи детерминирующие тенденции и навязываются решающему как неверные решения. В отличие от этого теория Зельца причиной ошибок считает неполное или частичное воздействие задачи. Иначе это положение можно выразить так, что человек решает не ту задачу, которая в действительности ему предложена. Так, получив задание, найти к данному понятию родовое человек видоизменяет это задание. Он начинает искать нечто большее, более общее, не определяя это последнее как логически охватывающее. Поэтому на слово-раздражитель «звезда» испытуемый реагирует словами «небо» или «астрономия». Зельц подчеркивает, что правильная реакция может возникнуть лишь в результате полной действенности всех составных частей проблемного комплекса во всей совокупности связывающих его отношений.
Понимание Зельцем взаимоотношения задания и раздражителей, к которым это задание должно быть применено, явилось шагом вперед в развитии теории мышления, так как он попытался преодолеть противопоставление ассоциативных и детерминирующих влияний, столь характерное для Вюрцбургской школы и по существу не выходящее за рамки механистического ассоциационизма. Согласно ассоциативной доктрине, слово-раздражитель, фигурирующее как часть проблемной ситуации, могло якобы без влияния всякой задачи вызывать у человека ряд ассоциаций, так же как образование ассоциаций с данным словом не требовало влияния задачи.
Опыты по запоминанию рядов слов показали, однако, что без намерения запомнить никакие ассоциации между словами не образуются. Намерение в этом случае может рассматриваться как задача, которую ставит себе человек. Отсюда следует, что без влияния задачи не могла осуществляться и репродукция ассоциаций. С этой точки зрения образование проблемного комплекса, или по терминологии Зельца, общей задачи, должно пониматься как продукт взаимодействия двух задач — одной, более широкой, связанной с репродукцией ряда ассоциаций, имеющихся у слова-раздражителя, и другой, заключенной в требовании задания и конкретизирующей первую задачу. Таким образом, в теории Зельца содержится попытка построить неассоциативную теорию мышления. Но таковой ее можно считать лишь постольку, поскольку эта теория отвергает ассоциационистское толкование ассоциаций. Она, однако, не отрицает их роли и значения в психической жизни человека, подчеркивая лишь неразрывность ассоциаций и их движущих сил4.
Анализируя далее структуру общей задачи, Зельц суть проблемности видит в незавершенности комплекса, образующего задачу. Проблемный комплекс он сравнивает с незаполненным бланком или схемой, в которой находится брешь. В зависимости от вида задачи, брешь, обозначающая искомое, может занимать место либо компонента комплекса, либо отношения между известными компонентами. В первом случае неизвестный компонент должен быть найден, исходя из свойств данного раздражителя и отношения между ним и искомым предметом. Во втором случае отношение можно воссоздать, опираясь на свойства и характеристики данных предметов. Оформление общей задачи как раз и состоит, по мысли Зельца, в образовании определенной схемы, в которой искомый предмет характеризуется через то место, которое он занимает в комплексе.
Это понятие схемы позволяет Зельцу ввести в теорию решения задач весьма важное понятие антиципации. Антиципируется то, что неизвестно в задаче, то, что ищется. Обычно, пишет Зельц, об отсутствующей части проблемного комплекса говорят как о неизвестной, неопределенной. Но если бы искомая часть была действительно совершенно неизвестна, она не могла бы быть найдена. Неизвестное получает косвенное определение через свои отношения к известным предметам, к непосредственно определенным в задаче частям комплекса. Процесс образования общей задачи как раз и состоит, по мысли Зельца, в выявлении отношений между известным и искомым и появлении благодаря этому схематической антиципации свойств искомого компонента проблемного комплекса. «В результате антиципации отношений искомой составной части предметного отношения к уже известным составным частям, — пишет Зельц, — в сознании цели психологически выполняется косвенное определение искомого предмета»5. Обосновывая свое положение, Зельц пытается апеллировать к общим закономерностям раскрытия свойств предметов во всяком процессе познания. «Вообще, — пишет он, — свойством предметов является то, что они характеризуются, с одной стороны, через их свойства в узком смысле, а с другой — через их отношение к другим предметам»6.
Эти положения Зельца правильно вскрывают диалектику мыслительного процесса. Осознает это человек или не осознает, но он при решении задачи непременно пытается воссоздать некоторые свойства искомого через отношения его к уже известному. В ходе решения происходит дальнейшее выявление свойств известного и конкретизация их отношений к искомому.
Дальнейший анализ процесса решения задач образует наиболее интересную и важную часть теории Зельца. Развивая свои мысли в постоянном противопоставлении их ассоциативной доктрине, Зельц подчеркивает, что образование общей задачи вовсе не влечет непосредственно, по механизму ассоциации, репродукцию различных имеющихся у человека знаний и представлений. С точки зрения Зельца задача вызывает у человека ряд интеллектуальных операций. Они в своей совокупности образуют не что иное, как методы или способы решения. «...Постановка цели, — пишет Зельц, — обыкновенно влечет непосредственно за собой не репродукцию реальных переживаний сознания, но актуализацию более или менее общих интеллектуальных операций, которые пригодны для осуществления определенной цели»7.
Каким же образом могут появляться операции, определяемые Зельцем как средства для достижения цели? Зельц различает несколько способов нахождения этих средств.
Первый простейший способ представлен случаями, когда человек уже когда-то, хотя бы один раз, решал подобную задачу. При таких условиях задача непосредственно актуализирует уже имеющиеся у человека готовые способы решения.
Механизм актуализации таков. Человек вычленяет в общей задаче предметные отношения, характеризующие специфику проблемного комплекса (отношение искомого целого к данной конкретной части, отношение соподчинения конкретного понятия другому и т. д.). Как уже говорилось, какие-то компоненты этих отношений неизвестны. Чтобы сделать предметные отношения полными, т. е. решить задачу, человек должен рассматривать их как результат определенной операции. Операция, таким образом, косвенно определяется через свой результат. Исходя из знания результата, человек антиципирует схему интеллектуальной операции.
Зельц подчеркивает, что хотя актуализация способов (средств) носит репродуктивный характер, она тем не менее может вести к появлению нового продукта: ведь уже известные операции могут применяться к новому материалу. В этом случае способ нахождения средств принимает принципиально иную форму—форму абстракции (репродуктивной) метода решения: актуализируется сходная задача, содержащая тождественные отношения, из этой задачи абстрагируется способ решения, который применяется к новой проблеме. Нетрудно видеть, что понимание продуктивности мышления Зельцем здесь не выходит за границы репродукции.
Может, однако, случиться, что человек встретился с задачами, которые он раньше никогда не решал. Анализируя такие случаи, Зельц формулирует одно из центральных положений своей теории. Оно гласит, что способы решения, интеллектуальные операции не внешне связаны с задачей, но вытекают непосредственно из структуры общей задачи, абстрагируются из ее содержания8. Эту обусловленность операций структурой задачи Зельц демонстрирует на примере простейшей задачи срисовывания многоугольника. Намерение срисовать вызовет, по словам Зельца, процесс абстракции, направленный на выяснение направления и величины одной стороны фигуры. В результате следующей за опытом моторной операции данный отрезок будет воспроизведен. Однако переход к следующей аналогичной операции будет опосредствован другой операцией — сравнением воспроизведенного отрезка с моделью. Констатация успешного выполнения служит сигналом для включения следующей операции — абстракции характеристик другого отрезка. Происходит, таким образом, постоянное возвращение к предметному содержанию задачи, определяющему своеобразие интеллектуальных и моторных операций. Произведенный анализ дает Зельцу основание оспаривать принцип ассоциативной связи между операцией и задачей, а также частными операциями внутри общей.
Понимая под ассоциациями чисто внешние, механические соединения между психическими явлениями, Зельц определяет связь между структурой задачи, общей операцией и частными действиями как мотивационную, но не ассоциативную. Как следует из всего контекста его рассуждений, под понятием мотивации Зельц понимает детерминированность операции не отдельной частью, но всем комплексом проблемных отношений и непременно — антиципацией результата этой операции, предвосхищением тех изменений, которые должны произойти в структуре задачи вследствие ее выполнения.
Поскольку введение каждой частной операции зависит от структуры задачи, постольку нет никакой необходимости, чтобы человек некогда уже производил операции в данной последовательности. Владея частными операциями, человек может составлять из них какие угодно новые цепи в зависимости от содержания задачи. Так возникает продуктивность мышления: новые соединения интеллектуальных операций и применение их, т. е. установление их внутренних отношений к ранее не связанным с ними задачам.
Характеристика неассоциативности распространяется Зельцем также на объединение (комбинацию) различных методов решения, связанных с задачами одного и того же типа. Очень часто можно наблюдать, что человек, не сумев решить задачу одним способом, переходит к другому, третьему. У очень неопытного человека этот переход совершается медленно, мучительно. У человека же, имеющего определенные интеллектуальные навыки, процесс переключения совершается легко и быстро. Но это не значит, доказывает Зельц, что дело здесь заключается в образовании ассоциаций между методами. Условием, регулирующим переход от одного метода к другому, является осознавание человеком сигнального значения удачи или неуспеха применяемого способа. Успех или неудача являются сигналами, как выражается Зельц, для переключения деятельности. Именно на таких сигнальных связях основаны образования ансамблей различных методов. В этих ансамблях быстрее всего актуализируются некоторые прямые методы решения. К ним, в частности, относятся попытки вспомнить нужное решение. При неудаче происходит актуализация более трудоемких методов «обходного пути».
Вызываемые задачей интеллектуальные действия, ведущие к успешному решению задачи, принимают форму интеллектуальных операций и связываются с постановкой определенных целей. По словам Зельца, интеллектуальную операцию образуют «осознаваемые лишь частично, повторяемые общие процессы, которые присоединены (sind zugeordnet) к постановке цели»9. Характеризуя эту связь различных типов задач и интеллектуальных операций, Зельц высказывает положение о рефлекторно-подобном способе их соединения. Понимая под рефлексами явление, которое в настоящее время обозначается термином «безусловный рефлекс», Зельц проводит следующее различие между рефлексами и связями операций с условиями задач: рефлексы суть филогенетически обусловленные соединения сенсорных раздражений с моторными реакциями. Они опосредствуются центральной нервной системой, не сопровождаясь явлениями сознания. Связи же второго рода образуются в ходе решения задач человеком и могут частично осознаваться. «Из-за родственности с рефлексами, — пишет Зельц, — можно обозначить описанные выше связи, которые охватывают соединение между раздражителями и интеллектуальными операциями, как рефлексоиды или рефлексоидные (сходные с рефлексами) связи»10. Это положение, однако, никоим образом не означает, что Зельц может рассматриваться как сторонник рефлекторной концепции мышления.
Сопоставление свойств интеллектуальных и моторных операций ведется Зельцем более в плане проведения аналогии чем нахождения существенного сходства. У Зельца явно выступает тенденция переносить на условные рефлексы характерные черты интеллектуальных операций. Поэтому лишь в конце своего трудоемкого и досконального анализа интеллектуальных операций Зельц пытается применить свои выводы к явлению условного рефлекса — к связи раздражителя и моторной реакции.
Не только связи задачи и методов решения, но и связи различных методов друг с другом Зельц также определяет как рефлексоидные. Зельц формулирует общее правило о рефлексоидной связи «обходных путей» с прямым путем11. В то же время он решительно возражает против ассоциационистского толкования всех этих связей. Таким образом, в работах Зельца содержится явное противопоставление ассоциаций тому явлению, которое в настоящее время принято называть условным рефлексом, а Зельц обозначает термином «рефлексоид». Зельц специально нигде не пытается выяснить различие между понятиями ассоциативной и рефлексоидной связи. Однако из всего контекста его теоретических взглядов следует, что рефлексоидную связь в отличие от ассоциативной он понимал как немеханическую, значимую, сигнальную. Говоря о рефлексоидной связи между задачей и методами ее решения или интеллектуальными операциями, Зельц подчеркивал, что эти методы не внешне связаны с задачей, но вытекают непосредственно из структуры задачи, из специфики образующих ее содержание предметных отношений. Такое понимание рефлексоидных связей, развивавшееся Зельцем в 10 — 20-х годах, значительно отличалось от взглядов на условные рефлексы огромного числа психологов капиталистических стран, в том числе и бихевиористов, оценивающих связь предмета с условной реакцией как чисто внешнюю, механическую.
Уточняя взаимоотношение условий задачи и вызываемой ею цепью интеллектуальных операций, Зельц подчеркивает, что задача не играет роль лишь пускового механизма, вызывающего развертывание систем операций. Задача постоянно контролирует и направляет ход этих операций подобно тому, как срисовываемый многоугольник направляет деятельность срисовывания. Важнейшую часть этого детерминирующего влияния задачи составляет операция периодического возвращения к предметному содержанию задачи с целью более глубокого анализа и абстракции ее предметных отношений.
Это периодическое обращение к условиям задачи подготавливается предшествующей интеллектуальной деятельностью решающего. Такая операция, поясняет Зельц, иногда обозначается как «обращение внимания» на новый аспект задачи или поиск Другого значения слова-раздражителя. Все эти приемы необходимы для введения следующей операции взамен неудачной.
Может, конечно, случиться, продолжает Зельц, что несмотря на актуализацию всех известных методов и тщательный анализ содержания задачи человек не может ее решить. Такие случаи характерны для научного творчества, для изобретательства. В этом случае начинает функционировать новая операция-наблюдение и оценка различных фактов по отношению к детерминирующей этот процесс цели. Эта операция и позволяет ученым замечать тысячи раз оставляемые без внимания привычные факты.
Найденные путем анализа структуры задачи методы ее решения могут использоваться, пишет Зельц, при решении Других задач, имеющих сходное строение. Одна из сторон продуктивного мышления как раз и состоит в применении уже имеющихся средств к новому материалу. Например, физик производит измерение самых различных макрообъектов. Однако для этой цели он нередко использует одни и те же приборы. Это не мешает ему делать открытия и приходить к новым выводам12.
Вот один из примеров (запротоколированных Зельцем) применения в новых условиях найденного метода решения. Испытуемому была предложена задача «Найти целое, в которое входит как часть венок». Решение ее вызвало затруднение. Наконец испытуемый прибег к такому приему: он представил себе ряд разных венков и попытался включить их в какую-либо целостную картину, частями которой также были бы цветы и растения. В результате испытуемый назвал выставку изделий из цветов. Через пять опытов этому же человеку пришлось решать задачу «Найти целое, в которое входит как часть лампочка». В первый момент эта задача вызвала такое же затруднение, что и первая. Лампочка, как и венок, казалась совершенно самостоятельным, обособленным предметом. Формулировка этого затруднения повела к воспроизведению первой задачи и актуализации метода ее решения. Испытуемый произвел операцию «умножения» данного предмета и пришел к мысли о праздничной гирлянде из лампочек. Таким путем, по словам Зельца, у человека может сформироваться знание общей применимости данного метода к определенному классу задач и далее — осознание правила решения.
Основные интеллектуальные операции.
Зельц вычленяет несколько главных интеллектуальных операций, различные комбинации которых образуют методы решения задач. В зависимости от содержания задачи в этой комбинации ведущее значение может иметь одна из основных операций.
В простых случаях она может даже исчерпывать все содержание метода. Каждая из основных операций в свою очередь состоит из нескольких частных. Одни из этих частных интеллектуальных действий характерны преимущественно для данной главной операции, другие могут входить или необходимо входят в несколько основных операций.
Основными интеллектуальными операциями являются следующие: дополнение комплекса, абстракция и репродукция сходства. Однако выделение этих операций в качестве основных не вытекает из всего содержания работ Зельца. Даже принимая во внимание крайнюю специфичность и ограниченность его экспериментального материала, нельзя не заметить, что содержание протоколов и комментарии к ним экспериментатора не укладываются в рамки этих трех операций. В частности, в протоколах решения всех задач обращает на себя внимание обширная анализирующая деятельность испытуемых. Об этом говорит и сам Зельц. Так, решая задачу на нахождение целого, испытуемые постоянно возвращаются к анализу данного предмета или понятия. Пытаясь найти соподчиненное или родовое понятие, они анализируют снова исходное понятие. Эта операция анализа лежит по необходимости в основе решения задачи на нахождение части. В определенной мере содержание этой операции сливается у Зельца с содержанием действия абстракции, когда Зельц говорит об «абстрактивном анализе». Но тем не менее анализ как таковой не представлен в качестве самостоятельной операции.
У Зельца вообще не фигурирует операция синтеза. Но в то же время нельзя не заметить, что выдвигаемое Зельцем на передний план «дополнение комплекса» является одной из форм синтетической деятельности.
Протоколы опытов Зельца содержат также большой материал, касающийся процесса обобщения. В частности, решая задачи на родовое понятие, испытуемые создают очень интересные обобщения. Не зная названий этих обобщений, они сами конструируют их. Какая-то часть этой операции получает отражение во вводимой Зельцем третьей основной операции — «репродукции сходства».
Таким образом, Зельц приближается в своей классификации интеллектуальных операций к выделению действительно фундаментальных умственных действий. Но он вычленяет либо наиболее сложные их формы (дополнение комплекса, абстракцию), включающие взаимодействие различных иных операций, либо очень частные (репродукцию сходства).
Рассмотрим отдельно состав и условия функционирования каждой из основных интеллектуальных операций, выделенных Зельцем.
Дополнение комплекса
Некоторые общие условия и характеристики этой операции уже были указаны при анализе взглядов Зельца на мышление как решение задач. Напомним, что всякое решение задач Зельц определяет как дополнение комплекса — схемы с брешью, причем свойства этой последней косвенно определяются через отношения и свойства заполненных частей схемы.
Взятое как общая характеристика процесса решения задач дополнение комплекса, включает все три упомянутые выше интеллектуальные операции. Выделяя же дополнение комплекса в качестве частной операции, Зельц ставит вопрос о детальном составе той деятельности, содержание которой составляют попытки выйти за пределы известного, непосредственно данного в задаче, связать неизвестное с известным. Действия человека, Подготавливающие эту деятельность и направленные на анализ и абстракцию того, что известно в задаче, образуют лишь фон для рассмотрения операции дополнения комплекса.
В зависимости от конкретного содержания задачи эта операция может выступать как дополнение пространственно-временного и понятийного комплекса. От содержания задачи зависит и состав частных операций, входящих в дополнение комплекса.
В первом случае, где в задаче определяющими являются пространственно-временные отношения, а известные предметы даны в конкретной форме, первой частной операцией Зельц считает «порождение представления», или «визуализацию» данного предмета. Таким образом, согласно взглядам Зельца, представление возникает не просто потому, что между ним и словом-раздражителем существует ассоциативная связь. Появление представления, напротив, является специфической умственной операцией, актуализирующейся потому, что в прошлом опыте эта операция помогала решению определенных задач и оказалась связана с ними рефлексоидной связью. После этого следует действие, которое Зельц описывает как перемещение взгляда за пределы представляемого предмета и попытку определить окружение этого предмета, исходя из какой-то его характеристики. Если таким путем не удается дополнить комплекс, происходит возвращение к данному предмету и дальнейший анализ его свойств. Согласно выделенным заново качествам, строится новое окружение, из которого делается попытка вычленить завершение комплекса. При неудаче включается новая операция анализа предмета — вариация точек зрения на предмет. Реконструкцию окружения каждый раз по различным признакам предмета Зельц считает конкретным воплощением принципа изменения направления мысли, о котором постоянно говорилось в работах Вюрцбургской школы.
Абстракция
Этой операции Зельц придает очень большое значение. Она охватывает такие важнейшие процессы, входящие в решение любых задач, как выделение различных характеристик предметов и вычленение отношений между членами комплекса. Эта операция выступает в качестве ведущей при решении задач на нахождение родового и определение данного понятия.
Как и предыдущая операция (дополнение комплекса), абстракция не является однородным, монолитным процессом: она включает ряд частичных операций и вспомогательных приемов. Содержание этих последних и их последовательность зависят от специфики решаемых задач.
Самым общим вспомогательным средством абстракции является привлечение ряда понятий (или предметов), сходных с данным, затем сравнение их, анализ и выделение в результата этого в данном раздражителе нужных признаков.
Заслуживающим внимания обстоятельством является тот факт, что абстракция нужных признаков совершается через синтетический акт соотнесения данного предмета с другими. Этот факт иллюстрирует важное значение той умственной операции, которая впоследствии была названа анализом через синтез.
С точки зрения Зельца, операция абстракции, как и операция дополнения комплекса, носит творческий, продуктивный характер: в результате нее происходит расчленение на признаки ранее недифференцированных понятий и осознание различных отношений между ними.
Рассмотрение содержания данной операции убеждает в том, что она является более частной, нежели дополнение комплекса и непременно входит в последнюю как ее составная часть.
Репродукция сходства
Выделяя репродукцию сходства в качестве операции, Зельц подчеркивает тем самым отличие своего понимания мыслительной 1еятельности от ассоциативной доктрины. Сходные представления или мысли приходят в голову человека при решении задач вовсе не непроизвольно, не механически, подчиняясь лишь ассоциации по сходству. Напротив, их появление представляет собой результат сложной мыслительной операции. По мнению Зельца, существеннейшей частью этой операции является расчленение данного предмета или понятия на определенные признаки. Если же этого расчленения не происходит, то человеку очень трудно назвать сходное понятие. Зельц доказывает, что в общем виде репродукция сходства осуществляется по схеме дополнения комплекса. Это означает, что для репродукции сходства необходимо в данном предмете выделить определенные признаки. Один или несколько из этих признаков образуют как бы ядро сходного предмета. Недостающие же части этого предмета дополняются путем вариации других признаков данного предмета. Схематически этот процесс можно представить так: С???? ? С????. Эта операция лежит в основе одного из способов решения задачи на соподчиненное понятие. Творческая сторона этой операции заключается в осознавании отношения частичного тождества между двумя явлениями, которые раньше для человека существовали как раздельные.
Таковы три интеллектуальных операции, выделенные Зельцем как основные. Сама по себе попытка выявить некоторые главные комплексы интеллектуальных операций, лежащие в основе решения задач разных типов, несомненно, заслуживает внимания. Но в работах Зельца эта попытка не подготовлена глубоким теоретическим анализом. Поэтому структура или состав каждой из основных операций мало дифференцированы. Анализ их содержания носит более характер эмпирического описания, чем научного доказательства и обоснования. Совершенно не выявлены отношения между тремя основными операциями. И это является естественным результатом недостаточного анализа их содержания. Для читателя три операции представляются отнюдь не столь самодовлеющими и самостоятельными, как они изображены в теории Зельца. Ведь репродукция сходства есть одна из форм действия дополнения комплекса. Таким же образом и абстракция, понимаемая как отвлечение признаков и отношений, может рассматриваться как операция, лежащая в основе и репродукции сходства, и дополнения комплекса. В одной из своих работ сам Зельц мимоходом замечает, что процесс репродукции сходства «можно свести к процессам детерминированного дополнения комплекса и детерминированной абстракции...»13. Почему же эта операция выделена в качестве основной? Обращает на себя внимание также тот факт, что у всех трех основных сложных операций существуют некоторые общие частные действия, составляющие самую ткань этих операций. Это — действия анализа и синтеза. В каждой операции выделяются их различные уровни. Так, в операции дополнения комплекса наиболее простым уровнем анализа является выделение сначала какого-то заметного признака. Затем анализ предмета усложняется, идет глубже. Анализ свойств данного предмета является ведущей операцией и при репродукции сходства и абстракции. Разбирая решение различных задач, Зельц выдвигает общее положение о существовании «слоев различной степени готовности внутри комплекса значений слов» и иерархии по степени актуализации признаков предметов, которые и определяют последовательность анализа данных «раздражений».
Анализ экспериментального материала показывает, что последовательный, все более конкретизирующийся анализ характерен и для решения задачи на определение. Во всех задачах происходит также анализ как отношений элементов комплекса, так и межкомплексных отношений. В результате в зависимости от задачи выделяются отношения либо части к целому, либо родового понятия к видовому и т. д. Соответственно этому при решении задачи происходит усложнение и синтетической деятельности. Но при описании Зельцем основных операций это аналитико-синтетическое содержание их размывается. Происходит это потому, что в теории Зельца вообще нет понятия простых, далее не разложимых и в этом смысле основных операций. Вычленение же этих последних способствовало бы более плодотворному выявлению некоторых типичных комплексов интеллектуальных операций.
* * *
В работах Зельца впервые в истории экспериментального исследования мышления оно было представлено как процесс. Этот процесс характеризуется Зельцем как некоторое целостное образование, последовательно развертывающееся во времени. Предыдущие стадии его подготавливают и обусловливают последующие этапы. Вскрывая условия этой самодетерминации мышления, Зельц подчеркивает значение постоянного возвращения к условиям задачи. И это указание имеет принципиальное значение для теории мышления. Мыслительная деятельность, действительно, создает условия для самодвижения. Но происходит это лишь потому, что в мышлении всегда отражается объективная реальность, которая в результате мыслительной деятельности предстает перед человеком новыми сторонами. Вычлененные в объектах новые качества и новые отношения становятся исходным пунктом для дальнейшего движения мысли.
Весь этот процесс находит определенное выражение в ретроспективном отчете испытуемых. Отказ Зельца видеть в этом отчете полное осознание человеком хода своей мыслительной деятельности, обращение с ним как с сырым вспомогательным материалом для реконструкции процесса мышления — все эти причины методологического порядка обусловили плодотворность анализа Зельцем процесса решения задач. Плодотворность эта заключается в том, что Зельцу удалось схватить диалектику процесса мышления.
Разумеется, в теории Зельца оказались отраженными далеко не все диалектические моменты мышления. Основное внимание в ней уделено взаимосвязи различных этапов мыслительной деятельности, дана характеристика типов различных связей, поставлена проблема движущих сил процесса мышления. Ставя и решая все эти проблемы, Зельц весьма убедительно показывает неадекватность ассоциационистского толкования мышления. Выдвигая ряд положений, он пытается преодолеть механицизм и «атомистичность» ассоциационизма. Диалектично решается также поставленная Зельцем проблема соотношения репродуктивного и продуктивного мышления. Мышление, с его точки зрения, и продуктивно, и репродуктивно. Продуктивность предполагает репродуктивность. Однако это очень важное для психологии мышления положение оказалось недоказанным в работах Зельца, хотя все они прямо или косвенно направлены на его доказательство. Причина этого заключается в ограниченном понимании мышления Зельцем — лишь как процесса заполнения схематически данного комплекса. Ведь в задачах, даваемых Зельцем, «брешь» сразу была видна, и задание точно характеризовало искомый член, а также его отношение к известному.
Когда Зельц, анализируя первые этапы решения задач, говорит об образовании задачи, или проблемного комплекса, то по существу речь идет лишь о дифференциации и уточнении уже полностью сформулированной проблемы. Содержанием процесса образования «общей задачи» оказывается в конце концов конкретизация сформулированного в задаче вопроса применительно к данным условиям. Испытуемые в опытах Зельца должны были лишь косвенно определить ее через известные условия.
В действительно продуктивном, или творческом, мышлении задача уже может считаться решенной, когда она достигает той стадии, на которой она предъявлялась Зельцем. Этот последний, следовательно, выявил лишь некоторые последние этапы решения задач человеком, не требующие истинно творческого мышления. Суть мышления же заключается не столько в заполнении, сколько в создании проблемных комплексов. В проблемах, требующих творческого подхода, человек должен из массы окружающих обстоятельств вычленить собственно условия задачи, т. е. найти те переменные, которые как-то определяют искомое, неизвестное. Происходит, таким образом, действительно создание задачи. Отсюда известный афоризм, гласящий, что правильно поставленная задача наполовину уже решена.
В соответствии со своим пониманием мышления лишь как заполнения уже имеющегося комплекса. Зельц подбирает и экспериментальный материал, представляющий в своей подавляющей части отношения между понятиями. Эти недостатки теории Зельца нисколько не умаляют отмеченных выше ее достоинств. Скорее, наоборот, на малоинтересном материале, не обещающем выдвижения сколько-нибудь значимых проблем, Зельц сумел развить интересную теорию мышления. На примере задач, требующих казалось бы лишь репродуктивных процессов, Зельц сумел показать продуктивный характер мыслительной деятельности. Ценность его работ заключается как раз в том, что они создают для психологов новый проблемный комплекс, выдвигают ряд вопросов для дальнейшего исследования мышления.
Раскрывая процесс решения задач, работы Зельца содержат также характеристику строения понятийного мышления человека: его эксперименты показывают, что человек не владеет всей системой имеющихся у него понятий. Он не осознает отношений между ними. Систематизированными оказываются лишь небольшие участки обширной области понятийного мышления. Большинство понятий имеет малодифференцированный характер. Человек не осознает отношений между различными признаками понятий. Работа над систематизацией понятий требует большого умственного труда, является продуктивным результатом мыслительной деятельности.
Зельц первый в истории психологии поставил проблему основных интеллектуальных операций и попытался детально исследовать их состав — входящие в них частные умственные действия и последовательность этих действий при решении различных задач. Эта важнейшая часть наследия Зельца очень слабо разрабатывалась в продолжение последующих десятилетий. Ее актуальность начала выявляться лишь в результате влияния кибернетики, поставившей перед психологами задачу вычленения мыслительных действий и моделирования их функционирования. Постановка этой задачи повлекла за собой пересмотр различных теорий решения задач и выдвижения на первый план именно работ Зельца.
Представители кибернетической науки — Ньюэлл, Саймон и Шоу14, исходя из теории интеллектуальных операций Зельца, попытались составить программы мыслительной деятельности человека при решении им операционных задач. Эти программы кодировались и вводились в электронную счетно-вычислительную машину, которой затем предъявлялись задачи из области логики и геометрии. Если при заданной программе машина в конце концов сигнализирует о невозможности решить задачу, в программу вписывается приказ фиксировать на ленте результаты промежуточных операций. Эти результаты сравниваются затем с протоколами решения задач людьми. Выдвигается предположение о том, какие же операции могут лежать в основе неправильного результата и какими действиями они должны быть заменены.
В теории программирования, точно так же, как в работах Зельца, выделяется предметное содержание задач и действия, совершаемые над этим содержанием. Содержание задач в теории программирования называется «объектами», а действия — «операторами». «Операторами» могут быть самые различные средства, которые необходимо применить к объектам, чтобы видоизменить их определенным образом и получить из них новые объекты. Применение операторов ограничено определенными объектами. Следовательно, для применения операторов необходимо знать характеристики объектов. Но знать эти характеристики можно, лишь владея какими-то приемами (или операторами определенного типа) анализа или исчисления свойств объектов. Операторы, или интеллектуальные действия, сами по себе не содержат прямых указаний, к каким объектам их можно применить, а к каким — бесполезно. Отсюда следует, что существует два вида операторов. Один вид служит для определения характеристик объектов. Это может быть сделано либо путем перечисления непосредственно качеств объектов, либо путем отыскания сходства или различия между парами объектов. Второй вид операторов служит для получения из данных объектов каких-то новых предметов, для видоизменения объектов.
Первый вид операторов представляет собой не что иное, как совокупность действий анализа. В теории Зельца эта операция не фигурировала в качестве основной, но практика моделирования мышления показала ее необходимость.
Второй же тип операторов в своем конкретном применении служит для воссоздания свойств и характеристик искомого, неизвестного в задаче путем видоизменений и превращений того, что дано. Это — операция дополнения комплекса, занимающая центральное место в работе Зельца. Детальное вычленение частных действий, входящих в методы решения задач, и отыскание их последовательности позволило Ньюеллу, Саймону и Шоу создать такие программы мыслительной деятельности, руководствуясь которыми машины могут успешно решать задачи из области алгебры, тригонометрии, символической логики. Эти работы по программированию мышления показывают, насколько плодотворным было общее направление работ Зельца.

Глава V. Проблема мышления в гештальт-психологии.
Исходные принципы теории мышления.
Развитие позитивизма в психологии XX в. пошло двумя различными путями, составив философскую основу двух крупнейших направлений психологии нашего века — бихевиоризма и гештальт-психологии. Гештальт-психология возникла в период кризиса психологии, связанного с проникновением в последнюю новой формы позитивизма — махизма, пытавшегося использовать достижения естественных наук для обоснования своего, якобы нейтрального решения основного вопроса философии.
Используя незавершенность некоторых новых концепций в физике и спекулируя на этом, махизм, не ограничился претензией на роль философии точных наук и на рубеже XX столетия стал проникать и в психологию. Феноменологические тенденции махизма, выступив в психологии в новом аспекте вследствие того, что они распространились на психику, на сознание, не изменили своей сути1.
Задача данной главы — показать проникновение махистской позитивистской методологии в психологическую теорию мышления и строящийся на ее основе эксперимент, и вместе с тем вскрыть тот объективный ход научного познания природы психических явлений, который стихийно ведет самих исследователей к материализму и диалектике.
Ленинский анализ философских проблем естествознания начала нашего века сохраняет свое принципиальное значение и для психологии того времени, в частности, для правильного понимания соотношения методологических, философских основ теории гештальт-психологии и естественнонаучного содержания ее экспериментальных данных.
Гештальт-психология отразила тенденции современного ей естествознания к открытию единства мира, пытаясь реализовать монистический, целостный подход к объяснению психических явлений. В исходных принципах и основных понятиях гештальт-психологии выступило стремление связать психические явления с химическими и физическими, развить универсальные понятия, приложимые не только к физике, но и к психологии и другим наукам: принцип структуры, понятие психического поля (оно перекликается с центральным в физике XX в. понятием физического поля), понятие напряжения, возникающего в этом поле, понятие вектора, в направлении которого происходит движение в поле, понятие процесса как некоторого развития структуры. Заимствование из физики всех этих понятий свидетельствует о стремлении к универсальному объяснению и физических и психических явлений для того, чтобы противопоставить принципы современного естествознания принципам механистического естествознания, нашедшим выражение, например, в положениях ассоциативной психологии.
Не останавливаясь на общих положениях гештальт-теории, достаточно подробно описанных2, рассмотрим некоторые особенности возникновения собственно теории мышления. Во-первых, в отличие, скажем, от Вюрцбургокой школы, занимавшейся исключительно проблемой мышления, гештальт-психология постаралась реализовать свои общие принципы применительно к целому ряду психологических проблем (например, восприятию).
Во-вторых, исследования в области мышления начались исследованиями Келера интеллекта человекоподобных обезьян3. Противопоставляя результаты своих исследований трехступенной теории Бюлера, Келер пытается выделить критерий, отличающий интеллектуальное поведение от других форм поведения (навыка, инстинкта). В качестве этого критерия он выдвигает принцип структурности: возникновение всего решения в целом в соответствии со структурой поля. Таким образом, Келер использует принцип структурности для характеристики специфики мышления. Однако другие представители гештальт-психологии, в первую очередь К. Коффка4, в последующих работах снова универсализировали этот принцип, лишив его тем самым того основного смысла и значения, который был придан ему работами Келера. Коффка распространил принцип структурности и на другие, низшие формы поведения. С другой стороны, основные особенности мышления обезьян, обнаруженные Келером, были перенесены затем в работах Вертгеймера, Коффки и других на человека5.
В-третьих, если гештальт-психология в целом развилась в противовес атомистическим принципам ассоциативной теории, то теория мышления гештальт-психологии противостояла теории мышления Вюрцбургокой школы, хотя возникла под ее прямым влиянием и на первых этапах своего развития была с нею связана общностью философских позиций. С развернутой полемикой против основных положений Вюрцбургской школы и особенно теории Зельца выступил Коффка, который сформулировал главные принципы гештальтистской теории мышления. В противовес Вюрцбургской школе, отстаивавшей безобразный характер мышления, т. е. отрицавшей его чувственное содержание, Коффка на основе принципа структуры пытался фактически осуществить такое же сведение мышления к наглядному содержанию, которое, хотя и на другой основе отстаивала ассоциативная психология.
Эти три особенности исторического развития теории мышления гештальт-психологии проявились в содержании этой теории: в выделении черт мышления, общих для мышления и восприятия, прежде всего его наглядного характера.
Столь различные и боровшиеся Друг с другом направления как ассоциационизм, Вюрцбургская школа и гештальт-психология исходят из общего идеалистического понимания сознания как замкнутого в себе целого.
Особенность методологических позиций гештальт-психологии заключалась в том, что они строились на двойной философской основе — феноменологическом учении Гуссерля и идеях махизма.
Центральным тезисом гештальтистского понимания мышления, выдвинутым в противовес репродуктивному пониманию мышления ассоцианизмом и Вюрцбургской школой, явился тезис о продуктивной природе подлинного мышления. Продуктивную сущность мышления представители гештальт-психологии видят в возникновении в мышлении нового качества, несводимого к качествам отдельных элементов. Оно обозначается как новый гештальт или новая структура. Характерным для мышления является момент усмотрения этого нового качества или новой структуры. Это усмотрение происходит внезапно и обозначается немецким термином Einsicht или английским Insight. Однако, как подчеркнули В. Келер и М. Вертгеймер, важен не сам по себе факт внезапности решения, а объяснение того, почему решение наступает внезапно. Для представителей гештальт-психологии внезапность решения основывается на усмотрении структуры в проблемной ситуации. Эти центральные понятия гештальт-психологии (понятия структуры и ее усмотрения) непосредственно связаны и вытекают из принятых ею общих философских положений.
«Наш ответ на всеобщую кантовскую проблему, — пишет К. Дункер, — принципиально отличается от кантовского, потому что, в согласии, впрочем, с феноменологией Гуссерля, синтетическое априори не выводится из порядка, внесенного разумом в предмет, а выводится из сущности предмета»6. Учение о качествах структуры, о новых конструкциях строится гештальтистами на этой феноменологической основе: не субъект в процессе познания обнаруживает сущность, а она сама себя обнаруживает.
Если представители Вюрцбургской школы использовали учение Гуссерля для того, чтобы показать, что специфическим для мышления является его чисто рационалистическое содержание, логика чистых мыслей, то представители гештальт-психологии использовали метод Гуссерля для раскрытия собственно механизма мышления, заключающегося, по их мнению, в непосредственности усмотрения. Само же учение Гуссерля о сущности воплощается в гештальтистской концепции в понимании структуры как того, благодаря чему сущность некоторого данного воплощается в наиболее чистой и необходимой форме. Однако сам вопрос о сущности (центральный в концепции Гуссерля) отступает на задний план, первое место занимает вопрос о форме, о структурировании сущности.
Таким образом, в теории гештальт-психологии, как и в феноменологии Гуссерля, сливается собственно онтологическая и гносеологическая проблема: она не расчленяет учения о бытии (о его природном строении) от учения о его познании. В психологической концепции гештальтистов это философское положение реализуется в учении о феноменальном объекте. Феноменальный объект, или, что то же, единое феноменальное психическое поле, представляет собой в слитом виде и субъект и объект. Для представителей гештальт-психологии не существует объекта вне нашего сознания.
Здесь можно говорить уже о монизме махистокого толка: в решении гносеологической проблемы линия «нейтрального» монизма Маха проявляется в слиянии субъекта и объекта в едином феноменальном психическом поле.
Критикуя Зельца за признание существования субъекта, Коффка развивает мысль о феноменальном объекте в связи с истолкованием опытов Грюнбаума «об абстракции сходства». Последний утверждает, что можно осознать равенство двух фигур, не осознав, какие это фигуры, в силу того, что отношение составляет существенное содержание мышления, не сводимое к наглядному содержанию тех членов, между которыми оно устанавливается. Коффка же считает, что мы сначала воспринимаем две фигуры, а затем — две равные фигуры, т. е. самые предметы в первом и втором случае различны. Позиция Коффки представляется правильной лишь на первый взгляд: если бы он утверждал, что различие между первым и вторым случаем заключается в том, что вначале мы воспринимаем какие-то фигуры, свойств которых мы еще не познали, а в другом — познаем равенство тех же фигур, это соответствовало бы действительности. Однако для Коффки важен не предмет, свойства которого мы познаем, а само появление свойства в нашем сознании, для него это равносильно появлению нового предмета. Это и есть феноменальный объект: предмет, объект отождествляется с наглядным содержанием сознания, появление нового содержания в сознании приравнивается к появлению предмета. Однако появление в сознании нового содержания совершается совершенно безотносительно к субъекту, как развитие самого по себе содержания проблемы. Именно в этом положении Коффка видит основной признак продуктивного мышления, противопоставляя его репродуктивному мышлению, которое, якобы, описывает Зельц.
Согласно Коффке, решение задачи реально возникает и существует совершенно независимо от того, заметил ли его какой-нибудь субъект7. Участие субъекта придает всему процессу произвольность, против которой возражает Коффка, пытаясь, доказать строгую необходимость и закономерность процесса мышления, т. е. вывести процесс из «самого себя». Эта необходимость усматривается не в адекватности объекту, а в том, что знание добывается помимо субъекта, его познавательной деятельности. Смысл учения о феноменальном объекте раскрывается далее в понимании Коффкой «схватывания». Он разъясняет это на физическом примере. Два конденсатора сходной емкости имеют одинаковую нагрузку. «Если я теперь соединю оба одинаково нагруженные конденсатора проволокой, тогда сходство нагрузок в них становится физически динамической реальностью. Теперь сходство уже не то отношение, которое я согласно моему произволу могу устанавливать или не устанавливать, а оно становится свойством системы проводникового агрегата. Очень возможно, что до сих пор существовало совсем не сходство, а различие, что сходство появилось только благодаря схватыванию, так как оно возникает в физическом примере при первоначальном различии нагрузок только благодаря установлению связи»8. Из этого примера очевидно, какая активная роль (почти физическая) приписывается схватыванию, инсайту, создающему новое качество. Положение о схватывании, непосредственном усмотрении сущности исходит из тезиса Гуссерля о непосредственной данности сущности. Однако оно далеко опережает Гуссерля в попытке вытравить всякую связь с объектом: в учении Коффки о феноменальном объекте производится двойное сведение — и предмета (объекта) и операций субъекта к непосредственно данному содержанию сознания. Моменты изменения содержания сознания подчеркиваются с помощью психологической активности схватывания. Но, несмотря на это, ничего, кроме самого содержания, его изменения, логики чистой мысли в мышлении не остается.
Острота противоречий в теоретических положениях гештальт-психологии обнаружилась в том, что учение Гуссерля о непосредственной данности сущности снимает необходимость процесса познания, а следовательно, и познание индивида как предмета психологического исследования. Учение о непосредственной данности сущности гештальтисты реализуют в психологическом учении об инсайте, который исключает какую бы то ни было динамику познания. Однако в качестве основного они выдвигают понятие о мышлении как процессе, которое строится гештальтистами уже на философской основе махизма9.
Реально процесс мышления есть непрерывное взаимодействие познающего, мыслящего субъекта с познаваемым объектом (с задачей). Включая объект в новые связи и отношения, преобразуя его, субъект выявляет в нем все новые свойства, выявляет объект в новом качестве, а это изменение объекта в свою очередь направляет дальнейший ход мышления. Каждый ход мышления, будучи обусловлен объектом, изменяет объект, а это обусловливает новый ход мышления.
Слияние в гештальт-психологии субъекта и объекта, ликвидация возможности их диалектики, приводит к тому, что гештальт-психологи не могут найти движения: для них процесс мышления развертывается как бы на плоскости — в феноменальном психическом поле. Происходит движение феноменального объекта: самотрансформация, самореализация проблемной ситуации10. Что же служит в этом случае критерием движения? В качестве такого единственного критерия выступает смена содержания, смена значений, к этому и сводится вся динамика. Движение мысли субъекта заменяется движением продуктов этой мысли, ее результатов. Реальное отношение, возникающее в мышлении, оказывается перевернутым с ног на голову. За исходное берется не процесс мышления, приводящий к мысли как своему результату, не отражение действительности в ходе мыслительной деятельности человека, которое дает содержание мысли. Из мысли как результата, из феноменально данного ее содержания пытаются построить, реконструировать процесс мышления.
Внутреннее противоречие гештальтистской теории отражается и на всей дальнейшей логике понятий, вводимых ею. Поскольку процесс мышления реально оказывается неподвижным рядом различных значений, встает вопрос о двигателе, который приводил бы эти значения в движение, вызывал их смену.
Неоднократное в истории психологии возникновение проблемы двигателя мышления объясняется неспособностью решить методологический вопрос о детерминации мышления. Замыкание в сознании, ликвидация познавательного отношения к миру закрывает источник подлинного познания, а следовательно, и движения мышления, что толкает на изобретение специального «двигателя». Аналогичным образом философы прибегают к внешнему толчку при неспособности вскрыть источник внутреннего движения (самодвижения).
Общий тезис о движении мышления на основе внутренней необходимости конкретизируется в гештальт-психологии в понятии структуры. Структура оказывается в конечном итоге единственным механизмом мышления, его формой и содержанием. Закон структуры и был выдвинут гештальт-психологией как центральный закон в противовес закону ассоциации. Понимание теории структуры гештальт-психологии невозможно без анализа экспериментальных исследований, в ходе которых это понимание, собственно, и сложилось.
Экспериментальные исследования.
Новое понимание природы мышления и новые методы его исследования ведут свое начало в истории гештальт-психологии от экспериментов Келера, которые он направил против теории проб и ошибок Торндайка11.
В противоположность Торндайку, отмечавшему случайный характер любого решения, он подчеркивает его внутренне необходимый характер. Эту внутреннюю необходимость Келер видит в нахождении структуры, целого, в усмотрении этого целого в проблемной ситуации. Он доказывает, что каждый этап решения в эксперименте не может рассматриваться самостоятельно (как это делает Торндайк); в таком виде любая часть решения действительно может быть лишена смысла и носить чисто случайный характер. «Будучи взяты в отдельности, они не имеют смысла по отношению к задаче, но становятся важными, если их рассматривать как часть целого»12. В соответствии с этим, Келер рассматривает и характер употребления орудия и каждое действие, совершаемое животным в двойном аспекте «по отношению к самим животным, и к цели»13. Если палка, которая до того употреблялась, удалялась от цели, то она теряла свой функциональный, или инструментальный, характер.
Таким образом, новый экспериментальный метод Келера состоял в рассмотрении различных этапов решения в отношении к целому, что соответствовало общим принципам гештальт-психологии. У Келера в своем первоначальном виде выступает развитая в дальнейшем другими представителями гештальт-психологии идея о функциональном значении части ситуации в отношении целого поля деятельности животного.
Келер получает и анализирует многочисленные факты, указывающие на то, что для использования какого-либо предмета в определенной функции орудие и цель (палка и плод) должны оказаться в одном поле зрения, т. е. замкнуться в одну структуру. Особенностью той структуры, которую анализирует Келер в своих опытах, является ее оптический, зрительный характер. Решающей для животного оказывается оптическая близость предметов, а не их реальная связь. Так, обезьяна в опытах Келера тянула за нить независимо оттого, была ли эта нить реально прикреплена к плоду, только потому, что она была протянута от решетки до цели кратчайшим путем. То обстоятельство, что законы реорганизации структуры были первоначально исследованы в экспериментах с оптической структурой, структурой восприятия, имеет существенное значение для понимания всей эволюции гештальтистской теории мышления.
В противовес Торндайку, Келер первый в наиболее отчетливой форме выдвигает тезис о наличии в процессе мышления чисто субъективного момента «понимания», «догадки» или «озарения» (Einsicht, insight). Наличие инсайта, характерного для мышления, означает наличие переживания, которое сопровождает реорганизацию, или структурирование, проблемы. Это положение целиком отвечает и общей концепции Келера — развиваемому им принципу изоморфизма. Согласно принципу изоморфизма, движение или структурирование происходит в едином феноменальном психическом поле. Поэтому трансформации, происходящей в нервно-рецепторном секторе, должна соответствовать определенная трансформация в субъективной психической сфере, что Келер и обозначает как переживание инсайта.
В том же направлении, как и Келер выступил Вертгеймер, который в своей книге о продуктивном мышлении критиковал ассоциативную теорию и доказывал, что механизм ассоциаций лишен какого бы то ни было внутреннего содержания. Основной трудностью, которую, по мнению Вертгеймера, не может преодолеть ассоциативная теория, является невозможность различить механизмы сознательной и бессмысленной комбинации. «Если проблема сводится, — пишет Вертгеймер, — к решению через воспоминания, механические повторения того, что было выучено, и слепая случайность дает решения, то это уже одно заставляет колебаться в том, чтобы назвать этот процесс осмысленным. Весьма сомнительным является также тот факт, будто только подобные слепые факты могут привести к адекватной картине мыслительного процесс»14. «Наш способ, — продолжает Вертгеймер, — это реорганизация структурной ситуации в силу осмысленной необходимости». Структурная необходимость порождается, согласно Вертгеймеру, соотношениями внутри данной структуры. Любые отношения не кажутся необходимыми. «Решающим является то, что части должны быть необходимы для структурной относительности, при рассмотрении целого, возникая, существуя и используясь как части, функционирующие в самой структуре»15.
Вертгеймер развивает это общее принципиальное положение на экспериментах, самое построение которых определяется задачами критики ассоциативной теории. Вертгеймер применил оригинальный метод «В-решений». Фактически элементы этого метода имели место еще в экспериментах Келера, когда предлагаемая обезьяне задача имеет чисто зрительное, а не реальное решение. Келер рассматривает эти фактически нереальные, практически бессмысленные решения как существенные, реальные в психологическом смысле, поскольку для него в центре всего стоит закон оптической зрительной структуры, и решение, осуществленное чисто зрительно, для него является осмысленным решением. Вертгеймер же подбирает сходные внешне «А»- и «В»-задачи, последние имеют только бессмысленные решения, слепые к внутренней необходимости ситуации. На основании выделения этих двух типов различных задач он доказывает наличие двух принципиально различных способов мышления: 1) слепого к внутренней необходимости ситуации, основанного на бессмысленных ассоциациях и 2) осмысленного по отношению к внутренней необходимости структуры.
Одной из задач, которую Вертгеймер давал школьникам, была задача на нахождение площади параллелограмма. Площадь параллелограмма должна быть преобразована в площадь прямоугольника, формулу которой дети изучали прежде. Вертгеймер приводит примеры разных типов решения этой задачи16 (рис. 1 и 2).
Затем, продолжая опыты, он показывал детям простые пары фигур типов А и В сразу же после того, как вычисляется площадь параллелограмма при помощи вспомогательных линий (рис. 3).

Решения типа В имеются не только в этих и подобных им задачах на восприятие, но и в приводимых Вертгеймером задачах типа жизненных проблемных ситуаций, в которых также может быть дано чисто внешнее, не затрагивающее существа проблемы решение.
В книге Вертгеймера А — В-метод применяется и для решения проблемы прошлого опыта. Внутреннюю необходимость ситуаций, т. е. решение по законам структуры, Вертгеймер противопоставляет другому типу решения—решению, основанному на слепом отношении к проблеме, или, что то же, решению, вытекающему из прошлого опыта. Прошлый опыт Вертгеймер понимает как слепой по отношению к данной проблеме в силу того, что он представляет бессмысленное повторение заученных знаний.
При анализе проблемы переноса обнаруживается, что отрицание роли прошлого опыта, так же как и отрицание переноса, фактически представляющего механизм его проявления, основывается на ложном понимании обобщения. Иначе говоря, Вертгеймер отрицает роль обобщения, стоящего за всяким опытом, на том основании, что понимает обобщение в духе эмпирической теории. Обобщение для него — сумма М + х, где М — сумма общих черт, а х — все то, что имеется в объектах, кроме М, и изменяется от объекта к объекту17. Вертгеймер совершенно справедливо замечает, однако, что при таком понимании могут быть объединены два явления на основании наличия в них одних и тех же (или тождественных) элементов, которые совершенно различны по существу. Этой ложной теории обобщения Вертгеймер противопоставляет отнюдь не понимание обобщения как выделения существенных связей, а положение о структурировании как внутренней необходимости данной ситуации, что приводит Вертгеймера к отказу от выхода за пределы ситуации, т. е. фактически к отказу от теоретического решения вообще, от роли готовых обобщений, заключенных во всякой системе знания. Однако анализ фактического материала заставляет Вертгеймера отказаться от абсолютной категоричности этого тезиса. Чтобы объяснить тот факт, что решение часто находится не внутри самого поля, Вертгеймер вынужден говорить, что данная ситуация есть часть более общей ситуации, поэтому иногда нужен «широкий взгляд», «отвлечение от деталей» и т. д. Все это в конечном итоге формулируется в виде следующего тезиса: «Вопрос упирается не в то, какой прошлый опыт, а какая сторона прошлого опыта играет роль: слепая зависимость или структурное понимание в результате осмысленного решения проблемы, структурная природа прошлого опыта.
Позиция Вертгеймера по вопросу о прошлом опыте наиболее последовательна с точки зрения принципов гештальт-психологии, поскольку его внимание направлено исключительно на продуктивное содержание мышления, законы структуры, а все репродуктивное целиком отвергается. Реально эта позиция является такой же односторонней, как и признание одного только репродуктивного характера мышления.
Далее, отрицание роли прошлого опыта в решении задачи и отстаивание продуктивного характера мышления имело своим последствием подчеркивание роли задачи и отрицание роли субъекта как носителя сложившихся у него знаний, операций, отрицание теоретической деятельности субъекта. Это означает в конечном итоге отрицание социальной детерминированности его мышления. Гештальт-психология, ставившая задачу вывести внутренние закономерности мышления, объяснить мышление, исходя из него самого, была совершенно чужда постановке вопроса о социальной детерминированности мышления.
Остальные представители гештальт-психологии под влиянием полученных ими экспериментальных фактов, вынуждены, хотя и в рамках гештальтистской теории (закона структуры как исходного и конечного принципа) признать роль прошлого опыта. Однако это признание не дает возможности поставить основного вопроса — применительно к проблеме мышления и знания — о продуктивной стороне репродуктивного, о новом аспекте прошлых знаний, в котором они выступают, будучи включены в процесс мышления. Это оказывается невозможным, поскольку гештальт-психология абсолютизирует положение (в принципе верное) об образовании нового качества, не сводящегося к качеству исходных элементов, противопоставляя прошлый опыт и новое качество, возникающее в результате структурирования.
Поскольку механизму ассоциаций Вертгеймер противопоставляет другой механизм мышления — механизм структуры, анализу и обоснованию этого механизма, а также доказательству его универсальности он отводит основное место в своих работах.
Согласно Вертгеймеру, нерешенная проблема содержит в себе некоторое несоответствие элементов, в связи с чем возникает стремление устранить это несоответствие, сделать проблему ясной и законченной. Центральной частью решения является устранение несоответствия, «переход», который называется «структурной реорганизацией»18. Содержание «перехода»19 заключается в том, что сущность получает наиболее ясную структуру. Наличие трансформации или перехода и будет характеристикой продуктивного мышления, «хорошим переходом от плохого гештальта к хорошему гештальту», как говорит Вертгеймер.
Механизм перехода Вертгеймер описывает следующим образом. Нерешенная проблема содержит в себе структурное усилие или напряжение как следствие структурного несоответствия ее элементов. Первая исходная ситуация содержит в себе «вектор», или направление, по которому идет устранение несоответствия. Вектор возникает как направление, по которому идет исправление, заполнение этого несоответствия. Следующее состояние, возникающее в результате «перехода» — уже фактически решенная проблема, где несоответствие ликвидировано. Решенная задача «есть состояние явлений, которое удерживается вместе внутренними силами, как хорошие структуры, в которых имеется гармония как в общей совокупности, так и в отдельных частях, на основании чего эти части определяют всю структуру в целом»20.
Таким образом, оказывается, что Вертгеймер отмечает лишь два момента — проблемную ситуацию (нерешенную задачу) и ситуацию, где проблема снята, задача уже решена21; анализ самого мыслительного процесса совершенно отсутствует.
Это положение внешне как будто противоречит тому, что Вертгеймер намечает последовательные фазы решения различных задач и тем самым прослеживает некоторую динамику мыслительного процесса. Выделение различных фаз в решении связано все с той же проблемой функциональных значений отдельных частей ситуации в отношении к проблеме или структуре целого, которая в своем первоначальном виде выступила еще у Келера. Установление структурного значения отдельных частей (в отношении центра) Вертгеймер обозначает как центрирование. «Центрирование—путь к рассмотрению частей, отдельных компонентов ситуации, где значение и роль определяются в отношении центра. Центрирование — мощный фактор мышления»22. И дальше: «Чтобы определить сущность психологического процесса продуктивного мышления, следует проводить анализ и рассматривать величины в их функциональном значении».
В примере с параллелограммом Вертгеймер намечает различные функциональные значения, которые приобретает каждая прямая линия в задаче на разных этапах ее решения. Однако, выделяя эти различные функциональные значения, на что его толкает непосредственно анализ материала, Вертгеймер выделяет всего три фазы решения: 1) постановка задачи, 2) установление основного отношения, 3) нахождение путей ее реализации. Причем последняя фаза выполняет лишь техническую роль по реализации основного отношения, уже усмотренного во второй фазе. Так, в примере с параллелограммом концы треугольника рассматриваются уже не как лишние или несоответствующие (что есть установление основного отношения), а как такие, с помощью которых несоответствие ликвидируется23. Таким образом, несмотря на фазы, решение возникает сразу, при переходе от плохой к хорошей структуре: то, что решающий видит параллелограмм как «несоответствующую» фигуру, означает, что он увидел ее как фигуру, которую можно «выпрямить» до прямоугольника. Перемещение треугольников с одного места на другое как процесс этого выпрямления уже фактически ничего не вносит в совершившееся решение. Таким образом, для Вертгеймера самое важное усмотреть основное отношение24.
Здесь Вертгеймер полностью солидаризируется с позицией, занимаемой Коффкой: усмотрение, схватывание основного отношения есть не что иное, как непосредственная данность сознанию некоторого психического содержания, помимо какого бы то ни было процесса познания.
Понятие «увидеть» проблему или правильную структуру означает не перенесение проблемы в план восприятия25 в нашем его понимании, а непосредственность в нахождении решения, отрицание мыслительного процесса26.
Таким образом, гештальт-психология не сводит мышление к восприятию, но обращается к единому для обеих ступеней принципу их объяснения: непосредственное схватывание структуры выступает как основной объяснительный принцип применительно и к восприятию и к мышлению.
Продолжая линию, намеченную Коффкой, Вертгеймер отрицает роль субъекта на том основании, что введение субъекта вносит произвольность в процесс, который должен быть строго необходим. Решение задачи происходит не в ходе мыслительной деятельности человека, субъекта, а задача сама решает себя, стремится навстречу своему решению. Вертгеймер так прямо и пишет: «Задача сама стремится навстречу своему решению, структурной законченности»27. Это и есть совсем конкретное проявление отождествления гносеологического и онтологического аспекта проблемы, о котором говорилось выше. На долю субъекта остаются совершенно бессодержательные «усилия»: нечто вроде «страстного желания уяснить проблему» и др.
Несколько слов о соотношении у Вертгеймера экспериментального материала и теоретических положений: материал выступает у него как сумма примеров, как иллюстрация общих положений. В строгом смысле слова экспериментальный материал у Вертгеймера не может быть назван таковым: объектом исследования является движение содержания проблемы, логика мысли, вне раскрытия того, как субъект к этой мысли приходит28.
Наиболее значительным экспериментальным исследованием мышления человека является книга К. Дункера «К психологии продуктивного мышления». Если работы Келера и Вертгеймера связаны с критикой постановки проблемы мышления другими исследователями, то книга Дункера посвящена теоретическому и экспериментальному раскрытию позитивного содержания гештальтистской концепции мышления.
В противоположность Вертгеймеру экспериментальная часть работы Дункера — это именно исследование, а не априорное применение прежде найденных конструкций к некоторому конкретному материалу.
Как уже говорилось, одно из основных понятий гештальтистской концепции — понятие процесса. К. Дункер единственный реально подошел к анализу процесса, поставив вопрос: «как из проблемной ситуации возникает решение, какие бывают пути к решению определенной проблемы».
Процесс решения первоначальной проблемы (т. е. процесс мышления) для Дункера есть процесс развития или трансформации проблемы. «Конечная форма определенного решения в типическом случае достигается путем, ведущим через промежуточные фазы, из которых каждая обладает в отношении к предыдущим фазам характером решения, а в отношении к последующим — характером проблемы»29. Каждая фаза в решении задачи является ответом на предыдущий вопрос и одновременно постановкой дальнейшей задачи.
Эта характеристика процесса содержит определенное понимание природы мышления, раскрывающее его внутренние взаимоотношения и взаимосвязи. В этом определении Дункер поднимается на самую высшую ступень (возможную в рамках структурной теории мышления вообще) в смысле улавливания динамики, движения процесса, раскрытия его механизма30.
Однако Дункер понимает, что намеченная им общая схема не дает ответа на вопрос, чем же определяется последовательность в фазах решения, в трансформациях задачи, и почему собственно происходят эти трансформации. Перед ним встает вопрос: каким образом из какой-либо определенной фазы решения возникает непосредственно за ней следующая. Для этого он вынужден обратиться к рассмотрению материала, конкретных объектов, в которых воплощаются (verk?rperung) функциональные значения решения.
Сначала о том, что же понимает Дункер под функциональным значением. Приводя подробный протокол решения задачи с опухолью31, в котором представлены многочисленные способы, являющиеся поисками решения, Дункер группирует эти способы по их функциональному значению в отношении решения проблемы. Каждый способ, представляя собой различное решение проблемы, является воплощением ответа на вопрос «благодаря чему»32. Так, предложение «послать лучи через пищевод» есть способ решения проблемы: пищевод фигурирует здесь в качестве свободного пути в желудок. «Понять какое-либо решение как решение, — пишет Дункер, — это значит понять его как воплощение его функционального значения»33. Функциональное значение решения (способа решения) выражает его отношение к решению проблемы в целом. «Это как раз то, что называется «солью» решения, принципом, тем, в чем заключается суть дела. Подчиненные, специальные свойства и особенности решения «воплощают» этот принцип, «применяют» его к специальным условиям человеческого тела»34.
Положение о функциональном значении отдельных частей решения встречается и у Вертгеймера, который в конце концов все сводит к структуре. У Дункера оно приобретает иное значение, включается в другую «структуру» Вертгеймер приводит конкретный пример изменения функционального значения: одна и та же вспомогательная линия, проведенная из верхнего угла параллелограмма (в задаче с параллелограммом), выступает как: а) исправление, при помощи которого один из концов делается прямым; б) в то же самое время она является не только перпендикуляром, но и частью треугольника; в) в качестве такой части она переносится, приписывается к другому концу параллелограмма, делая его прямоугольником. Здесь у Вертгеймера слиты по крайней мере две стороны вопроса, которые Дункер расчленяет и затем определенным образом связывает между собой: 1) части или свойства объекта (в данном случае, прямая линия) играют определенную роль в решении проблемы, т. е. имеют определенное функциональное значение; 2) всякий объект одновременно обладает несколькими конкретными свойствами (так, прямая в приведенном примере является и перпендикуляром и частью треугольника). Взятая каждый раз в своем конкретном качестве, она играет ту или иную роль в решении.
Поскольку у Вертгеймера понятия части проблемы (способы ее решения) и части структуры (т. е. части фигуры) слиты, у него нет и потребности выделять и специально рассматривать их отношение между собой.
У Дункера решение становится самостоятельным звеном, процессом, который он делает предметом специального анализа Дункер исходит из того, что каждый объект сам по себе обладает рядом свойств. Чтобы установить основное отношение между этими собственными свойствами объектов и той их ролью, функциональным значением, которое они приобретают в решении, он вводит специальный термин «Verk?rperung» (воплощение). Объекты, имеющие разные свойства, являются для Дункера лишь воплощением функционального значения, принципа решения. В приводимой им задаче с опухолью пищевод выступает лишь как воплощение искомого общего принципа ее решения. При решении задачи, подчеркивает Дункер, вначале возникает принцип как определенный общий способ решения проблемы, потом происходит его конкретизация. Таким образом, у Дункера свойства объекта превращаются лишь в носителя принципа, в его воплощение, которое имеет второстепенное значение по сравнению с принципом. «Окончательная форма определенного предлагаемого решения возникает не сразу: обычно сначала возникает принцип, функциональное значение решения и лишь с помощью последовательного конкретизирования (воплощения этого принципа) развивается окончательная форма соответствующего решения. Другими словами, общие «существенные» черты решения генетически предшествуют более специальным, и эти последние организуются с помощью первых»35.
Однако сам Дункер приходит в противоречие с этим тезисом последовательно реализующим гештальтистские позиции. Поставив вопрос о том, почему же происходит смена фаз в процессе мышления, он обращается к анализу тех объектов, в которых воплощаются функциональные значения каждой фазы решения. Дункер начинает с того, что в экспериментах не во всех случаях решение идет сверху вниз, т. е. путем нахождения функционального значения решения, а затем конкретизации его применительно к данным задачи. «Всякое решение, — пишет он, — имеет ведь в известном смысле два корня — один в том, что требуется, другой — в том, что дано. Точнее, всякое решение возникает из рассмотрения данных под углом зрения требуемого. Причем эти два компонента очень варьируют по своему участию в возникновении решения»36. Например, испытуемый может обратить внимание на пищевод именно потому, что уже ищет свободный путь в желудок. Но может случиться, что испытуемый как бы «натолкнется на пищевод» при еще сравнительно неопределенном, беспрограммном рассмотрении особенностей ситуации. Выделение пищевода в этих случаях влечет за собой, так сказать снизу, соответствующее функциональное значение — свободный доступ в желудок. Другими словами, здесь воплощение определенного принципа предшествует нахождению функционального значения. Под возникновением функционального значения «снизу» Дункер подразумевает тот реальный факт, имеющий место при решении задачи, когда анализ идет не от требования к условиям, а от условий к требованию: что из данных задачи можно извлечь для ее решения, для ответа на вопрос. Здесь, как очевидно, не возникает предварительно никакого принципа, который отбирал бы необходимые для его реализации условия, а само формирование принципа происходит при анализе того, что дано. Этот факт противоречит исходному положению Дункера.
Другой факт, на который наталкивается Дункер при анализе протоколов, состоит в том, что определенная постановка вопроса задачи (определенное функциональное значение) вступает в противоречие с условиями задачи. Это реально возникающее в ходе мышления противоречие Дункер называет «учением на ошибках». «Выяснение того, почему это не годится, осознание основ конфликта имеет своим следствием определенную вариацию, коррегирующую осознанный недостаток предложенного решения», — пишет Дункер. Эти вариации могут быть двух родов: первый, когда испытуемый в рамках прежней постановки вопроса ищет другой зацепки для решения, второй, когда изменяется старая постановка вопроса в силу вновь присоединившегося к ней требования — устранить то свойство предложенного неверного решения, которое противоречит условиям задачи.
Однако, несмотря на эти факты, Дункер не может отказаться от исходного положения, диктуемого общими принципами теории структуры, что условия, задачи могут играть лишь подчиненную роль, являться лишь воплощением (Verk?rperung) определенного принципа. Так возникает центральное для всей его концепции противоречие между тезисом о решающей роли функционального значения, принципа, и положением, выведенным самим Дункером на основе анализа полученных им экспериментальных данных, о том, что всякое решение имеет два корня: один — в том, что требуется, другой — в том, что дано.
Для того чтобы выйти из создавшегося противоречия, которое сам Дункер прекрасно осознает, он вводит систему совершенно новых понятий, не употреблявшихся ни одним представителем гештальт-психологии: «эвристические методы мышления». К эвристическим методам он относит: а) анализ конфликта, б) анализ материала, в) анализ цели.
Эти методы являются не фазами решения, не «свойствами решения», а «путями» к нему. Они опрашивают: «как мне найти решение?», а не «как мне достигнуть цели?». Под анализом конфликта Дункер подразумевает анализ ситуации, проявляющийся в осмысленном варьировании соответствующих свойств ситуации под углом зрения цели; по его словам, анализ конфликта должен входить в собственную сущность возникновения решения, находимого мышлением. Одновременно с этим Дункер вводит понятие «конкретного специфического субстрата, даваемого ситуацией задачи». Свойство же ситуации, вариация которого ведет к решению, представляет собой первоначально некоторое «основание конфликта»37. Каждому решению соответствует некоторое имеющееся в ситуации основание конфликта. Анализ ситуации есть, следовательно, прежде всего «анализ конфликта»: при решении задачи на облучение мы опрашиваем, в каком случае здоровые ткани будут разрушены? Какие свойства ситуации повинны в этом?
Кроме того, ситуация содержит в себе в более или менее развернутой форме также и всевозможный материал для различных решений, поэтому и требуется анализ материала. Наряду со свойствами ситуации, которые при решении устраняются или изменяются (это так называемые конфликтные моменты), существуют и такие свойства, которые в решении применяются (моменты материала). На относительно спонтанной действенности этих последних основывается то, что Дункер назвал «побуждением снизу». Этим Дункер пытается ввести в какую-то систему реальные свойства объектов, которые побуждают решение снизу, вопреки логике структуры или функциональных значений. Понятие анализа цели или требуемого Дункер фактически никак не раскрывает.
Когда Дункер говорит об эвристических методах мышления, реально речь идет, во-первых, о том, что функциональных значений, логики содержания задачи, которую они выражают, оказывается недостаточно. Фактический материал толкает Дункера на признание того, что помимо самого мыслительного содержания, которое одно только и было предметом исследования, скажем, у Вертгеймера, существуют способы, приемы или операции мышления, посредством которых и решается задача. Во-вторых, Дункер пытается выявить содержание этих операций: так, когда он говорит об анализе конфликта, речь идет по крайней мере о двух вещах: 1) что анализ условий задачи (ее данных) осуществляется через соотнесение с ее требованием под углом зрения цели, выражаясь словами Дункера; 2) соотнесение условий и требования задачи порождает конфликт, противоречие между ними. Дункер приводит конкретные примеры того, как в одном случае условия задачи противоречат требованию, в другом — наоборот. Очевидно, что при этом речь идет об анализе условий задачи через соотнесение с ее требованием, т. е. о некоторых формах анализа и синтеза. Однако более глубокого анализа содержания этих операций он не дает.
Дункер оказывается не в состоянии ответить на основной вопрос, ради которого были, собственно, и введены эвристические методы, — на вопрос о том, как анализ конфликта связан с процессом выведения следствий из условий задачи и следствий из ее требования, т. е. с процессом смены фаз мышления, который он намеревался объяснить с помощью эвристических методов. Благодаря отсутствию содержательной характеристики эти операции остаются статичными, лишенными реального движения. Поскольку Дункер лишь констатирует наличие анализа конфликта и не ставит вопроса о путях его преодоления, он не может ничего сказать и о причинах движения процесса дальше, т. е. о том переходе от одной фазы к другой, который его интересовал. Однако при всей бедности содержательной характеристики эвристических методов поразительно велика приписываемая им Дункером роль реальных двигателей процесса мышления: «они обусловливают возникновение следующих друг за другом стадий решения»38. Они являются двигателями тех фаз или стадий решения, которые выведены Дункером на основе законов теории структурирования.
Таким образом, конкретное экспериментальное исследование реального хода мыслительного процесса приводит Дункера к необходимости признать наличие мыслительных операций (обозначаемых им эвристическими методами). Это есть первая его непоследовательность, поскольку наличие этих операций никак не выводится из общей концепции структуры. Вторая его непоследовательность проявляется в определении роли этих операций в общем движении мыслительного процесса. На основании теории гештальта движение процесса мышления, смена его фаз и состоит в смене, изменении функциональных значений. На основании конкретного анализа Дункер приходит к тому, что эта схема мертва, что из смены функциональных значений нельзя реально вывести движение мыслительного процесса. Он приводит процесс в движение с помощью введения мыслительных операций, которым отводится роль двигателя фаз мышления, причины смены функциональных значений. В этом пункте у Дункера и выступает то общее противоречие, с которым сталкиваются психологические теории, строящиеся на позитивистской основе и связанные с экспериментальными исследованиями. Поскольку Дункер исходит из общих позиций гештальт-психологии, он не должен признавать в мышлении чего-либо вне законов структуры (логики функциональных значений, соотношения частей и целого и т. д.). Поскольку он выступает как экспериментатор, получающий данные о реальном ходе мыслительного процесса, он не может обойтись без признания (пусть в своеобразной форме) реальных мыслительных операций, которым он и отводит в результате важнейшее место в своей концепции, которые он (в отличие от Вертгеймера) признает реальным двигателем мыслительного процесса, тем самым вступая в противоречие с принятыми им исходными принципами структуры.
Основные противоречия теории мышления гештальт-психологии.
Поскольку гештальт-психологи исходили из феноменологического метода, они и получили данные о развитии содержания сознания. Поскольку они, как, например, Дункер, констатировали в своих исследованиях объективный ход решения задачи, они получили данные о ходе мыслительной деятельности испытуемых, о реальном процессе их мышления. Но эти данные они не могли вместить в свою теоретическую конструкцию.
Здесь и выступило противоречие между основными положениями психологической теории мышления, строящейся на феноменалистической позитивистской основе, и объективным ходом научного познания в эксперименте, который ведет самих исследователей к раскрытию объективных закономерностей.
Такая «непоследовательность» наиболее отчетливо обнаружилась в концепции Дункера: хотя он исходил из феноменалистического принципа единства объекта и субъекта, их слияния в едином феноменальном психическом поле, он получил в своих экспериментах данные, свидетельствующие о наличии законов мыслительной деятельности субъекта (помимо законов структуры у него появляются эвристические методы, которые представляют собой не что иное, как законы мыслительной деятельности субъекта). Структура у Дункера оказывается мертвой и неподвижной, без операций субъекта, без его мыслительной деятельности. Данные Дункера свидетельствовали о наличии нефеноменального объекта, объекта, побуждающего своими свойствами решение «снизу» — вопреки представлению о принципе, подчиняющем себе логику объекта (представлению, исходящему из структурной теории).
Такая «непоследовательность» выступила и в исследованиях Майера, придававшего большее, чем остальные гештальт-психологи, значение тем постановкам и направлениям, которые возникают в ходе решения самой задачи и отражают субъективную сторону процесса. Она стала особенно очевидной в позднейших исследованиях Секея; некоторые историки психологии на этом основании даже не причисляют его к представителям гештальт-психологии.
Однако наиболее противоречивым оказалось центральное понятие гештальт-психологии — понятие инсайта. Дункер развивает философскую концепцию, обосновывающую проблему инсайта (insight). Сам Дункер видит свою заслугу в том, что ставит этот вопрос независимо от опытного материала. «Вышеизложенная теория Einsicht’a умышленно развивалась независимо от опытного материала психологии мышления. Она должна быть зрелой в самой себе, прежде чем она окажется плодотворной применительно к специфической проблематике психологии мышления»39. За этим уходом от результатов конкретного исследования стоят причины не только методологического порядка: понятие инсайта в гештальт-психологии относится к числу понятий, претерпевших наиболее значительную эволюцию на протяжении ее истории. Оно в наибольшей мере было подвергнуто критике как противниками, так и сторонниками гештальтистской концепции. Сам Келер, фактически первый развивший это понятие, в одной из своих последних работ отказался от абсолютности своего положения о решении животными задач путем инсайта40. Это было подготовлено не только развитием взглядов самого Келера. Еще опыты Ругера показали, что догадка есть обозначение характерного переживания, а не самой по себе реорганизации проблемы41. На основе своих экспериментальных данных факт внезапности решения критиковал в свое время и Н. Майер: «Сначала человек имеет один гештальт или не имеет его, затем вдруг образуется новый или иной гештальт из старых элементов. Это внезапное появление нового гештальта, т. е. решение является процессом рассуждения. Как и почему это происходит — неизвестно»42. Для интегрирования элементов в некоторое целое — решение задачи — необходим некий другой фактор. «Мы называем этот фактор «направленностью»43. В 1932 г. всеобщее внимание к неопределенности употребления понятия «инсайт» привлекла статья М. Бэлбрука44. Э. Клапаред, анализируя состояние современной ему гештальтистской концепции, также отмечает, что не догадка сама по себе ведет к реорганизации проблемы45. Критика этого понятия содержится также в работах Р. Мейли и ряде других работ.
Однако такие авторы как Коффка (в известном смысле и Вертгеймер), как уже говорилось, придавали этому понятию всеобщий характер, отождествив его с основным для гештальт-психологии феноменом непосредственной данности некоторого содержания сознанию. В этом смысле понятие инсайта превратилось из эмпирически констатируемого факта в некоторый всеобщий методологический принцип. Тем самым выступило Противоречие между данными фактических исследований, толкающих на то, что инсайт представляет собой скорее сопровождающее или сопутствующее явление, чем объяснение некоторых фактов, и теоретическими позициями гештальт-психологии, приводящими к заключению о том, что инсайт как непосредственная данность сознанию некоторого содержания является принципом объяснения.
Это противоречие особенно отчетливо выступает у Дункера. С одной стороны, он утверждает, что основой реорганизации, переструктурирования является наличие конфликта или другие причины, а инсайт выступает лишь как сопутствующее явление. Разбирая индукцию как процесс, при котором из множества определенного рода ситуаций реорганизуется общий аспект, Дункер пишет, что «результат такого процесса реорганизации состоит в изменении аспекта указанной ситуации и наступает часто весьма внезапно, возможно, сопровождается ага-переживаниями»46. С другой стороны, Дункер отмечает, что решение достигается посредством преобразования проблемы, которое в свою очередь и опосредствуется всеобщими «эвристическими методами», но не дает исчерпывающего ответа на основной вопрос о всеобщей природе положений «следовать из чего-либо», «вытекать из чего-либо». «Тем самым анализ конфликта (как основного эвристического метода. — К. С.) и понимание решения превращается в целую проблему познания причинности»47.
Глубокий теоретический анализ этой проблемы все же не дает возможности выявить психологическую специфику мышления. Усмотрение в мышлении оказывается аналогичным усмотрению в восприятии, где для отчетливого схватывания конструкции предмета необходимы не все возможные его визуальные аспекты, а только некоторые: схватывание существа мыслительной проблемы также основывается на меньшем количестве аспектов, чем в ней оказывается потом. Утверждая, что без усмотрения (Einsicht) мышление невозможно ни в математике, ни в логике, ни в исследовании действительности, Дункер прямо говорит, что психологическим субъектом продуктивного мышления вообще (также аксиоматического) является «наглядный слой, родственный синтетическому усмотрению»48. Он повсюду подчеркивает «усматриваемость», «видение», «очевидность» и «наблюдение» имеющихся отношений. Хотя в ряде мест он и говорит о том, что «усматриваемые» аспекты не обязательно должны быть даны в зрительном поле, так что речь идет не об отождествлении мышления с восприятием, однако решение в мышлении происходит принципиально так же, как оно происходит в оптическом поле. Принцип непосредственной данности, справедливый для восприятия, Дункер переносит в мышление и ликвидирует таким образом специфику мышления. Вопрос о природе мыслительного процесса, с которым Дункер столкнулся в ходе экспериментов, находит свое объяснение в инсайте как всеобщем принципе, а сам инсайт получает объяснение через аналогию с восприятием. При этом характерно, что поставив вопрос о природе мышления в самой общей форме как вопрос о причинном познании вообще, Дункер приходит к определению всеобщего принципа из законов отдельной ситуации. Следовательно, мышление принципиально остается чисто ситуативным мышлением, а законы ситуации — конечным объяснительным принципом. Явление, с которым столкнулись представители гештальт-психологии и которое они подняли до главного теоретического принципа, явление догадки или инсайта, оказалось необъяснимым с позиций психологии сознания. Внезапность возникновения нового качества, взятая вначале как факт, подтверждающий основные принципы гештальт-психологии, превратилась в факт, обнаруживающий несостоятельность этих принципов.
То же самое происходит и с конечным раскрытием природы мыслительного процесса как эвристических методов. «Анализ ситуации как опробование данных, так же как анализ цели, как опробование требуемого, эти два основных метода рациональных поисков сами аналитически усматриваются из существа решения проблемы вообще»49, — пишет Дункер. Это конечное толкование природы мыслительных операций (которые Дункер вынужден был признать на основании своих экспериментов) сводит по существу на нет их признание: он понимает их не как законы рефлекторной мыслительной деятельности человека, а как законы самой проблемной ситуации. Сведя мыслительную деятельность субъекта к существу этой проблемы и ее решения, Дункер, фактически первый реально выявивший эту мыслительную деятельность в ходе своих экспериментов, отказался от ее объяснения. Правда, Келер начал с того, что поставил проблему более широко как проблему интеллекта, интеллектуальной деятельности в отличие от других видов поведения — инстинктивного и т. д. Однако, сведя всю специфику мышления к раскрытию необходимости, заключенной в ситуации, он сам невольно сделал первый шаг к ограничению проблемы мышления проблемой решения задач.
Ошибкой представителей гештальт-психологии явилось не это ограничение проблем мышления проблемой решения задач, а объяснение законов мышления законами феноменальной проблемной ситуации, где сливаются (в духе позитивизма) и субъект и объект.
Само по себе введение принципа структурности было прогрессивным явлением, позволившим преодолеть механистические тенденции ассоциативной психологии. В требовании гештальт-психологии выявить продуктивный характер мышления отразилась прогрессивная тенденция перейти от описания явлений мышления (чем фактически занималась ассоциативная теория) к выявлению его внутренней сущности (этот тезис наиболее отчетливо сформулировал Келер, а за ним повторил и Коффка, говоря о «необходимости» ситуации).
Применительно к решению задачи гештальт, структура, точнее, переход от плохого гештальта к хорошему, если выразить его в иных понятиях, это и есть такое качество вопроса и ответа (условия и требования задачи), при котором они смыкаются, существуют как части единого целого, соотносительно друг с другом. Необходимость свести их в одном качестве и есть, согласно гештальт-психологии, основная задача мышления. В понятии структуры достаточно точно выражена специфика этого явления, но не содержится никакого анализа причин возникновения структуры, почему из плохой структуры возникает хорошая, и т. д. Само замыкание в структуре (которое в конечном итоге совершается внезапно) — то, что представители гештальт-психологии считали основным признаком мышления, — реально является моментом, наступающим тогда, когда задача уже решена.
Таким образом, представители гештальт-психологии не смогли раскрыть специфику понятия структуры применительно к мышлению. Вопрос о замыкании в структуру в рамках гештальт-психологии не мог быть правильно решен на основе феноменалистической методологии, поскольку он не был связан с анализом преобразований задачи, с ходом мыслительной деятельности человека, решающего задачу50.
Другая «непоследовательность» проявилась в трактовке проблемы функциональных значений, занимающей в гештальт-психологии одно из центральных мест. Эволюция этой проблемы в рамках гештальт-психологии крайне поучительна. В своем исходном виде она отвечала общему махистскому тезису о смене качеств, планов, аспектов проблемы. Гештальт-психология в лице Келера отвела ей определенное место в составе структуры, подчинив логику изменения функциональных значений логике целого, или структуры. Однако уже в исследовании Дункера (и в исследованиях Майера) эта логика была прервана у Дункера вмешательством логики объекта, который — вопреки логике функциональных значений — спонтанно «побуждает решение снизу», у Майера логикой субъективной направленности, ломающей фактически логику структурной необходимости. Секей уже ставит проблему механизма возникновения функциональных значений, т. е. анализирует чисто психологическую, субъективную сторону процесса. Позднейшие исследователи согласились с положением Дункера о том, что функциональная фиксированность предмета препятствует тому, чтобы увидеть его в новой функции51. Этот момент очень интересен, поскольку именно здесь в самой концепции гештальт-психологии возникает противоречие, которое превращается в отрицание принципов этого направления.
О чем идет речь? Развив проблему функциональных значений, целиком исходящую из учения о структуре, о ее необходимости, Дункер не мог пройти мимо факта, полученного в его экспериментах, когда логика принципа противоречит логике самих предметов, побуждающих решение «снизу». Он сумел включить этот факт в рамки своей теории, подведя действие предмета под логику прежде закрепленных за ним функциональных значений. Объективно нарушив тем самым положение гештальт-психологии о том, что всё исходит только от проблемы, ситуации, Дункер открыл путь к признанию роли прошлого опыта, а всякое понятие прошлого опыта предполагает понятие субъекта. Хотя у Дункера носителем прошлого опыта является не субъект, а предмет, объективные последствия этого шага были именно таковы. С другой стороны, отступив от принципа, что все определяется только логикой проблемной ситуации и не чем иным, он допустил при этом возможность вмешательства иных факторов и тем самым привлек внимание к роли субъективного фактора в решении задачи. Работы Майера52, несмотря на неопределенность выдвинутого им понятия «направления», а может быть именно благодаря этой неопределенности, также привлекли внимание исследователей к роли субъективного фактора в решении задачи и привели к возникновению понятия установки. Само же понятие установки при всей противоречивости его трактовки в зарубежной и, особенно американской, литературе по самому своему общему смыслу было прямо противоположно исходным позициям гештальт-психологии, которая отрицала роль субъекта. Наиболее значительными и интересными в этом плане являются исследования Вайнека, Лючинсов и др.
В том же плане изучения роли субъективного фактора (но не в плане установки) осуществлялись исследования Секея, посвященные той же проблеме функциональных значений53.
Во-первых, он совершенно справедливо отмечает, что никто из представителей гештальт-психологии не смог вскрыть самого процесса переструктурирования материала, процесса, подготавливающего догадку, инсайт54. Поскольку теория мышления гештальт-психологии не ставила вопроса о соотношении мышления и сознания (и, с другой стороны, мышления и действия), беря за основное в мышлении его непосредственную данность сознанию, фактически собственно механизм мышления от них ускользал55. И наоборот, как мы видели, поскольку гештальт-психологи (например, Дункер) выходили за пределы своих основных принципов, они получили данные о механизме мышления.
Во-вторых, Секей считает, что восстановить эту фазу «без пробелов» можно путем анализа практических действий испытуемого. Другое дело, что он сам не придерживается последовательно этого принципа при анализе фактического материала. Но сама постановка вопроса о необходимости соотнесения мышления и действия является очень показательной как выход за пределы позиций гештальт-психологии.
В-третьих, к числу важнейших следует отнести вывод Секея о том, что процесс реорганизации, или перецентрирования, материала не обязательно должен выступать в течение каждого творческого процесса решения. Вывод этот подрывает универсальность принципа гештальта, или переструктурирования.
И, наконец, последнее и самое существенное положение, связанное с предыдущим. Секей превращает проблему изменения функционального значения, перецентрирования, из проблемы саморазвития проблемной ситуации в проблему соотношения субъекта и объекта, т. е. переносит ее в совершенно иной план, чуждый гештальтистской теории. Секей приходит к выводу, что сами объекты обладают некоторыми закрепленными за ними человеческой практикой (культурой и т. д.) свойствами, и проблема изменения этих свойств, открытия в предметах новых значений ставится как проблема деятельности субъекта, как проблема изменения внутренних, субъективных условий, при которых эти значения меняются. Сама постановка вопроса о некоторых «латентных» (как обозначает их Секей) свойствах, т. е. скрытых, прежде незамечаемых, и о превращении их в явные, есть уже подход к выявлению собственно психологической, субъективной стороны проблемы, подход к анализу механизмов мышления.
Трактовка самого этого субъективного фактора как исключительно бессознательного механизма совершенно неправомерно абсолютизирует роль бессознательного в возникновении результата, который затем, по мнению Секея, «присваивается рациональным мышлением». Сама постановка вопроса о бессознательном как механизме возникновения новых значений (при всей его ложности) чрезвычайно отчетливо обнаруживает кризис психологии сознания с ее идеей о непосредственной данности психического
Выход дальнейших исследований за пределы постановки вопроса о саморазвитии, самореализации проблемы и представлял собой шедшие в самых различных направлениях попытки преодолеть кризис, обнаружившийся в теоретических и методологических позициях гештальт-психологии при столкновении ее с фактами, с реальным ходом процесса мышления. Основная линия ревизии позиций гештальт-психологии пошла в направлении пересмотра ее положения о роли прошлого опыта.
Мы видели, что последовательное проведение линии гештальт-психологии с ее подчеркиванием решающей роли структуры, задачи требовало отрицания роли прошлого опыта, однако даже Вертгеймер, при всей его ортодоксальности, уже сделал некоторые оговорки, указывая, что важно учитывать, какая именно сторона прошлого опыта играет роль. Дункер и Майер, благодаря своим экспериментам, отступив от последовательных позиций в этом вопросе, тем самым положили начало исследованиям, которые привели к постановке вопроса о прошлом опыте, прямо противоположной тому, как он ставился в гештальт-психологии. В этом смысле интересны исследования Бэрча и Рабиновича56, которые поставили вопрос о том, что то или иное решение задачи обусловлено прошлым опытом
Бэрч и Рабинович подвергли проверке опыты Дункера со сверлами57 и указали на ряд возможных причин затруднений испытуемых, явившихся результатом недостаточно точной методики эксперимента. В других поставленных ими опытах (они использовали известную задачу Майера с веревками) эти недостатки методики были сняты разделением задачи на две, причем одна была отставлена от другой и превращалась в определенным образом организованный прошлый опыт. Данные экспериментов показали, что испытуемые использовали те или иные предметы в прямой зависимости от того, как был организован их прошлый опыт. На этом основании авторы делают вывод о необходимости дифференцированного подхода к самому прошлому опыту, учета различных его сторон.
Логическим следствием постановки вопроса о роли прошлого опыта был вопрос о роли той или иной его организации, т. е. о роли обучения. В настоящее время большинство зарубежных исследований (особенно американских) посвящено проблеме соотношения знаний» прошлого опыта и их роли в решении задач. Вся проблема переноса, проблема генерализации (исследования и схема Осгуда и др.) есть не что иное, как попытка найти механизмы связи знаний, полученных в прошлом, и решения задач. Проблема соотношения знаний и мышления, обучения и решения задач трансформировалась в целый ряд других, иногда более частных, иногда более общих проблем, не касающихся прямо самого этого соотношения. Эти исследования в равной мере уже выходят как за рамки классической гештальт-психологии, так и за рамки классического бихевиоризма. Интересным «переходным» исследованием, непосредственно отправлявшимся от гештальтистской постановки вопроса, является исследование Лючинсов58. В качестве центрального в нем выделяется вопрос о соотношении заученных приемов и продуктивного мышления. Они применяли методику сравнения прямого и установочного способов решения на материале различных задач. Варьирование различных условий задачи (ограничение условий, введение дополнительных условий и т. д.) показало, как велика роль установки и в чем заключаются причины ее слепого, негибкого применения, основывающегося исключительно на внешнем сходстве задач. Причины этого авторы видят в неправильной организации обучения, в неумении установить точное и нужное соотношение между организацией заучивания правил, формул (одним словом, знаний) и решением задач на это правило или формулу. Авторы указывают, что характер используемых в обучении задач таков, что не требует от учащихся активного анализа, размышления, продуктивного подхода, поскольку им, как правило, даются задачи, требующие ограниченных стереотипных действий в прямой соответствии с заученной формулой, правилом. Таким образом, Лючинсы видят необходимость воспитания продуктивного мышления на основе приведения в определенное соответствие знаний, усваиваемых учащимся, и его мышления.
Данное исследование непосредственно исходит из гештальтистских положений и вместе с тем уже ставит вопрос о мышлении как организованном на основе обучения поведении индивида.
Подход к мышлению как к поведению индивида в принципе был чужд гештальт-психологии. Феноменологический метод не давал ей возможности выйти за пределы описания и изучения явлений сознания. Бихевиоризм, напротив, изучал исключительно действия, реакции индивида в их связи со всевозможными внешними стимулами. Вопрос о мышлении он ставил исключительно в .плоскости изучения мыслительных навыков, реакций. Естественно поэтому, что вопросами обучения как организации выработки этих навыков занимался именно бихевиоризм. Чем же можно объяснить тот факт, что логика развития обоих направлений привела их друг к другу при всей противоположности их исходных позиций?
Основной установкой гештальт-психологии, определившей постановку ею проблемы мышления, было выявление специфики мышления, его качественного своеобразия, что выразилось в подчеркивании его продуктивного характера. Однако логика развития гештальт-психологии, заключавшаяся в универсализации понятий, сделала невозможным выявление специфики мышления. В самом деле, анализ центрального для гештальт-психологии понятия структуры показал, что оно раскрывается либо с помощью таких внешних для психологии понятий, как поднятие поля, напряжения и т. д. (Вертгеймер), либо путем переноса объяснительных принципов из области восприятия (Дункер). Реальные же психологические факты о ходе мышления либо остаются вне поля зрения исследования, либо выводят его за пределы его теории.
Установка на выявление специфики продуктивного мышления сохранилась лишь в плане историческом как критика предшествующих направлений, выявивших только репродуктивный характер мышления. Реально же гештальт-психология только поставила проблему продуктивности мышления, но не дала ее решения: не оказалось никакого отличия задачи познавательной скажем, от задачи поведенческой. Именно поэтому логика развития гештальт-психологии привела ее к выходу за пределы психологии сознания (исследования Секея и исследоваиия, поставившие вопрос о соотношении мышления и обучения, т.е. деятельности, поведения), к постановке вопроса о соотношении познания и деятельности. Логика же развития бихевиоризма привела его к введению промежуточных переменных, иными словами, к введению психического опосредствования в чистую схему действия.
Таким образом, кризис психологии, выразившийся в начале XX в. в разрыве, абсолютизации и противопоставлении сознания и деятельности, поведения, привел в середине века на основе внутренней логики развития ведущих направлений — гештальт-психологии и бихевиоризма (каждое из которых развивало одну сторону — поведение или сознание) — к выходу за пределы принципиальных позиций каждого из них и их слиянию друг с другом.
Если первоначально реализация линий позитивизма пошла в психологии двумя внешне как будто различными путями, то в конечном итоге при всем различии их теоретических позиций и систем экспериментальных фактов логика их развития привела их к слиянию друг с другом. Несомненной причиной такого направления развития было реальное несоответствие экспериментальных фактов, получаемых в рамках этой теории и самой этой теории, побуждавшее к постановке все новых и новых исследований, вовлекавших в сферу анализа новые психологические факты.

Глава VI. Мышление и навык в бихевиоризме и необихевиоризме.
Философские основы.
Бихевиоризм возник в Америке в начале XX в. Выступив против субстанционального понимания психики, это направление вообще отбросило понятие психики и сознания, а вместе с ними и интроспективный метод. Предметом психологического исследования вместо психики, понимаемой как особый замкнутый мир переживаний, было объявлено поведение, или реальная практическая деятельность. Тем самым бихевиористы устранили и понятие внутреннего опыта. Его место занял индивидуально приобретенный опыт поведения. Ощущение, восприятие, мышление и другие понятия психических процессов или функций были растворены в этом недифференцированном понятии поведенческого опыта, в котором на первый план выдвигалась функция приспособления к окружающей среде.
Философская основа возникновения бихевиоризма — позитивизм в соединении с прагматизмом. Развитие бихевиоризма в значительной степени определялось эволюцией позитивизма. Классический бихевиоризм Уотсона своей философской основой имел позитивизм контовского типа. Необихевиоризм Толмена, Халла, Спенса и других психологов строился на позициях операционализма и логического позитивизма.
Как известно, Конт, обосновывая необходимость позитивного метода в науке, выступил против как теологических объяснений, апеллирующих к сверхъестественным силам, так и метафизических теорий, объясняющих наблюдаемые факты действием особых субстанций, или сущностей.
Из этих правильных критических замечаний Конт, однако, сделал неверный вывод. Вместо того чтобы попытаться научно определить понятие сущности вещей, он предложил его отбросить и оставить лишь понятие явлений. Вытекающий отсюда позитивный метод отказывается «от познания внутренних причин явлений и стремится, правильно комбинируя рассуждение и наблюдение, к познанию действительных законов явлений, т. е. их неизменных отношений последовательности и подобия»1.
Распространение этого положения на область психологии привело Конта к резкой критике интроспективного метода и основанной на ней идеалистической психологии.
Основным методом психологии, как и всех других наук, должно быть, по выражению Конта, «наблюдение вне себя». Метод же внутреннего наблюдения порождает псевдонауку, вырывающую психические явления из тех причинно-следственных отношений, в которые они естественно включены.
Против этой психологии с ее интроспективным методом с позиций контовского позитивизма и выступил Уотсон. В статье «Психология с точки зрения бихевиориста»2 он объявил, что предметом научной психологии могут быть лишь прямо наблюдаемые явления — различные реакции человека и животных. Причиной их являются не особые психические силы, а воздействия окружающей среды. Соответственно психологическое исследование Уотсон свел к установлению корреляции между двумя видами наблюдаемых явлений — стимулами и реакциями. Связь, или ассоциация стимула и реакции, стала основной единицей анализа поведения.
Такое позитивистское понимание предмета психологии было подкреплено распространившейся в начале XX в. философией прагматизма.
Как известно, прагматизм на первый план выдвигает понятие деятельности, или практики. Основным в деятельности он считает функцию приспособления к окружающим условиям, достижение успеха. С точки зрения прагматизма, эту функцию выполняют и мысли человека, представляющие собой лишь инструменты приспособления к среде. Один из создателей прагматизма, В. Джеме, писал, что все наши теории являются умственными способами приспособления к действительности3. Растворяя, таким образом, мышление в биологической функции приспособления человека к среде, прагматисты выбрасывают понятие познания из своего философского обихода.
Характерное для прагматизма отрицание познавательной функции мышления, растворение мышления в биологической функции приспособления, антиинтеллектуализм, в полной мере выражающие идеологию практицизма, стали отличительными чертами поведенческой психологии.
Естественнонаучной предпосылкой бихевиоризма были исследования поведения животных, проводившиеся Лебом, Бером, Икскюлем и другими представителями сравнительной психологии. Уотсон продолжил экспериментальные исследования Торндайка, совместно с Р. Иерксом изучал условные секреторные реакции у собак.
Первоначально экспериментальному исследованию подверглись простейшие формы поведения. Полученные факты далеко не всегда укладывались в рамки формулы «стимул — реакция». Бихевиористы тех дней могли бы оказать словами Ф. Гейдера, произнесенными им в 1955 г. на первом американском симпозиуме по познанию: «Я симпатизирую тем, кто ограничивает исследования лишь прямо наблюдаемым. Единственно, что меня беспокоит, так это то, что данное правило „не работает”»4.
Исследование более сложных форм поведения привело В. Хантера к заключению о непригодности этой формулы для их объяснения. Он предложил ввести в старую бихевиористическую формулу «стимул — реакция» новые понятия символических процессов, опосредствующих наблюдаемое извне поведение животных5.
К 30-м годам бихевиоризм Уотсона, не выдержав экспериментальной проверки и оказавшись бессильным в изучении сложных форм поведения животных, не говоря уже о человеке, сменился рядом необихевиористических теорий. Новый период развития бихевиоризма охарактеризовался значительным расширением его естественнонаучной базы и некоторым изменением его философских основ.
Для создания новой психологии поведения было использовано учение И.П. Павлова, которое в те годы привлекло внимание американских психологов6.
В результате влияния павловского учения на бихевиоризм возник ряд так называемых теорий обусловливания, или образования условных реакций. К ним относятся теории К. Халла, Б. Скиннера, Э. Газри, О. Маурера и др.
Уотсоновская схема «стимул — реакция» была подвергнута резкой критике. «Может быть, — писал К. Халл, — никакие теоретики не были более наивными в своих попытках построить системы, чем те, которые в принципах стимула—реакции искали главное объяснение форм поведения, обычно называемых умственными»7. Большинство новых теорий дополнило двучленную формулу «стимул — реакция» средним членом. Стимул в этих теориях стал называться независимой переменной, реакция — зависимой переменной, а средний член — промежуточной переменной.
Введение в бихевиористическую теорию под давлением фактов понятия промежуточных переменных противоречило позитивистоко-эмпиричеокой основе психологии поведения: ведь промежуточные переменные не могли наблюдаться непосредственно. Выйти из этого затруднения бихевиористам помогли философские направления логического позитивизма и операционализма, ставшие методологической основой современной психологии поведения.
Логические позитивисты положения всякой науки объявляют чисто логическими конструкциями. Значимы для них лишь те положения науки, которые могут быть разложены на простые предложения, содержащие понятия простейших физических качеств и действий. Спенс, один из крупных представителей современного бихевиоризма, называя такую позицию логическим бихевиоризмом, пишет, что логический бихевиоризм является методологической основой теорий большинства современных психологов поведения8.
Операционализм же содержание научных понятий сводит к системе экспериментальных операций, которые выполняются ученым и могут быть повторены любым наблюдателем. «Понятие является синонимом соответствующей системы операций» — гласит ведущее положение основоположника операционализма Бриджмена. Такое отождествление понятий с системой операций означает устранение из содержания понятий объективной действительности, превращение их в отражение деятельности экспериментатора.
Касаясь с этих позиций понятия промежуточных переменных в теориях обусловливания, Спенс пишет: «Единственные значения, которые в настоящее время имеют эти теоретические промежуточные построения, даны уравнениями, связывающими их с известными экспериментальными переменными измерениями окружающих условий, с одной стороны, и измерениями поведения — с другой. Такие уравнения образуют определение этих терминов»9.
Введение промежуточных переменных на основе операционализма и логического позитивизма стало одной из двух существенных черт, отличающих необихевиористические теории от бихевиоризма Уотсона.
Второй характерной чертой, отличающей необихевиористические теории, явилось, как уже говорилось, использование ими открытых И.П. Павловым закономерностей образования положительных и тормозных условных рефлексов, проходящих в ходе своего образования стадии генерализации и дифференцировки.
Переход бихевиористических теорий на новые естественнонаучные и философские позиции очень ярко проявился в отношении проблемы мышления.
Проблема мышления в раннем бихевиоризме.
В уотсоновской теории мышления гипертрофия поведения достигла своего максимума. Уотсон лишил мышление познавательного значения и по существу отождествил его с поведением.
Разделяя поведение на внешнее (непосредственно наблюдаемое извне) и внутреннее, Уотсон последнее и называл мышлением в широком смысле слова, или умственной деятельностью. Умственная деятельность, вызываясь внешними стимулами, может отсрочивать и опосредствовать видимое поведение. «Там, где эксплицитное поведение отсрочивается (т. е. где происходит обдумывание), время, протекающее между стимулом и ответом, отводится имплицитному поведению («мыслительным процессам»10). Умственная деятельность оказывается оторванной от мозга, от работы коры больших полушарий. По сравнению с непосредственно наблюдаемым поведением мыслительная деятельность, по мнению Уотсона, отличается лишь очень большой свернутостью, сокращенностью. Мышление, пишет он, «по существу не отличается от игры в теннис, плавания и любой иной, непосредственно наблюдаемой деятельности, за исключением того, что оно скрыто от обычного наблюдения и в отношении своих компонентов является в одно и то же время и более сложным, и более сокращенным, чем это мог бы подумать даже самый смелый из нас»11.
Уотсон подчеркивает сходство мышления и поведения как по функциям, так и по закономерностям протекания. Полностью игнорируя социальную обусловленность мышления, он считает, что основная его функция — обеспечить приспособление организма к окружающей среде. В этой функции растворяется познавательное значение мышления. Из формы отражения окружающей среды мышление превращается в совокупность реакций, вызываемых окружающей средой.
Закономерности мышления Уотсон сводит к закономерности образования навыков.
Согласно Уотсону, организм приобретает навык путем проб и ошибок. Такую характеристику приобретения индивидуального опыта Уотсон заимствовал из сравнительной психологии. Выражение «пробы и ошибки» впервые употребил А. Бэн при описании «конструктивного интеллекта». Это выражение подхватил Л. Морган, применив его для описания поведения животных, приспосабливающихся к новым условиям. Однако у Моргана это понятие, так же как понятие ассоциации, не было свободно от антропоморфизма.
Э. Торндайк также определил приспособительное поведение животных как состоящее из «проб и ошибок», ведущих к закреплению адаптивных реакций. Все действия путем проб и ошибок он свел к отбору двигательных реакций из инстинктивного репертуара животных.
Выводы Торндайка и послужили основой бихевиористического представления о том, что интеллектуальное поведение заключается в разнообразных моторных реакциях на целостную ситуацию, причем движения, ведущие к успеху, получают преимущество перед остальными. Действия путем проб и ошибок Торндайк считал характерной чертой приспособительного поведения животных лишь до приматов. Уотсон распространил принцип проб и ошибок на мышление человека. «Мышление, — пишет он, — в узком значении этого слова, если включить в него обучение, есть процесс, протекающий по методу проб и ошибок, — вполне аналогично ручной деятельности»12. Этим Уотсон, а вслед за ним и современные бихевиористы, ограничивает характеристику мышления.
Проблема мышления в современном бихевиоризме.
Основы теории мышления современного бихевиоризма заложены Кларком Халлом. Он первый в 1930 г. применил общую необихевиористическую теорию поведения к анализу знаний, процесса решения задач, образования понятий. Идеи К. Халла развивают его ученики и последователи — Мальцман, Кендлер, Кофер и другие. Проблемой мышления занимаются Скиннер, Толмен и другие необихевиористы.
Современный бихевиоризм, следуя прагматической традиции Уотсона, определяет мышление как форму приспособления организма к новым условиям. Согласно бихевиористической точке зрения, эти новые условия представляют для организма проблемную ситуацию, или ситуацию задачи, поэтому процесс приспособления к проблемной ситуации описывается бихевиористами как решение задачи.
Определение мышления как решения задачи является правильной, но совершенно недостаточной характеристикой. Ограничиваясь лишь описанием отношения стимула и непосредственно наблюдаемого поведения, бихевиористы по-прежнему не рассматривают мышление как психический процесс познания закономерных отношений между вещами, процесс отражения тех сложных (причинно-следственных, функциональных и т. п.) отношений между объектами, в которых раскрывается сущность предметов.
Так же как бихевиористы раннего периода, современные бихевиористы стирают грани между высшими формами познавательной деятельности человека и элементарными психическими процессами животных. «Там, где в качестве исследуемых используются человеческие существа, — пишет Т. Квндлер, — ударение делается на демонстрации универсальности поведенческих законов, полученных при экспериментировании на животных. Сходство является более важным, нежели различие»13. Перенося закономерности поведения животных на мышление человека, отмечает американский психолог Улмен, бихевиористы доходят до абсурда. Так, К. Халл свои основные постулаты, долженствующие представлять общие законы поведения, выводит целиком из экспериментов на животных. Один из постулатов его общей теории поведения (7-й) выведен из количества пищи, необходимой для образования условных рефлексов у крыс, а в другом (13-м) — время реакции крыс принимается как общий закон поведения14.
Лишь в самое последнее время бихевиористы начали иногда говорить о некоторых качественных особенностях мышления человека. Однако, следуя старым традициям, они продолжают сводить решение задач к процессу проб и ошибок или отбору приспособительных реакций, что целиком отвечает прагматическому подходу к мышлению как процессу приспособления к окружающим условиям. Прагматическая направленность определения мышления как процесса проб и ошибок отмечается и самими американскими психологами. Ф. Босвелл, анализируя работу Дженнингса «Поведение низших организмов»15, считает, что выводы автора относительно закономерностей поведения парамеций могут служить естественнонаучной базой прагматизма. «Принципы такого интеллектуального действия, — пишет Босвелл, — которое может быть найдено среди низших форм жизни, в высшей степени сходны с принципами, выраженными философией прагматизма, и было бы любопытно знать, почему прагматисты в общем недостаточно оценили замечательную книгу Дженнингса»16.
Новым в современной бихевиористичеокой теории мышления является понятие промежуточных переменных, которое становится центральным, поскольку позволяет ввести вопрос об умственной деятельности, не наблюдаемой непосредственно извне, в круг изучаемых бихевиоризмом проблем.
Другой характерной чертой необихевиористского подхода к мышлению является попытка его представителей использовать при исследовании мышления теорию инструментального обучения как приобретения особого рода условных связей.
Основной формой оперантного, или инструментального, обучения необихевиоризм считает условные двигательные рефлексы. Существенное отличие этих рефлексов состоит в том, что они сами выступают как орудия, инструменты добывания подкрепления. Например, голодные крысы, нажав однажды при обследовании клетки на рычаг и вызвав тем самым появление пищи в кормушке, будут постоянно действовать рычагом, подкрепляя тем самым условную двигательную реакцию. В отличие от этого условные секреторные или вегетативные реакции образуются в результате сочетания условных и безусловных раздражителей, вызывающих у живого существа те или иные реакции. Последние, связываясь с условными агентами, сами никак не меняют внешнюю ситуацию и не могут предотвратить или обеспечить появление подкрепления. Они лишь указывают организму на присутствие или приближение какого-либо агента. Так как существенной частью инструментального обучения является отбор нужных реакций, то бихевиористы и пришли к заключению, что инструментальное обучение, или образование различных условных двигательных реакций, может служить моделью процесса решения задач.
На сходство этих процессов указывалось в ряде экспериментальных работ. Исследуя, например, образование условных оборонительных рефлексов, Е. Герден17 процесс формирования условной защитной реакции рассматривает как пример решения задачи путем проб и ошибок. К аналогичному выводу приходят В. Келлог и И. Вольф18. Обобщая подобного рода эксперименты, О. Мауер пишет, что формирование двигательных условных рефлексов можно целиком и полностью свести к процессу решения задач19.
Исследуя мышление как функционирование двигательных инструментальных реакций, бихевиористы сводят сущность решения задач к отбору реакций. Этому процессу отбора реакций они противопоставляют отбор или дифференцировку раздражителей — стимулов. Последний процесс бихевиористы объявляют характерной чертой классического обусловливания. В связи с этим они разделяют формы обучения на различительное обучение, которое представляет собой отбор стимулов, и обучение путей проб и ошибок — отбор ответов20. Ограничивая инструментальное (оперантное) обусловливание лишь отбором реакций, отрывая его от отбора или дифференцировки раздражителей, бихевиористы по существу подрывают выдвинутый ими же критерий выделения этой формы условных рефлексов. Ведь, по их словам, инструментальные реакции осуществляют практический контакт с окружающими организм объектами. Бихевиористы подчеркивают, что именно от такого оперирования предметами зависит подкрепление и закрепление инструментальных реакций. И в то же время в своем теоретическом анализе представители психологии поведения полностью отбрасывают отношение организма к предметному миру.
Такая позиция привела в экспериментальной работе к отрыву бихевиористских исследований по проблемам дифференцировки («различения») и генерализации от исследования процесса решения задач.
Следует отметить, что все более широкое применение двигательных методик для изучения процессов дифференцировки и генерализации приводит исследователей к выступлениям против такого разрыва различительного обучения и процесса «проб и ошибок». Экспериментаторы указывают, что дифференцировка также может рассматриваться как процесс проб и ошибок, или как решение задачи: животные должны «решить», какой из двух сходных раздражителей нужно выбрать, чтобы получить подкрепление.
Основные закономерности образования и функционирования инструментальных условных реакций необихевиористы объявили применимыми к промежуточным переменным. «...Имплицитные стимульно-ответные события повинуются тем же самым принципам, которые действуют в наблюдаемых отношениях стимула и ответа»21.
Таким образом, производится объединение учения о промежуточных переменных и теории инструментального обучения. На этой основе и строится необихевиористическая теория мышления и знания.
Навык как основная единица умственной деятельности.
Согласно необихевиористической теории, основной единицей мышления и умственной деятельности является навык. Однако используемое в данном случае понятие навыка отличается от аналогичного понятия в теории Уотсона. Последний под навыком понимал связь непосредственно наблюдаемой реакции с вызвавшим ее стимулом. У современных бихевиористов навык представляет не наблюдаемую извне промежуточную переменную. Ряд бихевиористов предпочитает не конкретизировать содержание этого понятия, ограничиваясь указанием на то, что оно представляет собой полезное логическое построение. Другие представители поведенческой психологии определяют навык физиологически — как определенное видоизменение центральной нервной системы, происшедшее в результате воздействия на нее физического стимула и кинестезических импульсов от реакции. «По-видимому, навык, — пишет Кларк Халл, — в качестве невидимого условия нервной системы существует реально как в том случае, когда он не опосредствует действие, так и тогда, когда привычное действие проявляется...»22. По его мнению, навык может выражаться различными реакциями и проявляться по-разному в разных условиях.
В отличие от широко распространенного в других психологических направлениях понимания навыка как ставшего автоматизированным практического или умственного действия, бихевиористы не вводят этот признак в определение навыка.
Выступая в качестве промежуточной переменной, навык тем не менее сохраняет характеристики инструментальной реакции, фигурируя как потенциальная форма такой реакции. В то же время в характеристику навыка вводится тот стимул, с которым условно связана данная инструментальная реакция. Таким образом, навык определяется как непосредственно не наблюдаемая связь стимула и реакции. Обозначается он знаком SНR; «S» выступает в этой формуле как одна из главных характеристик навыка, указывающая, с каким именно раздражителем связана реакция. Обычно в бихевиористических теориях под стимулом понимается непосредственно воздействующий на организм раздражитель. Но поскольку термин «навык» стал в необихевиористических теориях обозначать непосредственно не наблюдаемую, промежуточную переменную, эта характеристика навыка, естественно, распространяется и на понятие стимула. Содержанием его в данном случае является уже не реальный предмет, а некоторое представительство в организме ранее действовавших предметов (в форме «представления», «физиологического следа» и т. п.), видоизменяющее воздействие наличных стимулов на индивида.
Объявляя основой мышления потенциальную форму различного вида инструментальных, или рабочих, двигательных реакций животных и человека, необихевиористы искажают суть мыслительной деятельности. В действительности основу этой деятельности образуют специфические познавательные (интеллектуальные) действия. Уже у высших животных любые инструментальные операции формируются на основе таких простейших познавательных действий и включают их в свой состав. Так, например, если крыса при наличии двух рычагов разной формы нажимает лишь на один из них, открывающий доступ к пище, то рабочей реакцией здесь будет манипуляция рычагом. Этот инструментальный ответ сформировался на основе познавательных операций анализа и синтеза: животное должно было научиться ориентироваться попеременно на оба рычага, уметь сравнивать их, вычленять форму как существенный их признак и отличать одну конфигурацию от другой.
В ряде экспериментов эти познавательные действия были подвергнуты специальному исследованию. Так, Хантер подробно наблюдал за поведением животных в ходе дифференцировки ими геометрических фигур, укрепленных над дверцами в стенке бассейна, наполненного водой23. Эти дверцы были отделены друг от друга перегородкой так, что животные, находясь около одной двери, не могли видеть другую. Вначале крысы беспорядочно плавали то к одной, то к другой двери. Однако вскоре, не доплыв до одной двери, крысы стали возвращаться к другой, но, не дотрагиваясь до нее, снова плыли обратно. На следующем этапе животные уже не заплывали внутрь отделений, они останавливались в том месте, где были видны обе дифференцируемые фигуры, и попеременно поворачивали голову то к одной, то к другой фигуре. Затем эти ориентировочные движения настолько сократились, что их можно было обнаружить лишь по легкому колебанию воды около головы. Мюнцингер, представитель школы Толмена, назвал эту форму поведения «замещающими пробами и ошибками». Оказывается, что формирование всех рабочих реакций буквально пропитано этими «наблюдающими» или «ориентировочными реакциями», как их называют бихевиористы. Опыты показывают, что эта специфическая форма поведения может проявляться в новых условиях, не содержащих ни тождественных, гаи сходных элементов, образующих знакомые ситуации. Ее функционирование в новом окружении обусловливает быстрое приспособление организма к незнакомым условиям и быстрое формирование необходимых инструментальных реакций. Например, американский исследователь поведения животных Г. Харлоу, демонстрируя каждый раз новые пары объектов, добился того, что животные могли сразу как образовывать дифференцировки, так и переделывать их. Эти результаты он объясняет образованием у животных «установок обучения», под которыми он понимает генерализованную способность быстро приобретать нужные связи в ситуациях определенного типа24. Проводя аналогичные опыты и подтверждая полученные Харлоу результаты, многие исследователи указывают, что в новых условиях у животных актуализируются те ориентировочные ответы, которым они выучились раньше. Например, Л. Рейд25 пишет, что его подопытные крысы не только выучились дифференцировать две геометрические фигуры, но и смотреть на каждую из них, прежде чем сделать реакцию выбора. Эта реакция сразу актуализировалась в новых условиях, содержащих объекты, никогда ранее не встречавшиеся животным. В результате у крыс мгновенно образовалась прочная дифференцировка этих объектов.
Экспериментальные исследования настойчиво требуют от представителей бихевиоризма выхода за те теоретические рамки» которые они себе поставили в понятии навыка. Введением «наблюдающих реакций» необихевиористы уже ломают эти рамки. Следующим шагом на пути преобразования старых догм бихевиоризма является развитие представления о механизмах антиципации.
Механизм антиципации.
В теории промежуточных переменных как связи двигательных реакций со стимулами нет места принципу сигнальности — важнейшему принципу условнорефлекторной деятельности. Эта теория не учитывает тот факт, что, реагируя в ответ на наличный раздражитель, живое существо предвосхищает своей реакцией действие другого объекта, сигнализируемого первым, и подготавливает свое поведение к будущим событиям.
Как доказал своими опытами Толмен, животные, приобретая индивидуальный опыт, получают знания о том, что одни из стимулов являются сигналами или знаками приближения других.
Подвергнувшись критике со стороны необихевиористской школы E. Толмена, Халл, Спенс и другие защитники теории промежуточных переменных как связи двигательных реакций со стимулами попытались дать свое объяснение фактам антиципации. Отвергая интерпретацию Толмена, который предложил считать основой промежуточных переменных связь «стимул-стимул», а не «стимул — реакция», они выдвинули теорию «знаний» и «идей».
В качестве основы знаний, образующихся у живых существ, принимается стимуляция деятельности организма его же собственными реакциями. Предположим, пишет Халл, в окружающем мире существует последовательность стимулов. Каждый стимул вызывает в организме ответную реакцию. Эта ответная реакция в свою очередь стимулирует организм. Стимул от каждой реакции, совпадая с действием внешнего стимула, приобретает способность вызывать реакцию еще до того, как начнет действовать тот или иной элемент цепи. В результате в организме формируется цепь реакций, «субъективная параллель событий физического мира», по выражению Халла. Организм приобретает возможность реагировать на явления, которые еще не наступили. Такое предвосхищение — необходимый элемент всякого знания. «Последовательность явлений, — заключает Халл, — вызывает параллельную последовательность реакций в организме. Организм, таким образом, приобрел такую внутреннюю функциональную копию последовательности, развертывающейся во внешнем мире, которая представляет собой некоторый род знания»26.
Тем самым бихевиоризм снова снимает проблему образного отражения мира, проблему познания различных свойств и качеств вещей. Живое существо может знать лишь собственные реакции, а не внешний мир. Практика и деятельность из необходимого средства познания мира становятся непреодолимой стеной между организмом и объективной действительностью. В этом проявляется инструментализм Дьюи: идеи как инструменты приспособления к окружающей среде якобы представляют собой не что иное, как предвосхищающие приспособительные сокращенные реакции.
С точки зрения бихевиоризма, такие «знания» являются промежуточными переменными, регулирующими совместно с внешними воздействиями поведение живого существа. Халл пытается также раскрыть механизм намерений, направляющих идей, вводя с этой целью в свою теорию понятия «чисто стимульных актов» и «частичных антиципирующих реакций». Содержание первого понятия можно пояснить на следующем примере. В лесу животное слышит грозный рев приближающегося хищника. Животное останавливается, оглядывается в поисках убежища и, не найдя, мчится прочь. В этом случае все реакции, за исключением так называемых эмоциональных, имеют инструментальную функцию: они являются способами избежать опасности. Эмоциональные реакции не имеют такого инструментального значения, однако поступающие от них стимулы начинают служить регуляторами двигательных реакций, они становятся носителями знаний о грозящей опасности. Халл их и называет — «чисто стимульными актами».
Формирование таких актов Халл разъясняет на примере поведения животного в лабиринте, ведущем к корму. Пищевая реакция связывается по механизму условного рефлекса сначала с кормушкой, а затем и с общим помещением лабиринта. В результате уже при входе в лабиринт у животного возникает слабая секреторная условная реакция, выполняющая функцию «знания» животным количества и качества корма, который находится в конце лабиринта. Халл ее и называет частичной антиципирующей реакцией. «Чисто стимульным актом» она делается благодаря тому, что поступающие от нее в центральную нервную систему стимулы, сочетаясь с внешними раздражителями, становятся условными агентами локомоторных реакций животных. Халл отмечает, что частичная антиципирующая реакция является «актом, единственной биологической функцией которого является функция порождения стимула для контроля другого действия, обладающего более непосредственной адаптивной значимостью»27. Введение подобного понятия позволяет, по мысли Халла, отбросить попытки интроспективной психологии объяснить действие идей как особых психических сущностей на деятельность организма. Ведь частичные антиципирующие реакции — что то, что обычно называлось «направляющими идеями»28. Являясь физическими, «они в то же время занимают самую цитадель умственного»29. Обозначая частичную антиципирующую реакцию символом Rg, а порождаемую ею стимуляцию знаком Sg, Халл пишет: «Механизм Rg — Sg ведет строго логическим Образом к тому, что раньше рассматривалось как самая суть психики: интерес, планирование, предвидение, знание заранее, ожидание, намерение и т. п.»30. По мысли Халла, введение частичных антиципирующих реакций позволяет преодолеть уотсоновское представление о живом организме как пассивном реагенте на внешние стимулы. Индивид, пишет Халл, становится относительно свободным от наличной ситуации, реагируя на «не-здесь» и «не-теперь». Он обретает внутреннюю динамику и выходит за пределы навыка в его обычном понимании31.
Постулированием частичных антиципирующих реакций Халл пытается как-то учесть принцип сигнальности, предвосхищения, характеризующий даже простейший условный рефлекс. Однако развиваемое современными бихевиористами представление об антиципирующем механизме страдает характерным для этого направления пороком: этот механизм не в состоянии объяснить, каким образом организм может антиципировать наличие какого-либо объекта, не вызывавшего у него ранее ни секреторных ни инструментальных реакций. Эксперименты же показывают, что такая антиципация наблюдается у животных32. В этих опытах большую группу крыс пускали в лабиринт, в конце которого находилась пустая кормушка, резко отличавшаяся по своему внешнему виду от коридоров лабиринта. После этого одну группу животных сажали в кормушку лабиринта и там кормили. Другой группе давали корм в другом месте. В результате оказалось, что крысы первой группы, очутившись в начале лабиринта, энергично устремлялись к кормушке, а крысы второй группы двигались вяло и медленно. Эти факты убедительно показывают, что у всех животных, попавших в лабиринт, существует какой-то элементарный образ кормушки. Именно этот антиципируемый образ и регулировал поведение животных. Теория Халла, однако, не в состоянии объяснить возникновение у животных антиципации внешних качеств предметов.
Понятие частичных антиципирующих реакций становится в настоящее время все более популярным среди представителей теории поведения. Некоторые из них, например Ч. Осгуд, пытаются это понятие положить в основу общей бихевиористической теории познания. По мнению Осгуда, в основе всякого познавательного процесса лежит механизм антиципирующих реакций. Стимулы, поступающие от этих реакций, выполняют, по словам Осгуда, функцию символизации и репрезентации развернутого поведения. Например, в случае условного пищевого рефлекса условный раздражитель вызывает некоторую часть того поведения, которое обычно вызывается пищей. Эту условную реакцию Осгуд называет «опосредствующим репрезентационным процессом». Термин «репрезентационный» означает, что реакция для самого организма служит знаком целостного видимого поведения. Осгуд пишет, что именно репрезентационный характер опосредствующего процесса дает основу для процесса познания, который развертывается в коре больших полушарий, хотя «он и включает, по крайней мере при своем формировании, периферические явления»33. Построения Осгуда убедительно показывают, к чему ведет в более широком плане бихевиористическая теория знаний как навыков. Все познание оказывается сведенным к самостимуляции организма его собственными действиями. Знания вовсе не «представляют» в той или иной форме окружающий мир. Они «репрезентируют» собственное поведение живого существа. Этот солипсизм вовсе не вытекает из анализируемых бихевиористами экспериментальных фактов; он порожден теми прагматическими позициями, на которых продолжает развиваться психология поведения.
Процесс решения задач.
С точки зрения необихевиористов, задачи решаются на основе процесса проб и ошибок. Поскольку они не видят существенных различий этого процесса у животных и у человека, экспериментальное изучение процесса решения задач проводится ими главным образом на животных.
К. Халлу принадлежит попытка, исходя из созданной им теории организации знаний-навыков, вскрыть закономерности этого процесса. Согласно его теории, знания-навыки организованы в особые системы — иерархии семей навыков. Такие системы образуются в результате того, что благодаря индивидуальному опыту с одним и тем же раздражителем оказываются связанными несколько инструментальных реакций. Они имеют, по выражению Халла, различный потенциал возбуждения, что обусловлено количеством их подкреплений в разные промежутки времени. Таким образом, возникает иерархия различных по силе и способности актуализироваться инструментальных навыков-знаний. Все навыки, входящие в их «семью», эквивалентны, поскольку каждый из них помогает осуществлению одной и той же цели или приспособлению к определенной ситуации. Актуализация каждого из этих навыков происходит, однако, не слепо, не автоматически.
Важнейшим фактором актуализации навыков является частичная антиципирующая реакция, указывающая организму, каково будет следствие той или иной реакции на данный стимул. По мнению Халла34 и его последователей К. Спенса, И. Мальцмана и других, частичные антиципирующие реакции, указывающие на характер цели, являются теми центрами, вокруг которых группируются поведенческие «знания» организмов. Несколько реакций связываются с одним и тем же объектом потому, что воздействия на него ведут живое существо к одной и той же цели. В то же время может оказаться, что одна и та же реакция будет связана с разными раздражителями, потому что реагирование на них вызывает тождественные следствия.
Отираясь на такую теорию организации «знаний», бихевиористы пытаются объяснить последовательность появления различных реакций животных в проблемных клетках. Обычно, когда взрослое животное попадает в новую для него ситуацию, у него уже имеется ряд навыков-знаний, имеющих различный потенциал возбуждения. Животные в проблемных клетках кусают рычаг, дергают его и нажимают на него. Если нужная реакция нажимания имеет наибольший потенциал возбуждения, она сразу актуализируется в данной ситуации и задача будет решена. Если требуемая реакция слабо связана с данным раздражителем, актуализируется иная реакция, например кусание рычага. Оставаясь неподкрепленной, она станет слабее, но все же ее возбудительная тенденция, по мнению Халла, будет сильнее, чем при нажимании. Поэтому животное еще раз будет реагировать ошибочно. Вторичное неподкрепление обусловит появление реакции дерганья. За это время частично восстановится первая угашенная реакция, которая снова появится в поведении животного. Только после этого будет произведена правильная реакция. В следующем опыте животное будет ошибаться, но в этот раз неверные действия исчезнут быстрее. Так, через некоторое время процесс проб и ошибок приведет к закреплению требуемого действия. Поведение путем проб и ошибок, заключает Халл, подчиняется закономерностям взаимодействия потенциалов возбуждения и торможения, характерных для тех или иных двигательных реакций35.
Однако ограничение процесса проб и ошибок лишь отбором реакций грубо упрощает и искажает действительный процесс решения даже простейших задач животными. Во-первых, отбор реакций всегда взаимосвязан с дифференцировкой тех объектов, на которые направлены действия животных. Это доказано опытами советских исследователей. Так, в экспериментах А.Е. Хильченко36, а также М.И. Лихтерева37, собаки, которых обучили открывать дверцу клетки, нажимая лапой на рычаг, действительно проявляли разные двигательные реакции, из которых затем выделялось правильное движение. Однако наблюдение показало, что при помощи разных двигательных реакций животные анализировали и разные части затвора: ударяли лапой по левой, потом по правой части затвора и, если дверца не открывалась, нажимали мордой на середину затвора, где находился шарнир. Сам по себе отбор реакций без дифференцировки объекта никогда не происходит.
Механизмом организации знаний-навыков Халл пытается объяснить и внезапное решение задач, рассматриваемое гештальт-психологией как проявление интеллекта, внезапного понимания животным проблемной ситуации. По мнению Халла, если в какой-либо новой ситуации подкрепляется один из навыков, входящих в иерархию, то посредством частичной антиципирующей реакции возрастает потенциал возбуждения всех реакций иерархии. В результате этого самая сильная из них может актуализироваться в новой ситуации как бы внезапно. В качестве примера Халл приводит опыты Джонсона. Двух слепых и одну зрячую собаку обучали открывать дверцу ящика с пищей. Животные подходили к ящику всегда с юга. В первом опыте дверца была обращена на северо-запад. Потом ящик повертывали последовательно на 90° и еще раз на 90°, так что дверь оказывалась обращенной сначала на северо-восток, а затем на юго-восток. Таким образом, животные могли подойти к дверце прямо, не обходя ящик. Несмотря на это, обе слепые собаки шли к двери обходным путем. В отличие от этого зрячая собака после семи реакций обхода устремилась к дверце по прямой, проявляя тем самым элементарное понимание ситуации. По мнению Халла, поведение зрячей собаки объясняется тем, что у нее, как и у всех животных, в раннем онтогенезе была сформирована иерархия навыков передвижения к цели в свободном пространстве. Из них самым сильным был навык двигаться по прямой. Поскольку в проблемной ситуации навык обхода был подкреплен пищей, антиципирующая пищевая реакция актуализировалась уже при виде ящика. Она в свою очередь возбудила и наиболее сильный в иерархии навык — движение к цели по прямой линии, что создавало впечатление внезапно возникшего разумного решения. «Таким образом, — заключает Халл, — иерархия семьи навыков выдвигается как один из основных механизмов инсайта. Имеется, вероятно, много других механизмов такого рода»38.
По мнению Халла, механизм антиципирующих реакций обеспечивает объединение нескольких приобретенных отдельно рефлексов и делает ненужным постулирование каких-либо особых переживаемых психических факторов гештальта, чтобы объяснить существование этой своеобразной формы интеллектуального действия39.
Выводы и теории Халла в последние годы были применены к анализу практического мышления детей в возрасте от трех до пяти лет. У детей вырабатывали отдельные навыки или практические знания. Некоторые из этих навыков надо было потом использовать в качестве средств для достижения определенной цели. Например, в одном из опытов Кендлер40 перед ребенком помещал щит. В середине его было окно, в котором появлялось лакомство. Слева и справа в отверстиях лежали предметы, которые могли служить орудиями для добывания лакомства. Вначале ребенка учили тянуть к себе орудие, находящееся в отверстии оправа или слева от окна. В результате этого действия в окне появлялось лакомство. После этого детей учили тянуть шнуры, прикрепленные к отверстиям, что вызывало появление различных предметов и среди них того, который в предыдущем опыте служил средством для добывания лакомства. Затем детям предлагали самим добыть себе лакомство. Образование и замыкание такого рода условных рефлексов и является, по мнению авторов, механизмом интеллектуального поведения.
Речевое мышление человека.
Теорию проб и ошибок, построенную на основе изучения поведения животных, бихевиористы переносят на мышление человека. И. Мальцман, изучающий мышление человека, пишет, что «элементарные законы поведения, выведенные при изучении образования условных реакций и применяемые к действиям путем проб и ошибок и различительному обучению, применимы также, по крайней мере частично, к решению проблем, или размышлению, и к мышлению вообще»41. С этой точки зрения, процесс решения задач человеком представляет собой последовательную актуализацию различных по силе навыков (вербальных и инструментальных), связанных с входящими в проблемную ситуацию объектами. Однако у человека благодаря речи имеются сложные иерархии семей навыков; у животных они существуют лишь в зачаточном состоянии. Кроме того, частичные антиципирующие реакции, центры семей навыков, существуют, как правило, в вербальной форме, и порождаемые ими стимулы могут связываться с большим количеством навыков-знаний, ведущих к достижению одного и того же результата. В результате образуются не только отдельные семьи иерархически расположенных навыков, но иерархии семей и даже иерархии этих первичных иерархий. Вся эта сложная организация знаний может существовать и функционировать лишь на основе речи.
Мальцман считает, что процесс решения задач человеком можно представить как постепенный отбор отдельных семей навыков, а внутри этих семей — определенных навыков. В ходе решения задачи угашение одного навыка может повести к угашению и, следовательно, отбрасыванию всей той иерархии навыков, к которой принадлежал данный ответ. Вместе с тем произойдет угашение частичной антиципирующей реакции, т. e. той частной цели, к которой стремился решающий. В результате этого произойдет актуализация другой частичной антиципирующей реакции, которая имеет наисильнейший потенциал возбуждения по сравнению с другими аналогичными реакциями. Одновременно с актуализацией частичной антиципирующей реакции (новой цели) начнут функционировать навыки, объединенные в семью вокруг этой реакции. По мнению Мальцмана, появление антиципирующих реакций и является механизмом того неопределенного понятия, которое гештальтист Майер называет направлением мышления. В свою очередь подкрепление какого-либо навыка может повести к усилению не только соответствующей семьи навыков, но даже той обширной иерархии, в которую входит эта семья.
Эти положения Мальцман пытается подтвердить как собственными опытами, так и экспериментами К. Дункера, представителя гештальт-психологии. Анализ решений показал, что, как правило, испытуемые многократно переформулируют задачу, ставя себе каждый раз новую конкретную цель. По мнению Мальцмана, последовательная цепь конкретных задач представляет собой ряд меняющихся частичных антиципирующих реакций, а способы решения — актуализацию навыков, группирующихся вокруг таких реакций.
Различие, между так называемым продуктивным и репродуктивным мышлением Мальцман видит в разном соотношении семей навыков. По его мнению, репродуктивное мышление представляет собой актуализацию и отбор навыков, принадлежащих к одной и той же семье. В отличие от этого в основе продуктивного мышления лежит выделение навыков, относящихся к другой семье, которая в начале решения имела слабый потенциал возбуждения в сложной иерархии семей навыков.
Понятие иерархии навыков попользуется бихевиористами для объяснения формирования и функционирования так называемой умственной установки. Она рассматривается бихевиористами как такая реакция на определенную внешнюю стимуляцию, которая приобретает в результате длительного подкрепления потенциал возбуждения значительно больший, нежели все другие ответы. Из этого следует, что установка должна формироваться по законам образования условных связей.
Эта гипотеза подтвердилась в опытах М. Трессельта и Д. Лидса42, работавших по методике опытов Лючинса43.
При помощи понятия иерархии вербальных и инструментальных реакций бихевиористы пытаются также объяснить явление функциональной фиксированности, внимание к которому было привлечено представителями гештальт-психологии. Явление это заключается в том, что людям очень трудно бывает использовать обычные предметы в необычной для них функции.
Бихевиористы следующим образом объясняют функциональную фиксированность. Каждый предмет связан у человека с группой различных инструментальных и вербальных реакций, которые по силе потенциала возбуждения образуют иерархии. Эта сила зависит от количества подкрепления, следовавшего за сочетанием той или иной реакции с данным предметом. В ряде экспериментальных работ, выполненных за последние годы, были сделаны попытки подтвердить это положение. Экспериментаторы пытались найти способы изменить иерархии навыков, усилить реакции, имеющие низкий потенциал возбуждения. Так, например, А. Джадсон, К. Кофер и С. Гельфанд44 заставляли взрослых испытуемых до решения задачи, в которой требовалось использовать клещи в качестве маятника (задача Н. Майера), заучивать списки, состоящие из пяти слов. Среди них находились слова, относящиеся к решению предъявляемых позднее задач (веревка, качание, маятник). Оказалось, что такой прием увеличивал вероятность решения задач.
Сравнение результатов решения задач в конкретно-манипулятивном и абстрактно-словесном плане выдвинуло проблему соотношения вербальных и инструментальных иерархий реакций. Исследуя этот вопрос, А. Стаатс45 просил испытуемых до решения вышеупомянутой задачи перечислить, каким образом могут быть использованы: карандаш, винт, лист бумаги и клещи. Только 7 из 61 испытуемого указали на возможность использовать клещи как тяжесть. И тем не менее задачу решило 55 человек. Однако после решения задачи такого расхождения вербальных и инструментальных реакций уже не было.
Поставив вопрос об условиях, определяющих первоначальную актуализацию тех или иных семей навыков, бихевиористы начали разрабатывать проблему влияния вербального оформления задачи и словесных инструкций на ход решения и получаемый результат. Факты, указывающие на значительное влияние словесной характеристики задачи, содержались в работах психологов, принадлежащих к самым различным направлениям: К. Дункера46, Вивера и Маддена47, и других. Кофер48 показал, что результат решения в сильной степени зависит даже от порядка слов, составляющих задачу. Эти факты он пробует объяснить тем, что разное словесное оформление задач ведет к избирательной актуализации различных семей реакций. Накладывая ограничения на одни системы реакций и вызывая доминирование других, те или иные формулировки задачи определяют ход ее решения.
В экспериментах Р. Ганье и А. Брауна49 было показано, что на успешность решения задачи и переноса этого решения в новые условия влияет различная ее формулировка. Это влияние авторы объясняют тем, что разные формулировки актуализируют разное число необходимых навыков и иерархий семей ответов. Ганье и Браун пишут, что результаты их опытов указывают на необходимость «искать источники положительного переноса скорее в процессах, опосредствующих поведение, нежели в самом поведении. Чтобы найти пути создания эффективных программ обучения, нужно искать специфические понятия (вербальные реакции, если хотите), которые включаются в цепь явлений между стимульной ситуацией и видимым выполнением»50. Таким образом, факты вынуждают современных бихевиористов исследовать закономерности той внутренней переработки непосредственно данных раздражителей, которая, собственно, и составляет процесс решения задач человеком. Однако такие исследования сводятся пока к изучению элементарных ассоциаций. В опытах Бугельского и Шерлока51 испытуемые быстрее образовывали ассоциации «A — С» после заучивания связей «A — B» и «В — С». Элемент В, таким образом, выступал в качестве звена, опосредствующего и облегчающего замыкание связи между элементами A и С. Сами испытуемые не осознавали функционирования опосредствующих элементов.
Пользуясь словарями ассоциативных значений основных слов английского языка, в которых указывались иерархии вербальных реакций, начиная от наиболее сильных и кончая слабыми52, Рассел и Стормс53 показали, что число опосредствующих элементов может быть увеличено. В их опытах испытуемые сначала заучивали пары «А —- В», в которых раздражитель А — был бессмысленным слогом, а реакция В — словом, имевшим сильную ассоциативную связь со словом С. Последнее в свою очередь у большинства людей вызывало речевую реакцию D. Так, например, первой парой была связь элементов «сеф — стебель». Второй член этой пары вызывал обычно ассоциацию «цветок», на который чаще всего испытуемые реагируют словом «запах». После этого половина участвовавших в опыте должна была заучивать связи «А — D». Вторая же половина обучалась реагировать на А словами из нейтрального описка X. Оказалось, что первая половина испытуемых значительно быстрее образовывала ассоциации, нежели вторая. Так, бихевиористы получили новое доказательство давно известного факта, что ранее образованные ассоциации облегчают установление новых связей, а вместе с тем новое доказательство того, что основные постулаты бихевиоризма требуют своего изменения под давлением фактов.
В ряде исследований бихевиористы демонстрируют, что на протекание непосредственно наблюдаемых реакций влияют сложные отношения опосредствующих вербальных реакций. В работах Кофера и Фоли54, Миллера и Долларда55 и других показа но, что сходство опосредствующих вербальных реакций, связанных с разными раздражителями, вызывает генерализацию этих раздражителей. Например, если маленьких детей обучают называть одним и тем же именем два резко отличающихся друг от друга объекта, то это вызывает обобщение других ответов, связанных с одним из объектов. Опыты выявили также тот факт, что при выработке реакции на какое-либо слово другие слова, обозначающие сходные понятия56, также вызывают эту реакцию.
Исследуя влияние заучивания сходных и различных обозначений раздражителей, связанных с разными инструментальными ответами — движениями рычага, Госс57 показал, что сходство обозначений усиливает генерализацию инструментальных реакций, а их различие препятствует обобщению даже очень сходных раздражителей и манипулятивных реакций. Результаты этих экспериментальных исследований стали основой изучения бихевиористами образования понятий.
Как мы видим, современные представители поведенческой теории постепенно все дальше отступают от бихевиористических позиций, возвращаясь, как это ни странно на первый взгляд, к традиционной ассоциативной психологии. Это особенно наглядно выступает при разработке проблемы речевого мышления. Основная методика исследования — регистрация вербальных реакций на словесные стимулы — давняя методика ассоциативного эксперимента. Не новы и выводы, к которым приходят на основе этой методики необихевиористы. Напомним, что о сходных результатах сообщали представители Вюрцбургской школы. H. Ах, например, в своих работах пришел к выводу о иерархической организации различных ассоциаций, вызываемой у людей одним и тем же слоном. Он указывал на различную «силу» и зависящую от этого быстроту актуализации этих ассоциаций, объясняя различие ассоциаций по силе вариацией в частоте их употребления. Ряд представителей Вюрцбургской школы далее обнаружил, что при задании назвать понятие, стоящее в отношении соподчинения к слову-стимулу, нужное слово актуализируется через посредство промежуточного члена — слова-родового понятия, которое ранее было связано со словом-стимулом.
То новое, что вносят бихевиористы в изучение данной проблемы, заключается в широком контексте, в котором фигурирует данная проблема, — она выступает как частная проблема разных форм деятельности (практической и умственной) человека и животных. Но эта постановка вопроса была ими заимствована из учения И.П. Павлова.
Образование понятий.
В продолжение ряда лет необихевиористы работают над проблемой, фигурирующей в американской психологической литературе под названием «образование понятий». Изучение необихевиористических работ убеждает, однако, в том, что экспериментаторы вовсе не имеют дела с понятиями как специфической обобщенной формой отражения существенных свойств объектов и отношений между ними.
Явление, которое необихевиористы изучают под названием «понятий», заключается в выработке и перенесении одной и той же вербальной реакции на группу раздражителей-стимулов, имеющих один и тот же общий признак, и затормаживании этой реакции на все стимулы, не имеющие данного признака. По существу экспериментаторы изучают дифференцировку генерализованных условных рефлексов с той лишь разницей, что инструментальные реакции заменяются словесными.
Результаты этих опытов можно интерпретировать как раскрытие некоторых условий формирования простейших речевых обобщений или первичных стадий образования понятий. Но, с ортодоксальной бихевиористической точки зрения, вообще невозможно говорить об обобщениях и понятиях, ибо это психологические термины, которым нет места в поведенческой теории. Бихевиористы, целиком подписываясь под операционалистическим пониманием понятий («понятие длины есть синоним операций ее измерения»), отождествляют обобщение и понятие с совокупностью вербальных реакций. Из значения термина «понятие» выхолащивается, таким образом, самое существенное — отражение тех объектов и их признаков, которые и вызывают эти вербальные реакции Содержание «понятий» исчерпывается для бихевиористов совокупностью речевых (с добавлением иногда двигательных и секреторных) реакций
Но даже отбрасывая бихевиористическую трактовку опытов и анализируя их данные с позиций рефлекторной теории психики, нельзя согласиться с тем, что в экспериментах изучается образование именно понятий. Даже в простейших понятийных обобщениях содержатся как общие, так и отличительные признаки объектов. Невозможно говорить о наличии у детей понятий, если они оперируют лишь словами, обозначающими видовое или родовое понятие, и не владеют словами, характеризующими специфику предметов, входящих в это понятие. Так, если дети все деревья называют словом «береза» и не знают названий отдельных видов деревьев, то это означает, что у них нет ни понятия «дерева», ни понятия «береза». Дети владеют лишь генерализованным словесным обобщением: различные объекты вызывают у них одну и ту же словесную реакцию потому, что имеют общий признак.
Необихевиористы, как правило, имеют дело с такого рода первичными словесными обобщениями, представляющими собой лишь основу для образования понятий.
В последующем изложении мы будем употреблять фигурирующий в бихевиористических работах термин «понятие», имея в виду, что содержание его исчерпывается связью вербальной реакции с общим признаком нескольких предметов.
Начало необихевиористическим исследованиям образования понятий положила работа К. Халла58, использовавшего в качестве экспериментального материала искусственные иероглифы и бессмысленные слоги Каждый из этих последних в ходе опыта должен был связаться с определенной группой иероглифов, имеющих один общий признак. В последующем иероглифы заменялись различными конкретными объектами и их изображениями. Но словесные реакции исчерпывались всегда бессмысленными слогами.
Такого рода методика непригодна для исследования образования у человека понятий, ибо в обычных условиях человек усваивает понятия всегда в системе других понятий и на их основе.
До последнего времени бихевиористы изучали образование «понятий» на основе формулы «стимул — реакция» Исследователи довольствовались регистрацией изменений словесных реакций, исследуемых при различной вариации стимульной ситуации.
Эти эксперименты могут в основном быть использованы для выяснения совокупности условий, определяющих вычленение в объектах общего им всем признака
В опытах было показано, что быстрота и легкость выделения общего признака, или, по бихевиористической терминологии, образование понятия, зависит от характера предъявлявшихся объектов. Так, экспериментами Е. Хайдбредер59 установлено, что быстрее всего образуются понятия60 о конкретных предметах, затем о пространственных формах и в последнюю очередь — о числах. Этот порядок, однако, мог быть изменен соответствующим оформлением экспериментального материала61.
В опытах Рида62 было установлено различное влияние на образование понятий последовательного и одновременного предъявления материала. В ряде исследований показано, что понятия быстрее образуются при оперировании с положительными примерами (т. е. объектами, содержащими нужные признаки), чем с отрицательными примерами (т. е. материалом, показывающим, чем не является понятие)63. Затрудняет образование понятий также демонстрация примеров, представляющих то одно, то другое понятие64.
Все эти факты обычно интерпретировались как примеры образования связей «стимул — реакция». Однако результаты некоторых экспериментов не укладывались в подобную упрощенную форму. Так, в работе Хайдбредер и Циммерман65 были получены факты, которые сами авторы попытались объяснить семантической эффективностью предложений. Испытуемые должны были сформировать понятия на основе предложений, иллюстрирующих эти понятия. Для одной из групп испытуемых понятие было представлено предложениями, обладающими, по мнению авторов, наибольшей степенью эффективности. Например, для усвоения понятия «дерево» испытуемым давались такие предложения: «крепкая развесистая чинара», «красиво растущая ива», «тополь почти симметричной формы» и т. д. Другая группа усваивала понятие посредством предложений с меньшей степенью семантической эффективности. Понятие «поврежденный», например, иллюстрировалось предложениями «треснутый китайский чайник», «увядшая белая гардения» и т. п. Наконец, третья группа испытуемых имела дело с предложениями, обладающими минимальной степенью семантической эффективности. Так, понятие «красный» нужно было усвоить на основе предложений «большой спелый помидор», «кусок недожаренного ростбифа» и др.
Оказалось, что быстрее всего усваивали понятия испытуемые первой группы. Однако попытки экспериментаторов объяснить эти результаты семантической эффективностью предложений несостоятельны, поскольку сам этот термин требует объяснения. Материалы опытов ясно указывают, что конечной требуемой реакции предшествовала большая, непосредственно не наблюдавшаяся экспериментаторами работа по переосмысливанию испытуемыми предложений.
Подобного рода эксперименты побудили бихевиористов применить к процессу образования понятий теорию «промежуточных переменных». Представители теории поведения начали говорить о необходимости разграничивать «открытые ответы» и «символические ответы». Последние, по мнению Мандлера66, не поддаются наблюдению, но тем не менее являются факторами, опосредствующими образование понятий. Развивая подобную же мысль, Ундервуд67 высказывает предположение, что в основе образования понятий лежит смежность двух тождественных опосредствующих реакций на сходные раздражители.
Обобщая эксперименты, проверяющие подобного рода гипотезы, Кендлер68 попытался наметить контуры необихевиористической теории образования понятий или, вернее, простых речевых обобщений. Однако вряд ли можно признать и эту попытку сколько-нибудь удачной. По мнению Кендлера, для тоге, чтобы тот или иной стимул — предмет или слово — оказался включенным в речевое обобщение, необходимо, чтобы он вызвал у человека скрытую вербальную реакцию (произнесение слова про себя), тождественную той, которая уже была связана с группой сходных предметов и, следовательно, по мысли Кендлера, обозначает определенное понятие.
Теория Кендлера показывает, как современные бихевиористы вынуждены под давлением фактов отступать с позитивистско-операционалистичеоких позиций. Действительно, вплоть до последнего времени необихевиористы заявляли, что если данный стимул вызывает такую же вербальную реакцию, какая связана с группой сходных с ним стимулов, то это и означает, что стимул вошел в «понятие». В теории же Кендлера наличие тождественной вербальной реакции рассматривается лишь как условие включения предмета в «обобщение». В чем состоит это явление «включения», Кендлер не раскрывает, указывая лишь, что дело заключается во взаимодействии имплицитных вербальных реакций. Но это последнее положение, высказываемое и Кендлером, и Ундервудом, представляет собой не более чем метафору, ибо реакции как таковые взаимодействовать не могут.
Кендлер ссылается на многочисленные экспериментальные материалы69, которые показывают, что если какой-либо признак предметов не связан с вербальной реакцией, то обобщение предметов по этому признаку сильно затрудняется не только у детей, но и у взрослых.
Теория Кендлера по существу лишь описывает разные наблюдения, но не объясняет их. Главный вопрос, на который нужно ответить, заключается в следующем: почему тот или иной предмет вызывает у человека определенную вербальную реакцию. С точки зрения психологической теории формирования речевых обобщений, этот факт объясняется тем, что человек в результате аналитической деятельности выделил в этом предмете признак, тождественный или сходный с соответствующими признаками в других предметах, которые связаны с данной вербальной реакцией. С этой точки зрения, включение нового предмета в уже существующее обобщение зависит не от взаимодействия вербальных реакций, а от соотнесения и сравнения человеком нового объекта с уже известными ему и выделения в новом объекте черт как сходства, так и различия. Если определенный признак нового объекта не вызывает соответствующую вербальную реакцию, это означает, что человек не отразил данный признак и поэтому не может обобщить по нему предмет с другими.
С этой точки зрения, мы можем интерпретировать результаты различных экспериментов, касающихся условий образования речевых обобщений. Так, опыты Мейцнера и Трессельта70 показали, что по мере уменьшения силы вербальных реакций71 число положительных примеров, необходимых для образования обобщений, должно расти в этом случае сила вербальных реакций является показателем того, насколько успешно определенный признак предмета вычленяется человеком Если этот признак не отражается, то требуется большое количество предметов, содержащих один и тот же признак, чтобы он был выделен человеком и вызвал соответствующую вербальную реакцию.
Экспериментаторы-бихевиористы далее указывают на то, что образование понятий зависит от взаимодействия опосредствующих вербальных реакций, вызываемых положительными и отрицательными примерами. В частности, авторы многих работ приходят к выводу, что все факторы, облегчающие дифференцировку вербальных реакций, вызываемых положительными и отрицательными примерами, должны ускорить образование понятий. Если, например, стимулы, которые не должны входить в обобщение, будут вызывать сильные вербальные реакции, отличающиеся от вызываемых положительными примерами, то у человека быстро сформируется правильное обобщение. Если же положительные и отрицательные примеры вызовут слабые вербальные реакции, процесс обобщения будет затруднен.
С нашей точки зрения, эти результаты должны быть объяснены не дифференцировкой вербальных ответов, а дифференцировкой различных признаков предметов, служащих положительными и отрицательными примерами. Предположим, человек должен выделить в ряде предметов признак «круглый» (или, по терминологии бихевиористов, сформировать понятие «круглый»). Для этого ему дается ряд предметов с инструкцией, что одни из них входят в требуемое обобщение, а другие — нет. Предположим, что эти предметы включают две группы объектов. Относительно первой группы предварительными опытами установлено, что они вызывают сильную вербальную реакцию — «круглый». К ним относятся: кольцо, браслет, циферблат часов и т. п. Во вторую группу входят предметы, вызывающие сильную вербальную реакцию иного порядка — «легкий»: перо, пух, клочок бумажки и др. Бихевиористы констатируют, что в этом случае быстро формируется понятие «круглый», и объясняют этот факт хорошей дифференцировкой вербальных реакций, предположительно произносимых про себя человеком.
По нашему мнению, все дело заключается в том, что человек быстро выделяет в первой группе предметов признак, необходимый для образования правильного обобщения. Предметы же, обладающие этим признаком, хорошо отдифференцированы в результате предыдущей познавательной деятельности человека от объектов, входящих в группу отрицательных примеров.
Процесс образования речевых обобщений является сложной познавательной деятельностью. Она включает в себя ряд операций: соотнесение и сравнение предметов, фигурирующих в опыте, их анализ и вычленение определенных признаков. Обобщенное отражение этих признаков и есть содержание того явления, которое бихевиористы обозначают термином «понятие». Бихевиористы весь этот сложный процесс неправомерно сводят к отбору вербальных реакций, отбрасывая отражение объектов и их признаков в ходе образования речевых обобщений.
Такая интерпретация настолько явно противоречит фактическому состоянию дела, что в последние годы некоторые бихевиористы пытаются ввести в число процессов, опосредствующих образование понятий, новую промежуточную переменную «восприятие». Однако под «восприятием» они понимают отнюдь не отражение объектов, а ориентировочные реакции человека. Но и введение ориентировочных реакций в качестве опосредствующих элементов приводит бихевиористов в затруднение. Согласно теории промежуточных переменных, поведение опосредствуют не сами по себе имплицитные реакции, но те стимулы, которые поступают от них в кору больших полушарий. Следовательно, необходимо ввести дополнительные понятия, обозначающие стимуляцию от ориентировочных реакций восприятия72. В этом случае выдвигается проблема отношения этой специфической стимуляции к вызывающим ее объектам. Как будут решать ее бихевиористы? Имеющиеся факты толкают бихевиористов признать поступающую в кору стимуляцию необходимым условием построения образа предметов, участвующего в образовании понятий. А это будет решительным шагом в сторону дальнейшей психологизации бихевиористической теории.
* * *
Растворив вначале проблему мышления в общей проблеме научения, бихевиористы постепенно, самой логикой фактов были подведены к необходимости выделить специфическую форму деятельности, характерную для мышления. А исследование ее оказалось невозможным без постулирования определенных внутренних условий, непосредственно не наблюдаемых процессов, лишь частично проявляющихся в поведении индивидов. Изучая интеллектуальное поведение, необихавиористы вынуждены делать заключение об этих внутренних условиях, работая, таким образом, опосредствованным методом исследования, заключая от явлений к их сущности. С признанием промежуточных переменных нео-бихевиористическая модель мышления сделала значительный шаг к рефлекторной теории. Дальнейшее продвижение по этому пути делает необходимым введение понятий, сходных по своему содержанию с понятием «познание». С нашей точки зрения, введение частичных антиципирующих реакций, как-то представляющих свойства объектов, а также попытки ввести в бихевиор.исти-ческий обиход понятие восприятия являются симптомами стремления необихевиористов внести в число внутренних условий интеллектуальной деятельности представительство свойств и отношений объектов окружающего мира.
Сильной стороной в методологии необихевиористов является их генетический подход к изучению мышления. Разлагая процесс решения задач на элементарные единицы, необихевиористы пытаются проследить, как формируются сложные, неразложимые в своей целостности психические образования, характерные для функционирования мыслительной деятельности.
Продуктивным является применение необихевиористами закономерностей условнорефлекторной деятельности к изучению мышления. Такой подход дает возможность исследователям заменить чисто описательную и глобальную характеристики процесса мышления как проб и ошибок детерминистическим анализом последовательных звеньев интеллектуальной деятельности.
Бихевиоризм, однако, неправомерно разрывает поведенческо-психологическую и гносеологическую характеристики мышления, считая чисто философским вопрос о познавательном содержании результатов мыслительной деятельности. В действительности гносеологическая характеристика мышления, содержащая определение мышления в его отношении к окружающему миру, является ведущей и в психологическом исследовании. Мышление, разумеется, выступает как тонкий регулятор сложных форм поведения, но оно может выполнить эту функцию лишь потому, что представляет собой отражение сущности окружающих человека вещей, существенных отношений объектов. Отказ современных бихевиористов от рассмотрения отношения мышления к окружающему миру приводит к гипертрофированной поведенческой характеристике мышления как функционированию скрытых и объединенных в системы навыков. Мышление, таким образом, представляется как механизм без четкого и определенного содержания. Это последнее в бихевиористических схемах представлено лишь знаками стимулов, характеризующими основную единицу мышления — навык — и не имеющими самостоятельного значения. Такая поведенческая характеристика мышления препятствует переходу бихевиористов к исследованию сложных форм интеллектуальной деятельности на уровне абстрактного мышления со специфическим для него сложнейшим предметным содержанием. Успешность дальнейших бихевиористических исследований мышления требует все более углубленного пересмотра ими своих поведенческих позиций.

Глава VII. Генезис и строение интеллектуальной деятельности в концепции Ж. Пиаже.
Среди распространенных за рубежом психологических теорий мышления концепция женевского ученого проф. Ж. Пиаже занимает особое место. Ее выделяет не только богатство экспериментального материала и оригинальность идей, но прежде всего обширность теоретической системы и ее детальная разработанность. Ж. Пиаже принадлежит к числу немногих современных психологов, широко использующих для построения психологической теории не только теорию познания (эпистемологию), что весьма обычно, но и данные современной формальной логики. В мышлении (интеллекте) он видит прежде всего систему производных от предметных действий операций, взаимосвязанных между собой таким образом, что они образуют некоторую целостность, структуру. Наконец, важная особенность исследований Пиаже заключается в генетическом подходе к анализу интеллекта.
В области психологии, прежде всего — детской психологии, Ж. Пиаже работает более сорока лет (его первая работа вышла в свет в 1920 г.). Понять и оценить вклад Ж. Пиаже в психологию мышления можно, проследив эволюцию его взглядов и истоки его теоретических представлений. Рассматривая идеи Ж. Пиаже в их становлении и развитии, мы не будем, конечно, стремиться к точному историческому описанию, а остановимся лишь на основных этапах его творческой эволюции и его главных идеях с точки зрения современного состояния наук о мышлении.
Эгоцентризм, социализация и строение интеллекта.
Свою научную деятельность Ж. Пиаже начал как биолог (ему принадлежит ряд работ по моллюскам), а его увлечение философскими и психологическими проблемами относится к периоду 1917 — 1918 гг. Из философских произведений, оказавших на него наибольшее влияние, сам Пиаже выделяет работы Канта, Конта, Бергсона, Лаланда.
В 1918 г. Пиаже публикует труд, в котором он попытался подойти к исследованию теоретико-поанавательных и философских проблем с использованием данных биологии. Интересно отметить, что эта ранняя работа Пиаже (еще по сути дела не психолога) содержит основные принципы, детальному анализу которых Пиаже посвятил всю свою научную деятельность1.
Собственно психологическая деятельность Ж. Пиаже начинается с 20-х годов (сначала в Париже, а с 1921 г. в Женеве в Институте Ж.-Ж. Руссо). В этот период Пиаже, по его словам, убеждается, что проблема распознавания взаимоотношений части и целого представляет для ребенка такие трудности, какие не испытывает взрослый. Пиаже наблюдает постепенное развитие логики у ребенка и решает исследовать психологические операции, лежащие в основе логики. В своих первых экспериментальных исследованиях Пиаже исходит из принципа логико-психологического параллелизма: психология объясняет факты в терминах причинности, в то время как логика описывает их, абстрагируясь от причинно-следственной связи и пользуясь методом формализации.
Если период 1917 — 1921 гг. можно рассматривать как своеобразную теоретическую подготовку для последующих исследований, то с 1921 по 1925 г. ученый провел первый цикл своих экспериментальных работ, результаты которых были отражены в книгах: «Речь и мышление ребенка» (1924), «Суждение и умозаключение ребенка» (1924), «Представление ребенка о мире» (1926), «Понимание ребенком причинности» (1927), «Моральное суждение ребенка» (1932).
В этих работах развивается верное положение о том, что мысль происходит от действия. Вместе с тем в этот период Пиаже ошибочно исходил из того, что речь непосредственно отражает действия и что поэтому для понимания логики мышления детей достаточно анализа их речи. Хорошо известная советскому читателю работа Пиаже «Речь и мышление ребенка» (1924) построена именно на этом принципе. Лишь позже (в 30-е годы) Пиаже пришел к выводу о том, что между речью ребенка и его мышлением не существует такого строгого соответствия. Настаивая на необходимости генетического анализа формирования интеллектуальных структур из внешних предметных действий, Пиаже в последующий период своей деятельности изменяет исходный пункт рассмотрения: в качестве такового выступают внешние действия ребенка, его поведение, из чего постепенно выводятся и детская речь и интеллектуальные структуры.
Второй недостаток своих ранних работ Пиаже видит в том, что он не мог тогда найти такие характеристики целого-части, которые относились бы к самим операциям. Он не мог тогда объяснять факта генезиса формальных структур из конкретных операций, так как не увидел еще самих конкретных операций.
Важнейшей отличительной особенностью ранних работ Пиаже является их упор на «социализацию» как на главный фактор интеллектуального развития. В этом пункте взгляды Пиаже в 20-е годы тесно сближаются с рядом идей французской социологической школы. Согласно взглядам Э. Дюркгейма, логические категории и мышление в целом являются социальным продуктом. Дюркгейм отмечает слабости традиционных эмпиризма и рационализма: категории нельзя вывести из опыта, так как они обладают всеобщим и необходимым характером; рационалисты же, настаивая на этом, не в состоянии объяснить происхождение категорий. «Дело в том, — подчеркивает Дюркгейм, — что категории мышления не являются абсолютно фиксированными, раз навсегда данными. Они меняются в соответствии с местом и временем»2. И далее: «Категории выражают прежде всего состояние общества: они зависят от способа, каким оно конституировано и организовано, от его морфологии, его религиозных, моральных, экономических институтов и т. д. Как нельзя вывести общество из индивида, так же нельзя и категории вывести из эмпирии»3. В своих работах Дюркгейм пытался показать зависимость состояний разума от общественной организации в ее исторической эволюции.
Ж. Пиаже отнюдь не присоединяется полностью к точке зрения Дюркгейма. В концепции последнего ему импонирует социальный подход к интеллекту и идея развития мышления. Однако, по его мнению, Дюркгейму из его исходных предпосылок «никогда не удалось ничего вывести, кроме застывшего чистого рационализма»4. Разум, по Дюркгейму, в сущности своей един, он обладает неким центральным ядром, общим всем обществам и сохраняющимся инвариантным при всех социальных изменениях. В силу этого отмечаемые Дюркгеймом «поверхностные изменения, имеющие место в категориях в зависимости от смены цивилизаций, отражают, — пишет Ж. Пиаже, — спорее смену осознаний скрытой системы категорий, чем реальную эволюцию самого разума»5.
Ранним идеям Пиаже были близки также отдельные положения концепции Л. Леви-Брюля, сформулированной в духе французской социологической школы. В отличие от Дюркгейма, в значительной степени лишь постулировавшего факт зависимости категорий от социальных условий, Леви-Брюлю удалось описать различные типы мышления, соответствующие различным типам общественной организации. Отсюда, в частности, следовал важный тезис о качественном различии мыслительных структур, который Пиаже полностью одобряет. Пиаже также принимает лежащее в основе рассуждений Леви-Брюля положение о том, что разум является не единым (в противоположность Дюркгейму), а пластичным.
Вместе с тем, как и в своем отношении к Дюркгейму, Пиаже ни в коей мере не встает полностью на философские и психолого-ооциологические позиции Леви-Брюля. По мнению Пиаже, Леви-Брюль совершает ошибку смешения функции и структуры (органа) . Функция может быть общей на разных этапах эволюции, в то время как структура (орган) может значительно варьировать. Так, по своей функции принцип противоречия всегда один и тот же — он накладывает определенные ограничения на организацию мышления, но по реализации этой функции в органе данный принцип может существенно различаться. Организация может относиться лишь к моторному плану, и тогда проявится непротиворечивость только между действиями; в других случаях организация касается лишь области чувств. Леви-Брюль, считает Пиаже, учитывает лишь структурные различия и на этой основе ошибочно вводит существование дологической стадии развития интеллекта6.
Не принимает Пиаже и мысль Леви-Брюля о случайном характере эволюции разума. В критике Леви-Брюля в этом пункте Пиаже дает в своих первых набросках некоторые важные положения своей будущей концепции. Так, он, в частности, говорит о «функциональных законах равновесия», определяющих направление эволюции разума (в противном случае сознание саморазрушается). Это равновесие не задается априорно; оно выражает некоторые функциональные особенности разума, причем выражает их в виде определенной идеальной схемы, которая реализуется последовательной сменой структур и достигается лишь в социализированном сознании7.
Таким образом, идеи французской социологической школы, характеризующие в известном смысле ту интеллектуальную среду, в которой сформировалась концепция Пиаже, нашли его сочувственное и одновременно критическое отношение.
Какую же конкретную форму принимают в исследованиях Пиаже идеи социологизма? Для ответа на этот вопрос необходимо обратиться к рассмотрению понятия эгоцентризма, играющему одну из центральных ролей в ранних работах Пиаже и сохранившему свое значение в более поздних его сочинениях.
Экспериментально Пиаже устанавливает, что далеко не всякая речь ребенка выполняет функцию сообщения мысли. Речь шестилетнего ребенка состоит, по мнению Пиаже, из эгоцентрической речи и речи социализированной. Для первой характерно то, что ребенок направляет cвою речь не собеседнику, а либо самому себе, либо произносит ее «ради удовольствия приобщить кого-нибудь к своему непосредственному действию»8. В эгоцентрической речи «ребенок говорит лишь о себе» и «не пытается встать на точку зрения собеседника». Он не интересуйся тем, кому он говорит и слушают ли его; он «говорит сам с собой, так, как если бы он громко думал»9. Таким образом, эгоцентрическая речь — это речь для себя, а не для собеседника.
Из эгоцентрического характера детской речи Пиаже делает вывод о существовании эгоцентрического мышления, которое он отождествляет с детским мышлением. Эгоцентризм означает примат субъективного отношения к миру над объективными связями. Так как ребенок говорит только для себя, думает только для себя и верит, что все «вращается» только вокруг него, то у него возникает иллюзия, что все занимаются только тем, о чем он говорит, что его понимают с полуслова, и т. д. У ребенка нет потребности сообщать свою мысль10. При эгоцентризме, подчеркивает Пиаже, «я» стоит в центре интересов»11.
С помощью понятия эгоцентризма Пиаже пытается объяснить многие экспериментально установленные особенности детской мысли, в том числе смешение Я и не-Я, нечувствительность ребенка к противоречиям, отсутствие каузальных связей, неспособность ребенка к релятивизму и феномен эгоцентрической речи.
Идея эгоцентризма вводится Пиаже в рамках определенной теоретической системы, важнейшие положения которой сводятся, во-первых, к различению двух основных типов мышления — направленной мысли (или разумной) и ненаправленной мысли (символической, по Фрейду, или аутистической, по Блейлеру) и, во-вторых, к пониманию ребенка как изначально асоциального существа.
Что касается последнего, то ранняя позиция Пиаже в этом отношении вполне определенна: причину эгоцентрического характера речи и мышления детей он усматривает в отсутствии «прочно установившейся социальной жизни среди детей моложе семи-восьми лет»12.
В разделении разумного и символического типов мышления Пиаже примыкает к психоаналитическим концепциям. Направленная (разумная) мысль, согласно его взглядам, характеризуется: а) сознательностью (она преследует осознанные цели); 2) разумностью (она приспособлена к действительности и стремится воздействовать на нее); 3) способностью выражать истину или ложь; 4) выразимостью в речи, в силу чего она является сообщаемой, социализированной.
Для аутистической мысли характерны: 1) подсознательный характер (цели, которые она преследует, не представляются сознанию); 2) неприспособленность к внешней действительности и стремление к созданию воображаемой действительности или действительности сновидений; 3) стремление к удовлетворению желания, а не к установлению истины; 4) проявление в образах и невыразимость в речи. Отсюда ее чисто индивидуальный характер13.
Хотя эти две формы мысли, по мнению Пиаже, «не разделены ни своим происхождением, ни своими функциями» и даже «действительно функционируют вместе», они тем не менее подчиняются различным законам («так сказать, различной логике»14) и направлены в различные стороны.
Функционирование разумной социализированной мысли осуществляется через речь. Сам факт передачи мысли, ее выразимости, сообщаемости имеет, по мнению Пиаже, первостепенное значение в структуре и функционировании мысли. Именно по степени сообщаемости мысли Пиаже выделяет между мышлением аутистическим и разумным ряд разновидностей (промежуточных ступеней), из которых главнейшей является эгоцентрическая мысль. Последняя «старается приспособиться к действительности, не будучи сообщаема, как таковая»15. Детская мысль, особенно в возрасте от трех до семи лет и является по преимуществу эгоцентрической. Вскрыть закономерности логики эгоцентрической мысли и есть основная задача первых исследований Пиаже.
Наряду с этим Пиаже уделяет большое внимание рассмотрению процесса социализации. Если в «Речи и мышлении ребенка» он по существу лишь отмечает, что «социальная жизнь, развивая одновременно и взаимность отношений и сознание необходимых связей, отнимает у ассимиляции и у имитирования их антагонистический характер и делает их взаимно зависимыми»16, то позднее в работах 1928 — 1931 гг. он подробно развивает представления о различных формах социальной деятельности индивидов, функционирование которых приводит от эгоцентризма к социализированному мышлению.
Так, в статье «Генетическая логика и социология» (1928 г.) Пиаже, рассматривая проблемы умственного развития ребенка, прежде всего подчеркивает, что нельзя просто сравнивать индивид и общество Нет общества, а есть разные социальные процессы, одни из которых порождают рациональность, а другие являются источниками систематических ошибок. Нет индивида, говорит далее Пиаже, а есть индивидуальные механизмы мысли, одни из которых рождают анархию, а другие логику17. В этой статье Пиаже проводит различение между социальным принуждением и кооперацией, как различными формами социальной деятельности. Под социальным принуждением понимается любое отношение между п или двумя индивидами, в которое включается элемент авторитета или престижа. Кооперацией Пиаже называет любое отношение га или двух индивидов, которые являются равными или считают себя таковыми. Социальное принуждение, которое может легко сочетаться с аутизмом, согласно Пиаже, не порождает логического мышления; ему соответствуют все формы дологического. Логическое же мышление является продуктом кооперации, где взаимный контроль порождает нужду в доказательстве, в объективности18. Пиаже, таким образом, стремится выделить различные социальные структуры, движение в которых должно объяснить развитие интеллекта. Весь ход рассуждения, однако, остается пока в рамках первоначально выдвинутой теории эгоцентризма.
Концепция эгоцентризма имела много слабых пунктов. Выдвигая ее, Пиаже фактически был вынужден вести исследование в двух областях с одной стороны, внутреннее строение мышления в его генетическом становлении, а с другой — эволюция сознательных структур, воздействующих на первую генетическую цепь.
При этом влияние второго фактора на первый признавалось решающим, но непосредственному исследованию в работах Ж. Пиаже подвергалась по сути дела лишь первая область Социализация только декларируется, не получая фактически развернутого анализа. Не меняет существа дела и введение разных типов социальной деятельности: будучи предельно обобщенными, понятия социального принуждения и кооперации не дают возможности вывести конкретные специфические особенности детского интеллекта. Но тем самым психологическое исследование теряет, казалось бы, наконец полученные объективные критерии, и описание строения интеллекта остается на уровне установления самых общих качественных характеристик, без реальной возможности выбраться из множества, как кажется, равнозначных факторов.
Серьезные замечания в адрес ранней концепции Пиаже были высказаны Л.С. Выготским19. В частности, он совершенно справедливо упрекал Пиаже в неправильном выборе исходного пункта исследования — индивид как таковой, который лишь постепенно вовлекается в систему общественных отношений, существенно модифицируя в ходе этого свои познавательные средства Подобной независимости индивида в его первоначальном состоянии от общества и его последующей социализации, по мнению Л.С. Выготского, нет.
Л.С. Выготский далее обратил внимание на серьезные трудности, встающие при предложенной Ж. Пиаже интерпретации феномена эгоцентрической речи (связанной с исходным предположением о ребенке как эгоцентрическом существе).
Критикуя концепцию эгоцентризма, Л.С. Выготский отметил близость некоторых идей Пиаже с психоаналитическим пониманием мышления. По его мнению, Пиаже исходит из психоаналитического положения о том, что «первичной, обусловленной самой психологической природой ребенка формой мышления является аутистическая форма; реалистическое же мышление является поздним продуктом»20.
Следует, однако, отметить, что содержание, заимствованное Пиаже у теоретиков психоанализа, оказалось лишь внешне привнесенным в его собственную концепцию и в последующем движении утеряло свою значимость. Даже первые работы Пиаже («Речь и мышление ребенка», а также ряд статей, относящихся к 1920 — 1923 гг.) показывают, что женевский психолог, привлекая отдельные положения психоаналитической трактовки мышления, таким образом их модифицирует, что в них по сути дела мало что остается от психоанализа.
Так, из различных трактовок символического мышления Пиаже выбирает отнюдь не ту, которая, казалось бы, больше соответствовала духу психоаналитической теории (символическая мысль как антипод логической мысли и, следовательно, ребенок как алогическое существо)21. Его привлекает гораздо более «слабая» трактовка символического мышления как примитивной и менее экономной формы разумного мышления. С этой точки зрения, символическая мысль — не противоположность, а начало, примитивная форма логической мысли22.
Совершенно отлично от ортодоксального психоанализа трактует Пиаже и характер выделения символического и разумного мышления. Пиаже настаивает на функциональном характере такого выделения и соответственно лишь на функциональных связях между этими различными формами. Никакие иные стороны этого разделения, в том числе и собственно генетическая проблема развития форм мышления, Пиаже здесь не интересуют. «Вопрос происхождения, — пишет он, — представляется неразрешимым в данный момент»23.
Таким образом, отдельные положения психоаналитической теории мышления, на которые ссылался Пиаже в своих ранних работах, играют роль некоторых внешних рамок, служат своеобразной формой уточнения специфики детского мышления, но ни в коей мере не входили в концепцию Пиаже органически24. Этот вывод совершенно очевиден, если учесть последующую эволюцию взглядов Пиаже. С другой стороны, совершенно прав и Л.С. Выготский, который был знаком лишь с ранниыи работами Пиаже, где внешне вошедшее в концепцию обоснованно казалось существенно важным25.
Какова же дальнейшая судьба идеи социализации в работах Ж. Пиаже? Попытка непосредственно связать генезис интеллекта с эволюцией социальных образований и вывести первое из второго не увенчалась успехом. В силу этого пришлось подвергнуть переосмысливанию тезис об изначальной асоциальности ребенка, что привело к существенным изменениям в понимании и самого эгоцентризма.
В работе «Эгоцентрическая мысль и социоцентрическая мысль», опубликованной в 1951 г., Пиаже подчеркивает, что влияние общества на формирование индивида, в частности, на развитие его интеллекта, признается в той или иной форме всеми современными психологическими концепциями. Вопрос, разделяющий представителей различных точек зрения, заключается в том, как понимать сам механизм процесса социализации.
Пиаже считает, что процесс социализации определен не зависимостями какого-то одного типа, а различными типами взаимодействия индивида со средой (природной и социальной). В этой связи он пишет, что «в противоположность абстрактной социологии Дюркгейма, которая представляет общество как некое единое целое, воздействующее на индивида посредством социального «принуждения» (физического или духовного), конкретная социология, принять которую заставляют нас исследования интеллектуального развития ребенка, должна исходить не из глобальных целостностей, а из конкретных систем отношений и взаимозависимостей»26. Вопрос об эгоцентризме теперь — в 1951 г. — помогает решить построенная Ж. Пиаже в 30 — 40-е годы операциональная концепция интеллекта, о которой мы будем говорить ниже. Сейчас отметим только, что, согласно взглядам Пиаже 50-х годов, интеллектуальные механизмы можно организовать в три различные системы: 1) деятельность сенсомоторного интеллекта, формирование которой предшествует появлению языка; 2) «репрезентативная» мысль, использующая всякого рода символы или знаки (язык) однако не предполагающая еще интеллектуальных операций; 3) операции интеллекта, т. е. действия интериоризованные, обратимые и координированные в составе хорошо определенных структур (конкретных и формальных).
Все три стадии развития интеллекта, по мнению Пиаже, — это стадии процесса социализации. «Человеческий интеллект испытывает воздействие общества на всех уровнях развития, с первого и до последнего дня жизни»27, — подчеркивает Пиаже. Он отвергает обвинение А. Баллона в том, что его концепция якобы индивидуалистична. «Мы только отказываемся считать, — пишет Пиаже, — что «общество» или «общественная жизнь» суть достаточно определенные понятия, для того, чтобы их можно было использовать в психологии»28. Признать, что общественная жизнь воздействует на индивида на всех стадиях его развития, — это значит, сказать нечто столь же очевидное, но и столь же туманное, как признание постоянного воздействия на индивида внешней физической среды. В действительности как физически-природная, так и интеллектуальная среда по-разному действуют на индивидов на разных стадиях развития, и задача психолога в том и состоит, чтобы выявить эти разные типы взаимодействия.
Стадии сенсомоторного интеллекта соответствует элементарный тип социализации. Взрослые, окружающие ребенка, воспринимаются последним на этой стадии только в качестве особенно активных предметов, источников удовольствий и наказаний. Главным механизмом социализации на этой стадии является подражание.
На стадии операциональной мысли (конкретной и формальной) социализация интеллекта основывается на интеллектуальном взаимообмене и кооперации, т. е. на интеллектуальных инструментах, предполагающих взаимность и равенство партнеров. Всякое авторитарное давление, отличное от логической необходимости, несовместимо с операциональным интеллектом.
«Репрезентативная» мысль находится как бы между сенсомоторным и операциональным интеллектом. Мысль на этой стадии как бы колеблется между индивидуальными и коллективными представлениями (понятиями). Единственными инструментами социализации на этой стадии являются, с одной стороны, подражание близким людям, а с другой — авторитарное давление взрослого. Поэтому на этой стадии нет автономности логической мысли. Когда-то, пишет Пиаже в 1951 г., мы назвали стадию «репрезентативной» мысли «эгоцентризмом», причем слово «эгоцентризм» было выбрано просто за неимением лучшего.
Еще раз возвращаясь к уточнению термина «эгоцентризм», Пиаже подчеркивает в 1962 г., что истинный смысл эгоцентрического мышления отнюдь не состоит в том, что ребенок «не имеет в виду других». Понять познавательный эгоцентризм нельзя, если встать на точку зрения чисто индивидуального сознания, предшествующего любым общественным отношениям, — подобный взгляд, исходящий от Ж.-Ж. Руссо, совершенно неосновательно, по мнению Пиаже, неоднократно приписывался ему. Истинный смысл познавательного эгоцентризма следует рассматривать в рамках теории адаптации, где устанавливается, что адаптация далеко не всегда является успешной, что равновесие между ассимиляцией объектов к структурам действия и аккомодацией этих структур к объектам может принимать не вполне адекватную форму, приводящую, в частности, к систематическим ошибкам, вызванным непосредственной точкой зрения, противоположной объективному мышлению. Логическое мышление управляется законом децентрации, снимающим примат непосредственной точки зрения. В детском мышлении превалирует изначальная неспособность децентрировать, менять данную познавательную перспективу29. Именно это свойство мышления ребенка и характеризуется теперь Пиаже как «эгоцентризм». Что же касается термина, то его, по мнению Пиаже, лучше было бы заменить термином «центризм».
Таким образом, Пиаже вынужден был признать несостоятелъность своей исходной версии о «социализации» как условии интеллектуального развития. Все дело в том, что в исходном пункте нет изначально эгоцентрического асоциального ребенка30. Анализ механизмов интеллектуального развития показывает, что их основу надо искать в рассмотрении операций, включенных в операциональные структуры, которые сами представляют собой лишь особую форму социальных отношений, соответствующих межиндивидуальным операциям, т. е. кооперации в собственном смысле слова31. Так называемый интеллектуальный эгоцентризм, таким образом, оказывается существенно модифицированным операциональным подходом к интеллекту. Проблема взаимоотношения социальной действительности и индивидуального психического развития переносится тем самым в сферу исследования систем операций интеллекта, являющихся одновременно логическими и социальными32.
Операциональная концепция интеллекта.
Период 1925 — 1929 гг. имеет важное значение в формировании психологической концепции Ж. Пиаже. В это время Ж. Пиаже переходит от анализа словесного мышления к непосредственному исследованию деятельной стороны процесса мышления33.
Материалы исследований 1925 — 1929 гг. были опубликованы Ж. Пиаже в книгах: «Возникновение интеллекта у ребенка» р936), «Конструкция реальности у ребенка» (1937), «Формирование символа у ребенка» (1945), а также в ряде статей. Центр исследований в период 1925 — 1929 гг. был сосредоточен вокруг анализа строения интеллекта в начальный, досимволический сенсомоторный период его развития и в следующий за ним период символического мышления.
В 1929 г. Пиаже начал новый цикл исследований (он закончился приблизительно в 1939 г.). В ходе этих исследований Пиаже, во-первых, продолжая основную линию работ 1925 — 1929 гг., дополнил анализ интеллекта детей раннего возраста исследованием интеллектуального развития в среднем возрасте (прежде всего на материале анализа генезиса числа и понятия количества), во-вторых, сформулировал основные идеи своей психологической теории мышления (операциональной концепции интеллекта), и, в-третьих, построил свою логическую концепцию. Результаты этих исследований опубликованы Пиаже в книгах «Генезис числа у ребенка» (совместно с А. Шеминской, 1941), «Развитие количества у ребенка» (совместно с Б. Инельдер, 1941), «Психология интеллекта» (1946), «Логика и психология» (1953). Специальному изложению логической теории Ж. Пиаже посвящены работы «Классы, отношения и числа» (1942), «Логический трактат» (1949) и др. Работы Ж. Пиаже, выполненные в 1929 — 1939 гг., в наиболее четкой форме выражают суть его психологической и логической концепции.
Согласно операциональной концепции интеллекта, развитие и функционирование психических явлений представляет собой, с одной стороны, ассимиляцию, или усвоение данного материала существующими схемами поведения, а с другой — аккомодацию этих схем к определенной ситуации. Адаптацию организма к среде Пиаже рассматривает как уравновешивание субъекта и объекта. Понятиям ассимиляции и аккомодации принадлежит основная роль в предлагаемом Пиаже объяснении генезиса психических функций. По существу этот генезис выступает как последовательная смена различных стадий уравновешивания ассимиляции и аккомодации34.
Пиаже подчеркивает большие трудности разработки теорий развития психических функций. Основная из них — чрезвычайная сложность отделения внутренних факторов развития (созревания) от его внешних факторов (действия среды). Классическая психология, замечает Пиаже, оперировала тремя основными факторами развития — наследственностью, физической средой и социальной средой, но она не смогла ни выделить их в «чистом» виде, ни установить характер взаимоотношений между ними.
Рассмотрение же фундаментальной зависимости внешних и внутренних факторов развития, продолжает далее Пиаже, приводит к выводу, что всякое поведение является ассимиляцией данного заранее созданными схемами и одновременно аккомодацией этих схем к настоящей ситуации. Из этого вытекает, что «теория развития необходимо должна обратиться к понятию равновесия, ибо всякое поведение по существу выражает равновесие между внутренними и внешними факторами или, что более обще, между ассимиляцией и аккомодацией»35.
Фактор равновесия Пиаже предлагает рассматривать как четвертый основной фактор развития. Он не присоединяется к трем предшествующим факторам просто аддитивно, ибо ни один из них не может быть, строго говоря, отделен от других. Вместе с тем равновесие как четвертый фактор обладает важным преимуществом по сравнению с другими: по мнению Пиаже, равновесие является более общим фактором и может анализироваться относительно самостоятельно36.
Пиаже особо подчеркивает, что равновесие может пониматься двояко — как результат и как процесс уравновешивания. Причем равновесие как процесс жестко связывается Пиаже с принципом деятельности. Любые внешние для организма изменения могут компенсироваться только посредством деятельности. В силу этого максимальному значению равновесия соответствует не состояние покоя, а максимальное значение деятельности, которое компенсирует как актуальные, так и виртуальные изменения37.
Понятие равновесия, как считает Пиаже, должно быть использовано в качестве объясняющего принципа всех психических функций организма. Интеллект, или мышление, является одной из таких функций, наиболее развитой и совершенной (в смысле возможности овладения внешним миром), к тому же обладающей такими формами равновесия, к которым тяготеют все остальные психические структуры.
Ставя вопрос о генезисе интеллекта и его взаимоотношении с другими психическими функциями, Пиаже отчетливо формулирует подготовленный его ранними исследованиями принцип производности интериоризованных мыслительных структур от внешних предметных действий.
С точки зрения Пиаже, бессмысленно говорить о «начальной точке» психического развития, в которой впервые появляется интеллект. Зато имеет смысл говорить о различных интеллектуальных структурах, сменяющих одна другую в процессе развития, можно сравнивать эти структуры между собой и пользоваться понятием «степень интеллектуальности», можно утверждать, что в процессе развития поведение становится все более интеллектуальным.
Интеллект нельзя определить путем указания его «границ», считает Пиаже. Определение интеллекту можно дать лишь через указание на развитие его в сторону наибольшей уравновешенности когнитивных структур. Отсюда вытекает, в частности, и то, что методом изучения интеллекта может быть лишь генетический метод, так как интеллектуальная структура, вырванная из цепи развития, взятая вне ее отношения, к предшествующим и последующим формам уравновешивания, не может быть правильно понята.
Генезис интеллекта выражается в образовании таких интеллектуальных структур, каждую из которых можно рассматривать как особую форму равновесия между организмом и средой, причем интеллектуальное развитие приводит к образованию все более устойчивых форм равновесия.
Анализ последовательного становления интеллекта следует начинать, по мнению Пиаже, с элементарных сенсомоторных действий. Последние по мере своего усложнения и дифференциации приводят к образованию дооперациональной формы интеллекта, связанной с представлением, и далее к мышлению конкретно-операционального типа и, наконец, к собственно интеллекту, т. е. к способности манипулировать формальными операциями.
Задача психологии, по Пиаже,—дать детальное описание этого процесса, показать, как внешние предметные действия постепенно интериоризуются, приводя к образованию интеллекта.
Существо интеллекта, по Пиаже, лежит в системе образующих его операций. Высшие формы уравновешивания организма и среды выражаются в образовании операциональных интеллектуальных структур.
По мнению Пиаже, операция есть внутреннее действие субъекта, производное от внешнего, предметного действия и скоординированное с другими операциями таким образом, что в совокупности они образуют некоторое структурное целое, систему.
Система операций характеризуется тем, что в ней одни операции уравновешиваются другими, обратными по отношению к первым (обратной считается та операция, которая, исходя из результатов первой операции, восстанавливает исходное положение). В зависимости от сложности операциональной системы изменяются формы обратимости, имеющие место между операциями. Психологическим критерием появления операциональных систем является построение инвариантов, или понятии сохранения (например, для появления операций А + А' = В и А = В – А' необходимо осознание сохранения В)38.
Таким образом, принципы деятельности и производности интериоризованных психических структур от внешних предметных действий, идеи генезиса и операциональной (системной) природы интеллекта образуют исходные основания психологической теории Ж. Пиаже.
Способ, которым Пиаже пытается вскрыть существенные связи интеллекта, состоит в анализе мыслительных операций и их систем. Как осуществляется такой анализ?
Психологический и логический способы исследования интеллекта.
При анализе интеллекта необходимо, считает Пиаже, сочетать психологический и логический планы исследования. В этом утверждении и в его четком осуществлении — одна из важнейших особенностей теории мышления Пиаже.
Хотя уже при написании своих ранних работ Ж. Пиаже были хорошо известны принципы новой логики — математической, или логистики, он, стремясь к «чистоте» психологического анализа, считал, 'что попытки поспешного дедуктивного изложения данных опыта легко приводят к тому, что исследователь оказывается «во власти предвзятых идей, легковесных аналогий, подсказываемых историей наук и психологией первобытных народов, или, что еще более опасно, во власти предубеждений логической системы или системы эпистемологической»39 (разрядка наша. — В. Л. и В. С.). «Классическая логика (т. е. логика учебников) и наивный реализм здравого смысла, — писал он, — два смертельных врага здоровой психологии познания...»40.
Критическое отношение Ж. Пиаже к «логике учебников» представляет собой в значительной степени реакцию против логизации психологии мышления, широко распространенной в XIX в. Сам Пиаже следующим образом характеризует имевшую место в тот период ситуацию. Классическая формальная логика (т. е. доматематическая логика) считала, что возможно раскрыть действительные структуры мыслительных процессов, а классическая философская психология в свою очередь полагала, что законы логики имплицитно присутствуют в умственном функционировании каждого нормального индивида. Между этими двумя дисциплинами в тот период не было оснований для разногласий41.
Однако в последующем развитии экспериментальной психологии из нее были исключены логические факторы как «чуждые» для исследуемого в ней предмета. Попытки же сохранить единство психологического и логического исследования, как они имели место, например, у сторонников Вюрцбургской психологической школы, не увенчались успехом. Использование логики в «каузальном объяснении собственно психологических фактов»42 получило название «логицизма» в психологическом исследовании и, начиная с конца XIX в., рассматривалось как одна из важнейших опасностей, которую должен избежать психолог-экспериментатор. «Большинство современных психологов, — пишет Ж. Пиаже, — пытаются объяснить интеллект без какого-либо обращения к логической теории»43.
Такому положению дел способствовали и изменения в теоретическом истолковании логики, происшедшие в конце XIX в. Вместо понимания логики как части психологии, законы которой выводятся из эмпирических фактов интеллектуальной жизни людей («психологизм» в логике), господствующим стало рассмотрение логики как совокупности формальных исчислений, устанавливающих правила преобразования одних языковых форм в другие, которые независимы от эмпирического психологического материала и не имеют отношения к анализу процесса мышления. Пиаже совершенно справедливо отмечает, что «большинство современных логиков не касаются более вопроса о том, имеют ли законы и структуры логики какого-либо рода отношение к психологическим структурам»44. Между психологией мышления и современной формальной логикой образовалась с начала XX в., казалось бы, непреодолимая стена.
Выступая в своих ранних работах за «чистоту» психологического анализа, против внесения элементов логики в психологическое исследование, Ж. Пиаже бесспорно отдавал дань господствующим в тот период воззрениям. Но его позицию, даже в тот период, ни в коем случае нельзя рассматривать как принятие точки зрения абсолютной разделенности психологического и логического исследований. Пиаже боролся против внесения элементарной, «школьной» логики в психологию и против истолкования мышления ребенка с точки зрения логических структур мышления взрослого человека, а не против использования логики в психологии вообще. В своих ранних работах он исходит из того, что мышление взрослого есть логическое мышление, т. е. подчиняющееся совокупности навыков, «применяемых умом при общем ведении операций»45, и свое основное внимание Пиаже обращает на анализ специфических особенностей логики ребенка, не сводимой к логическому мышлению взрослого46.
Таким образом, уже ранние работы Ж. Пиаже характеризовались по сути дела стремлением к единству психологического и логического анализа. Однако реальное осуществление такого единого анализа было дано Пиаже лишь в 30-е годы.
Основная задача, которую решает Ж. Пиаже в своих исследованиях проблем логики, состоит в решении вопроса о том, имеется ли соответствие между логическими структурами и операциональными структурами психологии. В случае положительного решения этого вопроса реальное развитие мыслительных операций получает логическое обоснование.
По мнению Ж. Пиаже, три основные трудности возникают при сопоставлении аксиоматических логических теорий с психологическим описанием реального развития интеллекта: 1) мышление взрослого не формализовано; 2) развертывание аксиоматической логики в определенном отношении противоположно генетическому порядку построения операций (например, при аксиоматическом построении логика классов выводится из логики высказываний, в то время как с генетической точки зрения пропозициональные операции выводятся из логики классов и отношений; 3) аксиоматическая логика имеет атомарный характер (ее основу составляют атомарные элементы) и способ доказательства, используемый в ней, носит по необходимости линейный характер; реальные операции интеллекта, напротив, сорганизованы в некоторые целостные, структурные образования и только в этих рамках они и выступают как операции мышления47.
Аксиоматическое построение логики не является, однако, исходным в самой логике. И исторически, и теоретически ему предшествует некоторое содержательное рассмотрение логических понятий — в виде анализа систем логических операций (алгебра логики). Именно эти операционально-алгебраические структуры могут выступить, по мнению Ж. Пиаже, в качестве посредствующего звена между психологическими и логическими структурами.
Учитывая сказанное, Пиаже считает, что логике и ее отношению к психологии мышления можно дать следующую интерпретацию48.
Современная формальная логика при всем ее формализованном и весьма абстрактном характере является в конечном итоге специфическим отражением реально совершающегося мышления. Это означает, что логику можно рассматривать как аксиоматику мышления, а психологию мышления — как соответствующую логике экспериментальную науку. Аксиоматика является гипотетико-дедуктивной наукой, которая старается свести к минимуму апеллирование к опыту и воспроизводит объект с помощью ряда недоказуемых утверждений (аксиом), из которых она выводит все возможные следствия с помощью наперед заданных, строго фиксированных правил. Аксиоматику можно рассматривать как своеобразную «схему» реального объекта. Но именно в силу «схематического» характера всякой аксиоматики она не может ни заменить соответствующую экспериментальную науку, ни считаться лежащей в «основе» последней, так как «схематизм» аксиоматики — это свидетельство ее очевидно ограниченности.
Логика, будучи идеальной моделью мышления, не испытывает никакой нужды в апеллировании к психологическим фактам, так как гипотетико-дедуктивная теория непосредствен» не анализирует факты, а лишь в какой-то крайней точке соприкасается с экспериментальными данными. Однако поскольку определенная связь с фактическими данными все же присуща всякой гипотетико-дедуктивной теории, поскольку всякая аксиоматика является «схемой» некоего реально существующего объекта, постольку между психологией и логикой должно быть некоторое соответствие (хотя между ними никогда не существует параллелизма). Это соответствие логики и психологии имеет место в той мере, в какой психология анализирует конечные положения равновесия, которых достигает развитый интеллект.
Для того чтобы данные современной формальной логики можно было использовать в целях объяснения в психологии, необходимо выделить операционально-алгебраические структуры логики. Решение этой задачи дано в ряде работ Пиаже49.
Важнейшую роль в этих исследованиях Ж. Пиаже играет понятие группировки, производное от понятия группы. Под группой в алгебре понимают множество элементов, удовлетворяющих следующим условиям: 1) соединение двух элементов множества дает новый элемент данного множества; 2) каждая операция, применяемая к элементам множества, может быть аннулирована обратной (инверсной) операцией; 3) операции множества ассоциативны, например: (х + х') + у = х + (х' + у); 4) существует один и только один идентичный оператор (0), который, будучи применен к операции, не меняет ее, и который является результатом применения к прямой операции ей инверсной (х + 0 = х; х — х = 0). Группировка получается, если к четырем условиям группы добавить еще пятое условие: 5) наличие тавтологии: х + х = х; у + у = у.
Рассмотрим для примера простую классификацию, где В делится на А и не = А (А'), С — на В и В' и т. д. Схематически простую классификацию можно представить так:

Законы образования простой классификации таковы:
(1) А + А' = В
(2) А + (А' + В') = (А + А') + В'
(3) А + 0 = А
(4) А +(-А) = 0
(5) А + А = А.
Выполнение первых четырех условий показывает, что простая классификация представляет собой группу. Но в ней выполняется еще и пятое условие, которое можно интерпретировать следующим образом: групповая операция «+» означает соединение всех элементов двух множеств, соединенных этой операцией в одно множество, в которое все элементы входят по одному разу (если какой-либо элемент содержится в обоих множествах, то в результирующее множество этот элемент попадает лишь один раз). В силу сказанного понятно, что А + А = А, ибо все элементы второго множества содержатся в первом. Таким образом, простая классификация представляет собой группировку, точнее, одну из элементарных группировок логики классов.
Пиаже устанавливает восемь таких элементарных группировок логики классов и отношений. Каждая из таких группировок имеет точно определенную структуру; часть из этих структур достаточно элементарна (как в приведенном примере с простой классификацией), остальные — более сложны. Для отношений существует группировка (аддитивная группировка асимметричных отношений), изоморфная группировка простой классификации. Охарактеризуем эту группировку.
Пусть А ? В есть отношение «В больше А», которое является асимметричным и транзитивным. Будем его записывать так: АВ, где а — величина отличия В от А; соответственно: АС, ВС, CD, CD и т. д.
Сложение асимметричных отношений образует группировку:

Логические группировки классов и отношений представляют, по мнению Пиаже, определенные структуры, служащие в качестве эталона, к которому «стремятся» реальные операции мышления на определенном уровне их развития (так называемый уровень конкретных операций). Психологически, таким образом, они могут рассматриваться как определение формы равновесия интеллекта. При этом каждое условие группировки получает соответствующее психологическое истолкование: первое условие говорит о возможности координации действий субъекта, второе — утверждает известную свободу направленности действия (условие ассоциативности), третье (наличие обратной операции) — возможность аннулировать результат предшествующего действия (что есть в интеллекте и чего нет, например, в восприятии) и т. д.
Овладение субъектом соответствующими логическими операциями выступает, по Пиаже, критерием его интеллектуального развития. Все восемь группировок логики классов и отношений относятся Пиаже к так называемому конкретно-операциональному уровню развития интеллекта. Над ним надстраивается и из него образуется четвертый уровень — стадия формальных операций, где субъект овладевает логическими связями, имеющими место в логике высказываний.
В связи с этим перед Пиаже встает вопрос о логических структурах этого более высокого уровня развития интеллекта — стадии формальных операций. При исследовании этой проблемы, проведенной, в частности, в «Логическом трактате», Пиаже пришел к следующим выводам50.
1. Для каждой операции исчисления высказываний имеется инверсная операция (N), которая является дополнением по отношению к полному утверждению. Так, для рq, нормальная форма которой pq\/pq\/ pq, инверсной будет операция pq; для р q — pq, и т. д.
2. Для каждой операции имеется реципрокная операция (R), т. е. та же самая операция, но производимая над высказываниями инверсных знаков: для p \/ q — р \/ q, для pq — pq и т. д.
3. Для каждой операции имеется коррелятивная операция (С), которая получается путем замены в соответствующей нормальной форме знака V на знак; и обратно. Для p \/ q коррелятивной операцией будет р • q, и обратно.
4. Наконец, если к N, R и С прибавить еще тождественную операцию (/), т. е. операцию, которая оставляет выражение таким же, то множество трансформаций (N, R, С и I) образуют коммукативную группу, задаваемую равенствами
N = (RC (= CR); R = NC (= CN); C ? NR (=RN); I = RCN
или таблицей
I R N С
R I С N
N С I R
С N R I
Группа RCNI, однако, не охватывает всего двухзначного исчисления высказываний; она выражает лишь его часть. Проблему логической организации исчисления высказываний в целом — важнейшего компонента стадии формальных операций — Пиаже решает на пути обобщения введенного им понятия группировки. Он, в частности, строит особую группировку, выражающую логическую структуру исчисления высказываний51. При этом Пиаже показывает, что двузначная логика высказываний основана исключительно на отношениях части к целому и дополнения части до целого. В ней, таким образом, рассматривается отношение частей между собой, но только посредством отношения к целому и не учитывается непосредственное отношение частей между собой52.
Построенная логика дает Пиаже важный критерий для психологических исследований. Коль скоро установлены логические структуры интеллекта, которые должны быть выработаны у индивида, то задача психологического исследования теперь заключается в том, чтобы показать, как, каким путем происходит этот процесс, каков его механизм. Логические структуры при этом будут все время выступать в качестве завершающих звеньев, которые должны быть сформированы у индивида.
Последовательные стадии формирования интеллекта.
Центральное ядро генезиса интеллекта, по Пиаже, образует формирование логического мышления, способность к которому, как считает Пиаже, ни прирождена, ни преформирована в человеческом духе. Логическое мышление является продуктом нарастающей активности субъекта в его взаимоотношении с внешним миром.
Ж. Пиаже выделил четыре основные стадии развития логического мышления: сенсомоторную, дооперационального интеллекта, конкретных операций и формальных операций53.
I. Интеллектуальные акты на стадии сенсомоторного интеллекта (до двух лет) основываются на координации движений и восприятий и совершаются без какого-либо представления. Хотя сенсомоторный интеллект не является еще логическим, но образует «функциональную» подготовку собственно логического мышления.
II. Дооперациональный интеллект (от двух до семи лет) характеризуется сформированной речью, представлениями, интериоризацией действия в мысль (действие замещается каким-либо знаком: словом, образом, символом).
В полтора года ребенок начинает постепенно овладевать языком окружающих его людей. Однако первоначально взаимное отношение обозначения и вещи является для ребенка еще неопределенным. Сначала он не образует понятий в логическом смысле. Его наглядные понятия, или «предпонятия», не имеют еще никакого точно описываемого значения. Маленький ребенок не заключает ни дедуктивным, ни индуктивным путем. Его мышление основывается преимущественно на выводах по аналогии. К семи годам ребенок хорошо мыслит наглядно, т. е. внутренне экспериментирует с помощью представлений. Однако в противоположность логически-операциональному мышлению эти мысленные эксперименты остаются еще необратимыми. На стадии дооперационального интеллекта ребенок не в состоянии применить ранее приобретенную схему действия с константными предметами ни к отдаленным предметам, ни к определенным множествам и количествам. У ребенка отсутствуют обратимые операции и понятия сохранения, приложимые к действиям более высокого уровня, чем сенсомоторные действия. Количественным суждениям ребенка в этот период, отмечает Ж. Пиаже, недостает систематической транзитивности. Если взять количества А и В, а затем В и С, то каждая пара признается равной — (А = В) и (В=С) — без установления равенства А и С54.
III. На стадии конкретных операций (от 8 до 11 лет) различные типы мыслительной деятельности, возникшие во время предшествующего периода, наконец, достигают состояния «подвижного равновесия», т. е. приобретают характер обратимости. В этот же период формируются основные понятия сохранения, ребенок способен к логически конкретным операциям. Он может образовывать из конкретных предметов как отношения, так и классы. Ребенок способен в этот период: располагать палочки в непрерывную последовательность от наименьшей к наибольшей или наоборот; безошибочно устанавливать асимметричную последовательность (А < В <С < D); заключать от (А < В) и (В < С) к (А < С) и от (А = В) и (В = С) к (А = С); он понимает, что элемент В может быть одновременно больше А и меньше С и т. д.
«Однако все логические операции в этом возрасте еще зависят от конкретных областей приложения. Если, например, ребенку уже в семь лет удается расположить палочки по их длине, то лишь в девять с половиной лет он способен совершать подобные операции с весами, а с объемами — только в 11 — 12 лет»55. Логические операции не стали еще генерализованными. На этой стадии дети не могут построить логически правильную речь независимо от реального действия.
IV. На стадии формальных операций (от 11 — 12 до 14 — 15 лет) завершается генезис интеллекта. В этот период появляется способность мыслить гипотетически-дедуктивно, теоретически, формируется система операций пропозициональной логики (логики высказываний). С равным успехом субъект теперь может оперировать как с объектами, так и с высказываниями. Наряду с операциями пропозициональной логики у ребенка в этот период формируются новые группы операций, непосредственно не связанных с логикой высказываний (способность к комбинаторным операциям любого рода, к широкому оперированию пропорциями); возникают операциональные схемы, относящиеся к вероятности, мультипликативным композициям и т. д. Появление подобных систем операций свидетельствует, по мнению Ж. Пиаже, о том, что интеллект сформирован.
Хотя развитие логического мышления образует важнейшую сторону генезиса интеллекта, оно, однако, не исчерпывает полностью этот процесс. В ходе и на основе формирования операциональных структур различной сложности ребенок постепенно овладевает окружающей его действительностью. «В течение первых семи лет жизни,— пишут Пиаже и Инельдер, — ребенок мало-помалу открывает элементарные принципы инвариантности, относящиеся к предмету, количеству, числу, пространству и времени, которые придают его картине мира объективную структуру»56. Важнейшими компонентами в интерпретации этого процесса, предложенной Пиаже, являются: 1) анализ построения действительности ребенком в зависимости от его активности; 2) духовное развитие ребенка как все увеличивающаяся система овладеваемых им инвариантов; 3) становление логического мышления как основа всего интеллектуального развития ребенка.
Пиаже вместе со своими сотрудниками подверг детальному экспериментальному анализу многие стороны этого процесса, результаты которого представлены в целой серии монографий. Не имея возможности войти в тонкости этих исследований, мы дадим суммарное изложение итогов этих исследований.
Формирование у ребенка понятия предмета и основных физических принципов инвариантности проходит те же самые четыре основные стадии, что и в случае развития логического мышления. На первой стадии (сенсомоторного интеллекта) происходит образование сенсомоторной схемы предмета. Первоначально мир детских представлений состоит из появляющихся и исчезающих образов; никакого константного предмета здесь нет (первая и вторая ступени). Но постепенно ребенок начинает отличать известные ситуации от неизвестных, приятные от неприятных.
В период второй стадии (дооперационального интеллекта) у ребенка формируется наглядное понятие множества и количества. Ранее приобретенную схему действия с константным предметом он еще не в состоянии применять ни к отдельным предметам, ни к множествам и количествам. Множественные объекты (например, гора) кажутся ребенку этой фазы увеличивающимися или уменьшающимися в зависимости от их пространственного расположения. Если ребенку дать два равной формы и массы пластилиновых шара и один из них деформировать, то он считает, что количество материи увеличилось («шар стал теперь таким длинным») или уменьшилось («он теперь такой тонкий»). Таким образом, дети, находящиеся на этой стадии, отрицают как инвариантность материи, так и инвариантность количества материи.
На ступени операционально-конкретного мышления ребенок формирует логически-операциональные понятия множества и количества. Этот процесс завершается на стадии формально-операционального интеллекта. В этот период воспринимаемые изменения множества и количества ребенок способен мысленно обращать; так, он уверенно утверждает, что, несмотря на изменение формы, имеется равное количество пластилина (в только что рассмотренном примере). Это — результат операций мышления, точнее, координирования обратимых отношений57.
Аналогичным образом прослеживает Пиаже процесс овладения ребенком понятиями числа, пространства, времени. Основным в этом генезисе является формирование определенных логических структур, а на их основе — возможность построения соответствующего понятия. При этом используется обычная для Пиаже техника эксперимента: выбираются особые задания для детей, устанавливается степень овладения ими этими заданиями, затем задание усложняется таким образом, чтобы оно давало возможность установить последующую стадию духовного развития ребенка. На этой основе весь анализируемый процесс делится на фазы, стадии, подстадии и т. д.
Так, например, при анализе генезиса числа у ребенка устанавливается, что арифметическое понятие числа не сводится к отдельным логическим операциям, а основывается на синтезе включения классов (А + А' = В) и асимметричных отношений (А < В < С). Легко обнаружить, что ребенок сравнительно рано связывает название чисел с небольшими множествами, но сами эти множества не выступают для ребенка в качестве констант и кажутся изменяющимися в зависимости от пространственного расположения. На стадии дооперационального интеллекта ребенок способен создавать лишь пространственное или взаимно-оптическое соответствие. Только на стадии операционального мышления ребенок вновь открывает, но уже на совершенно иной основе, числовую инвариантность множества. К понятию числа же он, переходит только после того, как оказывается способным одновременно совершать операции включения частей в целое и установления асимметричных отношений, из синтеза которых рождается понятие арифметической единицы и числовое свойство итерации. Тем самым завершается процесс конструирования понятия числа58.
В своих исследованиях Ж. Пиаже рассматривает не только собственно развитие интеллекта у ребенка, но и генезис его эмоциональной сферы. Чувства рассматриваются Пиаже (в противоположность Фрейду) как развивающиеся, как результат активного духовного конструирования.
В связи с этим генезис чувств распадается на три фазы, соответствующие основным фазам развития интеллекта: сенсомоторному интеллекту соответствует образование элементарных чувств, наглядно-символическому мышлению — образование морального сознания, которое зависит от суждения взрослых и от изменяющихся влияний среды, и, наконец, логически конкретному мышлению соответствует образование воли и моральной самостоятельности59. В этот последний период жизнь в детском обществе развивает самостоятельность морального суждения и чувство взаимной ответственности. Пиаже особо подчеркивает тот факт, что «воля развивается совместно с моральной самостоятельностью и со способностью мыслить последовательно логически». «Воля действительно играет в чувственной жизни ребенка роль, подобную роли операций мышления в интеллектуальном познании: она сохраняет равновесие и константность поведения»60. Тем самым через всю систему последовательно проводится единый принцип анализа.
Проблемы интерпретации операциональной концепции интеллекта.
Мы изложили в общих чертах основные принципы психологической концепции Ж. Пиаже. Теперь перейдем к рассмотрению вопросов, возникающих в связи с интерпретацией операциональной концепции интеллекта.
Попытки построения таких интерпретаций появились61, и естественно предположить, что работа в этом направлении будет продолжена. Ниже мы попытаемся предложить интерпретацию ряда важных аспектов концепции Пиаже.
Построить интерпретацию операциональной концепции интеллекта это значит, во-первых, реконструировать ее предмет, во-вторых, установить принципиальные результаты, полученные в ходе ее развертывания, и, в-третьих, соотнести теоретическое представление исследуемого Ж. Пиаже предмета с современным пониманием данного объекта.
Для реконструкции предмета, исследуемого в операциональной концепции интеллекта, необходимо выделить исходный пункт психологических исследований Ж. Пиаже. В качестве такового, как уже отмечалось, выступает задача анализа психического развития индивида в зависимости от изменения форм социальной жизни. Схематически такой предмет исследования можно представить в следующем виде:

Где означает непосредственное воздействие различных форм социальной жизни на индивидуальное психическое, развитие.
Относительно выделенного на схеме (1) предмета исследования необходимо подчеркнуть следующее.
1. Психическое развитие индивида с самого начала понимается Ж. Пиаже, во-первых, как определенная специфическая форма деятельности и, во-вторых, как нечто, производное от внешней непсихической (предметной) деятельности.
2. В реальном исследовании (как, например, оно проведено в первых книгах Ж. Пиаже) анализу подвергается отнюдь не вся структура, изображенная на схеме (1), а ее сравнительно узкий «срез».
3. При исследовании предмета (1) понимание психики как специфической деятельности, производной от предметной деятельности, будучи принимаемым в принципе, фактически подменяется рассмотрением лишь словесной деятельности (разговоров детей), отчего, как известно, Пиаже был вынужден сам скоро отказаться.
Отвлекаясь пока от факта эволюции концепции Пиаже (т. e. от модификации предмета, исследуемого в рамках этой концепции, мы считаем необходимым обратить особое внимание на исходную структуру, анализ которой пытался дать Ж. Пиаже в своих первых работах. Выделение предмета (1) в качестве объекта психологического анализа ставит Пиаже на передний край современной ему психологической науки. Более того, в этой структуре содержатся все принципиальные элементы, необходимые для построения психологии мышления с точки зрения сегодняшних теоретических представлений на этот счет. Особо следует упомянуть осознание факта зависимости психического развития от изменений социальной действительности и принцип деятельности, т. е. понимание психики не как некоего статического внутреннего состояния индивида, а как продукта особой формы активности субъекта.
Однако, задав в качестве исходного предмета исследования структуру (1), Пиаже по существу оказался в неразрешимой (во всяком случае для периода 20-х годов) ситуации. Дело в том, что такой предмет исследования является чрезвычайно сложным структурным образованием, методы исследования которого не разработаны в достаточной мере и сегодня. Успех анализа предмета (1) возможен лишь в случае построения развернутых теорий генезиса психических функций и эволюции форм социальной деятельности, а уже на этой основе — детализированного представления способов воздействия социальной действительности на психику индивида.
Пиаже не располагал ни первым, ни вторым, ни третьим. У него в тот период не было и конкретного аппарата для анализа каждого из этих компонентов.
В этой ситуации представляется вполне естественным совершенный Пиаже переход от исходного предмета исследования к его существенной модификации, значительно более простой по своей структуре и поэтому поддающейся детализированному анализу. Эта модификация касалась прежде всего трех моментов:
1. Связь порождения формами социальной деятельности психических состояний индивида заменяется отношением взаимовыражения первого во втором, и наоборот.
2. Для строгого представления различных этапов интеллектуального развития индивида привлекается аппарат современной формальной логики таким образом, что логические структуры соответствуют определенным, выделяемым в психологии интеллектуальным структурам, и наоборот. В результате этого устанавливается отношение взаимовыражения не только между психическими и социальными структурами, но и между социальными структурами и структурами логическими.
3. В генетическом плане интеллектуальные структуры порождены внешними предметными действиями; со своей стороны, форма организации интеллектуальных структур выражает в четком виде ту организацию, к которой стремятся структуры внешних предметных действий, иными словами—строение систем внешних действий предвосхищает (выражает в неявной форме) логическую организацию интеллекта.
С учетом этих модификаций можно дать следующее изображение предмета исследования в работах Ж. Пиаже:

На схеме (2) стрелка изображает отношение взаимовыражения одного компонента предмета в другом, пунктирная стрелка --- характеризует отношение порождения системами внешних действий интеллектуальных структур, а стрелка указывает на ту область науки, из которой Пиаже в своих исследованиях исходит при построении в одном случае теории логических структур, а в другом — теории генезиса интеллекта.
Многокомпонентность структуры (2) в значительной мере является мнимой. Введением отношения взаимовыражения Ж.Пиаже по сути дела редуцирует структуру (1) до предмета, в котором каждый компонент является лишь иной формой выражения другого, т. е. до предмета, в котором имеет место лишь различное выражение одной и той же структуры. Тем самым производится действительное упрощение предмета анализа; он сводится до структуры, которая поддается — на современном уровне развития — детализированному исследованию.
Для понимания защищаемой Пиаже позиции о взаимоотношении социальных структур и структур интеллекта (как логических, так и собственно психических) чрезвычайно интересно обратить внимание на постановку им этой проблемы в книге «Психология интеллекта». Вопрос здесь ставится так: логическая группировка — причина или результат социализации?62 На него, по мнению Пиаже, следует дать два различных, однако, дополняющих друг друга ответа. Во-первых, необходимо отметить, что без обмена мыслями и без кооперации с другими людьми индивид никогда не смог бы соорганизовать свои мыслительные операции в единое целое — «в этом смысле операциональная группировка предполагает социальную жизнь»63. Но, с другой стороны, обмен мыслями сам подчиняется закону равновесия, который является не чем иным, как логической группировкой — в этом смысле социальная жизнь предполагает логическую группировку. Таким образом, группировка выступает как форма равновесия действий — как межиндивидуальных, так и индивидуальных. Другими словами, группировка представляет собой некоторую структуру, которая содержится и в индивидуально-психической, и в социальной деятельности.
Вот почему, продолжает Пиаже, операциональную структуру мысли можно вычленить и из исследования мысли индивида на высшей стадии ее развития и из анализа способов обмена мыслями между членами общества (кооперации)64. «Внутренняя операциональная активность и внешняя кооперация... является лишь двумя дополнительными аспектами одного целого, т. е. равновесие одного зависит от равновесия другого»65.
Центральное звено предмета, представленного на схеме (2), несомненно, заключено в характере отношения логических и реальных психических структур. Эта проблема и способ ее решения, предложенный в операциональной концепции интеллекта, выражают наиболее специфические особенности подхода Ж. Пиаже к исследованию психики.
В случае принятия структуры (1) перед исследователем имеются два возможных пути дальнейшего анализа — либо в плане выяснения воздействия форм социальной деятельности на индивидуальное психическое развитие (что, как мы выяснили, значительно превосходило реальные возможности психологии 20 — 30-х годов), либо в направлении вскрытия закономерностей «внутренней» психической деятельности. Переход к структуре (2) свидетельствует о том, что Пиаже решает проблему в пользу второго члена альтернативы, что с неизбежностью выдвигает вопрос об аппарате такого исследования.
Как и любое специально научное исследование, анализ Пиаже психологии становления интеллекта опирается на некоторые — может быть, не всегда четко формулируемые — предпосылки. В этой связи следует прежде всего назвать конкретизацию идеи интеллекта как деятельности (интеллект как определенная совокупность операций, т. е. принятие тезиса о том, что операция есть элемент деятельности). Дальнейший шаг состоит в определении того, что такое операция. Этот вопрос решается путем отнесения операции к некоторой целостной системе, только в результате вхождения в которую действие есть операция. Наконец, последняя предпосылка состоит в принятии генетического подхода к анализу интеллектуальной деятельности как различным системам операций.
Указанные предпосылки психологических исследований Пиаже представляют собой определенную абстракцию от накопленного в психологии мышления (в том числе и в работах Пиаже) экспериментального материала, и как таковые они должны выступать в качестве средств дальнейшего теоретического анализа. Но вместе с тем — и это не менее очевидно — в самом по себе экспериментально-психологическом материале эти принципы непосредственно не со держатся: процесс их выявления (и особенно дальнейшей разработки) необходимым образом связан с привлечением особого аппарата, который может быть непосредственно не связан с психологией ребенка, но, однако, должен быть способен четко выразить эти принципы и обладать достаточными «возможностями» для их конкретизации.
Сейчас мы можем четко сформулировать вслед за Ж. Пиаже основные предпосылки его подхода к анализу психологии интеллекта только потому, что автор этой концепции «нашел» такой аппарат, и выбор при этом оказался весьма перспективным.
Таким образом, в плане становления самой концепции Ж. Пиаже имело место следующее отношение ее логического и психологического аспектов:

Логические структуры, входящие в операциональную концепцию интеллекта, представляют собой особое переформулирование содержания определенных разделов формальной логики. Характер этого переформулирования задается, однако, не только и не столько соответствующими формально-логическими теориями, сколько строением тех интуитивно выделяемых психических структур, особым способом описания которых в конечном счете должны выступить логические структуры. Поэтому при построении концепции Пиаже, наряду с отношением «формальная логика логические структуры», важнейшую роль играло воздействие интуитивно выделяемых психических структур на формулирование теории логических структур с тем, чтобы впоследствии—после построения основ теории — эти последние выступили в качестве аппарата описания (а не интуитивного представления) первых. Подобный механизм становления концепции и привел к тому, что в созданной теории между логическими и психологическими структурами было установлено отношение взаимовыражения. «Ставшая» теория снимает процессы, приведшие к ее созданию, и оставляет лишь конечный результат — соответствие одних структур другим.
Как в этой связи решается в рамках концепции Пиаже проблема статуса логики и психологии мышления? В противовес различным трактовкам предмета логики, отказывающим ей быть способом описания мышления — платонизму, конвенционализму и т. д.66, Пиаже выдвигает тезис о том, что как традиционная, так и современная формальная логика в конечном итоге описывают те или иные закономерности мышления. В зависимости от способа построения, степени формализации, аксиоматизации варьируется отнесенность логических систем к реальному процессу мышления. Эта отнесенность весьма опосредствована в случае, например, аксиоматических исчислений современной формальной логики и существенно более близка для операциональной трактовки логики.
В той мере, в какой психология анализирует конечные состояния равновесия мышления, имеется, утверждает Пиаже, соответствие между психологическим экспериментальным знанием и логистикой, как имеется соответствие между схемой и реальностью, которую она представляет67. При этом частный параллелизм между логикой и психологией не означает, что логические правила суть психологические законы мысли, и нельзя без церемоний прилагать законы логики к законам мысли68.
Таким образом, между логикой и психологией нет параллелизма, понимаемого буквально. Отношение взаимовыражения, соответствия логических структур имеет место только для тех конечных состояний равновесия, которые формируются в ходе индивидуального психического развития. Во всем остальном психология мышления и логика относятся к разным областям и решают отличные друг от друга задачи.
На основе сказанного в структуру (2) необходимо внести следующую конкретизацию (мы берем лишь один фрагмент целого предмета):

Логические структуры S1, S2, S3..., включенные в операциональную концепцию интеллекта, представляют собой множество алгебраических образований, между которыми установлены логико-математические отношения, основанные в конечном счете на использовании дедуктивной техники вывода. Ничего специфически психологического, таким образом, в этой области нет. Структуры S1, S2, S3,... описывают некотррые идеальные условия равновесия и как таковые соответствуют (при надлежащей психологической интерпретации) реальным интеллектуальным структурам S1?, S2?, S3?,..., формируемым в ходе генетического развития. Частный параллелизм, или точнее взаимовыражение, соответствие некоторых «конечных продуктов» — таков реальный смысл связи логики и психологии в трудах Ж. Пиаже.
Не подлежит никакому сомнению тот факт, что идея единства психологического и логического исследований — важнейшая заслуга Ж. Пиаже и его существеннейший вклад в развитие психологии мышления69. Только в результате широкого привлечения к психологическому исследованию логического аппарата Пиаже смог далеко продвинуться в анализе важнейших проблем современной психологии: идеи деятельности и генезиса психики, вопросов производности интеллектуальных структур от внешних предметных действий и системности психических образований.
Хорошо известно, что понятие деятельности лежит в основе многих современных психологических трактовок мышления.
Однако, как правило, это понятие принимается за интуитивно очевидное и далее неопределяемое, что с неизбежностью приводит к тому, что оно по сути дела выпадает из анализа. Пиаже, начав с такого интуитивно принимаемого понятия деятельности, затем через призму своего логического аппарата внес в это понятие известную строгость и определенность. Логический аппарат в его концепции служит именно тому, чтобы дать расчленение деятельности и превратить это понятие в действительное средство психологического анализа. Но, идя по пути к достижению этой цели, Пиаже — в силу используемого им логического аппарата — дает лишь предельно одностороннее представление деятельности. Анализируемая в рамках операциональной концепции интеллекта деятельность — это предмет, построенный на основе применения логических структур, и как таковой он, с одной стороны, может быть проанализирован в рамках возможностей, заложенных в психологически интерпретированных логических структурах, а с другой, ни в коей мере не может служить, изображением деятельности в целом. Ведь даже для самого Пиаже логика — это лишь некоторая идеальная схема, которая никогда не представляет реальность в полном виде.
Сказанное очень отчетливо проявилось в характере генетического исследования Ж. Пиаже. Вскрыть каузальный механизм генезиса, это значит, по Пиаже, «во-первых, восстановить исходные данные этого генезиса... и, во-вторых, показать, каким образом и под влиянием каких факторов эти исходные структуры превращаются в структуры, являющиеся предметом нашего исследования»70.
Давая более развернутое изложение критериев генетического анализа, Б. Инельдер пишет, что развитие интеллекта проходит ряд стадий. При этом: 1) каждая стадия включает период формирования генезиса и период «зрелости»; последний характеризуется прогрессивной организацией структуры мыслительных операций; 2) каждая структура есть в то же самое время существование одной стадии и исходная точка следующей стадии, нового эволюционного процесса; 3) последовательность стадий постоянна, возраст достижения той или иной стадии варьируется в некоторых пределах в зависимости от опыта культурной среды и т. д.; 4) переход от ранних стадий к более поздним совершается путем особой интеграции: предшествующие структуры оказываются частью последующих71.
Что же реально получается в результате исследования, построенного на таких принципах? Фиксация последовательных ступеней, которые, согласно этой концепции, проходит ребенок в своем развитии как в области логического мышления и освоения действительности, так и в области аффективной жизни. Единственным работающим критерием при этом вновь выступают логические структуры. Они не только соответствуют реальным психическим структурам, но и предопределяют — на каждом этапе развития — то, что должно быть сформировано у индивида.
Генетическое исследование интеллекта, таким образом, выступает как фиксация стадий достижения соответствующих логических структур. Из исследования в результате этого выпадает анализ внутренних механизмов процесса развития, а генетическое рассмотрение в лучшем случае дает представление о псевдогенезисе, построенном в соответствии с требованиями, вытекающими из системы логических структур.
Та же самая трудность, но в несколько иной форме выступает при рассмотрении процесса порождения внешними предметными действиями первичных интеллектуальных структур. Сенсомоторный интеллект, согласно Пиаже, представляет собой неразвитую форму равновесия. Но в этом случае, как отметил А. Валлон, происходит ошибка предвосхищения следствия. Не имея возможности вывести из системы действий интеллект, личность, Пиаже, по мнению Валлона, внес интеллектуальные структуры в сами действия72. В значительной степени этот аргумент обоснован. Его, конечно, не следует понимать в том смысле, что сама идея выведения интеллектуальных структур из сенсомоторики является ложной. В систематическом рассмотрении этой возможности заключена важнейшая позитивная часть работ Пиаже. Дело в другом — нормативные логические требования и здесь выступают в качестве единственного реального исследовательского принципа, сводя тем самым генетический анализ к заведомо односторонней псевдогенетической реконструкции.
Большие трудности остаются у Пиаже и в его трактовке интеллекта как системы операций. Пиаже разделяет с рядом других современных исследователей заслугу выдвижения проблемы системности в качестве одной из центральных проблем науки. Многое им сделано и по конкретному приложению этой идеи к анализу психики. Пиаже неоднократно подчеркивает мысль о построении «логики целостности» в виде логико-алгебраических структур: «...надо построить логику целостностей, если хотят, чтобы она служила адекватной схемой для равновесных состояний духа, и анализировать операции, не возвращаясь к изолированным элементам, недостаточным с точки зрения психологических требований»73.
Алгебраический аппарат, используемый Пиаже в этой связи, несомненно, выступает в известных пределах системной альтернативой по отношению к атомизированной аксиоматике. Группа, группировка и другие алгебраические структуры задают элементы, их связи и отношения в зависимости от целого. Но очевидно, что в случае алгебраических систем мы имеем дело с очень узким и наиболее простым классом системных образований.
Интеллект же Пиаже видит только через призму этих алгебраических структур, неадекватность которых в плане анализа мыслительной деятельности не требует даже развернутого обоснования.
Таким образом, исключительно важная проблема системности психических функций получила у Пиаже первые реальные результаты, приведшие, однако, по существу к необходимости нового «захода» в ее анализе.
Завершая рассмотрение интерпретации психологической теории Ж. Пиаже, необходимо подчеркнуть, что реконструкция исследуемого в этой теории предмета помогла нам установить как реальную область, подвергаемую анализу, и понятийный аппарат, используемый для этого, так и основные трудности построения психологии мышления, которые не смог преодолеть Ж. Пиаже. Дополнительные соображения на этот счет мы сможем получить в ходе анализа принципов «генетической эпистемологии».
Основные идеи “генетической эпистемологии” Ж. Пиаже.
Психологическая и логическая концепции Пиаже составили тот конкретный материал, на основе которого в 40-х — начале 50-х годов была сформулирована концепция «генетической эпистемологии», впервые в полном виде изложенная Пиаже в трех томах «Введения в генетическую эпистемологию» (I том — «Математическая мысль», II том — «Физическая мысль», III том — «Биологическая, психологическая и социальная мысль»)74. Если логика занимается формальным анализом познания, то эпистемология (теория познания) исследует познание с точки зрения взаимоотношений субъекта и объекта. Следовательно, эпистемологические проблемы шире собственно логических. Поэтому, говорит Пиаже, «эпистемология предполагает решенными проблемы логики», она строится, опираясь на логический и психологический материал. Со своей стороны, построенная эпистемология оказывает неоценимую помощь специальным дисциплинам, исследующим мышление, — она указывает им приемы и способы анализа, выясняет ценность и взаимоотношение знаний разного рода, дает в конечном итоге обоснование частным наукам.
Исторически имевшие место многочисленные попытки построить научную эпистемологию не привели к положительному результату потому, говорит Пиаже, что они исходили из статической точки зрения. Только генетический и историко-критический подход к человеческому знанию может привести к научной эпистемологии. «Генетическая эпистемология», по замыслу Пиаже, должна разрабатывать, общие вопросы методологии и теории познания, с одной стороны, исходя из результатов экспериментальных психологических исследований и фактов истории научной мысли, а с другой — широко применяя при разработке общей теории методы современной логики и математики (например, булеву алгебру, теорию групп, теорию графов, теорию игр и т. д.).
Равновесие и инвариантность.
Развитие познания, считает Пиаже, ведет к тому, что знание субъекта об объекте становится все более инвариантным по отношению к изменяющимся условиям опыта, к изменению позиции субъекта в отношении объекта. На этом пути создатель «генетической эпистемологии» приходит к мысли о возможности применения теории инвариантов (в частности, математической теории групп) к изучению процессов познания. Познавательные структуры, складывающиеся на различных стадиях развития интеллекта, Пиаже математически представляет в виде различных структур: в частности, алгебраических групп (и группировок), структур порядка, топологических структур. С точки зрения Пиаже, инвариант группы, преобразований в интеллектуальной структуре является знанием о самом объекте, о его собственных свойствах, т. е. независимо от той или иной частной системы отсчета, в которой обнаруживаются эти свойства. Обратимость операций в интеллектуальных структурах непосредственно связана с различием в них инвариантов.
Нужно сказать, что Пиаже идет к решению проблемы инвариантности знания об объекте в более правильном направлении, чем многие другие зарубежные психологи и философы. С точки зрения гештальт-психологов, константность восприятия (и вообще всех познавательных структур) складывается в результате стихийной игры физических сил в «феноменальном поле» (а поэтому сама константность, инвариантность образа оказывается в сущности случайной, так как она не обусловлена однозначно объектом). В теории Пиаже инвариантность знания об объекте по отношению к той или иной субъективной «перспективе» обеспечена реальным взаимодействием субъекта и объекта, связана с действием субъекта и вполне однозначно определяется собственными свойствами объекта. В противоположность гештальт-психологии Пиаже подчеркивает важность понимания субъекта как активного, действующего, оперирующего существа. Решающий факт для опровержения гештальт-психологии, считает он, состоит в том, что инвариантность знания прогрессирует по мере интеллектуального развития, находясь в прямой зависимости от опыта оперирования субъектом реальными предметами Гештальт-психологи, по мнению Пиаже, имеют дело лишь с очень ограниченным типом познавательной структуры: с так называемыми необратимыми и не ассоциативными целыми (т. е. с такими целыми, в которых если А + В = С, то C — B A, a A + B + C (А + В) + С). Гештальт-структуры, в представлении Пиаже, соответствуют самым начальным стадиям развития интеллекта и сменяются в ходе умственного развития другими структурами, обратимыми и ассоциативными.
Конечно, возникновение устойчивых и обратимых операциональных структур интеллекта не означает, по мнению Пиаже, что в знании субъекта отныне совершенно не может возникать положений неустойчивости. Знание всегда есть знание о внешнем объекте, свойства которого неисчерпаемы, который предстает перед субъектом постоянно с новой стороны и этим постоянно ставит новые проблемы. Когда Пиаже подчеркивает возрастание устойчивости знания об объекте в ходе интеллектуального развития, он имеет в виду прежде всего формирование обратимых структур интеллектуальных операций, т. е. логических средств, которые позволяют субъекту решать те задачи, которые ставит перед ним действительность. Однако поскольку Пиаже считает, что в основе решения задач лежит сформированность операциональных структур, позволяющих решать классы однотипных проблем, постольку возрастание устойчивости структур интеллекта харакгеризует, с его точки зрения, и рост устойчивости, инвариантности знания субъекта в целом. Несомненный интерес вызывает опыт применения Ж. Пиаже математической теории инвариантов к исследованию познавательных структур. Следует вместе с тем обратить внимание и на ограниченность какого метода.
Дело в том, что, если необходимость вычленения характеристик действительности, инвариантных в отношении изменяющейся «точки зрения» субъекта, как средство воссоздания объекта, понимать в широком, гносеологическом плане, в том плане, в каком эта проблема ставилась в истории философии от Платона до Канта и Гуссерля, тогда становится очевидным, что предложенная Пиаже интерпретация проблемы не охватывает всех ее случаев. Метод Пиаже предполагает наличие инвариантности по отношению к субъективной «перспективе» отдельных элементов пространства и самих действий субъекта, которые служат исходным базисом для формирования познавательных структур. Таким образом, инвариантность этих базисных компонентов по отношению к разным «точкам зрения» субъекта не объясняется в рамках предложенной Пиаже концепции. С другой стороны, хорошо известно, что при всей важности критерия инвариантности как индикатора объективности знания, он не является единственным критерием, и на высших ступенях развития познания, особенно при построении научного знания, это обнаруживается со всей отчетливостью.
Вот это различие форм, в которых может выступать критерий инвариантности, не учитывается в работах Пиаже. Пиаже в основном вычленяет те стороны формирования инвариантного знания об объекте, которые могут быть адекватно описаны с помощью существующего математического аппарата и прежде всего теории групп. Именно из требований теории групп Пиаже выводит и свое положение о роли обратимости операций как средстве достижения инвариантности знания. Между тем, если учитывать разнообразие форм, в которых выступает инвариантность знания, то приходится признать, что обратимость познавательных операций, по-видимому, не является таким универсальным индикатором объективности знания, какой склонен усматривать в ней Пиаже.
В рамках «генетической эпистемологии» Пиаже пытается связать теорию инвариантов с теорией равновесия. В этом пункте обнаруживаются как сильные стороны концепции Пиаже, так и ее существенная методологическач слабость.
Пиаже считает, что возникновение инварианта в интеллектуальной структуре (и, следовательно, появление обратимости операций) непосредственно связано с уравновешиванием операций между собой и, как следствие этого, с равновесием субъекта и объекта. Поэтому теория равновесия должна, по мысли Пиаже, дать ключ к пониманию интеллектуального развития. Равновесие понимается Пиаже не как баланс сил в состоянии покоя, а как максимальное значение деятельности субъекта, компенсирующей определенные внешние изменения.
Для более полного уяснения роли понятия равновесия в теории Пиаже следует остановиться на одном моменте. Сам Пиаже разбирает возможное возражение против предложенной им концепции: часто утверждают, что о равновесности интеллектуальных операций можно говорить только применительно к области логико-математических структур. Это возражение, считает Пиаже, имеет смысл только в том случае, если мы отождествляем логику со структурой языка и видим единственную сферу ее применения в упорядочении знаний, полученных до и вне зависимости от нее (точка зрения, защищаемая современными логическими позитивистами. Пиаже решительно выступает против такого понимания логики. Его логическая концепция, называемая им иногда рационалистической или диалектической, базируется на том, что любое содержание мысленного знания может быть вскрыто только в результате использования методов структурации, находящихся в отношении по крайней мере частичного изоморфизма с логическими структурами. Поэтому, если абсурдно утверждение о том, что логика существует на всех уровнях приобретения знания, то, по мнению Пиаже, можно смело говорить о существовании на всех уровнях определенных, более «слабых» структур — «набросков» логики. Эти «предлогические» структуры постепенно приводят к образованию логико-математических структур, которым соответствуют системы реальных операций мышления. В силу этого не только тенденция к уравновешиванию, но и различные виды равновесия (сначала более «слабые» и «неполные», а затем высшие виды равновесия) явно выступают на всех уровнях развития психических функций.
Рассмотрим далее способы, с помощью которых Пиаже объясняет само понятие равновесия, его внутренний механизм. Строя модель «равновесия» субъекта и объекта сначала по аналогии с равновесием физической системы и ее среды, а затем по образцу равновесия биологического организма с окружением, Пиаже не может из этой модели вывести специфические свойства своеобразной «уравновешенности» субъекта и объекта, а поэтому вынужден вводить эти свойства в свою систему извне, в явном несогласии с принятой им исходной моделью.
В механике замкнутая система считается находящейся в равновесии в том случае, если сумма всех возможных перемещений внутри системы равна нулю (или сумма всех возможных работ внутри системы равна нулю). Об этом говорит так называемый принцип возможных перемещений Мопертюи.
Пиаже, вводя термин «равновесие» в свою теоретическую систему, сначала понимал «равновесие» в смысле, близком к указанному. Система субъект — объект (а под «объектом» он понимает прежде всего ту часть среды, окружающей субъекта, с которой субъект непосредственно практически и познавательно взаимодействует) может считаться находящейся в равновесии в том случае, если сумма всех возможных взаимодействий субъекта и объекта равна нулю (это означает, что субъект всегда может совершить действие, обратное первому и восстанавливающее исходное положение). Внешнее равновесие субъекта и объекта обеспечивается установлением равновесия внутри операциональной структуры: наличие в этой структуре операции, обратный основной, как раз и ведет к тому, что сумма всех возможных операций внутри структуры оказывается равной нулю75.
Вскоре, однако, оказалось, что проводившаяся Пиаже аналогия между равновесием в механической системе и равновесием в структуре интеллектуальных операций весьма неточна. Во-первых, механический принцип Мопертюи имеет дело с замкнутой системой, т. е. с системой, изолированной от влияния окружающей среды, в то время как вся суть того «уравновешивания» интеллектуальных операций, о котором говорит Пиаже, состоит в том, что посредством него достигается устойчивость знания об объекте относительно изменяющегося опыта. Иными словами, Пиаже имеет дело не с «замкнутой», а с «открытой» системой. Во-вторых, выяснилось, что в самой физике равновесие системы лишь в редких случаях выражается принципом Мопертюи. Более общие случаи равновесия системы, которые рассматриваются, например, в термодинамике, связаны с наличием в системе минимума потенциальной энергии (это обусловлено достижением системой наиболее вероятного состояния). Механическое равновесие оказывается лишь частным случаем более общего состояния равновесия. В последние годы рядом физиков и математиков (Пригожин, Дефай и др.) понятие равновесия обобщено до «динамического равновесия». Математическую теорию динамического равновесия системы оказывается возможным приложить к исследованию «открытых систем», т. е. систем, обменивающихся веществами и энергией с окружающей средой. Некоторые биологи сделали попытки приложить теорию динамического равновесия к исследованию живых организмов, понимаемых в качестве «открытых систем»76.
Пиаже говорит об «уравновешивании» операций внутри познавательной структуры и считает, что эта «уравновешенность» достигается за счет полной обратимости операций. Пытаясь избавиться от телеологии при объяснении внутренней тенденции действий субъекта к взаимному уравновешиванию, Пиаже хочет построить свою концепцию на основе физической теории равновесия. Известно, что тенденция физической замкнутой системы к принятию наиболее вероятного состояния объясняется действием статистических законов, без всякой апелляции к скрытой цели. Однако равновесие в физической системе весьма часто достигается не за счет повышения обратимости процессов внутри системы, а как раз наоборот: за счет принятия некоего необратимого состояния.
Убедившись в невозможности вывести из физической модели равновесия важный для психологии факт познавательной «уравновешенности» субъекта и объекта, Пиаже оказался вынужденным все более подчеркивать специфический характер психического равновесия.
Специфическим для психологии, считает Пиаже, является понимание равновесия как взаимной компенсации двух движений, развертывающихся в противоположных направлениях. Пиаже вводит в свою теорию такие понятия, как «поле равновесия», «подвижность равновесия». Он считает, что следует отличать «перемещающееся равновесие», т. е. такое равновесие, при котором оно при введении новых условий нарушается, что ведет к перестройке всей структуры, от «постоянного равновесия», где введение новых элементов в структуру не меняет характеристик старых элементов. К структурам, обладающим «перемещающимся равновесием», Пиаже относит неустойчивые познавательные структуры, складывающиеся на первых этапах интеллектуального развития (например, гештальт-структуры). Устойчивые структуры, обладающие «постоянным равновесием», характеризуются тем, что введение в них новых элементов не меняет характеристик старых (если у субъекта сложилась операциональная структура в виде натурального числового ряда: 1, 2, 3, 4, 5..., то введение новых чисел, достижение нового уравновешивания не меняет характеристик чисел 1, 2, 3...). Пиаже строит иерархию степеней равновесия, связывая прогресс уравновешивания с расширением поля равновесия, возрастанием подвижности равновесия и ростом обратимости операций77.
Изменения внешних сил и отвечающие на них действия субъекта выступают, по Пиаже, в двух формах.
1. В случае низших форм равновесия (сенсомоторные и перцептивные формы) изменения состоят в реальной модификации среды, на которую определенным образом отвечает компенсационная деятельность субъекта.
2. В случае высших структур изменения состоят в виртуальных (возможных) модификациях, т. е. сами изменения и ответы на них субъекта совершаются в рамках системы операций.
Пиаже поясняет: каждая логико-математическая структура (наиболее равновесная) включает в себя для некоторого класса систему всех возможных трансформаций; некоторые из них могут рассматриваться как модификации системы, в этом случае обратные трансформации состоят из возможной компенсация первых. Эти возможные модификации и компенсации соответствуют, по Пиаже, операциям субъекта.
В настоящее время Пиаже вынужден все более настойчиво подчеркивать, что аналогия уравновешенности интеллектуальных операций субъекта с равновесием физической системы весьма приблизительна. В то время как элементами, находящимися в равновесии в интеллектуальных структурах, являются операции субъекта, в физической системе уравновешиваются силы и энергии. Пиаже уточняет понятие «возможных операций», которое входит в определение им понятия интеллектуального равновесия.
Следует различать, считает Пиаже, операции «инструментально возможные» и «структурно возможные». Первые выражают те операции, которые сам субъект в данный момент рассматривает как возможные, как такие, которые он мог бы совершить. Хотя с точки зрения самого субъекта «инструментально возможные» операции не есть реально совершаемые им, посторонний наблюдатель (например, психолог, изучающий данного человека) может считать их реальными, так как обдумывание субъектом своих возможных действий есть такой же реальный психологический процесс, как и внешняя деятельность. «Структурно возможны» те операции субъекта, которые сам субъект не рассматривает в данный момент как возможные (может быть, и вообще не знает о своей возможности их совершить), но которые тем не менее он способен осуществить, так как у него объективно сформировалась операциональная структура, включающая эти операции. Таким образом, основой всех операций субъекта являются «структурно возможные» операции, которые в сущности совпадают с самой операциональной структурой. «Инструментально возможные» операции составляют часть «структурно возможных», а реальные — часть последних. Таким образом, в интеллектуальной операциональной структуре, подчеркивает Пиаже, уравновешенность реальных и возможных изменений выражается совсем иначе, чем в физической системе. В то время как в интеллектуальной структуре существуют «инструментально возможные» операции, являющиеся как бы посредствующим звеном между реальными и возможными изменениями, в физической системе может существовать лишь резкая дихотомия реальных и возможных изменений. Итак, аналогия между интеллектуальным и физическим равновесием не может быть проведена далеко.
Важно подчеркнуть, что анализ реальной «уравновешенности» субъекта и объекта в процессе познания привел Пиаже к признанию таких характеристик этой «уравновешенности», которые при всем желании не могут быть выведены из модели равновесия физической системы или биологического организма. Рассуждая об «инструментально» и «структурно» возможных операциях, Пиаже вынужден говорить о сознании, об обдумывании субъектом своих возможных действий и о других специфически психических состояниях как о необходимом компоненте «равновесия» субъекта и объекта. Ключ к пониманию происхождения и реальной функции этих психических состояний дается в том случае, если мы рассматриваем познающего субъекта не как изолированное существо, не как отдельный биологический организм, а в качестве существа, включенного в общественную познавательную деятельность. Гносеологический субъект—это в действительности определенные общественно выработанные формы познавательного взаимодействия индивидов, составляющих общество. Не отдельный индивид познавательно «уравновешивается» с объектом (если употреблять этот весьма условный термин), а общество, выступающее в определенном аспекте как гносеологический субъект. Мера «уравновешенности» с объектом отдельного познающего индивида в действительности определяется степенью овладения этим индивидом социальными формами познавательной деятельности, а не теми процессами этого индивида, для понимания которых достаточно моделей механики и биологии.
Признав недостаточность физической теории равновесия для понимания «уравновешенности» субъекта и объекта, Пиаже объективно продемонстрировал слабость собственной методологической позиции, хотя и не сумел выработать такую концепцию, в рамках которой можно адекватно объяснить анализируемые им факты.
Характерно, что когда Пиаже в одной из последних работ потребовалось определить понятие «обратимости» действия (т. е. понятие операции, так как операция и есть обратимое действие), он не смог ограничиться указанием только на то, что обратимость связана с возможностью выполнения действия в двух противоположных направлениях, и был вынужден указать на важность наличия осознания того, что действие при его выполнении в обоих направлениях остается одним и тем же78. Естественно, что понятие обратимости в физике не может быть определено подобным образом.
Сам Пиаже признает, что та обратимость интеллектуальных операций, о которой он говорит, не имеет ничего общего с обратимостью реальных физических процессов. Так, говоря о формировании понятия времени, Пиаже замечает, что обратимость времени для субъекта означает не то, что реальное, физическое время способно течь в обратном направлении (реальное время необратимо), а лишь то, что субъект мысленно может переходить не только от предыдущего момента времени к последующему, но и от последующего к предыдущему (т. е. совершать не только операцию А В, но и операцию В А), не теряя, однако, осознания того, что реальная последовательность моментов не изменяется (т. е. А предшествует В). «Построение времени является... прекрасным примером совместного действия обратимых операций субъекта и необратимых процессов объекта», — замечает Пиаже79.
Логико-математические и физические понятия.
Общее понимание взаимоотношения субъекта и объекта в процессе познания неразрывно связано в концепции Пиаже с анализом взаимоотношения понятий математики и физики. Последний вопрос играет в системе «генетической эпистемологии» принципиальную методологическую роль.
Пиаже исходит из казалось бы очевидного факта различия в образовании и развитии понятий логики и математики, с одной стороны, и понятий физики и всех остальных экспериментальных наук, с другой. «Каждый согласен признать необходимость эксперимента в физике и бесполезность лабораторных исследований для построения математической теории (независимо от того, совершенно ли отрицается роль опыта в математике или же считают, что роль опыта в математике скоропреходяща и основную роль там играет дедукция)»80. Однако, «когда хотят точно охарактеризовать различие между физическим опытом и математической конструкцией, обнаруживают, что эта граница является подвижной»81.
В самом деле, формирование понятий физики, так же как и формирование математических абстракций, опирается на активную деятельность субъекта с объектом. С самого начала, подчеркивает Пиаже, познание есть не констатация заранее данных отношений, а ассимиляция объекта активностью субъекта и построение отношений в самом процессе этой ассимиляции. При этом, если на начальных стадиях интеллектуального развития имеет место неравновесие ассимиляции и аккомодации, то потом это равновесие достигается. Физическая мысль предполагает эту ассимиляцию и немыслима вне ее. С другой стороны, развитие логико-математических понятий — это не только ассимиляция объекта посредством действий субъекта, но и выражение адаптации интеллекта к объекту. Общая координация действий субъекта, лежащая в основе логико-математических форм, кристаллизуется в особые структуры лишь постольку, поскольку она осуществляется на основе физических действий.
Специфические особенности логико-математических действий, с одной стороны, и действий физических, с другой, из которых можно вывести как их отличие, так и их своеобразное взаимное переплетение, Пиаже видит в том, что первые выражают общую структуру координации действий субъекта, в то время как вторые — это специализированные действия, определяемые в своем содержании особенностями отдельных, частных объектов, с которыми оперирует субъект. Но, поскольку специализированные действия должны быть координированы между собой так же, как и общие действия, любая математическая структура несет в себе возможное физическое содержание, даже если математическая структура выходит за рамки этого физического содержания. В то же время любое физическое понятие образуется лишь посредством некоторой общей математической координации. Именно поэтому граница между физикой и математикой является весьма условной, относительной, подвижной81a.
Но именно потому, что физические понятия являются некоторым единством общих логико-математических структур и специализированных действий, а последние заимствуют свое содержание из частных, отдельных объектов, развитие физической мысли не может не предполагать постоянного экспериментирования c внешним объектом. В то же время развитие математических понятий, в основе которых лежит выражение некоторых общих структур, не предполагает такого постоянного обращения к внешнему объекту. Поэтому, считает Пиаже, полное отождествление понятий логики и математики и понятий физики невозможно, несмотря на постоянно растущую математизацию физики. По мере того как мы переходим от чистой механики к явлениям, характеризующимся необратимостью, все большую роль в формировании понятий приобретает экспериментальное исследование. В этих областях исчисление играет большую роль, но значение опытного исследования изменяется: опыт врывается в теоретическое исследование как бы на каждом шагу и образует настоящую руководящую нить мышления, а не просто его контроль, как это имело место в механике. Опыт часто вызывает довольно глубокий пересмотр наших фундаментальных понятий и обнаруживает непредвиденные области применения математического аппарата. Особенно большую роль играет опыт в исследовании биологических явлений.
Физическая мысль, считает Пиаже, занимает как бы промежуточное положение между мыслью математической и биологической. Так же, как и математические понятия, понятия физики выражают ассимиляцию реальности операциональными схемами, из которых самые общие схемы дают возможность дедуктивной конструкции (которая может представлять ценность не только в меру ее соответствия эксперименту, но и сама по себе, — как раздел математики). Но, с другой стороны, поскольку физическая мысль вынуждена постигать реальность все более сложную и со все большим трудом поддающуюся ассимиляции, дедукция в ней вынуждена значительно потесниться в пользу эксперимента.
Пиаже приводит пример взаимопроникновения общих операциональных схем интеллекта и конкретного физического содержания, ассимилируемого посредством этих схем, на примере формирования понятий о времени. Часто говорят, пишет он, что время необратимо. В этой фразе в действительности речь идет о событиях, сменяющих друг друга во времени, т. е., если можно так выразиться, о содержании времени, которое физически невозможно воспроизвести в смысле, обратном его причинной обусловленности. Вместе с тем воспроизведение времени в операциях интеллекта, как раз предполагает наличие умения не только двигаться в мысли от события предшествующего к событию последующему, но и осуществлять обратное движение, т. е. уметь связывать настоящее с прошлым.
Дети, интеллектуальные операции которых еще не стали обратимыми, обнаруживают специфическую невозможность воспроизведения последовательного хода событий именно в силу того, что они не в состоянии осуществлять мысленное движение в обоих направлениях. А это значит, что и время как необратимое течение не существует для этих детей в своей реальной необратимости. Так обратимость операций интеллекта оказывается необходимым условием воспроизведения реальной необратимости82.
Оценивая взгляды Пиаже по вопросу о взаимоотношении понятий математики и физики, отметим прежде всего, что реальную проблему, с которой он столкнулся и которую пытается разрешить, более точно можно было бы сформулировать не как вопрос о взаимоотношении понятий математики и физики, а как вопрос о связи между движением познания в уже вычлененном объективном содержании и деятельностью познания по выделению структуры объекта. При такой постановке проблемы становится ясно, что первое движение познания включает не только математические операции; одновременно отпадает необходимость постоянно подчеркивать и «размытость» границы между математическими и физическими понятиями.
Как же Пиаже объясняет различие выделенных двух движений познания?
Объяснение особенностей присущей логико-математичеоким структурам необходимости и всеобщности Пиаже ищет во «внутренней» обусловленности действий субъекта его биологической организацией. Математическое действие, считает Пиаже, не заимствует своего содержания из внешних объектов, а происходит из эксперимента, осуществляемого субъектом над собственными движениями посредством «любого объекта» (последний — лишь средство, а не источник содержания математических действий). «Вот почему наиболее общие действия вместо того, чтобы абстрагировать свою структуру из объекта, напротив, добавляют к объекту некоторое новое содержание, вытекающее из активности субъекта, и в конце концов достигают такой стадии, когда они могут выполняться мысленно и «абстрактно» при отсутствии какого бы то ни было применения к актуально существующему объекту»83. Однако, хотя математическое действие и не происходит из опыта взаимодействия с физическими объектами, оно тем не менее адаптировано и даже, можно оказать, преадаптировано к реальности. Дело в том, поясняет свою мысль Пиаже, что точная координация действий субъекта необходимо соответствует возможным трансформациям самой реальности: координация действий как бы «погружена» в реальность посредством психобиологического организма, который является продуктом реальности. Таким образом, соответствие логико-математических структур общей структуре «любого» объекта достигается не посредством внешнего опыта, а при помощи некоторой «внутренней» деятельности субъекта над самим собою84.
В другом месте Пиаже следующим образом развивает ту же мысль. Цикл ассимиляции, образованный начальными координациями, из которых развиваются операции субъекта, находится как бы в точке соединения наиболее общих функциональных законов организма и наиболее общих характеристик объектов.
Собственное тело субъекта является одновременно и одним из объектов наряду с другими объектами, детерминированными законами реальности, и центром ассимиляции других объектов активностью субъекта. Поэтому общая координация действий субъекта выражает одновременно и структуру реальности, которая определяет эти действия извне, через структуру биологической организации живого существа, и структуру, которая как бы накладывается на реальность действием и мыслью субъекта, ассимилирующего объект. Поэтому общие законы Вселенной, продуктом которых являются действия субъекта, осознаются субъектом не в результате воздействия объекта на субъект, а как бы изнутри, в процессе координации самих действии субъекта85.
Нетрудно указать философскую ошибку в рассуждениях Пиаже. Дело в том, что объективная обусловленность действий субъекта физическими и физиологическими законами живого организма вовсе не может являться гарантом объективной истинности знания, его соответствия внешнему объекту. Иллюзии и заблуждения тоже обусловлены вполне объективными причинами—условиями познания, физиологическими и психологическими особенностями познающего субъекта и т. д. Детерминированность иллюзий и заблуждений в конечном счете объективными «законами Вселенной» ни в коей мере не превращает их в объективно-истинное отражение реальности. Адекватность, соответствие интеллектуальных структур структуре объекта может быть обеспечена лишь постоянно происходящим взаимодействием субъекта и объекта, в ходе которого осуществляется соотношение знания с реальностью, коррекция интеллектуальных образований внешней действительностью.
Однако гораздо важнее не просто показать ошибочность, философскую несостоятельность тех или иных утверждений Пиаже, а выяснить, почему один из крупнейших психологов современности логикой своих исследований приходит к утверждению этих положений.
Пиаже прекрасно понимает, что внешний мир существует независимо от субъекта, и отдает полный отчет в том, что лишь принимая эту посылку можно научно ставить все вопросы, связанные с исследованием познавательной деятельности. Пиаже понимает, что активность субъекта — не средство искажения объекта, а единственный путь выявления его подлинных характеристик («...растущая объективность понятий предполагает гораздо большую активность субъекта, чем первоначальный субъективистский эгоцентризм»86).
Однако, приняв в качестве исходного методологического пункта положение о возможности успешно исследовать познавательный процесс в том виде, как он осуществляется отдельно взятым, изолированным индивидом, сняв в сущности проблему овладения индивидом миром социальной культуры, Пиаже столкнулся с явной невозможностью вывести из деятельности индивидуального субъекта с объектом то содержание, которое уже зафиксировано в выделенном объективном знании. Выделение этого содержания из взаимодействия субъекта с объектом, а также реальная взаимосвязь движения по выделенному объективному содержанию с движением познания по вычленению структуры объекта могут быть правильно осмыслены лишь в том случае, если в качестве познающего существа мы рассматриваем не отдельного изолированного субъекта, а общество как гносеологический субъект. Закрыв для себя этот единственно возможный путь объяснения специфических особенностей логико-математических структур, Пиаже был вынужден заявить, что эти структуры не вычленяются из взаимодействия субъекта с объектом. Отсюда и тезис Пиаже о том, что хотя логико-математическое знание соответствует реальности, получается оно посредством «внутренней» деятельности субъекта с самим собой. Положение о взаимодействии субъекта и объекта оказывается в данной части рассуждений Пиаже практически неиспользуемым и тем самым повисает в воздухе. Поэтому Пиаже нередко подменяет вопрос о взаимодействии субъекта и объекта другим, производным от первого вопросом — о взаимоотношении субъективного и объективного знания, отождествляя субъективное с субъектом, а объективное с объектом.
* * *
Психологическая и общая теоретико-познавательная концепция Жана Пиаже используется заслуженным признанием современного психологического мира. Огромный эмпирический материал, полученный и опубликованный Пиаже и его сотрудниками, долгое время еще будет источником, способным обогатить психологические исследования. К сожалению, эта сфера деятельности Пиаже пока почти совершенно выпала из поля зрения критического анализа. Большее внимание привлекли теоретические принципы, лежащие в основе операциональной концепции интеллекта и «генетической эпистемологии»87. Имея в виду именно эту сторону деятельности Пиаже, мы можем — на основе проведенного рассмотрения — сделать некоторые выводы.
1. Вклад Ж. Пиаже в психологию мышления прежде всего следует рассматривать с точки зрения дальнейших путей развития психологии. Начав под сильным влиянием идей французского социологизма с широкой социологической постановки проблем психологии мышления, Пиаже в дальнейшем — в ходе модификации исходного предмета исследования — перешел в русло индивидуально-психологических проблем. В этой области лежат его важнейшие достижения. Индивидуальная психология в его лице получила, пожалуй, самое совершенное на сегодняшний день воплощение.
Как это ни парадоксально, но именно развитие индивидуально-психологической проблематики заставило Пиаже поднять важные вопросы общественно-исторического понимания психики, человеческой деятельности Ходом своих исследований и их результатами Пиаже объективно показал неизбежную ограниченность индивидуально-психологической точки зрения.
Исследуемые в операциональной концепции интеллекта психические структуры, управляющие ими законы — все это вводится Пиаже как явления индивидуальной психики. Известное теоретическое обоснование этому дается в предлагаемой им трактовке проблемы субъекта — объекта, в частности в отождествлении субъекта и субъективности. Вместе с тем в используемом Пиаже аппарате логико-психологического анализа и в постоянно подчеркиваемом обобщенном характере законов психики, социальной и предметной сфер деятельности отчетливо выступает иная тенденция, истоки которой лежат в общественно-историческом понимании психических функций.
Отчетливо эта тенденция выступает в предлагаемом Ж. Пиаже истолковании логических структур. Логика, согласно Пиаже, призвана дать не только описание идеальных форм мышления, соответствующих определенным конечным состояниям индивидуального развития интеллекта. Логические структуры в равной степени описывают и явления интеллекта, и перцептивную сферу, и строение нервных сетей88. В логическом изоморфизме законов этих различных областей выражается сверхиндивидуальная природа логики и открываются большие возможности социальной трактовки интеллекта.
2. В исследованиях Ж. Пиаже психология мышления делает еще один, чрезвычайно важный шаг в решении своих кардинальных проблем и в процессе развертывания операциональной концепции интеллекта и «генетической эпистемологии» подготавливает почву для существенно иных подходов к обсуждаемому в их рамках предмету. Важнейшие итоги этого развития сводятся: 1) к четкому осознанию необходимости в исходном пункте психологического исследования встать на позицию общественно-исторического понимания психической деятельности; 2) к признанию недостаточности псевдогенетического анализа интеллекта и остальных психических функций и необходимости нахождения исходных структур и механизма реального генезиса; 3) к констатации факта ограниченности существующего формально-логического аппарата для анализа внутренних механизмов психической деятельности с точки зрения ее содержательного строения. Все эти проблемы, вытекающие не только из исследований Ж. Пиаже, но отражающие по сути дела современное состояние наук о мышлении, дают возможность уже сегодня подойти к оценке деятельности Ж. Пиаже исторически.
3. Наконец, теорию Пиаже следует рассматривать в русле идей системного анализа, все более широко входящего в современную науку. Системное исследование как особая познавательная задача требует нахождения путей представления исследуемого предмета как множества взаимосвязанных элементов, выступающих как единое целое. Работы Ж. Пиаже, с этой точки зрения, во-первых, построены на основе нахождения путей синтеза различных (логических, психологических и т. д.) представлений объекта, и, во-вторых, четко ориентированы на понимание интеллекта как системы операций. Оба эти аспекта — в том виде, в каком они нашли разработку у Ж. Пиаже, — представляют собой буквально первые шаги в системном анализе психической жизни. Но психология мышления и логика должны были пройти эту стадию своего развития для того, чтобы стал возможен их дальнейший прогресс.

Глава VIII. Проблема развития умственной деятельности в трудах Анри Валлона.
Философские основы и методологические принципы исследования мышления.
Анри Валлон — крупнейший современный психолог Франции, ученый-коммунист, сочетающий углубленную теоретическую работу в области психологии с обширной общественно-политической деятельностью1.
Теоретическая работа Валлона строится на богатом экспериментальном психологическом материале, на глубоком знании физиологии, медицины, психиатрии, философии.
Центральной темой всех теоретических и экспериментальных исследований Валлона является психическое развитие ребенка, диалектика формирования его сознания. В этой обширной сфере проблема происхождения мышления, основных условий и стадий его становления занимает в свою очередь одно из ведущих мест.
Уже для первых работ А. Валлона характерен стихийно-материалистический и диалектический подход к объекту исследования — психической деятельности ребенка. Этот подход выявился в докторской диссертации Валлона «Трудный ребенок» при толковании эмоций и их ролл во взаимоотношении ребенка с окружающей средой. Вскрывая противоречия в развитии эмоций, Валлон показывает, что эти аффективные процессы, являясь висцеральными, органическими, в то же время выполняю? важную социальную — коммуникативную — функцию. Эмоции дезорганизуют движения, действия, но только так они могут осуществлять функцию выражения определенных состояний индивида, требующих участия других индивидов.
Изучение работ классиков марксизма привело Валлона к попыткам сознательно строить свою психологическую концепцию на принципах диалектического материализма. По признанию самого Валлона, овладение марксизмом плодотворно сказалось на его исследованиях. По-новому было им осмысленно направление работы и метод научной работы. Такую эволюцию своих философских взглядов Валлон считает совершенно тождественной развитию позиций Ланжевена, в работах которого В.И. Ленин открыл не осознающую самое себя диалектическую мысль.
В 1933 г. Валлон объединил группу ученых, которые не только пытались истолковать результаты своей работы с позиций диалектического материализма, но ставили своей задачей осмыслить диалектический материализм как метод научного исследования. Члены этого кружка исходили из положения, которое позднее Валлон сформулировал следующим образом. Принципы диалектического материализма «являются общей концепцией, которая должна равным образом распространяться на все, что может быть объектом познания, так как они передают то, что существенно для всякой действительности: ее постоянное становление и законы ее изменения»2.
Овладение диалектическим материализмом позволяет, по мнению Валлона, глубже проникнуть в природу изучаемого объекта, увидеть там то, что даже при стихийном диалектико-материалистическом подходе не замечается и что вообще не видят ученые, стоящие на идеалистических или механистических позициях. И это потому, что ученые разных философских убеждений работают различными методами. Марксистская философия — это плодотворная методология наук, в частности психологии. Внимание к философским и методологическим проблемам психологии Валлон развил и у своих учеников, среди которых выделяется имя Рене Заззо, широко известного своими трудами о развитии близнецов и формировании личности.
Какие большие трудности встречает среди ученых капиталистических стран положение о марксистской философии как методологии наук, показывает пример Р. Заззо. Когда, будучи студентом, он услышал о применении диалектического материализма к математике, он решил, по его словам, что над ним зло шутят. Однако глубокое изучение материалистической диалектики, этой логики противоречий и движений, как выражается Заззо, убедило его, что она является ценным орудием научной работы. Заззо приводит положение Энгельса, высказанное им в «Анти-Дюринге», что большинство ученых применяет диалектику, хотя не осознает этого. В связи с этим Заззо ставит вопрос об отношении «спонтанной» и сознательной диалектики в эффективности научного исследования, в исправлении идеалистических ошибок. Решая этот вопрос в пользу сознательного применения диалектики, Заззо посвящает специальную работу анализу методологических принципов своей научной деятельности. Основное положение этой работы гласит, что «в психологии материалистическая диалектика является эффективным руководством (guide)»3.
Именно в этой атмосфере все расширяющегося влияния марксистской философии, внимания прогрессивных ученых к методологии марксизма Анри Валлон создал свою концепцию психического развития человека и, в частности, развития мышления. Его работы 40-х годов, в частности труд «От действия к мысли», написаны с позиций сознательного применения диалектического материализма.
Основным положением в области психологии, воплощающим диалектико-материалистический подход к изучаемому объекту, является, по словам Баллона, требование рассматривать и изучать психику и мышление не через них же самих и не самих по себе, а в их связях и отношениях с материальной организацией человека и объективной действительностью — окружающей средой, с которой человек активно взаимодействует. Отсюда следует, что при изучении психики основным отношением, из которого нужно исходить, является практическое отношение человека к окружающей среде, а не психики к объективной действительности. Связь «психика — реальный мир» лишь абстрагируется из этого действительного отношения.
Дополнением к первому принципу является следующее требование. Рассматривая индивида в его связи со средой, необходимо помнить, что суть этой связи заключается в их взаимодействии. Это значит, что особое внимание в изучении формирования психики и мышления должно уделяться ответной деятельности индивида. Те или иные видоизменения условий могут вызвать образование новых форм мышления и познания только потому, что они порождают новые формы деятельности. Эти положения Валлон противопоставляет исходным принципам различных идеалистических теорий в психологии и философии. Так, сенсуализм, указывает Валлон, всегда исходил из ощущений, отрывая их от действительности; основываясь на этом сенсуализме, ассоциативная психология раздробила сознание на статичные элементы — образы. В этих дробных, пассивных, связанных фиксированными ассоциациями элементах растворилась личность человека, единство его сознания, его активность.
Невозможность воссоздать целостную личность из совокупности исходных единиц — образов, противоречие этой механистической картины жизни человека обусловили попытки преодолеть омертвление мысли ассоциационистами. Так, Бергсон выступил с положением, что все существа одарены «жизненным порывом», придающим сознанию активный и единый характер. Практическому познанию мира, якобы дающему лишь искаженную его картину, Бергсон противопоставил интуицию. Только она, по его мнению, может схватить постоянное становление бытия.
Критикуя концепцию Бергсона, Валлон показывает, что Бергсон, стремясь преодолеть метафизичность ассоциационизма, лишь заменяет ее иррационализмом. Ведь Бергсон, говорит Валлон, пытается понять интуицию через самое себя, отрывая ее от объективной действительности и противопоставляя практической деятельности. Тот факт, что сам человек не осознает причин появления в своем сознании интуитивных мыслей, не может предвидеть их возникновения, не отдает отчета в связи интуиции с деятельностью, выдается Бергсоном за якобы господствующий в психике человека индетерминизм, за присущий его сознанию иррационализм.
Подвергая критике разного рода идеалистические и механистические теории, Валлон стремится каждый раз показать их классовые корни. Но такое необходимое указание на классовую сущность разных психологических концепций Валлон считает совершенно недостаточным для их научного анализа. Он стремится вскрыть гносеологические корни разных теорий. В их ошибках и односторонности он видит проявление определенных закономерностей, присущих самому процессу познания. Познание огрубляет изучаемую действительность; абстрагируя отдельные ее моменты, оно вырывает их из естественной связи с другими; наталкиваясь на присущие действительности противоречия, оно пытается решить их, искусственно отвлекаясь или уничтожая одну из борющихся сторон. Неудачи такого метафизического подхода заставляют познающего учитывать диалектику изучаемой им действительности, преодолевать противоречия, а не стараться от них избавиться.
В развитии, в смене разных философских и психологических теорий Валлон видит как раз проявление той диалектики познания, которая должна соответствовать диалектике объективной реальности. Анализ психологических теорий приводит Валлона к убеждению, что каждая из них стремится преодолеть метафизичность предыдущих теорий. Так, Бергсон правильно подметил постоянное становление, обновление, присущее психике; экзистенциализм указал на противоречия, свойственные личности в определенных социально-политических условиях. Но все эти теории, хотя и содержат элементы диалектики, продолжают оставаться в плену метафизики. Их подход к психике метафизичен, потому что они вырывают ее из естественных связей с материальной организацией тела и мозга, с окружающей средой и деятельностью человека. Игнорируя практическую деятельность, многие психологические теории вынуждены опираться на разные философские концепции, пытающиеся объяснить соответствие познания бытию некоторой предустановленной гармонией и т. п. Эти теории не могут вскрыть движущих факторов познания и мыслительной деятельности. Ибо эти факторы — существование противоречий между познанием и действительностью, мыслью и вещами — Валлон считает необходимым рассматривать психику и, в частности, все познавательные процессы в их отношении к окружающему миру. Это отношение он характеризует как диалектическое, как постоянное разрешение противоречий и конфликтов, возникающих между организмом и средой. Мышление и выступает как одна из форм преодоления таких противоречий. «Свести познание к усилию, преодолевающему противоречия, — пишет Валлон, — это значит не противопоставить его реальному как нечто искусственное, ...а наоборот, слить его самым тесным образом с реальным, заставить участвовать в его законах. Ибо ничто не может существовать иначе, как реагируя на испытываемые действия, побеждая в конфликте, осуществляя новое равновесие, новое состояние, новую форму бытия»4.
Так Валлон приходит к формулированию второго методологического принципа исследования психики, говорящего о необходимости выявлять моменты противоречий в развитии психики и мышления и вычленять условия их преодоления.
Третьим методологическим принципом в работах Баллона является требование рассматривать психическую деятельность в становлении, формировании, развитии. Генетический подход пронизывает все экспериментальные и теоретические работы как самого Валлона, так и его сотрудников и учеников. Необходимо, подчеркивает Валлон, прослеживая эволюцию психики и интеллекта, не удовлетворяться показом преемственности разных стадий, но выявлять их качественное различие. Необходимо раскрывать противоположности и противоречия, возникающие между отдельными этапами развития психики.
Требования генетического принципа реализуются Баллоном в ответственной и трудоемкой попытке проанализировать и сопоставить развитие элементарного интеллекта животных, развитие мышления первобытного человека и умственное развитие ребенка для выявления общих и специфических закономерностей. Основной задачей при этом остается изучение развития мышления современного человека, остальной материал привлекается Валлоном для сравнения и подчеркивания роли в развитии мышления принципиально различных условий среды.
Естественно, что в свете этого третьего методологического принципа иначе выступает и первый, требующий рассматривать психику в ее существенных связях. Это последнее положение должно конкретизировать именно суть генетического подхода: необходимо исследовать, как формируется психика в своих существенных отношениях. Только генетический анализ показывает взаимообусловленность мысли и практической деятельности, которые кажутся противоположностями у взрослого человека.
Применение к анализу развития мышления этих основных методологических требований, непосредственно вытекающих из философии диалектического материализма, позволило Валлону наметить диалектическую концепцию развития мышления, особенно разработанную по отношению к ранним его этапам.
Оценивая работы А. Валлона и значение его исследований для научной материалистической психологии, известный французский философ-марксист Роже Гароди пишет: «Заслуга Анри Валлона и его существенный творческий вклад во французскую марксистскую мысль заключается в том, что он экспериментально установил на уровне психогенеза первые этапы диалектики познания»5.
Баллон исследует мышление в широком плане — как умственную деятельность вообще, как формирование специфического плана умственных действий человека в воображаемой ситуации. Этот план Валлон иногда называет умозрительным. Такой подход к мышлению выделяет теорию Валлона среди других исследований мышления, ограничивающихся изучением процесса решения задач. Эта последняя проблематика буквально потопила все другие вопросы, входящие в область мышления. Напомним, что выделилась она еще в Вюрцбургской школе и с тех пор образовала тот стержень, вокруг которого стали вращаться исследования мышления. Проблема же собственно умственной деятельности отступила далеко на задний план. Одной из причин такого резкого и все углубляющегося сдвига в проблематике психологии мышления было влияние прагматизма на психологию. Проникновение в психологическую науку этой философии вообще отодвинуло ряд теоретических проблем, решение которых не давало непосредственно практических результатов.
Для определенного этапа развития психологических исследований подчеркивание общей линии развития психики человека и животных, доказательство того, что интеллектуальная деятельность на разных ступенях филогенеза имеет одни и те же закономерности, имело большое прогрессивное значение. Но уже давно наступило время наряду со сходством выявить и качественное различие в строении психических процессов животных и человека, в частности их интеллектуальной деятельности. Эту задачу и ставит перед собой Валлон. Основное положение его теории гласит, что наглядно-действенный, или практический, интеллект, который исследовался на материале животных и еще не говорящего ребенка, является качественно отличным от мышления человека. Только это последнее и может носить собственно название мышления. Для обоснования этого положения Валлон привлекает первый методологический принцип. Он доказывает, что интеллект животных и мышление человека формируются в различных отношениях, определяются связями с различной средой. Психическая деятельность животных формируется во взаимодействии с естественной средой, с окружающими предметами и практическими отношениями между ними. Мышление же человека с самого начала формируется в социальной среде; оно требует применения языка и имеет общественную природу.
Эта логика доказательства делает понятным выдвижение Валлоном следующего ведущего положения. Мышление не может возникнуть путем простой интериоризации практической деятельности. Этот тезис Валлон полемически заостряет против психологов, которые считают, что практический интеллект продолжается в другом интеллекте вследствие простого развития своих операций. Такая точка зрения не отвечает на вопрос, каким образом из совокупности моторных схем возникает специфически человеческое сознание. Для решения этого вопроса необходимо, по мнению Валлона, разобраться в узловой проблеме формирования у ребенка представлений: именно план действий по представлению и образует план сознания человека, сферу его умственной деятельности.
Функционирование элементарного сенсомоторного интеллекта не требует регуляций действий представлениями: оно осуществляет приспособление животного только к окружающей физической среде. Невозможно поэтому видеть источники формирования плана представлений непосредственно в сенсомоторных реакциях животного или маленького ребенка, в усложнении их приспособительного поведения в природном физическом окружении. Условия, порождающие деятельность по представлениям, создаются, согласно Валлону, лишь социальной средой. Так Валлон ставит перед психологией мышления очень важную проблему, которую, как правило, обходили во всех предшествующих теориях мышления и которая являлась уязвимым их местом.
Эта проблема просто не ставилась в тех теориях, которые с самого начала при интроспективном или феноменологическом исследовании мышления исходили из признания образа, как непосредственной данности. Но она должна была возникнуть при изучении истоков мышления, заложенных в практических действиях животных и ребенка в раннем онтогенезе. Простые ссылки на то, что в процессе развития двигательные реакции входят в число промежуточных переменных и начинают регулировать практическую деятельность, оказываются недостаточными даже на уровне животных. Эксперименты, приводившиеся в главе, посвященной необихевиористической теории мышления, показали, что действия животных направляются некоторым процессом предвосхищения определенных вещей в окружении животных. Следовательно, в число промежуточных переменных следовало бы ввести какие-то элементы, осуществляющие представительство отсутствующих в данный момент предметов.
Теория мышления необходимо должна раскрыть генезис представительства окружающего мира в плане сознания.
Опираясь на исходное положение о роли ответной деятельности индивида в развитии его психики, Валлон подчеркивает, что качественно новые уровни интеллекта или мышления формируются на основе новых способов, новых форм деятельности ребенка. Возникновение умственного плана, плана представлений опосредствуется особой, социально обусловленной деятельностью индивида — его имитирующе-подражательными действиями.
По мнению Валлона, было бы, однако, большим упрощением сводить проблему формирования действий по представлению лишь к выяснению двух вопросов — об интериоризации внешних действий и о возникновении образов отсутствующих предметов. При такой формулировке проблемы исчезает важнейшая сторона процесса формирования сознания — появление субъекта, который осознает себя отличным от окружающего мира, и объекта, который осознается субъектом как предмет его действий или мышления. Действия по представлению не безличны — они осознаются субъектом как его собственная деятельность, направленная на нечто ему противостоящее как объект его действий. Это введение в теорию мышления проблемы субъекта отличает концепцию Валлона почти от всех проанализированных в предшествующих главах концепций мышления, в которых мышление представало как безличностный процесс. Личность, субъект растворялись то в «состояниях сознания», то в идущих от «задачи» детерминирующих тенденциях, то в интеллектуальных операциях. Но Валлон не только ставит эту проблему, он намечает и, методологический план ее решения — через исследование условий формирования действий по представлению.
Анализ всех этих основных положений теории мышления под углом зрения вопроса, пронизывающего все исследования мышления Баллоном: «каково взаимоотношение между действием и мыслью?» приводит Валлона к выводу, что между этими двумя явлениями существуют сложные и опосредствованные связи. Как бы ни казалось привлекательным положение о возникновении человеческого интеллекта прямо из двигательных схем, оно, в действительности, не отражает диалектику перехода от чувственного познания к качественно новой ступени познания. Основной вывод Валлона в сжатой формулировке А.И. Леонтьева гласит: «Нельзя изучение развития подменять простой констатацией последовательности явлений (post hoc propter hoc).
Мысль не рождается по прямой линии из действия, хотя действие и лежит в ее основе. Процесс развития от действия к мысли может быть понят лишь при признании одновременно и их противоположности, и их тождественности»6.
Проблема практического интеллекта высших животных и ребенка.
Наиболее отчетливо особенности практического интеллекта Валлон выявляет при анализе экспериментов с высшими животными.
Анализ практического интеллекта направлен главным образом на выявление отличий условий его функционирования и результатов от мышления человека.
Основной функцией практического интеллекта является приспособление животного к физической среде.
Интеллектуальное поведение животных, пишет Валлон, направлено «не на познание, а на ощутимый или полезный результат; оно обращено не к общему, а к частному случаю»7. Условием формирования и проявления высших форм этой деятельности, называемых интеллектуальными, является возникновение такого противоречия между организмом и средой, которое не может разрешиться через действия инстинктов и простых рефлексов.
Поскольку обычно под понятием «познания» подразумеваются социально обусловленные результаты мышления человека, специально направленного на отражение объективной реальности, постольку Валлон считает желательным обозначить каким-либо иным термином результаты интеллектуально-приспособительной деятельности организмов, протекающей без речевых средств. С этой целью в определение ситуативного, или практического, интеллекта Валлон вводит термин «интуиция».
Многие материалистически мыслящие психологи всячески избегали этого слова, отягощенного разнообразными идеалистическими представлениями. Валлон возвращает его в обиход материалистической теории. Он отвергает его значение как врожденного, не зависящего от практической деятельности понимания связей между окружающими предметами. Интуиция, с точки зрения Валлона, всегда является результатом предшествующих сенсомоторных действий. Она представляет собой особую форму познания, в которой еще не существует разделения субъекта и объекта, где нет осознавания действий, приведших к элементарному познанию и где, следовательно, отражение предметного отношения слито в нерасчлененный комплекс с собственным действием живого существа. Предупреждая, что речь идет о характеристике высших уровней элементарного познания, Баллон указывает на тесное слияние в этой интуиции восприятия и деятельности. В нее включены также потребности и эмоции индивида. Таким образом, элементарный уровень познания изображается Баллоном как «процесс реализации своего рода динамической организации, которая с желаниями, отвращениями, аффективными влечениями субъекта и вытекающим отсюда его поведением и движениями сочетает поле внешних перцепций, непрестанно изменяя само данное поле, возможности действия, стремления и желания»8.
Касаясь содержания отражения, характерного для ситуативного интеллекта, Валлон склоняется к мысли, что основным типом отражаемых отношений являются пространственные связи9.
Речь при этом идет не просто о примитивном отражении отдельных пространственных отношений между теми или иными предметами. Этот последний тезис развивался многими исследователями и убедительно доказан экспериментально. Валлон идет дальше. Он высказывает мысль о существовании уже на этом уровне некоторой обобщенной интуиции пространства. Эта последняя формируется на основе переноса в новые ситуации навыков использовать в разных условиях разнообразные пространственные связи вещей. Однако Валлон считает, что «динамическая интуиция пространства» у животных качественно отлична от познания пространства у человека. С его точки зрения, было бы принципиальной ошибкой представлять себе развитие познания таким образом, будто сначала формируется познание некоторых простейших отношений между предметами, а потом к ним присоединяется познание более сложных отношений. В действительности элементарное познание имеет совсем другую структуру, которая должна перестраиваться на более высоких Уровнях. Интуиция пространства у животных не может быть отделена от тех моторных реакций, которые являются способом его познания. И если животное в одном и том же объективном пространстве осуществляет над одним и тем же предметом различные действия, этот предмет оказывается для животного как бы в различных пространствах, и ему трудно использовать предмет, над которым совершено одно действие, для других реакций. Так, например, пытаясь достать поочередно двумя короткими палками далеко лежащий предмет, обезьяна после многих безуспешных проб начинает манипулировать палками и в конце концов скрепляет их, вставив одну в другую. Эта длинная палка однако не используется животными, так как она попадает в «пространство» иного действия.
Эти и подобные им, хорошо известные опыты с животными приводят Валлона к выводу, что на стадии практического интеллекта пространство еще не воспринимается как нечто отличное, отдельное от собственной деятельности индивида. «...Пространственная интуиция, — заключает Валлон, — не является еще интуицией связей между объектами, взятых самими по себе. Она всегда включена в выполняемое движение»10.
Валлон не удовлетворяется характеристикой результативной стороны ситуативного интеллекта. Он развивает идеи, касающиеся механизма элементарных интеллектуальных действий. Эти последние, по мнению Валлона, формируются на основе циркулярных или циклических сенсомоторных реакций. Указанием на цикличность Валлон вводит результаты непосредственно до этого выполненного действия в число факторов, определяющих протекание реакции. Поэтому, с точки зрения Валлона, более правильным было бы определять основные единицы психической деятельности не как связь ощущения с движением, но как цепь циклических действий.
Эта идея Валлона является весьма актуальной в наши дни, когда многочисленными исследованиями психологов (и физиологов) начинает раскрываться сложнейший механизм формирования различных психических явлений, имеющих именно такой круговой, циркулярный характер. Характеристика циркулярное распространяется Валлоном на тип приспособительного поведения, носящего название «проб и ошибок». Каждая так называемая ошибочная проба рассматривается Валлоном как необходимое звено в общей линии приспособительного поведения. Каждое такое действие должно рассматриваться не только со стороны того, является ли оно ошибочным или удачным: его оценка, напротив, зависит от того, какой вклад оно вносит в подготовку последующих действий. Результатом каждого действия являются определенные изменения ситуации, становящиеся причиной определенной вариации последующих пробовательных реакций. Валлон специально подчеркивает диалектический характер процесса проб и ошибок, состоящего из противоположных пар элементов. При этом каждый элемент пары выступает то как он сам, то как своя противоположность. Каждая ошибка есть в то же время и маленькое открытие, продвигающее решение вперед. Каждое усилие есть уже реализация некоторой части процесса. Каждое решение вырастает из цепи казалось бы прямо противоположных ему ошибочных реакций. Лишь при диалектическом подходе можно увидеть в последовательности ошибочных реакций закономерную цепь частичных успехов. «Проба и успех, ошибка и открытие, усилие и реализация, — говорит Валлон, — тесно и необходимо связаны между собой. Игнорировать одно — значит совершенно лишить точки опоры другое»11.
Такая характеристика Валлоном действий путем проб и ошибок очень близка той, которая была дана И.П. Павловым. Разбирая результаты экспериментов над обезьянами, И.П. Павлов выдвинул положение, что их пробы являются не чем иным, как процессом анализа различных свойств и отношений окружающих предметов. С этих позиций И.П. Павлов выступил против гештальтистской интерпретации опытов Келера. Теорию этого последнего критикует и Валлон.
Углубляя диалектический анализ процесса приспособления к новым условиям, Валлон рассматривает этот процесс не только с его познавательной стороны, но и в аспекте того конфликта между организмом и средой, который вызывает приспособительное поведение. Реакция на существенный элемент окружения разрешает этот конфликт. Но этот первый успех сплошь и рядом не обеспечивает успешности действий при повторении. Немедленное выполнение правильного действия обеспечивается, по мнению Валлона, формированием механизма элементарного предвидения или предвосхищения результатов собственных действий еще до их выполнения. Потерпев несколько раз неудачу при реагировании на несущественный предмет или при манипулировании им, животное в следующий раз прекращает свои попытки, сделав лишь зачаточное, неполное движение по направлению к этому предмету. У животного, таким образом, совершается в какой-то форме актуализация отрицательного результата данного действия, выполнявшегося в прошлом в развернутой форме.
Этот результат начинает тормозить выполнение связанной с ним реакции. «Имеется как бы комулятивный эффект, — пишет Валлон, — суммирование впечатлений, которые постепенно закрепляют предвидение неудачи до того, что делают его способным затормозить соответствующий акт. В этом состоит то, что называется механизмом эффекта: результат соединяется с актом таким образом, что оказывает на него в конце концов предупредительное действие»12. Этим положением Валлон дает свое решение до сих пор дебатирующемуся в психологии капиталистических стран вопросу о механизме того явления, которое еще Торндайком было названо законом эффекта. Критики этого, закона справедливо указывали на невозможность будущего явления — результата еще не произведенного действия — регулировать настоящие события. Валлон показывает, что в такого рода случаях речь может идти лишь о влиянии результата предшествующего действия на протекание настоящего. Только в этом смысле эффект какого-либо действия является «его результатом и регулятором одновременно». Актуальность идеи Валлона о формировании механизма предвидения на уровне элементарного интеллекта будет понятна, если напомнить, что именно эта проблема сейчас стоит как одна из самых острых в новейших необихевиористических работах, посвященных исследованию мышления. По мнению Валлона, механизм антиципации имеет условнорефлекторный характер. Сигнальное значение условного раздражителя в том и состоит, что он вызывает ответ на «ситуацию при ее отсутствии, т. е. также через антиципацию или прежде, чем она могла бы быть полностью осуществлена субъектом»13.
Механизм антиципации позволяет не только быстро устранить неудачные реакции, но и объединить в одну структуру ряд действий, ведущий к определенной цели. Это интересное положение конкретно не разработано в теории Валлона. Он лишь иллюстрирует его на некоторых частных примерах. Например, при передвижении животного в лабиринте антиципация выхода из лабиринта соединяет в единое целое, в структуру единого акта все действия, совершаемые в этом помещении. При продолжении опыта происходит уточнение целой структуры, и действия индивидуализируются «соответственно их месту в целом». Изучение особенностей ситуативного интеллекта позволяет перенести ряд его закономерностей на интеллект еще не овладевшего речью ребенка. Однако полный перенос результатов предшествующего исследования на онтогенез мышления человека означал бы нарушение диалектического принципа, требующего определить существенные отношения и факторы, детерминирующие включенное в них явление. На все развитие ребенка, согласно теории Валлона, решающий отпечаток накладывает социальная среда. Она с самого начала закладывает основы формирования качественно новой формы интеллекта — мысли, специфика которой заключается в том, что она призвана осуществлять взаимодействие индивида не с физической средой, а с человеческой, с общественным окружением. Даже если ребенок не говорит, он уже располагает определенными средствами общения со взрослыми. И это общение формирует предпосылки появления истинно человеческого мышления.
Ввиду того, что основное место в теории Валлона отводится условиям и закономерностям формирования нового — умственного плана деятельности, действиям по представлению, характеристике развития моторных схем у ребенка он уделяет сравнительно меньше внимания. Указывая на условнорефлекторный характер согласования моторных и сенсорных полей, Валлон особенно подчеркивает важность циклических реакций разного порядка.
На ранней, сенсомоторной стадии эти циклические реакции обращены преимущественно не на физическую среду, а на сенсорные эффекты собственных реакций: ребенок научается контролировать свои голосовые реакции и варьировать их, что в свою очередь приводит к тонкой дифференцировке звуков голоса. Такие же циклические реакции совершаются в тактильно-кинестезической и видио-моторной области. Сенсорный эффект, пишет Валлон, случайно произведенный жестом, влечет за собой повторение этого жеста, которое имеет тенденцию воспроизвести его с наибольшей точностью. В видимо-моторной области следствием движения глаза является возникновение образа на сетчатке. Глаз сейчас же повторяет движение, чтобы вновь найти то же положение. И все компоненты этого приспособительного движения изменяются до тех пор, пока образ не станет предельно четким. Валлон согласен с Пиаже, что далее должно произойти соединение отдельных сенсомоторных схем, которые вначале еще разрознены. Ребенок на этой стадии уже выучился следить взглядом за движущимся объектом, т. е. умеет регулировать двигательные реакции соответственно передвижению предмета. Он научился также ощупывать пространство вокруг себя. Взгляд при этом следует за движением руки. Однако рука еще не способна задержаться в поле зрения. Только в результате слияния ручных и зрительных схем движение руки будет направляться взглядом. Анализируя эти факты, Валлон указывает, что неверно было бы единственным условием объединения схем считать опыт или обучение ребенка. Он приводит данные Турне, доказывающие, что момент взаимной координации движений руки и глаза совпадает с миэлинизацией пирамидального пучка.
Следующую стадию развития ребенка Валлон называет проекционной. Она характерна тем, что действия ребенка начинают направляться на взаимодействие с окружающими предметами. Происходит, по словам Валлона, соединение действия с внешней реальностью. Вызвав какое-то изменение в окружающей среде, ребенок стремится произвести те же жесты, которые вызвали данный результат. Интерес ребенка, таким образом, объективируется в материальных результатах акта. Взаимодействуя с предметами, ребенок начинает познавать разные отношения между ними и различные свойства предметов. Но предметы для ребенка пока еще выступают через то сопротивление, которое они оказывают непосредственному действию, а их постоянство ребенок воспринимает через постоянство вызываемых ими актов. Как только вещи выходят из поля восприятия, прекращается действие. Существование предмета, таким образом, полностью поглощается моторными и сенсорными представлениями. У ребенка еще нет умственного образа объективной действительности, который он мог бы противопоставить действительности как ее копию. Здесь все еще нет отделения себя от окружающей среды, нет отделения субъекта от объекта.
Можно было бы видеть зачатки представления в повторении реакций, направленных на воспроизведение эффекта. Этот последний, казалось бы, как-то присутствует в психике ребенка, регулируя его действия. Но, по мнению Валлона, функционирование следа на этой стадии еще не обеспечивает появления представления. Оно является разновидностью персерверации — навязчивого, похожего на галлюцинацию возобновления недавнего переживания. У ребенка, таким образом, все еще отсутствует умственный план деятельности. Его интеллект качественно отличен от мышления взрослого.
Сенсомоторный интеллект ребенка Валлон постоянно сравнивает не только с мышлением взрослого человека, но и с ситуативным интеллектом животных. Он приходит к заключению о существенном отличии этого последнего от интеллекта ребенка, находящегося на проекционной стадии развития. Поведение ребенка обнаруживает такие особенности, которые в отличие от всех форм интеллектуального поведения животных невозможно, по мнению Баллона, объяснить механизмом условных рефлексов. Примеры такого поведения Валлон берет из работы Винча14, который, наоборот, пытается объяснить первые интеллектуальные проявления детей условнорефлекторными процессами.
Винч рассказывает, например, что его дочка в 15 и 19 месяцев, видя платок, берет его и делает вид, что сморкается. Это действие сформировалось у нее после того, как она действительно перенесла насморк.
Винч приводит также наблюдения за процессом купания девочки, которая начинает кричать, если ей не дают кусок мыла, обычно вручаемый ей при купании (возраст около 22 месяцев). В наблюдении, сделанном четыре месяца спустя, Винч указывает, что при виде фотоаппарата в руках взрослого ребенок начинает располагаться там, где его когда-то фотографировали. «Объяснять эти комбинации действий и обстоятельств механизмом условных рефлексов — не значит ли чрезмерно раздувать роль данного механизма и заставлять его утрачивать ту безукоризненную строгость, которая составляла его достоинство»15. Такой взгляд, однако, вызывает возражения. Но прежде чем противопоставить ему другую точку зрения, следует разобрать вопрос, каковы же те особенности интеллекта ребенка, механизм которых, согласно Баллону, выходит за пределы условнорефлекторной деятельности. Как видно из примеров, этих особенностей две. Первая воплощается в овладении функциональным значением окружающих предметов: вторая — в образовании связей между действиями предметов, не подкрепляющихся устранением какой-либо органической потребности.
Факты первого рода уже давно стали противопоставляться механизму условных рефлексов. Причина такого противопоставления частично заключалась в недостаточной разработанности условнорефлекторной теории применительно к сложным формам поведения. Но в основном положение об ограничении применимости механизмов условных рефлексов вытекало из неверного отождествления условнорефлекторной теории с частной методикой, использовавшейся при ее построении. Устранение этого отождествления ведет к выводу, что могут существовать различные виды условных рефлексов, образование и функционирование которых наряду с общими, может иметь и специфические закономерности.
В настоящее время большое число психологов поведения пришло к выводу о необходимости выделить в качестве особой формы условных рефлексов так называемые оперантные, или инструментальные, акты. Эти акты выражаются в манипуляции окружающими объектами, приносящей определенный полезный результат. Индивид, таким образом, своими собственными двигательными реакциями обеспечивает подкрепление своей деятельности. Поскольку же в естественных условиях получать подкрепление может лишь то действие с предметом, которое соответствует определенному свойству этого предмета, постольку несомненно, что инструментальные реакции выступают как способы познания функциональных свойств окружающих вещей. Именно о такого рода действиях говорит Валлон, анализируя опыты Винча. «...Разве это не тенденция практически осуществить употребление, свойственное данному предмету, иначе говоря, овладеть той функциональной областью, инструментальная апраксия которой является отрицанием, а не случайной связью при помощи условного рефлекса?»16.
Нет никаких оснований противопоставлять механизму условных рефлексов овладение ребенком функциональным значением вещей. Но нельзя, однако, не согласиться с А. Валлоном, что у ребенка эта форма сенсомоторного интеллекта существенно отличается от сходных форм интеллектуального поведения животных. У последних функциональное значение не закрепляется за предметами; их инструментальная функция ограничена конкретной ситуацией. У детей же знакомый предмет может вызвать в самых различных ситуациях одно и то же инструментальное действие. Происходит это, как показывает далее Валлон, под воздействием уже не физической, а социальной среды.
Другая особенность интеллекта ребенка — установление связей между предметами без какого-либо подкрепления. Здесь Валлон снова подмечает мало разработанную сторону условно-рефлекторной теории. Изучая образование условных рефлексов на основе безусловных, подавляющее большинство исследователей исключало из сферы исследования такой важнейший рефлекс, как ориентировочно-исследовательский. Однако уже в 30-х годах была совершенно неоспоримо доказана возможность образования временных связей между раздражителями на основе лишь одних ориентировочных рефлексов. В последнее десятилетие психологи подвергли экспериментальному исследованию эту форму условнорефлекторной деятельности. В результате было сформулировано положение о существовании у высших животных специфической формы потребности или побуждения, проявляющейся в рефлексах столь же фундаментальных, как пищевые, половые или оборонительные.
Ведущие психологи в этой области по-разному называют такую потребность. Монтгомери, например, называет ее исследовательским побуждением17, Берлайн — побуждением любопытства18, а Морган — сенсорной потребностью, образующей класс «соматических побуждений»19. Ряд исследований показывает, что на основе такого рода рефлексов у животных могут быть сформированы сложнейшие двигательные реакции и образованы условные связи между многочисленными раздражителями.
Несомненно, что эта специфическая деятельность, которая лежит в основе образования связей между «нейтральными» раздражителями, и есть та ориентировочно-исследовательская деятельность, к которой привлек внимание И.П. Павлов. Опытами его сотрудников (в лаборатории А.Г. Иванова-Смоленского) была показана важнейшая роль этой деятельности в образовании у детей сложных временных связей. Таким образом, приводимые Баллоном опыты Винча вовсе не доказывают, что «механизмом условных рефлексов нельзя объяснить психические структуры, соответствующие этому периоду»20. Однако А. Валлон в период написания своей работы не располагал приведенными выше материалами и в то же время, как очень вдумчивый ученый, не мог не отметить слабо разработанные аспекты условнорефлекторной теории.
Условия формирования представлений и умственной деятельности ребенка.
Согласно теории Баллона, умственное развитие ребенка даже первых месяцев жизни отнюдь не исчерпывается формированием у него ситуативного интеллекта, сенсомоторных схем. Построение этих последних включено в более обширный процесс, составляющий основу развития практического интеллекта и содержащий в себе условия формирования нового, воображаемого плана деятельности, плана действий по представлению. Основным содержанием такого целостного процесса является постоянное общение ребенка со своим социальным окружением. Различные формы этого общения составляют основное условие интеллектуального развития ребенка. Они и определяют различия (выделенные, в частности, в предыдущем разделе) сенсомоторного интеллекта ребенка и высших животных.
Ребенок, по словам Баллона, является социальным существом; с первых месяцев своей жизни. Уже с третьего месяца он начинает отвечать улыбкой на разговор и улыбки матери, а затем и других окружающих его лиц. К шести месяцам эти аффективные реакции занимают ведущую роль в развитии ребенка. Поскольку в это время сенсомоторные реакции у него еще плохо развиты,. эмоциональные формы общения со взрослыми служат необходимым средством приспособления к окружающей физической среде. Они выступают также как необходимое условие формирования сенсомоторного интеллекта, предметной деятельности ребенка. Дело не только в том, что аффективные процессы поднимают тонус коры и подготавливают различные формы активности ребенка. Ведь только через общение со взрослым, имеющее эмоциональную основу, ребенок может овладеть обращением с предметами. Без этого условия он вообще бы не заметил десятки? небольших предметов — слабых раздражителей. Развивая это-положение Баллона, его ученик Филипп Мальрё21 убедительно показывает, что социальный фактор лежит в основе первого восприятия мира ребенком как независимого от него самого, от его действий. Малыш узнает, что может воздействовать на окружающих его людей, что определенным вариациям его реакций соответствуют определенные результаты. Эти сформировавшиеся способы воздействия на социальное окружение ребенок переносит на физическое окружение. Через общение со взрослым уточняется я обогащается его восприятие предметов. Когда взрослый показывает ребенку предметы, приглашает их искать, рассматривать, вещь выступает как инструмент общения, сотрудничества со взрослым. А это способствует быстрейшему овладению физическим, предметным окружением.
Таким образом, отношение к миру предметов у ребенка непременно опосредствовано его отношением ко взрослым.
В свете развитых выше положений логично заключить, что именно аффективное социальное общение и лежит в основе различий сенсомоторного интеллекта ребенка от приспособительного поведения высших животных.
Эти положения о ранней социализации психики ребенка Валлон противопоставляет теории Пиаже, согласно которой интеллект ребенка социализируется лишь к семи-восьми годам, когда его речь из эгоцентрической становится средством общения. С точки зрения Баллона, наоборот, скорее можно говорить о некотором сокращении или свертывании первоначальной широкой и диффузной социализации ребенка. Отделение субъекта от объекта, в том числе и от социального окружения, достигается лишь постепенно. Для ребенка, пишет Баллон, «необходимо сокращение общительности, а не развитие ее. Он должен научиться владеть собой при своих отношениях с другими»22.
Речь ребенка с самого начала является социализированной, она не может быть эгоцентрической, как это постулирует теория Пиаже. Основной формой речевой деятельности ребенка является диалог, утверждает Баллон. «Вся речь, все словесное мышление, — пишет он, — следовательно и все молчаливое мышление, были с самого начала диалогическими...»23 Это положение Валлона также противоположно теории Пиаже, который характеризует речь ребенка как монолог. Но ведь выводы Пиаже подстроены на определенном фактическом материале, на результатах наблюдений за речевой деятельностью маленьких детей. Положение, противопоставляемое заключению Пиаже, должно быть также подтверждено фактами. Сам Анри Валлон таких фактов не приводит, но его положения находят все более широкую естественнонаучную базу в работах по детской психологии24.
Количественные данные одного из исследований, проведенных с детьми двух-трех лет, указывают, что с двухлетнего возраста 90% обращений направлены к какому-либо собеседнику, а после двух лет диалог занимает еще большее место. Подводя итог работы, автор этого исследования пишет: «Рассмотрение речи детей двух-трехлетнего возраста приводит нас к заключению, что главной функцией речи в этом возрасте является коммуникативная функция. Наличие обращения, ответа и диалога между двумя или несколькими говорящими свидетельствует о потребности детей этого возраста говорить не для себя, а для других, использовать речь как средство сообщения присущих этому возрасту переживаний или даже в качестве призыва к совместному действию, кооперированию.»25
Каким же образом, в таком случае, можно объяснить факты, полученные Пиаже? Исходя из теории Валлона об определяющей роли социального окружения в формировании интеллекта ребенка, логично предполагать, что эгоцентрическая речь выступает у детей, не имевших достаточного общения как со взрослыми, так и со своими сверстниками. Такие дети, даже попав в коллектив яслей или детсада, лишь постепенно будут изживать эгоцентрическую речь. Таким образом, у некоторых детей может преобладать эгоцентрическая речь как проявление ненормальных условий воспитания.
В социальном общении, строящемся вначале на эмоциональной основе, Валлон видит условия перехода сенсомоторного интеллекта на качественно новый уровень — в план собственно мышления. Никакое усложнение сенсомоторных схем не может само по себе породить причин, обусловливающих выход интеллектуального поведения ребенка за пределы этих схем — в план умственной деятельности. Ведь сенсомоторные схемы обеспечивают приспособление к физической действительности, в них самих не заложена необходимость действовать в уме, в представляемом пространстве. Валлон, таким образом, отрицает существование прямой и непосредственной связи между сенсомоторным интеллектом и собственно мышлением. Это положение, однако, было бы совершенно неправильно понимать в смысле отрицания роли деятельности в формировании мышления или отрицания процесса интериоризации внешних действий, перехода внешних действий во внутренние.
Во-первых, отрицается лишь прямая связь между интеллектуальным поведением и мышлением. Во-вторых, утверждается, что для возникновения качественно новой ступени интеллекта нужна и качественно иная форма деятельности, вызванная к жизни новым, социальным окружением.
Многие психологи, соглашаясь, что непосредственно из сенсомоторного интеллекта нельзя вывести человеческого мышления, утверждают, что единственным условием появления этого последнего является речь. Человеческое абстрактное и дискурсивное мышление изображается, таким образом, как комплекс, состоящий из сенсомоторных схем плюс язык. Эта упрощенная картина наделяет речь какой-то особой магической силой и не вскрывает самой динамики перехода, а вернее, скачка от одной формы интеллекта к другой. Отмечаемый многими исследователями факт синхронизма между появлением речи и дифференциацией поведения обезьяны и ребенка не решает проблему перехода, а напротив, ставит вопрос о его причинах. «Разумеется, — пишет Валлон, — невозможно, чтобы речь, став одной из способностей ребенка, не проникла бы в различные области его деятельности. Но в этом ли заключается сущность изменения и происходит ли настоящее и полное превращение ситуативного интеллекта?»26
Ведь ситуативный интеллект — это тот уровень интеллектуального поведения, в котором нет разделения субъекта и объекта, противопоставления себя окружающему миру, его копии — объективной действительности. Для сенсомоторного интеллекта предметы либо сходны, либо различны А ведь существенной чертой понятий является одновременно и обобщение и различение вещей. Каким же образом речь может перестроить этот интеллект?
Формула «сенсомоторный интеллект + речь» не может объяснить, как и почему становится возможным выполнение действий в уме. Положение об интериоризации внешней деятельности ставит острую проблему как же представлены в психике отсутствующие в данный момент объекты, над которыми совершаются умственные операции? Ответ, что соответствующие объекты представлены образами, сразу выдвигает следующий вопрос: каким путем появились эти образы? Ведь приспособление к физической среде на уровне ситуативного интеллекта не требует действий по представлению. Распространенное положение, что представления вызываются речью, только запутывает проблему, ибо вызывать можно только то, что уже сформировано. Не меньшая проблема выдвигается и фактом интериоризации практической деятельности. Каким образом внешние действия становятся внутренними? Суть проблемы заключается в том, что действия, интериоризируясь, начинают осознаваться ребенком, как свои собственные. Как возникает эта отнесенность к себе, означающая наличие субъективного плана?
Определяя план человеческого сознания как план действий по представлению, Валлон основную проблему возникновения мышления человека конкретизирует как вопрос об условиях и закономерностях формирования представлений и действий по представлению. Истоки образования представлений Валлон видит в усложненных формах взаимодействия ребенка со своим социальным окружением. Представления, согласно Валлону, не могут порождаться приспособительной деятельностью к физической среде. Они — продукт социальных отношений. Условием их возникновения является деятельность, но эта деятельность особого рода. Цель ее не практический результат. Ее главное содержание — моделирование образца, приводящее в конце концов к формированию его мысленного образа. Такую деятельность Валлон называет подражанием. «Несомненно, — пишет Валлон, — деятельности, которые развертываются в подражании и протекают в изображении… противопоставляют прямым и постоянным связям взаимодействия между живым существом и его средой другой тип действия, строящийся по образу вещей и завершающийся в представлении и в мысли тем, что становится образом вещей»27. Условием появления ее он считает отношения сотрудничества, кооперирования людей друг с другом, общение ребенка со взрослым. Первоначальные подражающие действия направлены поэтому не на физические объекты, а на действия других людей. Обычно ребенок подражает тем людям, которые чем-то ему импонируют. Он как бы стремится отождествиться с авторитетным лицом. Однако попытки вести себя в тех же обстоятельствах так же, как образец, сразу обнаруживают для ребенка различия между ним и моделью. Так возникает противопоставление себя другому. «Желая быть похожим на модель, ребенок противопоставляет себя личности другого и в конце концов так же должен отличать себя от модели»28.
Отождествление превращается в свою противоположность — противопоставление.
Лишь через подражание социальному существу ребенок приходит к подражанию физическим предметам. Совсем не случайно, говорит Валлон, наблюдается совпадение следующих фактов В три года у ребенка наблюдается «кризис личности», когда очень резко начинает выступать противопоставление его личности окружающим людям Ребенок энергично отказывается от помощи взрослых, все хочет сделать сам, проявляет негативистические реакции и т. д. И как раз в это время у ребенка значительное распространение получают описательные жесты в отсутствии предметов. Так, в 3 года 15 дней ребенок, говоря о большом апельсине, надувает щеки, чтобы дать представление о его форме и величине Примерно в это же время он жестом выражает движение деревянных лошадок и вращение карусели.
Именно с трех лет дети начинают выдавать свои каракули за изображение животного и человека. В сочетании этих фактов Валлон видит причинные отношения, противопоставление себя личности другого обусловливает, по мысли Валлона, начало отделения субъекта от объекта, копии от образца («рисунка» от предмета), имитирующего движения — от модели.
Но социальное общение не является, конечно, каким-то магическим фактором, сразу вызывающим особые, моделирующие формы поведения. Вырастая из социального общения, подражательная деятельность подготавливается сходной с ней формой активности ребенка. Эту форму можно назвать уподоблением сенсомоторных реакций ребенка воздействующим на него явлениям. Этот вид деятельности Валлон описывает следующим образом. Когда ребенок на что-то смотрит или что-то слушает, то он не является пассивным, но его реакции не проявляются во вне. Если ребенок слышит какую-то песню, его голосовые мускулы напрягаются, как будто ребенок пытается имитировать элементы песни. Таким образом, скрытая активность ребенка заключается в имитации собственными, не наблюдаемыми извне, реакциями существенных качеств объектов восприятия.
Подобная имитирующая деятельность продолжается и после прекращения воздействия предмета. Валлон приводит наблюдение Прейера над двухлетним ребенком, который начал петь колыбельные песни только через три месяца после того, как он слышал их в последний раз. Следовательно, после прекращения воздействия продолжается, по выражению Валлона, процесс немого обучения. Мускульное подражание уже породило сенсорный эффект, в чем-то сходный с воздействием от реального объекта. И ребенок может впоследствии все точнее и тоньше воспроизводить в скрытой форме этот же эффект своими скрытыми напряжениями мышц. Таким образом, имитация продолжается в промежуток между восприятием и непосредственно наблюдаемым взрослыми воспроизведением, которое кажется неожиданным. По наблюдениям Валлона, многие дети, побывав в цирке, лишь через два-три дня начинают кувыркаться и вообще воспроизводить номера, виденные ранее на арене. Это значит, что процесс имитации, начавшийся при непосредственном восприятии зрелища, продолжался. Иногда «инкубационный» период этой скрытой моторной имитации может длиться неделями. Например, одна маленькая девочка стала произносить слова с итальянскими окончаниями лишь через шесть недель после ухода воспитательницы-итальянки.
Анализируя подобные факты с позиции своей теории скрытой имитирующей активности ребенка, Валлон не мог опереться на чьи-либо исследования.
В настоящее время гипотеза Валлона нашла свое подтверждение в работах советских психологов. Механизм имитирующей активности обнаружен даже в такой, казалось бы, «немоторной» системе, как орган слуха. Исследования показали, что анализ звуков по высоте зависит от точности вокализации заданной высоты, т. е. внутреннего пропевания высоты воспринимаемого» звука. Такого рода работы позволили А.Н. Леонтьеву сформулировать теорию, согласно которой механизмом чувственного отражения свойств объектов является уподобление динамики процессов в реципирующей системе свойствам внешнего воздействия. Решающим компонентом в этом механизме является «момент уподобления процесса, составляющего эффекторное звено реципирующей системы, отражаемому свойству»29. В случае отражения мелодии, например, движения голосовых связок воспроизводят объективную природу воспринимаемых звуков. Несомненно, что идея Валлона о скрытой имитирующей деятельности приближается к современной теории уподобления как механизма чувственного отражения.
Однако моторная имитация свойств воздействующих раздражителей на стадии, когда ребенок не отделяет себя от личности другого, еще не является подражанием в полном значении этого слова и не порождает действительного представления. Последнее всегда предполагает противопоставление образа объекту, а такое противопоставление возможно, по мысли Валлона, лишь когда совершается процесс отделения субъекта от объекта. Осуществление же его оказывается возможным лишь тогда, когда ребенок начинает отделять себя от другого социального существа — общающегося с ним взрослого. «Так посредством другого человека, — пишет Валлон, — приобретает свое конкретное значение реакция подражания...»30 Через внутреннюю имитацию действий других ребенок приходит к подражанию не только объектам. Он начинает внутренне имитировать собственные внешние действия. Валлон не раскрывает конкретного механизма этой имитации, но можно предположить, что он заключается в том, что сами движения становятся объектом ориентировочно-исследовательской деятельности ребенка. «Следовательно, в деятельности, — заключает Валлон, — намечаются две ориентации: одна ориентация, обращенная к внешним объектам, и другая — деятельность, относящаяся к самому себе, или «постуральная» деятельность, средствами и целями которой является собственное поведение субъекта. Это пластическая деятельность. Она возникает из подражания»31.
Таким путем внутренняя имитирующая и затем самоимитирующая деятельность обеспечивает интериоризацию внешней деятельности.
Раскрывая соотношение подражания и порождаемого им представления, Валлон подчеркивает диалектический характер этого отношения и сложный характер имитирующей деятельности. Чтобы получить образ объекта, моторной имитации должны быть подвергнуты элементы предмета не в любой, а в определенной последовательности. Перед ребенком находится цельный предмет, и ребенок через имитирующую деятельность должен перевести эту одновременность впечатления в цепь последовательных действий. Из взаимосвязи частей должна быть выделена та, которая обеспечивает правильное «развертывание» предмета. При создании же представления совершается обратный процесс. То, что в подражании развернуто во времени, в представлении должно существовать как моментальная схема предмета. Этот перевод последовательности в ^одновременность характерен для перехода от подражания к представлению. Подражание, пишет Валлон, реализуется только во времени и через последовательность действий, в которых должна воспроизвестись воспринятая последовательность. Представление же — это статическая формула. Но представление не существует само по себе и для себя. Оно становится той внутренней моделью, согласно которой может совершаться подражательная деятельность при отсутствии объекта. Одновременность образа должна снова развернуться в последовательность сенсомоторных элементов.
Этой диалектике одновременности и последовательности на уровне представления Валлон придает очень большое значение как простейшей модели противоречия, характерного для мышления человека. Связываясь друг с другом, представления составляют ткань образного мышления человека, характерного тем, что в нем дан слепок с действительности в одновременном существовании ее элементов и отношений. Эта одновременность образного мышления должна быть развернута в последовательность дискурсивной мысли. Такой перевод образности в дискурсивность не мог бы, конечно, осуществиться, если бы представление с самого начала своего возникновения не было связано со словом. «Чувственный образ, — пишет Валлон, — не является единственным составным элементом представления. В представлении он получает название, которое классифицирует его среди других образов и определяет его объективное значение»32. Разбирая связь речи и представления, Валлон приходит к заключению, что представление, которое не обозначено словом, не могло бы быть зафиксировано в сознании33.
Именно благодаря связи с речью представления могут развертываться во времени. Это — сложнейшая операция дискурсивной мысли. «Распределение во времени того, что сначала представляется как простая мгновенная интуиция сознания, есть, несомненно, самая деликатная операция языка и дискурсивной мысли»34.
В чувственно образном аспекте мышления, называемом Валлоном интуицией, одновременно дано много элементов в многообразии отношений. В этом комплексе нужно вычленить ведущие компоненты, существенные отношения между ними и порядок их следования друг за другом. Трудность такой операции и есть трудность нашего рассуждающего мышления. Постоянно разрешающееся противоречие между недифференцированным целостно-интуитивным пониманием ситуации и дискурсивной формой понимания Валлон считает сходным с противоречиями практического интеллекта. В сфере этого последнего животное видит перед собой желаемую цель, но достичь ее может лишь через цепь действий, часть из которых может даже значительно удалить его от цели. В сфере же дискурсивного мышления человек интуитивно воспринимает сосуществование каких-то элементов в плоскости одного целостного представления. Но он должен путем ряда умственных операций установить специфику отношений, опосредствующих звеньев, связывающих эти элементы. Развертывание интуитивной мысли в дискурсивную должно снова привести к единству, но единству, в котором все связи уже проанализированы. На существование этой стадии синтезирования указывали многие исследователи, в частности Декарт. Их наблюдения показывают, что «дискурсивные суждения, через которые нужно пройти нашему разуму в поисках истины, не могут дать прямого и необходимого понимания прежде, чем не пройдут через достаточное повторение для того, чтобы их последовательные элементы в конце концов растворились между собой и в итоге претворились в формулу, в которой разум может охватить их всех одновременно, в момент, когда он представляет себе его»35.
Начало дискурсивного мышления у детей.
С возникновением первичных предствлений как объектов, так и собственных действий, не заканчивается, а только начинается формирование собственно внутреннего воображаемого плана. Анализируя соотношение представления и речи, Валлон приходит к выводу, что речь непосредственно продолжает ту работу, которую начало представление: репрезентировать окружающий мир как противостоящую человеку объективную реальность. Из этого положения Валлон делает вывод, вовсе из него не вытекающий, а именно — что представление является символом объективной действительности. «Говорят, — пишет он, — что представление является первой ступенью символа, но это потому, что оно стремится уже к языку, лучше всего систематизированному и наиболее приспособленному орудию мысли, который манипулирует не предметами, а символами, или который манипулирует предметами посредством символов»36. Это положение по существу находится в противоречии с прежней характеристикой отношения представлений к объекту как копии к образцу. Отражение никогда не может быть приравнено символу. Подчеркивание символической функции представления вытекает из критического отношения Валлона к теориям, считающим представление «следом» восприятия. Это же последнее объявляется этими теориями пассивным слепком с вещей. Но, как показано в работах Валлона, представление является результатом особого и сложного взаимодействия человека с объектом, следствием его имитирующей, копирующей объект деятельности, которой оказывается как бы пронизанным получающийся образ.
Несомненно, однако, что представление, фиксируясь в сознании словом, в то же время подготавливает дальнейшее развитие речевой деятельности. Но не потому, что представление является первым этапом символизации, а потому, что в представлении уже выразилось то начавшееся отделение субъекта от объекта, которое продолжает язык. Овладение речью вводит новое отношение между человеком и объективной действительностью: отношение обозначающего к обозначаемому. Как и имитирующая деятельность, оно, пишет Валлон, «не может быть простой автоматической производной от практической деятельности. Оно не может сформироваться посредством усложнения и прогрессирующего объединения простых сочетаний сенсомоторных схем»37. Формируясь на основе уже частично образованных представлений, речь начинает сама оказывать интенсивное влияние на развитие представлений. Такая речь связана с развитием воображаемого, или умственного, пространства, так как она протекает где-то и когда-то. А это предполагает и требует воображаемого пространственно-временного континуума. Оно отличается от пространства сенсомоторных схем. Это последнее представлено у ребенка в основном моторными схемами. Они могут не проявляться в непосредственно наблюдаемых реакциях, но существуют в потенции, проявляясь в напряжении разных групп мускулов. Пространство неговорящего ребенка есть пространство его движений. Умозрительное же пространство есть главным образом визуальное, зрительное пространство. В нем и происходит дискурсивное разложение комплексов представлений, переход от одного представления к другому. Однако само функционирование речи делает необходимым существование еще другой формы отраженного пространства — пространства собственно речевой деятельности. Эту форму Валлон называет пространственной языковой интуицией. Это — пространство речевых схем. Имея потребность что-то сказать, и ребенок и взрослый человек, еще не начав произносить фразу, уже антиципируют общую схему предложения, размещение в ней слов и т. д. Пространственная интуиция, относящаяся к языку, пишет Валлон, «дает возможность предугадать правильный порядок благодаря своего рода одновременному воспоминанию, основой которого может быть только соположение, т. е. пространство»38.
Таким образом, начало дискурсивному развертыванию мысли, данной как комплекс представлений, дает соотнесение этого комплекса с речевыми схемами, согласно которым совершается распределение во времени элементов пространственного целого.
Все сказанное касается развития механизмов мышления. Но эти механизмы развиваются соответственно развитию содержания мышления и неотрывны от него. Для того, чтобы стало возможным развертывание мысли, необходимо, чтобы различные представления одного и того же объекта, воспринимавшегося в разных аспектах, были как бы сведены в один образ. А эта операция лишь постепенно формируется у ребенка.
В представлении детей не отражено еще богатство конкретных объектов; в них содержатся лишь отдельные аспекты вещей. Первоначальное представление какого-либо объекта — это цепь представлений его деталей, которая затем должна принять форму целостной структуры, в которой в качестве центрального выделяется ортоскопический аспект объекта, объединяющий все другие его аспекты и детали. Довольно высокому уровню мышления, когда ребенок четко отделяет один объект во всех его вариациях от другого, понимая при этом как их сходство, так и различие, предшествует стадия мышления, называемая Валлоном синкретической. Эта стадия характеризуется недифференцированностью противоположных познавательных категорий, слитых первоначально в диффузных представлениях ребенка. Он не знает еще противопоставления общего и единичного. Иногда говорят, что для ребенка существует лишь единичное. В действительности малыш постигает единичное не более чем общее. Каждый новый объект он уподобляет предыдущему как его продолжение. Он дополняет вновь воспринимаемый предмет чертами ранее виденного. Отдельные единичные предметы еще не отдифференцированы четко друг от друга.
У ребенка далее еще не выработаны операции анализа и синтеза, т. е. мысленного разъединения признаков объекта и последующего их воссоединения. Нет разделения случайного и существенного, изменчивого и постоянного, не сформировано еще различение части и целого, разъединяя целое на элементы, ребенок не может снова воссоздать из них целое. Поэтому отдельные элементы не воспринимаются как части: «...расчленение целого может привести к представлению о частях только при условии наличия уже существующего понятия целого»39.
Из предыдущего становится ясным, что у ребенка нет еще понимания противоположностей тождественного и различного;
Поскольку ребенок имеет очень диффузное представление о характерных для вещей изменениях, он воспринимает модифицированный предмет как другую вещь. Таким образом, тождественность объекта не сохраняется при его вариациях. Отсюда становится очевидной та трудность, которую испытывает ребенок при различении того же самого и другого. В одних случаях, в зависимости от своих потребностей, от практических действий, от видоизменения ситуации, ребенок один и тот же предмет может представлять как две разные вещи. В других случаях он отождествляет существенно различные объекты.
Несформированность у ребенка этих пар противоположных категорий образует основу тех постоянных конфликтов, из которых возникает мысль и которые стимулируют ее развитие, совершающееся путем преодоления этих конфликтов. Постепенное их разрешение в социальном, речевом общении формирует умственный план, оттачивает дискурсивное мышление.
Особенностям мышления детей, специфике их умственных операций Валлон посвящает большой цикл экспериментальных исследований40, которые показывают, что умственная деятельность человека — результат длительного процесса развития, что специфический состав и связь представлений у ребенка совершенно исключают функционирование казалось бы таких простых умственных операций, как, например, сравнение.
Экспериментальные исследования проводились Валлоном и его сотрудниками на детях в возрасте от шести до девяти лет. Ребенку предлагались различные вопросы, часто весьма трудные. У детей, например, спрашивали, что такое день, ночь, ветер, дождь, тучи, холод, тепло и т. п.; почему плавают лодки, почему движется вода в реке, как растут цветы и т. д. Эксперименты показали, что у детей шести-семи лет воображаемое пространство слито с образами вещей. Ребенок не может свободно перемещать представляемый объект в воображаемом пространстве. Сами же образы сильно отличаются от представлений взрослого человека. И организованы они в системы, отличные от понятийных и категориальных систем.
Согласно экспериментам Баллона и его сотрудников, мысль ребенка обладает следующими характерными чертами.
1. В мысли ребенка нераздельно слиты место, где находится объект, и сам объект; его положение и самая сущность объекта.
Мыслимое пространство только постепенно образует однородную непрерывную среду с изолированными объектами, связанными существенными отношениями. Формирование умственного пространства происходит в единстве с процессом построения образов объектов. Один и тот же объект, находящийся в разных местах, мыслится ребенком как два различных объекта. Так, ему кажется совершенно невозможным, чтобы Сена протекала одновременно и в Париже, и в Булони. Дети представляют ее в этих местах как две разные реки.
2. Ребенок еще не может мысленно отделить объект от окружающей ситуации, от сосуществующих с ним других объектов. Объект поэтому не может сохранить свою тождественность, попадая из одной ситуации в другую. В зависимости от окружения ему приписываются различные качества. Так, семилетний ребенок на вопрос «Что такое луна?» отвечает, что это темный предмет. Из ответов становится ясным, что ребенок на луну распространяет характеристику окружающей ситуации, ночи.
3. Изменение качеств объекта ребенок представляет как изменение самого предмета, как появление новой вещи. Так, на вопрос о воде моря ребенок отвечает, что она синяя. Ему предлагается объяснить, Почему же она не имеет этого цвета в ведре. И ребенок отвечает, что в ведро набирают воду, которая находится недалеко. А если бы можно было зачерпнуть воду, находящуюся далеко, то и в ведре она была бы синей. Это — совсем другая вода, она не смешивается с бесцветной. Дети также думают, что белые и красные облака (при закате) имеют разную субстанцию. Белые получаются из белого дыма, а красные — из красного.
4. Разные качества вещей как бы сливаются в одном. Ребенку трудно отделить их друг от друга. Поэтому одно свойство предмета он пытается выразить или объяснить через другое. Когда, например, детям задают вопрос, почему солнце греет, они отвечают: «Потому что оно желтое». На вопрос, о величине солнца, они отвечают, что оно большое, как круг.
5. У детей еще нет представления об абсолютных качествах предметов. Каждое качество оценивается в зависимости от тех конкретных отношений, в которые включен объект. Абсолютные качества заменяются относительными. Так, дети говорят, что взрослые люди становятся тяжелыми лишь тогда, когда садятся на маленькие, хрупкие предметы или на колени ребенка. Если же взрослый ходит или сидит на обычном стуле, то он легкий.
6. Отмеченные выше характеристики синкретической мысли детей обусловливают диффузное понимание ими различных отношений между объектами. Причинные отношения еще не отдифференцированы от других связей и сосуществуют с этими последними.
У ребенка наблюдается явление, называемое Валлоном круговой причинностью: причина и следствие постоянно меняются местами.
На вопрос, почему движется вода Сены, почему она течет, ребенок отвечает: Она движется пловцами, ветром, землей, пробками и еще околевшими собаками. Экспериментатор спрашивает, двигалась бы река, если бы на ее поверхности ничего не было, ребенок отвечает, что Сена все равно бы текла, потому что под ней постепенно опускается земля.
Баллон пришел к выводу, что для диффузных представлений ребенка характерна особая организация (он называет ее парностью). Она основана на неразрывной связи двух элементов, оказывающих друг на друга взаимное влияние, как бы «загрязняющих» друг друга. Один из элементов может быть связан с третьим элементом, но это отношение никак не распространяется на первый член. При этом оказывается, что один и тот же элемент, входя в различные парные структуры, теряет свою тождественность, мыслится ребенком как иной. Многие особенности мышления ребенка объясняются взаимодействием этих пар, соскальзыванием его мысли с одной пары на другую.
Вот пример неумения ребенка объединить парные структуры. У него спрашивают, что такое тучи? Ребенок отвечает, что они сделаны из дыма, который идет из труб, и если нет труб, то нет и туч. Тогда ему задают вопрос, что же такое дождь. Ребенок говорит, что дождь — это вода, которая берется с неба: если на небе появляются тучи, то, значит, пойдет дождь. Несмотря на этот ответ, ребенок продолжает утверждать, что тучи сделаны из дыма, и тучи — не вода. В этом примере объединению пар «туча — дождь» и «дождь — вода» мешает третья пара «туча — дым».
Собственно, все перечисленные выше особенности детской мысли являются разными видами парных структур. Пока не будет преодолена эта парная организация, ребенок не может овладеть такой важнейшей операцией, как образование ряда, серии, которая требует трехчленных структур. Это положение поясняется Валлоном на примерах, взятых из работ Пиаже. Если перед ребенком стоит задача разложить предметы по высоте, то для правильного ее решения необходимо, чтобы он каждый объект рассматривал одновременно как более высокий, чем предыдущий, и более низкий, чем последующий. Каждый элемент, таким образом, связывает два других. Пока ребенок не овладеет этой сложной операцией, он группирует объекты лишь в пары.
О каждом объекте он может сказать только, что он или больше, или меньше другого.
Господство парных структур с характерным для них слиянием, «загрязнением» обоих членов делает понятной невозможность выполнения ребенком полноценной операции сравнения, являющейся, по мнению ряда психологов, важнейшей умственной операцией. Известно, например, что Спирмен определял интеллект как способность сравнивать и различать.
Согласно теории Валлона, формированию операций сравнения предшествуют два этапа, называемые им метаморфозой и аналогией. На первом этапе дети, переходя от одного сравниваемого объекта к другому, либо забывают их по очереди, либо превращают один объект в другой. Они не могут представить себе в одном пространстве два раздельных объекта одновременно.
Дети утверждают, например, что солнце и небо одного размера. Происходит это потому, что при представлении солнца его образ заполняет все умственное пространство. И то же самое происходит с образом неба. Сопоставить два образа в одном воображаемом пространстве ребенок еще не может. Недифференцированность различных свойств объектов делает понятным характерный для данной стадии факт, что на просьбу указать различие между предметами дети просто называют один из сравниваемых объектов. Например, ребенок утверждает, что ветер и дождь — одно и то же. Его спрашивают, неужели эти явления совсем одинаковые и не может ли он указать какое-то различие между ними. Подумав, ребенок уверенно говорит, что, конечно, между ними есть различие, и это различие — ветер. Пытаясь сравнить землю и камень, дети аналогичным образом заключают, что различие — это камень. В этих случаях весь объект исчерпывается одним своим свойством (камень — твердостью). И различие объектов по этому свойству выражается через указание на целостный член пары объектов.
На стадии аналогии все еще наблюдается ассимиляция сравниваемых объектов. Но здесь уже нет полного замещения одного предмета другим, наблюдается лишь их «загрязнение», перенесение признаков одного на другой. Находясь на этой стадии, ребенок пытается сохранить тождественность сравниваемых объектов. Однако плодотворному их сравнению мешает недифференцированность существенных и несущественных признаков вещей. Пытаясь, например, сравнить камень и землю и указать их различие, ребенок говорит, что они отличаются по цвету, но никак не может выделить их различие по твердости.
Именно на этой стадии отчетливо выявляются внутренние конфликты мысли ребенка, стремление разрешить которые движет и развивает мышление. Конфликты эти заключаются в неумении ребенка выразить в форме дискурсивного мышления уже существующие у него дифференцировки, выработанные в практическом плане. Не умея, например, выразить различие камня и земли, ребенок в своей практической деятельности вовсе их не путает. Если ему нужно забить гвоздь или разбить орех, он воспользуется, разумеется, камнем, а не землей. Следовательно, определенная двигательная реакция связалась у него именно с качеством твердости. Ребенок также знает слова «твердый» и «мягкий». Но всего этого оказывается недостаточным для правильного выполнения операции мысленного сопоставления двух представлений, их расчленения и выделения различий в дискурсивном плане. Важно, однако, то, что ребенок чувствует расхождение двух видов своей деятельности. Он стремится преодолеть это расхождение, в результате чего у него отмечаются как бы прорывы интуитивных результатов практического взаимодействия с предметами. Так, ребенок, не умея определить, что такое мука, говорит, что она такая же, как земля. Из всего контекста становится ясным, что ребенок тем самым хочет выразить сыпучесть, но когда ребенка просят назвать еще какие-нибудь предметы, которые были бы похожи и на муку, и на землю, он соскальзывает на признак цвета и начинает перечислять предметы, сходные по цвету с землей. Желая, чтобы ребенок вернулся к сравнению первых двух объектов, экспериментатор прямо ставит вопрос, что же имеется общего у земли и муки, по какому их свойству они сходны. Однако признак цвета настолько привлек все внимание ребенка, что он упорно стал отрицать какое-либо сходство между данными объектами.
В работах Валлона содержится много примеров, показывающих, как трудно ребенку отвлечься от представления одного признака объекта и мысленно перейти к другим его признакам.
В специально проведенном исследовании41 было выяснено, что у ребенка в течение длительного времени качества, составляющие внешний вид объекта, занимают в мысленном плане первое место. Качества же, выявляющиеся через отношения предмета к другим объектам, занимают второстепенное место или вообще не замечаются детьми. В целом оказывается, что отражение разных качеств объектов в умозрительном плане образует иерархию. Одни из них ребенок сразу замечает, представляет и использует при сравнении и классификации предметов; другие отражаются с трудом и в более старшем возрасте.
В опытах детям предлагалось из ряда имеющихся предметов (банан, орех, мел, линейка, сахар, красная лента и т. д.) подобрать предмет, сходный с предлагаемым ему объектом (кусок хлеба, красная вязальная игла, черная шашка, монета и т. д.). Оказалось, что дети пяти-шести лет подбирают предметы, сходные по цвету или форме. Если же таких не оказывалось, то лишь с очень большим трудом некоторые дети объединяли объекты, сделанные из одного и того же материала (например, деревянные линейки и шашку). Эти результаты полностью совпадают с данными, полученными методом беседы. Дети знают, что столы и карандаши делаются из дерева. Но они решительно отрицают, что карандаш можно сделать из дерева стола или что для карандаша и стола используется одно и то же дерево. Качество материала поглощается объектом и его функцией, материал становится другим. В то же время цвет и форма уже начинают выделяться из этой синкретической связи с объектом.
Никто из 75 детей пяти-семи лет не мог объединять предметы по признаку их веса. Сходство вещей по этому признаку начинает выделяться более или менее устойчиво лишь детьми старше десяти лет. Долго не выделяется качество прозрачности, горючести и др. Параллельно процессу вычленения основных качеств объекта идет в определенном смысле обратный ему процесс, который описательно Валлон характеризует так: не пытаться сразу использовать качества, первыми бросающиеся в глаза, а искать те, которые лучше всего отвечают поставленному вопросу. По мнению Валлона, такое свободное мысленное использование разных качеств объектов в умственных операциях осуществляется лишь тогда, когда все качества преобретают в глазах ребенка абстрактную значимость категории, становятся разнозначными. Это положение Валлона в основном правильно. Однако его было бы неверно понимать в том смысле, что такая категоризация свойств предметов устраняет иерархическую организацию их отражения даже у взрослого человека. Несомненно, что меняется состав этой иерархии, последовательность ее компонентов и их дифференцированность. Но сама иерархия все же остается. На это указывают приводившиеся в предшествующих главах данного труда факты так называемой функциональной фиксированности, которые показывают, что скорее всего актуализируются знания или представления тех свойств объектов, которые связаны с функциональным использованием предметов. Более того, в мышлении взрослого человека очень часто оказываются мало дифференцированными несущественные и существенные признаки объектов. Это проявляется, как показали опыты советского психолога Н. Рамишвили, в неумении дать определение, казалось бы, хорошо известных понятий (сад, трава, растение и т. д.).
Эти факты, однако, не говорят против отмеченных Валлоном значительных различий между мышлением ребенка и взрослого, выражающихся в слабой аналитической деятельности детей, в неразвитости операций сравнения, в преобладании парных структур и т. д. В устранении этих особенностей детского мышления основную роль играет, конечно, общение ребенка со взрослыми, главной формой которого на рассматриваемых возрастных ступенях становится обучение.
Согласно теории Валлона, именно в ходе обучения отчетливее всего для самого же ребенка выявляются конфликты и противоречия его мышления. Само по себе обучение никогда прямо не бывает направлено на их выявление и устранение или разрешение. Но для того чтобы усвоить, чему его учат, ребенок должен преодолеть эти конфликты. И он делает это интеллектуальное усилие, как выражается Валлон.
Такова сложнейшая диалектика становления первых этапов дискурсивного мышления ребенка. Исследования Валлона убедительно показывают, что речь при этом не может идти о какой-то надстройке над образным мышлением ребенка. Развитие абстрактного, дискурсивного, речевого мышления означает глубокую перестройку, вернее даже построение плана представлений. Выступая вначале как этап, предшествующий развитию дискурсивного мышления, образное мышление в своем конечном состоянии становится аспектом дискурсивного мышления. Это не значит, по мысли Валлона, что между образной и понятийной системой мышления прекращаются конфликты и противоречия. Но эти последние должны пониматься как отношения неразрывных моментов внутри единого интеллектуального акта. «Образы и понятие, — заключает Валлон, взаимно содержат друг друга. Потенциально они находятся одни в других. Движение мысли между ними — это не настоящее перемещение, это серия дополняющих ориентации. Образная сторона — опора мысли на сенсорный или материальный аспект вещей. Понятийная сторона — опора сенсорного на принцип вещей, на то, что выходит за пределы их мгновенной видимости и делает их существующими»42.
* * *
Теория развития мышления, представленная в работах А. Валлона, не является системой взглядов, развитой во всех деталях и применительно ко всем звеньям этого процесса.
Валлон выбирает для исследования наиболее существенные, узловые моменты развития мышления и выделяет в качестве основных лишь некоторые принципиальные вопросы, которые либо совсем не ставились, либо получали, с точки зрения Валлона, неверный ответ в существующих теориях.
Центральное место в работах Валлона занимает проблема условий и способов формирования в онтогенетическом развитии человека плана представления окружающего мира, плана деятельности с воображаемыми предметами. Вокруг этой темы концентрируются другие вопросы — о появлении субъекта и объекта, о роли разных форм активности человека в формировании разных форм познания, о противоречиях между практическим интеллектом и планом представлений, между сенсомоторной интуицией и дискурсивным мышлением. Лейтмотивом при решении всех этих проблем является положение об изначально социальном характере человеческого мышления, о порождении его социально-детерминированными и социально-направленными формами деятельности. Попытка Валлона показать в связи с этим отсутствие прямой линии развития между практической деятельностью, направленной на приспособление к физической среде, и понятийным мышлением человека, является очень интересной. Как и многие другие поднимаемые Валлоном проблемы и развиваемые положения, это заключение будит мысль исследователя, раскрывает перед психологами новые важные области для теоретического и экспериментального изучения.
Нельзя, однако, не отметить определенных пробелов в этой теории. Прежде всего остается неясным, что же Валлон считает основной единицей психической деятельности вообще и мышления в частности. На уровне доречевого мышления в качестве таких единиц, кажется, выступали циркулярные реакции. На важную их роль было указано также при анализе способов формирования представлений. В дальнейшем, однако, при исследовании начал дискурсивного мышления реакции такого типа уже не упоминаются.
Невыясненными в этой теории остаются далее основные этапы развития практического, сенсомоторного интеллекта и его роль в подготовке понятийного мышления. Уделив основное внимание доказательству положения о том, что само это развитие не может быть достаточным условием формирования понятийного мышления, Валлон обошел вопрос о роли практического взаимодействия ребенка с вещами как необходимого условия развития его мышления. Речь при этом вовсе не идет о проведении исследований, параллельных работам Пиаже. Принимая во внимание фундаментальность и убедительность этих последних, было бы нецелесообразно их дублировать. Можно предполагать, что именно их высокой оценкой, неоднократно высказываемой Валлоном, объясняется то небольшое место, которое занимает в работах Валлона вопрос о развитии сенсомоторного интеллекта ребенка. Считая данную проблему достаточно разработанной, Валлон главное внимание уделяет отличию понятийного мышления от сенсомоторного интеллекта. Но, подчеркивая отличие генетических корней и условий дискурсивного мышления от сенсомоторных схем, Валлон не снимает, а заостряет вопрос о судьбе этих последних, о их функционировании, строении в рамках и на уровне дискурсивного мышления.
Нерешенность этой проблемы особенно остро проявляется в следующем: вопрос о формировании умозрительного плана Валлон, по существу сводит к формированию представлений предметов и отношений, не разбирая вопроса о том, что происходит с практической деятельностью, когда она превращается во внутреннюю, умственную деятельность. В работах Валлона деятельность выступает преимущественно как способ или условие формирования и развития разных форм познания, но не как объект научного исследования.
Возможно, что, отмечая подобного рода недостатки, мы проявляем слишком большие требования к системе взглядов Валлона на развитие мышления. Ведь эта система развивалась как часть его общей теории формирования психики в онтогенезе, в ее познавательном, эмоциональном и личностном аспекте. Но очень глубокий, диалектико-материалистический подход Валлона к решению важных психологических вопросов, его стремление выявлять наиболее трудные проблемы, попытки всестороннего их охвата оправдывают и повышенные требования к содержанию его теории.

Глава IX. О некоторых новых подходах к проблеме мышления в психологической науке капиталистических стран.
В предшествующих главах были рассмотрены основные теории, характеризующие три главных направления в исследовании мышления в капиталистических странах — интроспективно-феноменологическое, поведенческое и познавательно-операциональное. Эти направления, однако, не исчерпываются проанализированными выше теориями. Вокруг них группируются различные системы взглядов. Представленные иногда именем лишь одного психолога, они тем не менее в своей совокупности дополняют общую картину современного состояния проблемы мышления в психологии капиталистических стран.
Исследование стратегий при решении мыслительных задач.
В 50-е годы американская психология, и прежде всего экспериментальная психология, испытала сильное влияние кибернетики, работ Винера, Шеннона и др. Это влияние обнаружилось как в усилении внимания к исследованию познавательных процессов вообще, так и в использовании новых подходов и понятий, сложившихся в кибернетике. Влияние кибернетики коснулось и собственно психологии мышления, примером чего могут служить работы Джерома Брунера; одного из ведущих американских психологов в области исследования познавательных процессов. Исследования в области мышления представлены главным образом в книге «Изучение мышления», имеющей подзаголовок: «Анализ стратегий использования информации для мышления и решения задач». Интересно отметить, что такой крупный ученый, как Пиаже, очень высоко оценил книгу, назвав ее «революцией в области психологии мысли»1.
Нужно прежде всего сказать, что подход Брунера к изучению мышления явился новым в психологической литературе, посвященной данной проблеме. Брунер анализирует мышление как деятельность субъекта. Использование понятий «стратегия» и «информация», несомненно, явилось шагом вперед на пути разработки методов объективного анализа этой сложной формы психической деятельности. Предметом экспериментального исследования является классификация или образование искусственных понятий. Брунер ставит перед собой задачу проанализировать не уровни обобщений на разных этапах онтогенеза, а самую деятельность, посредством которой осуществляется классификация или обобщение. Лучше всего способ такого анализа доказать на конкретных экспериментах, описываемых автором.
Эксперименты проводились по методике образования так называемых искусственных понятий. Перед испытуемым располагаются карточки, на которых нарисовано разное количество фигур разной формы и цвета и которые могут иметь одну, две или три каймы. На основании определенных признаков карточки можно объединять в группу, образуя «понятие». Перед испытуемыми ставилась задача на поиск неизвестного «понятия». Испытуемый должен был выбирать карточки в любом порядке. После каждого выбора экспериментатор говорил, относится ли данная карточка к «понятию» или нет (т. е. является ли она «положительной» или «отрицательной»). Испытуемому разрешалось после какого-либо выбора карточки формулировать гипотезу, но он не должен был выдвигать более одной гипотезы. Испытуемых просили установить задуманное экспериментатором «понятие» настолько экономно (по числу проб), насколько возможно.
Обычно последовательные выборы не являются изолированными актами, они осуществляются по некоторым общим правилам. Закономерность в осуществлении выборов Брунер называет стратегией. «Стратегия» — это некоторые правила использования информации, выявляемой при осуществлении проверок объектов. Информация же, получаемая при выборе отдельной карточки, определялась как «число возможных гипотез об отыскиваемом понятии, которое устраняется при осуществлении данного конкретного выбора»2. «Стратегия» не относится к сознательному плану достижения и использования информации. О «стратегии» экспериментатор делает заключение на основании того, какие объекты испытуемый стремится проверить, какие гипотезы он конструирует, как он их изменяет при столкновении с определенными ситуациями. Анализ стратегии, по Брунеру, состоит в сравнении наблюдаемой деятельности субъекта с рядом «идеальных» стратегий и определении того, к какой из идеальных стратегий приближается деятельность субъекта. Сами «идеальные» стратегии не постулируются, а выводятся на основе анализа деятельности испытуемых, представляя как бы типичные образцы такой деятельности. Брунер описывает четыре «идеальные» стратегии: одновременное изучение, последовательное изучение, умеренно центрированная стратегия, центр-рискующая стратегия.
Первая из перечисленных стратегий состоит в использовании испытуемым каждого отдельного выбора для выводов о том, какие гипотезы были устранены, а какие еще могут иметь место. Если субъект способен следовать данной стратегии, его выбор следующего примера для испытания будет определяться стремлением исключить столько гипотетических понятий, сколько возможно. Применение данной стратегии, как отмечает Брунер, является слишком трудным, так как создает большую нагрузку на память и мыслительную деятельность человека.
Вторая стратегия состоит в проверке при выборе объектов единичных гипотез. Испытуемый выбирает только такие объекты, которые дают прямую проверку его гипотез. При таком способе деятельности испытуемый при каждой отдельной пробе не получает максимума информации, возможен выбор логически излишних объектов. Преимущество же данной стратегии состоит в том, что она требует небольшого «познавательного напряжения».
При третьей стратегии испытуемый делает последовательные выборы так, чтобы изменялся один из признаков объекта, показанного в качестве положительного образца. Те признаки образца, которые при их изменении дают положительные примеры, не являются частью понятия, а те признаки образца, которые при их изменении дают отрицательные примеры, являются признаками понятия. Эта стратегия гарантирует информативность каждой проверки. Уменьшается сложность и абстрактность задачи удержания следов информации, получаемой испытуемым.
Четвертая стратегия состоит в том, что испытуемый использует показанный ему положительный образец как «центр», а затем выбирает для проверки такие объекты, в которых по сравнению с образцом изменено более одного признака. При понимании данной стратегии испытуемый не избегает излишних проб, но зато в некоторых случаях может сразу найти задуманное экспериментатором понятие.
Экспериментально анализировалось, как влияют различные условия опыта на выбор той или иной стратегии испытуемым. Так, испытуемым предлагали решать задачи на нахождение задуманного экспериментатором «понятия» при зрительном восприятии объектов и при удержании набора объектов в памяти.
Эксперимент показал, что наиболее устойчивой в этом случае является третья стратегия.
Сравнивалась также деятельность испытуемых при упорядоченном и неупорядоченном расположении объектов. Оказалось, что при упорядоченном расположении испытуемые используют способы деятельности, приближающиеся к третьей стратегии, а при неупорядоченном — к второй, делая много избыточных, с точки зрения получения информации, выборов.
Переход к четвертой стратегии наблюдался тогда, когда испытуемый более жестко ограничивался в числе выборов, а также при формировании у испытуемого определенных субъективных оценок вероятности встречи с «положительными» и «отрицательными» примерами. Все эти эксперименты привели автора к совершенно обоснованному выводу о том, что «выбор стратегии зависит от условий, в которых осуществляется деятельность испытуемых»3.
Уже перечисленные эксперименты достаточно хорошо иллюстрируют общий подход автора к изучению мышления: мыслительная деятельность, а именно деятельность по классификации объектов, рассматривается Брунером как серия решений или пробных предсказаний субъекта о свойствах объектов. Осуществление решений и их проверка выявляют информацию, изменяя число возможных гипотез об отыскиваемом «понятии». Последовательность решений испытуемого образует стратегию, воплощающую определенные цели: а) довести до максимума информацию, получаемую после каждого отдельного решения; б) удерживать «познавательное напряжение» в определенных границах; в) регулировать различные формы «риска» (неполучения информации). Стратегия может оцениваться по этим показателям независимо от того, осознает ее испытуемый или нет.
Брунер подчеркивает, что его подход позволяет анализировать мыслительную деятельность субъекта в аспекте применения различных стратегий. Изменения в стратегиях могут описываться в связи с изменениями в требованиях задач. Все это позволяет проникнуть в самый процесс классификации, а не ограничиваться только констатацией ее успешности или неуспешности.
Положительно оценивая попытку Брунера использовать при решении проблем психологии мышления некоторые кибернетические понятия, следует вместе с тем указать, что взятые из кибернетики понятия утрачивают в брунеровском анализе свой точный смысл, что снижает значение такого анализа. Рассмотрим отдельно каждое из двух понятий.
В исследовании Брунера «информация» применяется для характеристики эффективности отдельных выборов испытуемого, которые могут быть информативными или неинформативными, более информативными или менее информативными. «Информация» определяется через число гипотез, которое устраняется при выборе очередной карточки. Трудности возникают, однако, в связи с тем, что в экспериментах число возможных гипотез до первого выбора фактически оставалось для испытуемого невыявленным. Это могло бы происходить двояким способом: или сообщением в предварительной инструкции испытуемому полного перечня возможных гипотез с последующим контролем точности удержания их в памяти, или многократным решением испытуемым задач, при котором встречается строго ограниченный набор «понятий». Ни первый, ни второй способ Брунером не применялся, что делает его «информационный» анализ чисто описательным.
Аналогично обстоит дело с понятием «стратегия». Описанные Брунером четыре «стратегии» действительно характеризуют разные моменты интеллектуальной деятельности испытуемых, однако сама классификация таких стратегий не является строгой. Действительно, первая и вторая стратегии различаются между собой по тому, каким числом гипотез оперирует испытуемый, а третья и четвертая — по тому, в каком соотношении находятся признаки выбираемого объекта с показанным в качестве «образца». Другими словами, в одном случае дифференцирующим признаков являются внутренние особенности деятельности испытуемых, а в другом — особенности объектов. Эти два ряда характеристик между собой не соотнесены. Легко показать, что первая и третья стратегии могут совпадать; то же самое относится ко второй и четвертой стратегиям. Таким образом, замысел использования при анализе процессов мышления понятия «стратегия» оказался Брунером не реализованным.
Возникает естественный вопрос, что же может быть противопоставлено брунеровскому подходу в качестве положительного решения. Лучше всего такое противопоставление сделать на том же самом конкретном материале, который использовался в экспериментах Брунера, т. е. на деятельности по классификациям объектов.
Пусть в эксперименте используется тот же самый материал, испытуемым дается инструкция определить, какую группу объектов задумал экспериментатор, последовательно выбирая объекты и получая оценки «да» или «нет» (т. е. сообщения, входит выбранный объект в искомую группу или не входит). Испытуемым предлагается решать такие задачи многократно по определенной программе, составленной экспериментатором. Особенностью такой программы является то, что решения задач испытуемыми могут заканчиваться только определенными результатами; задумывается строго ограниченный набор групп, или «понятий», эти группы повторяются многократно, в случайном порядке и с одинаковой частотой. Например, встречаются такие группы: «квадраты», «черные фигуры», «три фигуры», «карточки с тремя каймами». При соблюдении всех этих условий поле, в котором действует субъект (т. е. набор объектов) приобретает совершенно определенную статистическую характеристику: про каждый из объектов можно сказать, с какой вероятностью он будет входить в задумываемую группу при многократном решении задач испытуемыми. Исходя из этих значений вероятностей, можно определить количество информации, выявляемой при опробовании каждого отдельного объекта. Теперь можно количественно выражать информативность выборов субъекта, решающего задачу, но уже используя понятие «информация» в его точном, математическом смысле. Имея статистическую характеристику объектов, экспериментатор может анализировать, как действует с этими свойствами субъект, как он их отражает.
На том же самом конкретном примере покажем, как может применяться понятие «стратегия» в его точном смысле. Для каждой конкретной программы многократного предъявления задач может быть рассчитан кратчайший способ решения данного набора задач. При предъявлении только четырех задач достаточно сделать два выбора для того, чтобы определить, какая из четырех групп объектов задумана экспериментатором в данном конкретном случае. Вообще минимальное число необходимых проб является логарифмической функцией числа используемых групп объектов. Минимальное число проб для каждой конкретной программы и образует оптимальную стратегию решения. Эта оптимальная стратегия может использоваться в качестве эталона, с которым сравнивается реальная деятельность испытуемых и оцениваемая по степени приближения к этому «идеальному» эталону.
Проблема исследования реальных стратегий связана с одним из важнейших направлений исследований в кибернетике — программированием процесса решения задач на электронных вычислительных машинах. По мнению ряда специалистов4, прогресс работ в области программирования непосредственно зависит от того, насколько будут познаны правила, по которым происходит решение задач человеком. Исследования в этом направлении только начались.
Практическая деятельность и основные способы мыслительной деятельности.
В последнее десятилетие проблема отношения мышления и деятельности выдвигается на первый план.
Согласно теории Бартлетта5, мышление вырастает на основе практических действий и может рассматриваться как система навыков или умений высшего уровня, на которую распространяются все основные характеристики моторных умений. Определяя мышление как высшую форму умелого поведения, пишет Бартлетт, «мы подразумеваем под этим, что оно развивается из ранее установленных форм гибкой адаптации к окружающей среде и что характеристики, которыми оно обладает и условия, которым оно подчиняется, могут быть лучше изучены в связи с характеристиками его же собственных предшествующих форм»6. Этот вывод был подготовлен циклом исследований практических умений и навыков, выполненным Бартлеттом во время войны.
В результате своих исследований Бартлетт пришел к заключению, что, «вероятно, наиболее значительным положением, которое мы можем высказать относительно мышления, является то, что оно есть умение (skill) высокого уровня, и прежде чем планировать эксперименты, мы должны особое внимание уделить тому, что за последние несколько лет было узнано относительно простых элементарных умений»7.
В идее о том, что мышление представляет собой умение и развивается из моторных умений, нет особой новизны. Но последовательное доказательство того, что к мышлению действительно применимы основные характеристики функционирования практических действий, еще никем до Бартлетта не предпринималось.
По мнению Бартлетта, для теории мышления наибольшее значение имеют следующие результаты исследований моторных умений. Прежде всего каждое из них представляет собой систему последовательных движений. Любое из этих движений приобретает свою характеристику и выполняет свою функцию только через отношение к предыдущей и последующей реакции.
Таким образом, характер действий в сложном умении определяется предвосхищением или антиципацией будущих действий. Но поскольку всякое действие должно согласоваться со структурой тех материальных предметов, над которыми совершаются манипуляции, постольку каждое выполняемое действие должно предвосхищать свойства еще не успевшего подействовать предмета и, следовательно, регулироваться им. Такое системное строение характерно и для мыслительной деятельности. Все ее операции при решении различных задач образуют единый процесс, в котором значение каждою звена определяется не только предшествующими, но и последующими звеньями.
Стремление исследовать мышление как такой внутренне связный процесс присуще Бартлетту. Он указывает, что попытки реконструкции основных звеньев умений лишь по конечному результату никогда не пойдут дальше бесплодных умозрений.
Мыслительная деятельность также регулируется целями, которые стремится достичь решающий задачу. При реализации практических умений наличный и антиципируемый признак отделены друг от друга пространством, которое преодолевается движением, как бы связывающим оба признака в одну систему. В области умственной деятельности также существуют подобные «пространства». Их Бартлетт называет пробелами. В отличие от пространств заполнить пробелы в умственной деятельности не так-то легко Процесс их заполнения, собственно, и есть процесс мышления.
Наконец, сопоставление практической и умственной деятельности приводит Бартлетта к выводу, что характерной чертой их обеих является направление. Применительно к мышлению это понятие означает выбор испытуемым определенной стратегии или метода решения. Хотя сам Бартлетт и не проводил генетических исследований связи мысли и действия, работы французской генетической школы и, в частности работы Пиаже, убедительно доказывают, что делаемые Бартлеттом сопоставления не носят характера аналогий, но выявляют существенное сходство практической и мыслительной деятельности.
Несомненно, что мыслительная деятельность человека, направленная на решение задач, может быть эмпирически описана как заполнение пробела: человек должен в результате решения отразить какие-то связи между объектами или их свойствами, которые раньше им не воспринимались. Но такое определение мышления, повторяем, носит эмпирический характер, ибо сам Бартлетт не указывает, что же он понимает под «пробелами». Кроме эмпиричности, такая характеристика мышления страдает также односторонностью: важнейшей функцией мышления является, может быть, не столько заполнение пробелов, сколько их выделение и конкретизация8.
Основными способами заполнения пробелов Бартлетт считает интерполяцию, экстраполяцию и вычленение в объектах новых сторон.
В этих способах, по мнению Бартлетта, проявляется основная черта мышления — использование разной информации для выхода за ее пределы, и достижение определенной цели.
Исследуя функционирование этих способов в разных условиях, Бартлетт лишь в очень общей форме указывает на состав самих способов. А ведь каждый из них является чрезвычайно сложной системой различных мыслительных действий. В качестве составных частей перечисленных выше способов Бартлетт выделяет анализ данных, осуществляемый «путем активного исследования», и извлечение правила. Например, если даны первые звенья и последний член простейшей числовой последовательности: 1, 3, 5, 7 . . . . 17, то для заполнения имеющегося пробела человек должен сначала рассмотреть отдельно каждый член этого ряда чисел, затем найти различие между ними и, наконец, извлечь правило, обобщающее отношение между каждым предыдущим и последующим числом. В соответствии с этим правилом и будет совершен окончательный акт интерполяции. Но в действительности каждый способ включает гораздо большее число различных умственных операций — абстракцию, сравнение, синтез и другие, которые в свою очередь могут быть представлены как цепи или системы реакций на различные элементы задачи Бартлетт не ставит своей целью выяснить полный состав каждого из способов, предпочитая изучать функционирование целостных проявлений мыслительной деятельности.
В принципе такой подход к исследованию мышления правомерен. Он противоположен необихевиористическим попыткам изучить мышление. Современные представители поведенчества начинают исследование с выделения мельчайших единиц мыслительной деятельности и их простейших систем (иерархий). В этих элементарных единицах растворяется своеобразие основных Операций мышления — анализа, синтеза, обобщения и т. д. О совокупности же этих операций тем более не может быть и речи.
Эта тенденция к выяснению микроструктуры стратегий мышления очень сильно проявляется также в теории программирования мышления, развиваемой Ньюэллом, Шоу и Саймоном. Перед программированием мышления ставится задача вычленить все элементарные операции, связанные с решением человеком той или иной задачи и указать точную последовательность этих операций. Этот способ исследования мышления очень трудоемок. Он лишь начинает развиваться. В нем теряется синтетическая характеристика стратегий мышления, составление которой требует выявления в обобщенной форме сходства и различия многих мыслительных программ. В связи с этим попытка Бартлетта вычленить более общие приемы умственной деятельности может только приветствоваться. Но, начиная анализ с наиболее широких, синтетических способов мышления, следует продолжать его до конца, с тем чтобы воссоздать картину конкретного содержания этих способов. Такая задача становится особенно актуальной в наши дни, когда создание «думающих» машин вплотную подвело психологов к проблеме программирования мышления человека, решение которой требует очень четкого представления о каждом шаге в процессе думания. Бартлетт правильно указывает, что при изучении мышления взрослого человека основные частные операции его умственной деятельности уже сложились. Тем более необходимым является генетический подход к изучению мышления.
Факторный анализ.
Факторный анализ мышления примыкает к необихевиористическому направлению. Главным представителем такого подхода к мышлению является Гилфорд. Свою задачу представители факторного анализа видят в изучении тех операций, которые применяются человеком при решении задач разного типа. Прежде чем ответить на вопрос «как и почему» необходимо ответить на вопрос «что», т. е. исследовать состав мышления, пишут представители факторного анализа. «Мы не можем успешно раскрыть, как и почему мы думаем, пока мы не знаем, каковы основные процессы мышления»9, пишет Гилфорд.
Эти процессы, или операции мышления, считаются ответами испытуемого на имеющуюся перед ним проблемную ситуацию. В этом отношении данное направление полностью разделяет позиции необихевиоризма. Но в отличие от необихевиоризма факторный анализ изучает не стимульно-ответные отношения, а отношения между ответами. Такой подход вытекает из основного положения факторного анализа, которое гласит, что в основе устойчивых изменений поведения в ответ на стандартные ситуации лежат определенные качества интеллекта. Эти качества выражаются в определенных интеллектуальных действиях и называются «факторами интеллекта».
К началу 60-х годов было обнаружено 55 факторов, рассматривающихся как различные стороны, или аспекты, мышления человека. Все они, согласно классификации Гилфорда10, разделяются на три большие группы. Эти группы и связь их друг с другом представлены Гилфардом в параметрической модели параллелепипеда. В одном измерении этой фигуры представлены факторы, относящиеся к различным видам умственных действий или операций, необходимых для решения различных задач. Во втором измерении эти операции характеризуются со стороны того материала, над которым они должны совершаться. В третьем измерении представлены результаты основных операций мышления. В число операций входят следующие умственные действия: познание, память, конвергентное продуцирование, дивергентное продуциравание и оценка. По своему содержанию эти операции разделяются на поведенческие, семантические, символические действия и действия с фигурами. Результатами действий могут быть единицы, классы, отношения, системы, превращения, раскрытие значений. Производя, например, операцию оценки данного символического содержания, человек в результате приходит к установлению некоторого отношения этого содержания к определенному стандарту.
При изучении аппарата факторного анализа прежде всего бросается в глаза отсутствие такой операции, которая традиционно считалась основной элементарной операцией познания — ассоциации. Исключение ассоциации Гилфорд считает принципиальной позицией представителей факторного анализа. По его мнению, привлечение понятия ассоциации в качестве объяснительного принципа мешает развитию психологии. Этому положению трудно дать оценку, так как Гилфорд не раскрывает, что именно он понимает под ассоциацией. Если этот термин обозначает лишь отражение пространственной-временной связи между двумя познанными человеком объектами — то такое явление есть твердо установленный научный факт. Оно, однако, не может «привлекаться в качестве объяснения других, более сложных умственных операций. В то же время несомненно, что оно включается в них в качестве одного из звеньев. Так, например, операцию оценки обязательно входит установление связей между полученной информацией с той целью, которую стремится достигнуть человек.
Характерной чертой факторного анализа является также отсутствие среди выделенных в схеме операций действий анализа |и синтеза как самостоятельных черт интеллекта. Это, разумеется, не означает, говорит Гилфорд, что человек, решая задачу, не анализирует и не синтезирует. Но эти действия сложные и зависящие от того материала, с которым имеет дело человек. То, что обычно называется анализом, может быть в одном случае познанием отношений, в другом — систем явлений или их значения. Эти соображения при всей их справедливости не говорят, однако, против сохранения терминов «анализ» и «синтез» при изучении мышления. Исследованиями И.П. Павлова убедительно доказано, что процессы анализа и синтеза являются теми основными процессами, которые характеризуют приобретение всякого индивидуального опыта и которые лежат в основе любой формы познания у высших животных и человека. Но актуальной задачей психологии мышления действительно является дальнейшее исследование состава Операций анализа и синтеза. Не вызывает сомнения при этом существование нескольких форм анализа, способность к которым представлена по-разному у различных людей. Тем не менее все эти формы имеют между собой и нечто общее, позволяющее говорить об общих закономерностях анализа и синтеза.
Представители факторного значения возражают против понятий анализа и синтеза на том основании, что их можно разложить на отдельные факторы. Это возражение тем более не основательно, что выделенные в качестве основных единиц факторного анализа операции также не являются элементарными, далее не разложимыми. Так, например, операция памяти вовсе не сводится к простому удержанию полученной информации. Запоминание — сложная деятельность, включающая различные действия. То же самое относится к категории оценки.
Определяя место факторного анализа в изучении мышления, следует признать правомерность такого подхода к мыслительной деятельности на данном этапе исследований. Факторный анализ выдвинул новые параметры интеллектуальной деятельности, что позволило более аналитически подойти к ранее сформировавшимся понятиям в этой сфере психологического исследования. Так, например, в исследованиях по мышлению широко применяется понятие косности-гибкости. Факторный анализ показал, что существуют три вида этого явления; в основе каждой разновидности лежат различные операции11. Исследования показали, что люди, обладающие одной формой гибкости, часто не обнаруживают способностей, характеризующих другие ее формы.
Однако в дальнейшем результаты этого подхода к исследованию мышления должны быть объединены с данными, полученными иными методами. Особенно необходимо эти результаты проверить в генетическом плане. Факторный анализ ставит своей задачей лишь констатировать определенные формы деятельности людей в тех или иных условиях. Представители этого направления не ставят вопроса об условиях формирования операций, об этапах их формирования. Не исключена поэтому возможность того, что некоторые из выделенных этим анализом операций могут быть лишь этапами формирования более сложных операций или результатами распространенных в настоящее время, но недостаточно эффективных методов обучения. При соответствующих же способах обучения отпадает необходимость выделять действия с фигурами, символами и семантическими отношениями в качестве отдельных операций и соответственно способностей. Так, советскими психологами показано, что при определенных способах обучения дети уже в I классе легко усваивают алгебру. Иначе говоря, они совершают операции над символическими объектами. Возможно, что перечисленные выше три операции являются генетическими стадиями формирования тех операций, которые вошли в первое измерение параллелепипеда.
Современный феноменологический подход к мышлению.
Большая часть новейших теорий понимает мышление как систему интеллектуальных операций, генетически связанных с практическими действиями; вопрос об изменениях, происходящих в предметном содержании мышления в ходе мыслительной деятельности остается в стороне. Замечания по этому последнему вопросу в ряде работ сделаны лишь мимоходом. Отмечается, например, что по мере решения задач интеллектуальные операции начинают применяться к новым объектам, к новым их сторонам и к. новым отношениям между объектами. Но каковы закономерные изменения предметного содержания мыслительной деятельности, как меняется восприятие и осознавание человеком содержания-задачи в ходе ее решения — эти вопросы не ставятся при операционном исследовании мышления. В этом факте проявляется старый и до сих пор непреодоленный недостаток общепсихологических теорий — отрыв механизмов какой-либо деятельности от ее содержания. Этот недостаток ведет к возрождению феноменологического подхода к мышлению, пытающегося изучить его изменения в восприятии человеком проблемной ситуации, абстрагируясь от деятельности, которая приводит к этим изменениям.
Феноменологический подход к мышлению был характерен в свое время для гештальт-психологии. В настоящее время этот подход представлен микрогенетичеокой школой и теорией голландского психолога ван де Гера12, которые рассматривают мышление лишь как ряд осознаваемых человеком образов, фиксируемых в чертежах, рисунках или словесных описаниях. В отличие от гештальт-психологии современные представители феноменологического направления стараются как-то совместить свои теории с бихевиоризмом. Так, ван де Гер пишет, что в своей работе он попытался соединить американский и европейский подход к мышлению. Сторонники микрогенетического анализа также пытаются вставить свою теорию в рамки бихевиористической формулы «стимул — реакция». Так, Флейвел и Драгенс пишут, что ими изучается та последовательность явлений, которая развертывается в период между презентацией стимула и образованием единичного познавательного ответа (образа восприятия или мысли) на этот стимул13. Представители микроанализа, таким образом, признают, что образы в процессе мышления суть специфические ответы на действующий извне стимул, но отбрасывают вместе с тем деятельность, обусловливающую формирование адекватных образов окружающей среды.
Микрогенетический анализ мышления.
Микрогенетический анализ берет свое начало от разновидности гештальт-теории, защищавшейся Феликсом Крюгером14, представителем лейпцигской школы гештальт-психологии. Однако в отличие от берлинской школы гештальт-психологии Крюгер основное внимание уделял процессу формирования психических явлений. Так, согласно его теории, образ предмета возникает в сознании человека не сразу, но проходит ряд стадий. Эти стадии в обычных условиях не поддаются интроспекции, но могут быть выявлены три помощи специально созданных условий. Ученик Крюгера Зандер15 выделил следующие основные этапы формирования полноценного образа.
Вначале образ представляет собой некоторое диффузное недифференцированное целое. На следующем этапе происходит дифференциация фигуры и фона. Однако содержание и структура фигуры остаются еще аморфными. Затем четче воспринимается контур и начинают различаться отношения элементов внутри фигуры. И, наконец, возникает четкий образ всего предмета.
Флейвел и Драгенс16, пытаясь применить эту теорию микрогенеза восприятия к мышлению, утверждают, что всякий мыслительный процесс проходит сходные этапы. Обобщая ряд исследований, они пишут, что мышление всегда начинается с первичной глобальной схемы, которая затем дифференцируется. В первичной глобальной схеме ведущим ядром является диффузное представление о цели. Это представление приводит к образованию разрозненных ядер мысли. Эти ядра вначале лишь сосуществуют. Часто происходит их сближение по внешним несущественным признакам. По своему содержанию ядра мысли представляют собой некоторые «символы», схематические знаки того, что нужно искать для решения задачи. На последних стадиях решения происходит установление отношений между основными ядрами мыслей. Таков микрогенетический подход к пониманию мышления. В этом подходе существует резкое расхождение между целью и средствами изучения мышления. Задача, которую ставит перед собой микрогенетичеокое направление, действительно, очень важна: в данном случае изучается не конечный результат мышления и его зависимость от тех или иных условий, а тот процесс, который приводит к этому результату. Но с помощью феноменологического метода нельзя решить эту задачу. Как показывает обобщающая работа Флейвеля и Драгенса, феноменология не может дать даже сколько-нибудь полного описания мыслительного процесса, не говоря уже об его объяснении. Приводимые этими авторами наблюдения не являются результатами научного исследования — это зыбкие переживания человека при решении задачи, правильность которых в тех или иных моментах может оспаривать каждый просто на том основании, что они не согласуются с его собственными переживаниями.
Теория ван де Гера.
Радикальным сторонником феноменологического метода в последние годы зарекомендовал себя голландский психолог ван де Гер. Он прямо заявляет, что его подход к мышлению берет свое начало от феноменологии Гуссерля и экзистенционализма Мерло-Понти. Подчеркивая отличие феноменологического подхода от интроспективного, Гер разъясняет, что человек переживает не собственные состояния сознания, но свое «бытие-в-мире». Тем самым Гер стремится преодолеть характерный для интроспективной психологии отрыв мышления от объективной действительности. Но эта попытка основывается на идеалистическом понимании «бытия-в-мире». Это понятие означает у Гера не реальное взаимодействие человека с окружающей ситуацией, а растворение человека и проблемной ситуации в одном феноменальном поле. С точки зрения Гера, весь процесс решения задач является потоком постоянно меняющихся феноменальных ситуаций. Феноменологический анализ должен вскрывать структуру этих феноменальных ситуаций. Основой создания такой феноменальной модели мышления, по мнению Гера, может быть лишь интуиция.
Характерно, однако, что в реальном анализе познавательных процессов Гер то и дело выходит за пределы феноменологического метода. Все свои более или менее значительные выводы Гер делает, опираясь на результаты объективного метода исследования мышления. Феноменальное «бытие-в-мире» при столкновении с реальной проблемой психологии нередко оказывается действительным поведением человека в окружающем мире.
Как и все представители феноменологической теории мышления, Гер к анализу мышления приходит через анализ восприятия. Анализируя восприятие, Гер указывает, что человек всегда воспринимает лишь один аспект объекта. Но этот аспект содержит в себе намеки на другие скрытые, потенциально возможные аспекты объекта. Эти намеки или ссылки позволяют воспринимать объект как нечто целое, обладающее рядом качеств. Для объяснения этого факта Гер пытается эклектически объединить положения Мерло-Понти и достижения современной психологии. В положениях Мерло-Понти говорится, что скрытые от человека в данный момент аспекты объектов являются теми аспектами, которыми объект обращен к другим объектам. «Таким образом, каждый объект является зеркалом любого другого»17, говорит Мерло-Понти. Что это положение может дать для психологического анализа восприятия? Чувствуя бессилие подобного рода выражений, Гер опешит дополнить их, включая в Объяснение анализ реального поведения человека в мире. Скрытые аспекты объектов, пишет справедливо Гер, существуют для нас потому, что они неизменно появляются, если мы повернем объект или обойдем вокруг него. Таким образом, ожидание таких последствий наших действий с предметами обязательно входит как фон в восприятие этих предметов.
Применяя этот анализ к процессу мышления, Гер приходит к заключению, что мыслительная деятельность состоит в постоянном выявлении скрытых, имплицитных аспектов проблемной ситуации по «намекам», содержащимся в сразу воспринимаемом эксплицитном аспекте. Человек, согласно выражению Гера, как бы «развертывает» ситуацию задачи Новые аспекты ситуации не появляются сами собой, говорит Гер. Для этого требуются определенные действия субъекта, превращающие имплицитные аспекты в эксплицитные. Этот вывод Гера интересен и правилен, но получен он в результате отступления от чисто феноменологического подхода к мышлению.
Фактором, определяющим избирательное выявление скрытых аспектов ситуации, является, по мнению Гера, ситуация цели, к которой стремится решающий задачу.
С точки зрения такого понимания мыслительного процесса Гер пытается дать определение проблемной ситуации, которая может быть «развернута» до определенной формы, обозначенной требованием задачи. При этом исходная ситуация не может быть сразу переведена в ситуацию цели — для этого необходимо произвести несколько «развертываний» исходной ситуации. Не имея возможности сразу перевести исходную ситуацию в целевую, человек ставит ряд промежуточных целей и пытается сначала к ним свести первоначальную проблему.
В зависимости от того, откуда начинается процесс развертывания, Гер различает экстраполяционные и интерполяционные задачи. Последние характеризуются ясно определенными исходными данными и четко определенной целью Решение достигается, когда человек находит связь между данными и требованием задачи. Такое решение может достигаться постепенным развертыванием либо условий задачи (прогрессивная интерполяция), либо ее цели (регрессивная интерполяция), либо, наконец, развертыванием и условий и цели — как бы их движением друг к другу. В отличие 6т этого проблемная ситуация, в которой четко определены либо цель, либо условия задачи, решаются при помощи экстраполяции. Классификация задач может быть также дана, исходя не из направления развертывания проблемной ситуации, а из характеристик элементов, образующих задачу — тех намеков, или импликаций, из которых можно вычерпывать новые аспекты ситуации Критерием классификации являются условия, затрудняющие решение задач. Проблемная ситуация, во-первых, может содержать такое большое количество элементов-намеков, что решающий не может охватить и удержать в памяти все импликации, т. е. те потенциальные аспекты, на которые указывают эти намеки — явные аспекты ситуации.
Трудность, во-вторых, может заключаться в том, что решающий не замечает существенной для решения задачи импликации: необходимый потенциальный аспект ситуации не актуализируется. Примерами в этом случае могут служить явления, известные под названием функциональной фиксированности, установки, привычного направления и т. п.
Затруднение, наконец, может вызываться необходимостью переосмыслить всю структуру проблемной ситуации. Эта трудность иллюстрируется примерами из области научных открытий. Так, создание теории относительности стало возможным лишь в результате перестройки системы существовавших до этого физических понятий.
Оценивая анализ Гером мыслительной деятельности, следует оказать, что им верно подмечены определенные характерные черты процесса решения задач человеком. В ходе мышления действительно происходит изменение отражения окружающей ситуации. Последняя рассматривается с различных точек зрения, происходит отражение новых свойств, элементов проблемы. Особо стоит отметить попытку Гера раскрыть внутреннюю детерминацию хода мыслительной деятельности целью, сформулированной в требовании задачи. Выдвигаемое им положение о процессе решения задач как постепенном сближении условий и требований задачи подтверждается исследованиями советских психологов18. Однако анализ Гера в целом очень глобальный, схематичный и односторонний. Из модели Гера выпадает существеннейшая сторона мышления — те операции, те умственные действия, которые и лежат в основе движения мышления. Такая односторонность преодолевается психологами, которые исследуют мышление объективными методами. Сравним, например, работу Гера с исследованием американского психолога Джона19, выводы которого в определенной своей части совпадают с заключением Гера.
Джон разработал методику исследования, которая позволяет в максимальной степени вывести, так сказать, наружу процесс мышления человека. Методика эта заключается в следующем. Перед испытуемым помещается диск, вокруг которого расположены девять лампочек, снабженных кнопками. В середине диска также есть лампочка. Все лампочки связаны друг с другом проводами. Перед испытуемым ставится задача зажечь среднюю лампочку, используя для этого какие-либо из остальных шести лампочек. Непосредственно с ней связаны лишь три лампочки. Задача осложняется тем, что решающий заранее не знает, является ли манипуляция каждой лампочкой необходимой и достаточной для зажигания другой, связанной с ней. Так, в ряде задач цель каждой из них могла быть достигнута лишь при включении двух ламп, непосредственно связанных со средней лампой. Для включения же этих последних также было недостаточно использовать одиночные лампочки. Испытуемым давалась инструкция достигнуть цели наименьшим числом манипуляций. Подобного рода установка удачно моделировала задачи определенного типа.
Результаты этих исследований показали, что решение задач действительно можно представить, как «развертывание» проблемной ситуации, т. е. как выявление все новых ее аспектов. «Ход решения, — пишет Джон, — можно изобразить, как ...серии переформулировок проблемы, каждый раз концентрирующихся на различных аспектах отношений, составляющих задачу20. Суть переформулировок заключается в том, что решающие ставят себе ряд частных задач: происходит замещение основной цели задачи более конкретными целями. Механизм этого замещения таков. Решающие начинают исследовать непосредственные средства достижения цели: они анализируют те отношения, в которые включены лампочки, являющиеся средствами зажигания средней лампы. Испытуемые устанавливают, какие отношения связывают эти средства с целью и какие элементы в свою очередь являются средствами для зажигания трех первых лампочек. Весь процесс, таким образом, действительно можно представить как «развертывание» основной цели задачи.
В отличие от Гера Джон большое внимание уделяет действиям испытуемых в процессе решения задач. Эти действия, по мнению Джона, представляют собой операции анализа и синтеза. С этой точки зрения, процесс решения задач представляет собой чередующиеся этапы анализа и синтеза. Исследование взаимодействия анализа и синтеза приводит Джона к ряду любопытных выводов. Так, он отмечает, что, как правило, переход к синтезу происходит преждевременно, и человек возвращается к дополнительному анализу. Часто исследуемые приходят к решению задачи, не проделав полностью необходимый анализ. В этом случае отмечается значительная трудность в повторении решения задачи, которая включает ряд ненужных манипуляций.
Геру удается констатировать лишь некоторые результаты мыслительной деятельности в процессе решения задач, но он не может объяснить, как достигаются эти результаты. Решая задачу, человек действительно как бы «развертывает» то, что дано в условиях и требованиях задачи. Но в чем именно состоит это «развертывание», каков состав этого процесса, остается неизвестным при феноменологическом анализе. В отличие от этого использование методики, дающей возможность рассматривать хотя бы часть производимых человеком мыслительных действий, позволяет восстановить процесс решения задачи и показать, путем каких операций достигается человеком восприятие и понимание новых аспектов проблемной ситуации. Это — операции последовательного анализа элементов задачи, рассмотрение их в разных отношениях друг с другом, переход от изучения более доступных к менее доступным. Этот анализ приводит к тому, что вся структура задачи принимает иной вид, нежели в начале решения: устанавливаются отношения между ранее не связанными элементами. Такого рода синтез все более и более расширяется и углубляется до тех пор, пока не выявляются все отношения, необходимые для решения задачи. Исследования, подобные работе Джона, отчетливо показывают, что «вычерпывание» новых импликаций, скрытых аспектов задачи, феноменологически переживаемое как появляющееся внезапно и причинно как будто не связанное с ранее осознававшимся этапом решения, в действительности является результатом активной поисково-анализирующей деятельности человека.
Работы, пытающиеся раскрыть мыслительную деятельность человека, основное внимание уделяют анализу ее отдельных операций, оставляя в стороне как подразумеваемое, но явно не фигурирующее в теории, образно-предметное содержание мышления — схемы, планы, представления цели, — которые и регулируют собственно умственную деятельность. А именно это содержание чаще всего осознается человеком. Оно-то становится объектом исследования феноменологов. В настоящее время феноменологическое направление занимает очень незначительное место в исследовании мышления. Его представители пытаются вобрать в свою теорию выводы и результаты экспериментов необихевиористического направления. Но до тех пор, пока образно-наглядное содержание мышления не будет включено в исследования познавательно-операционного направления, будет существовать почва для появления феноменологических работ.

Глава Х. Проблема мышления в работах по кибернетике.
С проблемой мышления кибернетика сталкивается неминуемо, так как никакое рассмотрение общих вопросов управления, контроля, передачи и переработки информации в живых организмах, в обществе и в неорганических системах не может быть полным, если оно не включает рассмотрения специфических и общих черт, которые характеризуют эти процессы в такой специальной области, как мышление человека. Кибернетика как самостоятельная дисциплина выделяет в мышлении особую сторону: информационный аспект и аспект управления. Результаты исследований в этой области представляют большой интерес. Для психологии мышления, обогащая ее новыми знаниями, позволяя ей по-новому увидеть свой объект, новые его стороны, новые связи.
Кибернетиками проведена большая работа и в области, смежной с психологией мышления. Их интересовал вопрос: возможно ли и каким образом создание кибернетических систем, способных выполнять деятельность, требующую мышления?
В этой области работают и психологи и кибернетики. Создатель «перцептрона» Розенблат (по образованию психолог) пришел в кибернетику через практическую работу в области психологии. Многие американские и английские психологи разрабатывают близкие к данной области вопросы применения теории информации в психологии (например, Дж. А. Миллер). Для кибернетики большое значение имеют капитальные работы по психологии мышления Пиаже, Вертгеймера, Дункера, Бартлетта. Однако эпоху в разработке отмеченных вопросов составляют именно работы кибернетического, технического уклона (например, работы Винера, Шеннона, фон Неймана, Эшби, а также Маккалока, Маккея, Маккарти, Минского, Селфриджа, Ньюэлла, Шоу и Саймона с сотрудниками и др.). Известны также специальные устройства, разработанные кибернетикой: «Логик-теоретик» и «Универсальный решатель проблем» Ньюэлла, Шоу и Саймона, система Advice Taker Маккарти, Пандемониум Селфриджа, перцептроны типа Марк, схема «Усилителя мыслительных способностей» Эшби и т. д.
Кибернетические исследования позволяют наметить три крупные группы вопросов: во-первых, принципиальные философские и теоретические позиции кибернетиков, затрагивающих в своих работах проблему мышления, во-вторых, подход кибернетиков к мышлению, их связь в трактовке мышления с существующими за рубежом психологическими подходами к мышлению. И, наконец, в результате такого рассмотрения можно выявить основные пути практической работы кибернетиков в интересующей нас области. Важное место занимает исследование типов моделирования мышления, особенно моделирование задач и деятельности человека при решении мыслительных задач и моделирование функциональное. С этими направлениями связаны работы по формализации приемов мышления и по созданию формальной теории мышления. Определенный интерес для психологии мышления представляют некоторые эпистемологические проблемы кибернетики.
* * *
Термины «мышление» и «интеллект» очень широко используются в кибернетике. Хотя все авторы сходятся на том, что необходимо использовать понятие «мышление» как психологическую категорию, однако многие из них по-разному понимают и само мышление и цели, ради которых кибернетика привлекает это понятие. Различны и общие подходы к проблеме мышления.
Первое, с чем сталкивается читатель, это чрезвычайная расплывчатость области, которую некоторые авторы (например, М. Минский1) обозначают как область искусственного интеллекта (artificial intelligence). В этом случае не дается какого-либо специального определения мышления, а просто перечисляются разделы, которые могут быть включены в более широкий отдел кибернетики, занимающийся в общем моделированием мышления: изучение процессов решения задач, создание модели поиска решения; статистические оценки поисковой деятельности; применение теории игр; использование дополнительных целей; анализ приемов решения задач человеком; определение влияния на процесс поиска решения различных приемов предыдущего обучения, и т. д.
Очевидно, что при таком подходе фактически не ставится вопрос об определении понятия мышления. Мышление как психологическая категория не дифференцируется от других психологических категорий. Термин «мышление» используется как собирательное понятие для обозначения всей психической деятельности человека, но при этом применяется как психологический термин, а не как философская, например, категория. Обобщенное использование термина «мышление» часто можно наблюдать в работах кибернетиков.
Однако следует отличить такое неправомерное расширение и неточное использование термина «мышление» от заведомо ненаучного, рекламного использования его в некоторых сугубо популярных работах, в которых по большей части дебатируется «философский» вопрос: «может ли машина мыслить»2, постановка которого именно в такой форме приписывается видному математику Алану Тьюрингу, имеющему большие заслуги перед кибернетикой. Однако часто забывают, что первоначальная публикация его интересной работы в этой области на страницах английского журнала «Mind» была озаглавлена: «Вычислительная машина и интеллект»; при повторном издании для более широкого круга читателей в США ей было дано заглавие, привлекшее читателей, интересующихся данной областью3.
Из большого числа авторов, затрагивающих вопросы соотношения мышления и кибернетических систем, лишь немногие уделяют внимание специальной разработке самых общих вопросов, в частности вопросов о подходе к мышлению. Сталкиваясь с необходимостью опираться в своей работе на научно обоснованное определение понятия мышления как психологической категории, зарубежные кибернетики обращаются к принятым за рубежом психологическим теориям мышления, но при этом им приходится выбирать между Сциллой и Харибдой: либо феноменологический подход к мышлению, и тогда — интроспекция, подход к мышлению как явлению феноменального поля сознания, либо бихевиористический подход к мышлению, сведение мышления к набору механических навыков, связанных с осуществлением «интеллектуального» поведения, т. е. подход к мышлению как к явлению феноменального поля внешнего поведения.
Не желая примыкать ни к интроспекционистской, ни к бихевиористической точкам зрения на мышление, некоторые кибернетики пытаются по-своему определить мышление, с разных сторон осветить объект исследования. Обычно для этого привлекают соображения скорее общежитейские, чем научно обоснованные. Такой подход к мышлению через различные определения понятия и предмета исследования можно назвать топическим. Другие авторы создают искусственные определения мышления, опирающиеся на объективный критерий, который, однако, часто бывает существенным лишь для данного частного исследования. Отдельные представители кибернетики склонны для раскрытия определения мышления привлекать понятия и положения объективистские по своей природе. Наконец, в работах некоторых кибернетиков приводятся соображения, которые могут быть рассмотрены как элементы особого подхода к мышлению: часто мышление как таковое исчезает, и остается лишь предполагаемая деятельность внемирового субъекта.
Крайне субъективистские позиции в вопросе об общих философских подходах к мышлению занимает, например, Б. Барлоу4, доказывающий с помощью старых аргументов, что кибернетические машины (по крайней мере, существующие и те, которые могут быть созданы в ближайшее время) не могут сами хранить или предъявлять данные наиболее экономным образом. В этой связи упоминаются «Анализ ощущений» Э. Маха и «Грамматика науки» К. Пирсона, где принцип экономии мышления и экономной формы описания научных наблюдений выступает как сущность интеллектуальной деятельности. Барлоу считает, что программирование задач, аналогичных выдвинутым Махом и Пирсоном, больше прольет свет на природу интеллекта, чем программирование навыков решения проблем. Барлоу прав в решении вопроса о том, что моделирование мышления нельзя представить как передачу машине механических приемов работы человека при решении задачи, т. е. моделирование навыков, но, ставя вопрос в плане не психологическом, а общетеоретическом, Барлоу разрывает и противопоставляет «внутреннюю сущность» мышления и внешнюю форму его реализации. Что же такое мышление в психологическом плане? Барлоу не ставит этого вопроса, он пытается найти (все равно где и каким образом) критерий для отличия мышления от механических операций. И здесь уже очевидно дело мировоззрения — он обращается к махистам. При таком подходе у Барлоу нет и не может быть четкого критерия отличия мышления от механических операций, его осуществляющих.
Вопрос о критерии, с помощью которого мы могли бы отличить мышление от других видов психической деятельности, мыслительные действия от навыков, чрезвычайно интересует и представителей кибернетики, использующих топическое определение мышления (например, М. Минского)5.
Мы часто находим, пишет Минский, что какая-либо деятельность, которая кажется со стороны высокоинтеллектуальной, становится менее впечатляющей, когда мы постигаем прием ее осуществления. Минский мучительно ищет такой точки зрения, которая позволила бы с помощью обычных житейских приемов выявить интеллектуальное поведение. Итог рассуждений Минского горек. Суждение об интеллекте, говорит Минский, это скорее наша рефлексия того, что мы понимаем и как мы представляем себе данное поведение, а не то, что мы или машина действительно совершаем. Значит, интеллект, мышление — это по сути дела призрак, иллюзия.
Итак, не имея четкого критерия интеллектуальной, мыслительной деятельности, оперируя житейскими наблюдениями и в конечном счете доверяя лишь своему самонаблюдению в духе интроспекции, кибернетики оказываются в безвыходном положении. Чтобы избежать чисто феноменологического или чисто бихевиористического подхода, им приходится определять интеллект как такое явление, за которым скрывается постоянно ускользающая от нас сущность, а она явно не представляет собой «мышления». Отсюда те неясные намеки, столь типичные для кибернетиков, что при воссоздании в машине механического набора навыков, внешне выражающих интеллектуальное поведение, может быть, что-то напоминающее феномен мышления и появится в машине.
Теоретическую и практическую несостоятельность необъективного подхода к определению мышления осознал А. Тьюринг, когда ввел свой (пусть очень искусственный и явно неудовлетворительный) критерий мышления—эффективность машины при «игре в имитацию»6. Приводя положение о том, что ни один механизм не может чувствовать и располагать именно «рефлексией» своей деятельности и потому не может обладать интеллектом, Тьюринг пишет, что это положение уничтожает его критерий, отрицает его (т. е. критерий, конечно, искусственный, частный, но объективный, критерий, который может быть использован наблюдателем, находящимся «снаружи» по отношению к системе). «Согласно самой крайней форме этого взгляда (т. е. взгляда на сознание как на «рефлексию» внутренней деятельности. — М.Б.), единственный способ, с помощью которого можно удостовериться в том, что машина может мыслить, состоит в том, чтобы стать машиной и осознавать процесс собственного мышления. Свои переживания можно было бы потом описать другим, но, конечно, подобное сообщение никого бы не удовлетворило. Точно так же, если следовать этому взгляду, то окажется, что единственный способ убедиться в том, что данный человек действительно мыслит, состоит в том, чтобы стать именно этим человеком. Фактически эта точка зрения является солипсистской. Быть может, подобные воззрения весьма логичны, но если исходить из них, то обмен идеями становится весьма затруднительным»7.
Яснее выразиться трудно. Философские позиции и теоретические подходы намечены здесь совершенно четко.
Тьюрингу понадобилось выработать свой собственный критерий для опознания процессов мышления, что весьма симптоматично. Это показывает прежде всего, что зарубежная психология не может выработать научно достоверные и убедительные выводы относительно природы мышления и сущности его, показывает, что нет единого, признанного всеми психологами взгляда на сущность мышления. Некоторых кибернетиков смущают и конкретные вопросы, ответ на которые должна дать психология мышления. Минский указывает, например, что нельзя в настоящее время окончательно решить, можно ли полностью промоделировать мышление человека, так как понятие «мышление» раскрывается по-разному.
Вопрос об относительности значения понятия «мышление» чрезвычайно важен и для психологии и для кибернетики, но он лишь проскальзывает в работах современных ученых.
Именно как противовес вопроса об относительности понятия «мышление» выступает вопрос о постоянной, неизменной сущности явления мышления, который не формулируется кибернетиками буквально, но проскальзывает в некоторых работах. Логика становления этого вопроса в работах зарубежных кибернетиков такова. Машина, кибернетическая система обладает большими возможностями, чем мы можем представить себе на основании знакомства с ее структурой и работой. Мы, люди, возможно, не в состоянии отметить и опознать «мышление», осуществляемое машиной, так как наши суждения об интеллекте другого субъекта часто бывают неполноценными, во всяком случае они относительны, они зависят, в частности, от наших знаний о природе мышления. Поведение машины объясняется, описывается в терминах прошлых состояний, внешних условий и причинных или вероятностных отношений между ними. Если мы наблюдаем какую-то непредвиденную форму интеллектуального поведения, то наше удивление и неподготовленность к возможному появлению этой формы объясняется тем, что мы плохо осуществляем требуемые вычисления. Если бы вместо нас о «мышлении» машины, да и о мышлении человека, судил субъект, обладающий абсолютными способностями вычисления, то вопрос о мышлении не вставал бы так, как сейчас. Это совершенное существо подобно «демону» Максвелла8 (оказавшемуся необходимым кибернетике и теории информации при решении некоторых специфических вопросов именно этих дисциплин); оно в принципе «все знает» и может судить не на основании относительных знаний, а на основании абсолютного знания о процессах, протекающих в мире. Если бы деятельность машины или человека определялась этим существом, то категория «мышления» была бы, возможно, излишней, так как все можно было бы описать в терминах определенных связей между предыдущими и последующими состояниями.
Мы видим, что при таком решении вопроса об относительности наших суждений о мышлении попросту исчезает сама категория «мышление».
Согласно такому подходу, оказывается, что введение термина «мышление» всего лишь маскировка нашего незнания подлинных процессов, протекающих в мире, обозначение степени нашего незнания. Этот взгляд прямо не развивается с должной последовательностью никем из кибернетиков, но он полностью отвечает общему духу работ в смежных областях, например, хорошо согласуется с теорией «демона», рассматриваемой Бриллюэном9 и Винером10.
Таковы распространенные подходы зарубежных кибернетиков к мышлению, взятому в психологическом аспекте. Мы видим, что в этой области имеется целый комплекс вопросов, волнующих кибернетиков, так как именно от того или иного решения их зависит направление практической работы по моделированию мышления. Очевидно, что научно решить эти вопросы можно лишь с диалектико-материалистических позиций.
А.Н. Колмогоров11 отмечает, что фактически до настоящего времени была известна только одна форма мышления — мышление человека (а также и элементарное мышление животных), т. е. одна форма, один способ проявления мышления в окружающем нас реальном мире у живых существ.
Поскольку все мы до последнего времени всегда имели дело с единственным феноменом мышления — человеческим, то и описание мышления психологами, которым пользовались и в других областях знания, было описанием конкретных свойств и особенностей человеческого мышления. Именно поэтому понятие «мышление», которым пользуется психология как наука о психической деятельности человека, не может не быть одноплановым. Для описания явлений реального мира раньше не требовалось вычленения в феномене мышления «человеческого» плана и плана более общего.
Понятием мышления, взятым из системы психологических понятий, пользуется кибернетика. Однако сфера правильного использования психологического понятия в области кибернетики должна быть ограничена.
Понятие «мышление» как психологическая категория может быть адекватно использовано в кибернетике лишь в работах того направления, которое занято моделированием приемов, операций, методов и функций человеческого мышления.
Развитие кибернетики требует более общего понятия мышления, чтобы мышление человека можно было рассматривать и в новом, более общем плане. В разработке такого понятия заинтересована и психология мышления. Возможно, что такая постановка вопроса — основная заслуга кибернетики в развитии теории мышления, и значение нового подхода для психологии выявится лишь в дальнейшем, когда под этим углом зрения смогут быть пересмотрены и другие психологические понятия. Однако в настоящее время такое более общее понятие мышления не образовано, имеются лишь наметки нового подхода. А.Н. Колмогоров (в упомянутом выше докладе) считает, что новое понятие должно быть функциональным по своей природе. Работа в этом направлении — дело будущего. Кибернетика привлекает категорию мышления и обращается к феномену человеческого мышления в прикладной, как уже отмечалось выше, области. При моделировании (техническом с помощью создания технических систем и устройств, и математическом — в форме расчетов, программ, формул и т. д.) феномена мышления человека кибернетика идет двумя путями.
Во-первых, изучается деятельность человека при решении задач, выявляются специфические приемы, операции, процесс решения расчленяется на определенную последовательность действий. Описав процесс мышления в терминах формальнологических систем, в формальных категориях, мы должны прийти к формализации приемов мышления, к составлению программ деятельности при решении задачи.
Во-вторых, кибернетиками из каких-либо физических компонентов создаются структуры, системы, достигающие в процессе их функционирования результата, для получения которого (или аналогичного ему) человек использует свою способность мыслить. Такие системы должны быть в состоянии выдавать решение задачи, для которого человек использует иные, допустим, неизвестные нам приемы мышления. В случае особого типа задач, требующих творческого мышления со стороны человека, машины должны быть в состоянии выдавать решение, которое нельзя получить путем обычного логического вывода в соответствии с обычной программой, на основании имеющихся первоначально данных.
При этом подходе возможно моделирование каких-то элементов деятельности (может быть, на молекулярном уровне) или каких-то сторон структуры нервной ткани и т. д.
Хотя отмеченные пути моделирования мышления человека различны, однако нет никаких оснований предполагать, что они могут стать путями формирования собственно «искусственного интеллекта» т. е. определенной формы психического отражения в материальной системе, отличной от человека. То, о чем говорит А.Н. Колмогоров, нельзя рассматривать как моделирование человеческого мышления. Этот вопрос требует специального исследования. Здесь же отметим возможность создания систем, способных решать задачи, вообще недоступные человеку, но которые мы должны будем определить как мыслительные. В какой-то степени к этому подходит Эшби12, когда он рассматривает вопрос об «усилителе мыслительных способностей человека».
Моделирование мышления и формализация теории мышления.
Для кибернетики типичен такой подход к объяснению какого-либо явления, когда оно рассматривается как неизбежный результат действий и взаимодействий точно определенных механизмов, причем последние представляются как более простые, нежели само объясняемое явление13. В работах того направления кибернетики, которое получило у нас известность как нейрокибернетика14 (т. е. изучение характерных структурных особенностей нервной системы человека, закономерностей функционирования мозга в процессе решения сложных задач, моделирования мозга), элементарными процессами, механизмами интеллектуального поведения объявляются определенные физиологические процессы в центральной нервной системе. Именно в недрах этого направления работ зародилось и оформилось как самостоятельное пограничное направление моделирование мыслительной деятельности.
Первоначально моделирование интеллектуальной деятельности не выступало как самостоятельное направление, а было включено в моделирование поведения живых организмов в лабиринте. Среди работ этого цикла (У.Р. Эшби15, Грея Уолтера16 и др.) особый интерес представляют для нас модели К. Шеннона17 и то направление моделирования деятельности живых организмов, которое связано с созданием класса моделей, обозначаемых как «играющие машины». Именно при работе в этой области кибернетики начинали сознавать необходимость уделять внимание психическим свойствам живых организмов и, в частности, мышлению. Однако при моделировании поведения живых организмов подход к интеллектуальной деятельности был в целом сугубо бихевиористический. Собственно, от бихевиоризма был взят термин «решение задачи» (problem solving), которое понималось как результативное поведение в проблемной ситуации. Поведение в лабиринте надолго остается основной моделью деятельности при решении задач, в том числе мыслительных. Именно в этой связи возникает подход к решению задачи как перебору всех возможных вариантов ее решения.
Переход к анализу реального хода решения задачи, изучение процессов, обеспечивающих избирательность деятельности человека, поиск приемов сокращения числа проб, сравнительное изучение деятельности человека и математической модели решения—эти исследования шли рука об руку с отходом кибернетиков от теории «черного ящика» и переходом к содержательному анализу мыслительной деятельности.
Программирование мыслительной деятельности не может совпадать с программированием работы устройства, копирующего мозг человека. Алгоритм работы мозга и алгоритм работы человека при решении мыслительной задачи, конечно, разные явления18. Однако нейрокибернетика, безусловно, представляет собой шаг вперед по пути научного объяснения мыслительной деятельности человека. Исследования в этой области подвели кибернетиков вплотную к работе и в области программирования. Тем самым было положено начало отходу кибернетиков от чисто бихевиористского понимания мыслительной деятельности человека.
Ядром всех работ в области программирования мыслительной деятельности человека является вопрос о возможности полной формализации мыслительной деятельности.
Требовалось вычислить все существенные операции решения задач разного типа, выяснить точную последовательность этих операций при различных способах решения. Предполагалось, что, записав полученные данные в виде программы, можно имитировать при помощи электронной счетно-вычислительной машины реальный ход мышления человека.
О целесообразности исследования мыслительной деятельности человека с целью выявления оптимальных способов решения задач свидетельствуют результаты работ по созданию программ мыслительной деятельности. В этом отношении значительный интерес представляют исследования, произведенные группой американских ученых — Ньюэллом, Шоу, Саймоном19.
Работа, направленная на формализацию некоторых приемов и элементов деятельности человека при решении задач, связана с другим важным вопросом, который поднимают представители этого направления. Может ли быть создана формальная теория мышления, которая могла бы быть распространена и на область творческого мышления? Вот вопрос, от решения которого зависит и то, какое место займет теория программирования в кибернетике, и то, какой вклад кибернетики могут внести в развитие психологической теории. Основное значение кибернетических работ данного цикла для психологии состоит в том, что именно в них впервые с необходимостью ставится вопрос о создании дедуктивной психологической теории. Хотя некоторые зарубежные психологи (например, американский психолог Халл) вопрос о возможности построения дедуктивной психологии поднимали и раньше, но именно кибернетики поставили этот вопрос во главу угла и именно здесь от его решения зависит практика моделирования и создания технических кибернетических систем. Это положение было достаточно четко сформулировано Ньюэллом, Шоу, Саймоном и другими представителями данного направления, стремящимися создать формальную теорию мышления. Основные положения этого направления следующие.
Прежде всего мышление расчленяется на творческое мышление и «решение задач». Затем создается формальная теория решения задач. Выясняется возможность распространения этой теории на творческое мышление. Если буквальное перенесение невозможно, предпринимаются допустимые с точки зрения этой теории преобразования как самой теории, так и описания процессов творческого мышления. Затем опять делается попытка включить процессы творческого мышления в группу процессов, для которых действительна формальная теория решения задач.
В соответствии с принятой схематизацией исследователи занимаются, во-первых, формализацией приемов решения задач и, во-вторых, составлением эвристических программ, имитирующих процессы творческого мышления. В настоящее время, поскольку кибернетики заинтересованы в моделировании сложной, творческой деятельности, оба раздела выступают как этапы единой работы. Однако различие этих программ существенно. Если рассматривать задачу, которую необходимо разрешить, как вход системы, а решение как выход, то программы решения задачи можно оценить с точки зрения того, как связаны вход и выход системы, насколько гарантировано получение правильного решения при работе системы по данной программе (М. Минский). При этом подходе можно выделить два класса программ: программы, которые гарантируют получение решения на выходе системы, и программы, которые могут обеспечить решение, но не с такой степенью необходимости, как первые. Точнее, в отношении программы второго класса нельзя заранее с уверенностью сказать, что решение будет получено, или, наоборот, не будет получено. Первый класс программ определяют как алгоритмический, второй — как эвристический.
В работах по формализации мыслительной деятельности следует выделить два аспекта: практический (составление программ конкретных кибернетических систем) и теоретический (выработка положений формальной теории мышления).
В настоящее время составляются лишь частные программы. Они обеспечивают решение задач лишь определенного типа, например, задач символической логики, алгебраических уравнений, некоторых задач в области тригонометрии. Хотя они включают ряд правил и методов, общих для решения самых различных задач, однако для разработки точных программ или вариаций единой программы для задач разного типа требуется еще огромная работа.
Теория решения задач, которая создается на основании изучения и создания действующих кибернетических систем, предполагает выработку некоторых общих понятий. Таким понятием является прежде всего понятие «задача» (problem). Задача, требующая решения, представляется условно как лабиринт, и тогда ее решение рассматривается как поиск пути через лабиринт. Более поздняя абстракция, использованная Ньюэллом, Шоу и Саймоном20, представляет задачу как группу элементов (Р), причем требуется найти члена подгруппы (S), если Р имеет определенные свойства. Эта абстракция может быть использована в ряде задач. Простейший и наиболее яркий пример — поиск комбинации цифр на замке сейфа. В этом случае Р — все возможные комбинации цифр, а S — те частные комбинации, при которых сейф открывается (обычно изготовляются сейфы, в которых .S включает одну комбинацию).
Решение проблемы возможно и путем моментального опознания члена S как необходимого решения, и путем длительной выработки различных комбинаций элементов группы Р и постепенной проверки их с целью установить, относятся ли они к группе S.
Этот подход, на первый взгляд, вырастает из бихевиористской теории «проб и ошибок», однако сами авторы подчеркивают, что они пришли к нему на основании анализа работы схемы. Конечно, теория «проб и ошибок» не могла не повлиять на формирование рабочей гипотезы, принятой данным направлением, и на общий подход к процессам решения. Но, с другой стороны, то, что было слабостью метода «проб и ошибок», примененного к условиям работы человека, в какой-то степени стало положительной чертой кибернетических работ. По отношению к человеку теория «проб и ошибок» представляется большим упрощением и абстракцией. По отношению же к технической системе, созданной именно с целью имитировать какую-то частичную функцию человека, какую-то абстрагированную способность (например, способность наводить путь в лабиринте), использование этой теории правомерно.
Вопрос о соотношении работы кибернетических машин и творческого мышления человека, о моделировании творческого мышления, по мнению многих авторов, является одним из самых острых вопросов в рассматриваемой области.
Игнорируя определение психических процессов как естественных, некоторые зарубежные кибернетики прямо переносят понятия «творческие процессы» и «механизмы психических процессов» в систему кибернетических понятий. При этом возникает дилемма: либо творческое мышление имеет механизмы, однотипные с механизмами, рассматриваемыми в кибернетике, либо оно — «божий дар», и механизировать его невозможно. Некоторые кибернетики (например Минский, Маккарти) считают, что понятия «творческий» и «механизм процесса» несовместимы. Очевидно, что при этом описательный психологический термин «творческий» рассматривается как термин операционный, прямо указывающий на механизм осуществления процесса. Этот-то механизм кибернетики и не считают возможным имитировать. В результате появляется необходимость пересмотра понятий. В частности, многие кибернетики предпочитают говорить не о творческой деятельности, а об эвристической, или оговариваются, что их область — «искусственное мышление» и что они не изучают мышление человека, и т. д. На это другие кибернетики21 весьма резонно замечают, что процесс творчества ничуть не проясняется от того, что мы связываем его с машиной.
В математической теории аналог явлению творчества кибернетики находят в необходимости (согласно теореме Геделя) перехода от одной замкнутой системы понятий, логической системы, к другой, более широкой, позволяющей решать вопросы, возникающие в первой и не решаемые в этой системе. Такое расширение системы и связывание в новую систему, в целостное образование ранее разрозненных единиц признается и современной психологической теорией как имеющее отношение к творческому мышлению. Следовательно, эта начальная позиция приемлема для установления контакта психологии мышления и кибернетики.
Очевидно, что психологические исследования, вскрывающие подлинные механизмы творческого мышления, их своеобразие, выявляющие операционные структуры творческой деятельности человека, как и работы, в которых дается анализ и систематизация операций и приемов этой деятельности, весьма актуальны и имеют большое значение для развития моделирования творческого мышления человека.
Среди зарубежных кибернетиков непререкаемым авторитетом в вопросах эвристики является Пойя22. Пойя определяет цель эвристики как исследование методов и правил осуществления открытия, изобретения. Эпитет «эвристический» Пойя определяет как «служащий для открытия» (service to discover). В силу уже отмеченной выше неудовлетворенности многих кибернетиков термином «творческий», термин «эвристический», как более соответствующий операционному подходу к процессам, получил широкое распространение23.
При составлении эвристических программ кибернетики используют в основном приемы и методы, описываемые и выявляемые психологами. Поскольку есть возможность описать работу человека, использующего те или иные методы решения задачи, как последовательность сменяющих друг друга операций, постольку есть возможность составить в этой области программу для кибернетической системы. Конечно, такая программа не будет еще сама по себе эвристической, но она может быть элементом, подпрограммой более сложной эвристической программы.
При работе в этом направлении кибернетики исходят из предположения, что есть возможность любой сложный вид деятельности представить как интеграцию более простых операций. В частности творческое мышление рассматривается как деятельность, разложимая, по сути дела, на простые элеметы: нетворческие операции, обычные приемы и методы решения задач. В этой связи использование некоторых данных психологических исследований, слишком схематичных и недостаточных в рамках психологической теории, оправданно и может быть эффективно в рамках работы по моделированию процессов мышления.
Возможно, что со временем многие данные современной психологии мышления будут более адекватны кибернетическим системам, моделирующим мышление, чем самому процессу мышления, который в свете новых психологических данных предстанет как более сложный. Конечно, это не означает, что возможно полное сведение такого сложного явления, как творческое мышление, к сумме более простых явлений и навыков, хотя некоторые кибернетики и не замечают опасности соскользнуть на механистическую точку зрения.
Эвристические программы могут выступать как элементы сложных программ решения задач, например, в универсальных кибернетических устройствах. Поскольку эти системы в целом работают по алгоритмическим программам, то имеет смысл рассматривать составление этих программ как попытку найти алгоритм, пусть несовершенный, для решения задачи, для которой нет и не может быть «обычного» алгоритма. В этом плане работы по составлению эвристических программ представляют интерес для кибернетики и теории автоматов. С другой стороны, анализ и систематизация приемов, методов, которые могут быть использованы при эвристическом решении задачи человеком, как и частные вопросы, которые возникают в этой области (например, вопрос о модели решения), представляют интерес для психологии24.
Задача, требующая эвристического решения, остается задачей, и эвристическую деятельность можно рассматривать как тип более общего вида деятельности — решения задач (problem-solving). Некоторые методы решения задач, традиционные для бихевиористического подхода, привлекают внимание кибернетиков и используются в разрабатываемых программах. Следует признать, что эти программы являются приближениями сравнительно низкого порядка к деятельности человека. Поэтому использование схематических приемов решения, отражающих лишь какую-то сторону деятельности человека, на начальном этапе разработки эвристических программ может иметь место.
Многие авторы, например, Шеннон, Ньюэлл, Бернстайн, Минский, отмечают, что универсальным методом решения задачи, который может быть использован и в эвристических программах, является метод поиска и опробования возможных решений, ходов.
В рамках эвристических программ отмеченные методы могут быть полезны в том случае, если будет разумно ограничено число проб. При таком методе потенциально возможные ходы (пробы) представляются наподобие ветвей дерева — эвристическое решение возникает в результате выбора наиболее «правдоподобных» ходов25. Программы, основанные на определении «правдоподобного» хода, используются в машинах для игры в шахматы, хотя и здесь выбор такого хода скорее только предполагается, чем происходит реально.
Определение правдоподобия того или иного хода (пробы) осуществляется лишь узкоспециализированным устройством и, очевидно, не может исходить от универсального устройства. С этой точки зрения саму специализацию системы можно рассматривать как шаг в направлении создания условий, благоприятных для осуществления выбора по правдоподобию.
Выявление элементов эвристических программ приводит нас к вопросу о сложности деятельности при решении человеком творческих задач. Эта сложность, в частности, проявляется в том, что необходима большая группа функций и способностей, прямо не определяемых как мыслительные, но лежащих в основе такой деятельности. При моделировании мышления человека кибернетики сталкиваются с необходимостью предварительно овладеть моделированием различных способностей человека и различных видов его деятельности, обслуживающих деятельность мыслительную. Так, перед кибернетиками как самостоятельная задача выступает необходимость специально рассматривать те способности и виды человеческой деятельности, от которых в психологических исследованиях по проблемам мышления и творческого мышления мы, наоборот, вынуждены абстрагироваться, рассматривая их как естественные условия, как общие условия, а не как экспериментальные переменные.
Подчас анализ таких вспомогательных способностей перерастает в самостоятельную область исследования. Такова проблема моделирования деятельности по опознаванию образов (в частности, проблема «образного мышления»). В рамках работы по составлению эвристических программ проблема опознавания образов машиной выступает перед нами всякий раз, когда мы говорим, что любой ход (проба) устраняет какой-то класс возможных решений, что каждый метод решения применим лишь к определенному классу задач, что необходимы методы опознания задачи и отнесения ее к определенному типу эвристических задач и т. д. Очевидно, что разработка таких специализированных программ и систем (устройств типа «перцептрон») косвенно способствует и разработке эффективных эвристических программ.
Элементами эвристических программ, несомненно, могли бы и должны были бы стать формализованные приемы неосознаваемой деятельности человека в процессе решения задачи. Эти процессы все больше привлекают внимание кибернетиков. А.Н. Колмогоров прямо указывал на необходимость изучать в сфере кибернетики эти процессы, как имеющие прямое отношение к творческой деятельности и главным образом к оценке, выбору, отсеву потенциально возможных ходов. Однако к такого рода изучению в области кибернетики пока не приступили.
Чрезвычайный интерес представляет для кибернетиков проблема перевода неосознаваемой деятельности на новый, сознательный уровень. Однако кибернетики говорят об этом очень неясно, вскользь. Очевидно, что эта область прямо зависит от эффективности специальных психологических исследований; данных самонаблюдения здесь далеко не достаточно.
Очень важными элементами эвристических программ должны стать формализованные приемы и методы оперирования, классификации, оценки, отбора, отработки навыков, приемов, операций, методов, элементов решений частичных задач, которые накапливаются в ходе решения задачи. Это самостоятельная группа методов, и моделирование их — самостоятельная проблема. Следует отметить, что эти методы связаны с организацией деятельности самого субъекта, с изменением его деятельности. Такое изменение и деятельности и самого субъекта — необходимое условие творческого решения задачи. Но кибернетики уделяют этому вопросу недостаточное внимание.
Разработка программ, в которых используется эвристический подход, включает в себя широкую область деятельности человека. В эту область входят работы по изучению процессов решения задач в символической логике и математике, вопросов, возникающих в промышленности, при лабораторных исследованиях, в шахматной игре. Большинство из этих программ, подобно приведенным здесь, более или менее точно отражают полученные из опыта представления о характере процесса решения задач человеком.
Из этого, однако, не следует, что во всех случаях при построении систем, способных решать задачи, имеет смысл пытаться копировать человеческий интеллект. С одной стороны, это нецелесообразно потому, что далеко не все закономерности и механизмы человеческого мышления известны; с другой — из-за сложности и дороговизны копирования некоторых форм умственной деятельности. Наконец, в отношении некоторых мыслительных процессов в кибернетике отсутствует способ формализации и программирования. Поэтому в кибернетике наметился и другой путь моделирования человеческого мышления.
Функциональное моделирование и эпистемологические проблемы.
Наряду с моделированием приемов работы человека при решении мыслительных задач и операций, навыков решения существует моделирование функциональное.
В работах этого направления реальный процесс мышления человека рассматривается не со стороны конкретных мыслительных действий, его осуществляющих, не со стороны приемов, операций мыслительной деятельности, а со стороны функциональной.
Кибернетиков интересуют функции мышления, связанные с своеобразными процессами получения, переработки и выдачи информации, и особенно процессами создания информации. Человек рассматривается не только как «приемник» и «канал» передачи информации, но и как «генератор информации».
Каким требованиям должна удовлетворять материальная система переработки информации, которая могла бы осуществлять некоторые функции мышления, — в такой форме обычно кибернетики ставят основной вопрос в данной области. Своеобразное и интересное решение этого вопроса дается в ряде работ Д.М. Маккея26. В одной из своих последних работ Маккей задается целью определить основные черты (он говорит о них как об операционных), которые отличают интеллект от простой способности вычислять27. Таких черт Маккей выделяет четыре: 1) способность системы успешно перерабатывать и объединять информацию в зависимости от ее значимости, 2) способность совершать пробные действия, поиск, переходы, логически не вытекающие из наличной информации, т. е. совершать скачок через «разрыв», существующий в наличных данных, 3) способность управлять поисковым, исследовательским процессом, руководствуясь «чувством близости решения», 4) способность рассматривать ограниченный, но достаточно большой ряд положений и заключений, совместимых с данным положением.
Здесь красной нитью проходит мысль о том, что в процессе мышления человек не только преобразует, но и создает информацию. При рассмотрении выделенных черт информационной системы, предназначенной имитировать функцию мышления человека, в частности функцию творческого мышления (создание нового продукта), мы видим, что Маккей ближе всего стоит к своему соотечественнику Ф.С. Бартлетту28. Как и Бартлетт, Маккей видит основную функцию нового решения в том, что данная система переходит от наличных данных к логически не вытекающим из них выводам, перепрыгивает через «пропасть», разрыв. Ширина разрыва, который может преодолеть субъект, характеризует качество, объем его творческих возможностей. Маккей пишет, что степень логической недетерминированности определяет широту логического разрыва, покрываемого решением. Если до конца проследить это положение, то стремление формализовать творческое мышление человека, стремление построить четкую систему правил работы при решении творческих задач по сути дела уводит нас от творческого мышления. Конечно, с абсолютизированием такого положения нельзя согласиться. Но некоторые частные решения, предложенные Маккеем и вытекающие из такого подхода к мышлению, представляют несомненный интерес.
Маккей находит, что информационная система, состоящая из физических элементов, может пересечь логический разрыв в данных несколькими путями. В его работах намечаются возможности совершить скачок и соответственно выявляются некоторые физические характеристики системы, которая может функционировать тем или иным способом. Маккей выявляет некоторые физические свойства, например, непрерывность физического посредника-носителя (медиума). Эту характеристику Маккей считает важнейшей с точки зрения обеспечения эвристического решения. В то же время именно это свойство, отмечает Маккей, дает физическим системам определенные качества — пластичность и т. д.
В целом мысль Маккея сводится к тому, что моделирование функций мышления может быть осуществлено комплексной информационной системой, в которой условные вероятности процессов решения определяются процессом, протекающим в системе, работающей по принципу аналогового вычислителя или особой физической системы.
Действительно, характеристики некоторых физических систем, осуществляющих информационные процессы, в значительной степени присущи и мозгу человека как физической системе. На наш взгляд, здесь большую ясность могут внести исследования мозга как физической системы, в которой протекают стохастические процессы, исследования в области молекулярной биофизики.
Работы в области функционального моделирования подводят кибернетиков к гносеологическим вопросам. Связь этого направления с разработкой гносеологического подхода к системам, имитирующим мыслительную деятельность человека, можно проследить и в работах Маккея29, и в работах, к анализу которых мы переходим.
На первый взгляд, многие зарубежные кибернетики при создании автоматов уделяют внимание гносеологическим вопросам. Однако лишь в некоторых работах, и то весьма специфично, ставится вопрос об отражении внешнего мира автоматами, в других же, как в уже отмеченной работе Маккарти, прокламируется положение о том, что, строя автоматы, «мы превращаем эпистемологию в отрасль прикладной математики, отныне не мистическую». Разумеется, развитие гносеологии не предполагает такого изменения ее предмета.
В связи с вышесказанным можно выделить работы, посвященные вопросу о возможности образования автоматами понятий для отражения внешнего мира, и работы, относящиеся к циклу исследований об отражении в неживой природе вообще. Приведем некоторые положения Маккарти.
Маккарти разработал программу, относительно которой можно сказать, что она имеет такое «человеческое свойство», как «здравый смысл», если она может самостоятельно обеспечить себя достаточно большим количеством выводов в связи с тем, что ей сообщается извне, или с тем, что она уже знает. При этом, по мнению Маккарти, большим преимуществом данной системы в отличие от других систем, имитирующих мышление человека, является то, что совершенствование ее поведения возможно путем простой постановки вопроса об этом — человек может просто сформулировать некоторые положения о символической (выраженной в принятых терминах) среде автомата и о том, что было бы желательно совершить.
Чрезвычайный интерес представляет один из специальных для Маккарти вопросов, а именно, о качественном своеобразии отражаемого объекта и, соответственно, своеобразии продукта отражения такого объекта. Маккарти этот вопрос не ставит в такой форме. Он просто отмечает, что в настоящее время на уровне кибернетических систем в качестве категорий отражения (точнее, символов алфавита отражения) могут выступать: а) структурные элементы — так называемые нервные сети; б) специальный класс кибернетических систем — «машины Тьюринга» и в) вычислительные программы. Возможно, в данном случае лучше говорить не об отражении, но о выражении. При этом имеется в виду следующее.
Предположим, мы имеем какую-то систему элементов, которую обозначаем как алфавит А. Мы должны перевести все символы (или комбинации символов) этого алфавита в символы алфавита Б. Предполагается, что есть (либо их требуется открыть) правила перевода. Разумеется, в этом случае лишь при соответствующих оговорках можно говорить о процессе перевода как об отражении алфавита A в алфавите Б. Три отмеченных выше способа выражения в кибернетических системах внешних событий и представляют собой три типа алфавита Б. Очевидно, что система, обладающая алфавитом Б, может отразить только те события, явления и процессы, для которых в ее алфавите могут быть найдены подходящие символы или комбинации символов.
При освещении вопроса об алфавите отражающей системы Маккарти лишь бегло затрагивает вопрос о качественном своеобразии внешнего объекта, отражаемого на уровне мышления. Это центральный вопрос в данной области.
Некоторые так называемые шахматные автоматы способны оценивать различные факторы развивающихся позиций в ходе игры, запоминать прежние позиции и использовать прошлый опыт, но такие автоматы не в состоянии решать некоторые более сложные задачи. Такие автоматы не обладают способностью открыть принцип игры противника. Как правильно отмечает Маккарти, это связано с тем, что никакие реальные значения не могут прямо быть использованы для вычленения такого абстрактного явления, как принцип игры.
Если мы хотим открыть абстракцию, то, очевидно, необходимо обладать способностью представить, выразить, отразить эту абстракцию в соответствующих категориях. Маккарти правильно нащупывает связь между способностью открыть нужную абстракцию, наличием категорий для отражения данной абстракции и способом, формой обучения. Но он говорит лишь, что в результате обычного обучения «шахматного автомата» такая категория для отражения абстрактного явления не может возникнуть. Однако Маккарти не указывает, каким должен быть способ обучения, путь формирования абстракции. Логичной представляется гипотеза о том, что данная абстракция может стать категорией отражающего устройства лишь при особом типе обучения, при обучении принципу работы, в результате которого у субъекта наряду с содержательным «материальным» результатом складывается «формальный» результат30. Можно предположить, что формирование у субъекта абстрактных категорий для отражения абстрактных явлений возможно лишь в результате такого типа обучения и наличия у субъекта способности к такому обучению.
Предложенная система требует общения с человеком. Маккарти выбирает следующий путь: сначала создается система, которой можно было бы сказать (на понятном ей языке, т. е. в терминах ее алфавита), чтобы она соответствующим образом модифицировала свое поведение; затем система начинает работать по определенным принципам, учится в ходе работы, т. е., по сути дела, машина инструктируется. И на начальной ступени, и в ходе работы, и на выходе система должна общаться с человеком. Это ничуть не умаляет способностей машины. Наоборот, такое общение в некоторых случаях следует рассматривать как проявление особых, весьма существенных для машины свойств, благодаря которым она способна решать мыслительные задачи. Следует отметить, что при таком подходе к вопросу необходимо особое внимание уделять процессам общения человека и машины, вопросам создания языка для такого общения31, создания машин, облегчающих общение человека с машинами и т. д. По сути дела эти вопросы вводят нас в область другой психологической дисциплины — инженерной психологии.
Вопрос об образовании «понятий» (категорий отражения) ставится и в работах некоторых ученых, не связанных прямо с разработкой технических конструкций. Д. Паек, например, ставит вопрос о физических аналогиях процесса образования понятий, о физических процессах, которые можно определить как подобные процессам образования понятий32. В качестве функциональной модели мышления или физического аналога процесса Паек рассматривает взаимодействие двух динамических систем, которые организуются соответствующим образом в результате своего взаимодействия. При этом осуществляется процесс «подстройки» одной системы к другой, одна система организуется определенным образом в зависимости от организации другой системы, взаимодействующей с первой. Таким образом, Паек делает попытку найти физический процесс, изоморфный отражению, попытку промоделировать отражательную функцию мышления. Правомерность таких попыток вряд ли вызывает сомнение. Но работа Паска, прямо подводящая к вопросу об изучении процессов отражения в системах, состоящих из физических, неорганических компонентов, является лишь начальной ступенью в развитии этого направления.
В некоторых работах зарубежных кибернетиков проблема образования понятий и его моделирования рассматривается как проблема образования символа для обозначения какой-то группы явлений. По сути дела, к этой группе относятся все работы по проектированию систем, распознающих образы (работы Селфриджа33, Розенблатта34, Маккея и т. д.). Эти работы, как и работы советских кибернетиков в этой области (Бравермана и Айзермана, Бонгарда и других), достаточно широко известны, и на них мы здесь не будем останавливаться. Необходимо сказать лишь несколько слов о работе Маккея, прямо намечающей такой подход. Маккей выявляет два пути получения окончательного символического изображения для обозначения и выражения внешнего для данной системы явления. Первый путь — последовательная фильтрация входного сигнала, второй — символизация тех свойств внешней среды, которые обусловили изменение деятельности системы по согласованию с поступающими извне сигналами.
Разумеется, исследования этого типа чрезвычайно интересны, но они учитывают и раскрывают лишь формальные стороны реального процесса образования понятий. Эти работы было бы ошибочно отнести к работам, направленным на моделирование процесса формирования понятий у человека, хотя в ряде случаев такое отнесение осуществляется, что и приводит к неправильной, в основном отрицательной, оценке этих работ и всего направления.
В кибернетической литературе, например у Винера35, Эшби36, поднимаются вопросы об усилении мыслительных способностей человека, о построении машин, которые обладают «синтетическими» умственными способностями, в значительной степени превосходящими способности человека (как современные машины превосходят его физические силы). Эшби считает, что можно создать механическую систему, предназначенную для решения задач, непосильных для человеческого интеллекта. Работа Эшби представляет для нас интерес несколько необычным подходом к мышлению человека, который связывают с другими направлениями в психологии. Интересно, что Эшби привлекает статистические данные по обследованию больших групп людей в целях определения степени их интеллектуальности, выявления наиболее типичных уровней интеллектуальности и выяснения того, какими реальными возможностями обладают люди всей данной группы для решения мыслительных задач. Этот подход заслуживает внимания, хотя как приемы измерения интеллектуального уровня и распределения интеллектуальных способностей в группе, так и подбор групп не являются полностью удовлетворительными. В этих измерениях используется обычная тестовая методика определения «коэффициента интеллектуальности» (IQ), давно уже подвергнутая критике как научно неэффективная, и советскими и зарубежными учеными. Однако сама мысль выявить «интеллектуальное богатство», «интеллектуальные ресурсы» человечества кажется интересной.
Таков подход Эшби к постановке основного вопроса о возможности и необходимости усиления мыслительных способностей человека с помощью искусственных систем, т. е. с помощью «мыслительных орудий». Подчеркнем, что при этом подразумеваются не такие «орудия мозга», как любые вычислительные машины, позволяющие человеку считать и решать определенный круг задач быстрее, безошибочнее, чем он может это сделать без них, но такие, которые позволяют человеку решать задачи, которые он даже гипотетически и в любой по длительности (рационально ограниченный) промежуток времени не может решить. Чтобы ответить на вопрос о возможности создания такого «усилителя», Эшби вынужден был обратиться к стохастическому направлению в изучении умственных способностей человека.
Это направление (в психологии, например, Дж.С. Брунер37) рассматривает психические процессы как процессы селекции. Оно выявляет такие свойства психических процессов человека, как высокая избирательность, направленность, отличающие их от селективных процессов других систем. Следуя работам стохастического направления в психологии, Эшби относит продуктивность творческого мышления не столько за счет способности создавать новые идеи (т. е. вырабатывать новую информацию, как говорил, например, Маккей), сколько за счет способности отсеивать не относящиеся к делу возможности. В соответствии с этим положением Эшби приходит к следующему выводу: получение ответа на задачу состоит по существу не столько в генерировании этого ответа, сколько в отборе возможных ответов. Технические расчеты Эшби (которые, кстати говоря, он в дальнейшем сам пересматривал) приводят его к заключению, что отбор можно усилить с помощью искусственной системы, которая будет более селективна, чем построивший ее человек.
Работа такой системы требует значительной затраты времени (что отмечает и сам Эшби). Именно этот существенный недостаток заставил многих кибернетиков повернуть на путь разработки «эвристических программ», рационально ограничивающих число перебираемых возможных ответов и тем самым сокращающих время работы системы над задачей. Последнее направление и стало наиболее сильным в области кибернетики, близкой к психологии. Однако все направления работы в области, пограничной между кибернетикой и психологией мышления, представляют интерес для обоих этих дисциплин, хотя некоторым из рассмотренных работ присуща известная односторонность.
В заключение одно небольшое замечание. Выступая с докладом «Жизнь и мышление с точки зрения кибернетики», А.Н. Колмогоров шутливо заметил, что вряд ли можно создать автомат, способный писать хорошие стихи, если не промоделировать все развитие культурной жизни того общества, в котором живут поэты. Перефразируя это высказывание, можно сказать: нельзя создать автомат, имитирующий во всем объеме мышление человека, не промоделировав все процессы человека, все его способности, его историю и окружение. Всякое иное исследование будет в известном смысле страдать односторонностью. Поэтому мы старались прежде всего показать то положительное, что содержат в себе кибернетические исследования в области, пограничной между психологией мышления и кибернетикой, старались подчеркнуть те новые аспекты в исследовании мышления, которые выявляются в работах.


Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru