логотип сайта  www.goldbiblioteca.ru
Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Липецкий.М.Л. Внушение и мы

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

Липецкий М. Л.
Внушение и мы. (Наука и прогресс)

ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие
Глава I. У истоков знаний
Глава II. Что мы знаем о внушении сегодня
Глава III. Слово — полководец человечьей силы
Глава IV. Гипноз — производное внушения
Глава V. Раз обманешь, два обманешь
Глава VI. Внушение вокруг нас
Глава VII. Внушение во имя человека


Многообразные способы влияния на психоэмоциональное и физическое состояние человека — и детская игра, и театральное представление, и психотерапевтические сеансы, и многое другое — объединяются присутствием внушения. Это особое удивительное явление, присущее только человеку, и составляет предмет настоящей книги. Читатель узнает о сущности внушения, встретится с различными его проявлениями, побывает в лабораториях ученых, убедится в эффективности применения внушения в медицине, педагогике, спорте, в различных видах трудовой деятельности человека.
Для самого широкого круга читателей.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Вопросы человековедения нас никогда не перестанут волновать. С незапамятных времен человек стремится постичь себя, хочет знать о своих явных и скрытых психических и физических возможностях, ищет пути к самоусовершенствованию.
Особая роль в психической и эмоциональной жизни человека, в соединении “психического” и “телесного” принадлежит внушению. Последнее относится к чисто человеческой форме воздействия людей друг на друга. Без внушения немыслимо быстрое восприятие опыта, приобретенного и предлагаемого другими людьми. В эпоху научно-технической революции, отмеченную стремительным нарастанием потока информации, дефицитом времени, расширением сферы экстремальных условий труда, внушение способствует адаптации человека к усложняющейся социальной и экологической среде.
Еще в глубокой древности внушение зарекомендовало себя в медицине. Теперь оно занимает почетное место в педагогике, спорте, военной и профессиональной подготовке. Но и этим не ограничивается область применения и действия внушения. Без его привлечения нельзя понять сущность ролевого перевоплощения актера, влияние на огромные массы людей театра, художественной литературы, живописи, музыки. Повышенный интерес к внушению связан и с большой популярностью методов психического самовоздействия — аутогенной тренировки.
Автор настоящей книги, опытный психотерапевт и психофизиолог, вводит читателя в увлекательный мир внушения, в атмосферу научного поиска. Сложные психологические и физиологические механизмы внушения
преподнесены интересно, в форме, доступной для широкого круга читателей, не имеющих специального образования. Убедительно показана необыкновенная сила слова, влияние его на психические, эмоциональные и телесные проявления жизни. Популярно излагая различные аспекты внушения, автор не отступает от высокого научного уровня обсуждения проблемы.
Читатель узнает, как внушение работает во имя человека, мобилизует его резервные психические и физические возможности. Автор рассказывает, как уберечь себя от порою вредных последствий внушения. Ведь любое явление может быть ориентировано на пользу и во вред человеку.
Закрыв прочитанную книгу, читатель по-новому посмотрит на свое собственное “я”.
Главный психотерапевт Украины,
доктор медицинских наук
Н. К. ЛИПГАРТ



Глава I У ИСТОКОВ ЗНАНИЙ
Неуважение к предкам есть признак безнравственности.
А. ПУШКИН
К внушению как к способу воздействия людей друг на друга и на себя человек начал прибегать, вероятно, еще на заре своей истории. Когда первобытный охотник рисовал на песке животное, которое хотел добыть, и исполнял вокруг рисунка ритуальный танец, это внушало ему уверенность в своей удачливости, смелости, ловкости, мобилизовало физические силы.
В V веке до нашей эры Геродот сообщил, что в наиболее развитой ассиро-вавилонской медицине заклинания, магические формулы или сожжение фигурок демонов сопутствовали приему снадобий. Этим якобы изгонялись злые духи, которые, по преданию, были главными причинами болезней.
Если такое лечение не помогало, врач или жрец, а нередко и сам больной обращались с молитвами к богам-исцелителям.
У некоторых народов процесс лечения от ряда болезней включал в себя пассы — поглаживания вдоль тела. Иногда врачеватель при этом брал в руки различные—• и при этом самые разнородные — предметы: зерна ячменя, соль, иглу или даже нож.
Письменные сведения, которые с наших сегодняшних позиций можно отнести к внушению во врачевании, имеются в папирусе Эберса, составленном за 2000 лет до нашей эры. Папирус назван так по имени ученого, нашедшего его в одной из фиванских гробниц.
В нем даны рецепты 900 снадобий от различных недугов. Не буду утомлять читателя приведением этих прописей, большинство из которых сегодня не могут рассматриваться сколько-нибудь серьезно. Но отметим, что употребление снадобий предлагалось обязательно сочетать с заклинаниями, в которых слова следовало произносить четко и повторять их по несколько раз.
Заклинаниями и возложением рук на голову больного врачевали халдейские и египетские жрецы, персидские маги, индусские брамины и йоги. Римские писатели Марциал, Агриппа, Апулей и Плавт поведали об усыплении прикосновением рукою, сопровождаемом заклинаниями. Апулей утверждал, что “прикосновением, заклинаниями и запахами можно так усыпить человека, что он освобождается от своей грубой телесной оболочки и возвращается к чистой, божественной бессмертной природе”.
Во всех заклинаниях и ритуалах присутствует внушение.
Исцеляя некоторых больных внушением, служители религиозного культа демонстрировали свое могущество, “чудодейственную” силу. Народ в страхе повиновался им.
Исцеление проводилось жрецами в храмах, возведенных в честь бога медицины Эскулапа в Древнем Риме, Асклепия в античной Греции, Сераписа в эллиническом, Египте. Больше других прославились святилище Асклепия в Эпидавре, названное асклепийоном, Мемфийский и Александрийский храмы, названные серапеумами.
Лечение в асклепийоне начиналось с разработанной системы внушения. Совершались пышные ритуалы, включавшие в себя жертвоприношения, курение благовоний, принятие ванн, читались молитвы. Больных укладывали на шкуру дикого кабана, принесенного в жертву, и усыпляли. Не удивительно, что кому-то из них снилось, будто сам бог указывает ему средства исцеления. Это рассматривалось как предписание для дальнейшего лечения. Исцеленные в знак благодарности оставляли на стенах храма памятные доски.
До нас дошли сведения, что в 60 году I столетия двум больным — слепому и с парализованной рукой — во сне явился бог Серапис, который открыл им, что они будут исцелены императором Веспасианом. Слепой прозреет, когда Веспасиан плюнет ему в глаза; рука другого больного начнет действовать, когда царь потопчет его ногой. В Александрии при большом скоплении народа император провел этот сеанс врачевания. “Тотчас же рука расслабленного стала действовать, а для слепого воссиял день. Те, которые были при том, и теперь свидетельствуют об этих исцелениях”, — поведал римский писатель того времени Тацит в своей “Истории”.
Плутарх рассказал, что царь Пирр исцелял больных, погружая их в глубокий сон прикосновением стопы.
Исцеляющую силу приписывали норвежскому королю Олафу II и даже его трупу. Короли Англии и Франции наделялись способностью одним лишь возложением рук излечивать зоб и другие болезни. Возложение королевских рук на больных входило даже в ритуал коронации. Во Франции в последний раз он применялся в церемонии коронации Карла X в 1824 году. Отсюда произошло изречение: “Король к тебе прикоснется, а бог исцелит”.
В эпоху Возрождения интерес к внушению проявляется с новой силой. Но и тогда оно продолжало быть овеянным ореолом мистических измышлений; его именовали то “спиритизмом”, то “оккультизмом”. Развитию научных представлений о внушении в значительной мере препятствовала церковь. Духовенство оберегало таинство, которым пользовалось в своих целях.
Изучению природы внушения мешало и то, что к тому времени наука еще не накопила знаний о назначении и работе мозга. Даже такой известный в XVI столетии швейцарский врач и химик, как Теофраст Бомбаст Парацельс (1490—1541) наделял людей, владеющих техникой внушения, особой, только им присущей “жизненной силой”, “животным магнетизмом”, который они якобы способны передавать другим людям. Изначальным источником магнетизма он считал планеты и звезды. Магниты вытягивают болезнь, уверял Парацельс, в этом он видел их целебную силу. “Я утверждаю ясно и открыто
на основании произведенных мною опытов с магнитом, что в нем скрыта тайна великая, без которой против множества болезней ничего сделать невозможно”,— провозгласил он.
Мы-то знаем теперь цену опытам, проведенным без надлежащих контрольных проверок. А контролем должно было быть исследование воздействия немагнитного металла, подносимого под видом магнита. Тогда было бы легко разграничить, что именно врачует — магнит или внушение, вера в целебное действие магнита. Парацельс этого не сделал.
Однако он был далеко не чужд понимания той роли, которую играют настрой больного, его вера в успех лечения. Ему принадлежит следующее высказывание: “Пусть предмет вашей веры будет действительный или ложный — последствия для вас будут одни и те же. Таким образом, если вера моя в статую святого Петра будет такая же, как в самого святого Петра, я достигну тех же эффектов, как их достиг бы верой в самого святого Петра. Все равно истинная эта вера или ложная, она будет чудеса творить всегда”.
Удивительно верные слова! В них ключ к пониманию психологии внушения. Ведь вера — это непременное условие успеха внушения.
В первой половине XVII столетия умами передовых мыслителей овладело учение выдающегося французского философа, физика, математика и физиолога Рене Декарта. Он положил начало практической философии, противопоставив ее господствовавшей тогда философии умозрительной. Ему принадлежит открытие рефлекса — фундаментального механизма нервной деятельности, хотя в его представлениях с наших сегодняшних позиций много наивного и попросту неприемлемого.
В современном понимании рефлекс — это ответное действие животного или человека на раздражение, которое обеспечивается установленным эволюцией ходом возбуждения от периферии в центральную нервную систему и обратно к периферии (отдергивание руки при соприкосновении с горячим предметом, выделение пищеварительных соков при употреблении пищи и т. д.).
Декарт относил рефлекторные механизмы только к низшим формам нервной деятельности. Произвольное поведение он связывал с наличием в теле души, которая побуждает к различным страстям.
Но наряду с этим у него есть и такое, например, утверждение: если в пище, которую едят с аппетитом, неожиданно встречается какой-нибудь очень грязный предмет, то впечатление, вызванное этим случаем, может так изменить состояние мозга, что после него нельзя будет смотреть на эту пищу иначе как с отвращением.
Это подмечено на редкость точно: в такого рода отвращении содержатся элементы внушения — именно это и предугадал гениальный мыслитель. Однако практическая медицина в те времена еще не приемлет понятия “внушение”, хотя оно уже стучится в двери.
Во второй половине XVIII столетия сын епископского егеря, воспитанник венского университета Франс Антон Месмер (1734—1815), обращается, помимо всего, к изучению влияния магнита на организм человека.
Месмер был разносторонне одаренным, универсально образованным человеком, он изучал философию, теологию, право и медицину, рано стал доктором философии, а в 32 года защитил диссертацию “О влиянии планет на человека”, в которой утверждалась зависимость психического и физического состояний от созвездий, передающих энергию через эфир, пронизывающий Вселенную. “Властью и постановлением славнейших, сверх славных, высокопочитаемых и знаменитейших профессоров” ему присваивается степень доктора медицины.
Месмер покровительствует музыкантам. Сам прекрасно играет на гармонике, клавире и виолончели. Гениальные композиторы Моцарт, Гайдн и Глюк — друзья его дома. На сцене его домашнего театра звучат первые исполнения их произведений. Месмера почитают как превосходного врача и обходительного человека.
В 1774 году через Вену проезжал знатный иностранец. Неожиданно у его жены появились рези в животе. Иностранец обратился к пастору с просьбой изготовить для лечения магнит. Желание было исполнено, и вскоре больная избавилась от боли. Об “исцелении” пастор поведал Месмеру. Воображение ученого было потрясено, и он сам начал врачевать, манипулируя магнитами. К этому Месмер был подготовлен и ранее защищенной диссертацией, в которой провозглашалось, что магнит — это кусок метеорита, оторвавшийся от звезд, поэтому он и действует подобно звездам.
В своих суждениях Месмер не ушел дальше Парацельса, хотя дистанция между ними составляла более
двух столетий. Ложные представления о том, что магнит вытягивает болезнь, побудили его усилить действие магнетизма: он ставит больному по два магнита, сам носит на шее магнит; натирает магнитом — “магнетизирует” домашнюю утварь (посуду, одежду, кровати, зеркала, музыкальные инструменты); “магнетизирует” воду, предлагая больным пить ее и купаться в ней. Наконец, конструирует большой деревянный чан, где размещает два ряда бутылок, наполненных магнетизированной водой. Бутылки сходятся к стальному стержню, от которого провода подводятся к больным. Вокруг чана усаживаются страдающие и замыкают цепь, касаясь пальцами друг друга. Автор уверял, что этим усиливается действие магнита.
В окружающем дом парке магнетизируются деревья и водный бассейн, куда также погружаются жаждущие исцеления.
Вероятно, еще долго Месмер врачевал бы магнитом, если бы случай не помешал этому. Однажды Месмер пришел к больной и обнаружил, что забыл магнит. Не желая огорчить пациентку, он провел свой сеанс, делая вид, что при пассах держит в руке магнит. Вскоре женщина уснула. А когда проснулась, болезнь отступила.
Месмер задумался. Вывод напрашивался сам собой: дело не в магните. Но тогда в чем? Сегодня нам ясно: в психологическом механизме явления, которое позже будет названо внушением. Однако к такому заключению Месмер не пришел. Не будем судить его слишком строго: интеллектуальный климат еще не позволял выйти на правильный путь. Месмер пошел по ложному пути — он объявил, что магнетизм концентрируется в нем самом. Такой особенностью, утверждал он, обладают особо одаренные люди, она дает им могущество и власть над другими людьми. Передается магнетическая сила через невесомую эфироподобную жидкость — “магнетический флюид” (от латинского слова — текучий), которым заполнена вся Вселенная. Через флюид небесные тела влияют друг на друга, воздействуют на неодушевленные предметы и живые организмы. Пассами передаются целебные магнетические флюиды от людей одаренных.
Прошел всего один год, и слава о чудо-целителе переступила границы Австрии. К Месмеру стекаются толпы паломников, приезжают доктора — перенять опыт, о нем пишут в газетах, его приглашают иноземные сановники, Баварская академия в 1775 году на торжественном собрании избирает его своим сочленом.
Головокружительный успех! Однако недолгий. В марте 1776 года, спустя всего четыре месяца после триумфального собрания, Месмер сообщает академии о гонениях, интригах, шантаже, с которыми он столкнулся со стороны... коллег. Популярность и слава были так велики, что возбудили против него общественное мнение в кругу врачей. Многие в нем видят шарлатана, добиваются указа императрицы “положить конец этим обманам”.
В 1778 году Месмер переезжает в Париж. Проходит несколько месяцев, и молва о чудо-лекаре облетает всю Францию. Страждущие стремятся хотя бы прикоснуться к его одежде, раскупают маленькие намагнетизированные ушаты, чтобы лечиться на дому; сотни человек под намагнетизированным деревом ожидают “кризиса”. Придворная знать открывает кумиру путь в Бурбонский дворец, ему покровительствует королева Мария-Антуанетта.
Месмер обладал огромным талантом психического и эмоционального воздействия на людей. Его система врачевания прекрасно описана австрийским писателем Стефаном Цвейгом.
“Как всякий сведущий в психологии врач, он усиливает свой авторитет таинственностью. Уже само помещение действует на посетителей, благодаря особому устройству, тревожно и возбуждающе. Окна затемнены занавесями, чтобы создать сумеречное освещение, тяжелые ковры на полу и по стенам заглушают звук, зеркала отражают со всех сторон золотистые тона света, странные символические звездные знаки привлекают внимание, не давая ему полного удовлетворения... Посредине большого зала стоит широкий, как колодец, “ушат здоровья”. Вокруг этого магнетического алтаря сидят в глубоком молчании, как в церкви, больные, затаив дыхание; никто не смеет пошевельнуться, ни один звук не должен вырваться, чтобы не нарушить создавшегося напряжения. Время от времени собравшиеся вокруг образуют, по данному знаку, знаменитую магнетическую цепь. Каждый касается кончиков пальцев своего соседа, чтобы мнимый ток, усиливаясь при прохождении от тела к телу, пронизал весь благоговейно настороженный ряд. Это глубокое, ничем, кроме легких вздохов, не нарушаемое молчание сопровождается тончайшими аккордами клавира или тихим хоровым пением из соседней комнаты; иногда даже сам Месмер играет на своей стеклянной гармонике, чтобы нежным ритмом умерить создавшееся возбуждение или повысить его, если нужно, ускоряя ритм... Потом появляется, наконец, сам Месмер.
Серьезный и спокойной, он входит медленно с величавым выражением лица, излучая покой... едва только он приблизился к больным, как легкий трепет, словно от звенящего издали ветерка, пробегает по цепи. На нем длинная шелковая фиолетовая мантия... шагает он со своим жезлом от одного больного к другому... Один из больных начинает при прикосновении Месмера дрожать, конвульсивная судорога проходит по его членам, его бросает в пот, он кричит, вздыхает или стонет. И как только у этого первого обнаруживаются видимые знаки, напрягающие нервные силы, другие участники цепи начинают чувствовать знаменитый, несущий исцеление кризис... возникает массовый психоз; второй, третий пациент впадают в судорогу”.
Бывало, что кризисы проявлялись в безудержном смехе, плаче, оцепенении или в других истерических реакциях. Придя в себя, страждущие нередко действительно избавлялись от недугов. Слепые, глухие, немые, парализованные начинали видеть, слышать, говорить, ходить, если были “одержимы парами”. Так в то время именовали истерию.
К научному толкованию месмеровских исцелений мы обратимся позже. Сейчас только заметим: дискуссия вокруг них достигла такого накала, что король Людовик XVI в 1784 году подписывает указ, обязующий королевское медицинское общество и французскую Академию наук рассмотреть, существует ли магнетически-жизненный флюид.
Специально выделенная комиссия изучает представленный Месмером доклад. В состав комиссии входили именитые ученые: физик Франклин, химик Лавуазье, астроном Байи, ботаник Жюсье. Медицину представлял доктор Гильотен, известный изобретением гильотины, под лезвием которой через восемь лет после королевского указа лишится головы низложенный республикой король, а еще через год — Лавуазье и Байи.
Но все это совершится потом, а теперь написано заключение, в котором значится: “Комиссия, признав, что животно-магнетическая жидкость недоступна ни одному из пяти наших чувств, что она не оказала ни малейшего влияния ни на одного из ее членов, ни на больных, которых комиссия подвергала этому влиянию; наконец, доказав положительными опытами, что воображение без магнетизма производит конвульсии, а магнетизм без воображения совсем ничего не производит, единогласно пришла к следующим заключениям по вопросу о существовании и пользе магнетизма: ничто не доказывает существования животно-магнетической жидкости; следовательно, это несуществующее вещество не может приносить пользы: болезненные последствия, наблюдаемые во время публичного лечения, происходят от прикосновений, от возбужденного воображения и от механической подражательности, заставляющей нас невольно повторять то, что нас поражает”. Поразительно верные для того времени слова! Именно воображение и подражание составляют психологическую структуру внушения.
Безграничная вера, что пассы, прикосновение к стержню, отходящему от чана, пребывание под “намагниченным” деревом через кризы приведут к исцелению, и вызывала кризы, и избавляла от недугов. Действовали опосредованные внушения в бодрствовании. Идея исцеления в сознании людей связалась с ритуалами, которые принимались как необходимость. Большое значение в оформлении кризов (проявятся ли они в судорогах, оцепенении или иначе) имело подражание.
Так выглядит заключение в современном прочтении, когда воображение и подражание стали предметом глубокого изучения. А двести лет назад психология как наука еще не сформировалась. Тогда эти явления считались не заслуживающими серьезного внимания. Заключение комиссии звучало приговором. Поверженный Месмер был вынужден покинуть Францию.
Последние годы жизни он проводит в Швейцарии, где продолжает заниматься “магнетическим” лечением, пользуясь огромной популярностью среди больных. О. Бальзак называет Месмера “знаменитым швейцарским врачом”. Однако теперь он не стремится к официальному признанию. Для нового восхождения у уставшего старика уже нет сил.
Будем справедливы к Месмеру. Взгляды его, конечно, наивны. Но техническая сторона его психотерапевтического искусства во многом и сегодня не потеряла значения. И в наше время используется опосредованное внушение, и в наше время многие психотерапевты применяют пассы.
Месмер обессмертил свое имя прежде всего тем, что его усилиями внушение стало достоянием официальной медицины. Он сопровождал сеансы музыкой, быть может интуитивно понимая, как важен при внушении определенный эмоциональный настрой. Месмер, наконец, впервые применил коллективные формы опосредованного внушения и притом — в бодрствовании.
О внушении во внушенном сне (гипнозе) еще не знали; сведения, добытые в глубокой древности, были к тому времени основательно забыты.
С ними случайно встретился в 1784 году ученик Месмера магнетизер-любитель маркиз Шастенэ де Пюисегур. Обратимся к С. Цвейгу.
“Как-то раз к нему (Пюисегуру. — М.Л.) обращается целая группа ищущих помощи, и граф-филантроп, верный указаниям Месмера, старается вызвать у своих больных по возможности бурные кризы. Но вдруг он изумляется, более того, пугается. Молодой пастух, по имени Виктор, вместо того, чтобы ответить на магнетические пассы подергиваниями, конвульсиями и судорогами, попросту обнаруживает усталость и мирно засыпает под его поглаживания. Так как такое поведение противоречит правилу, согласно которому магнетизер должен прежде всего вызвать конвульсии, а не сон, Пюисегур пытался расшевелить увальня. Но тщетно! Пюиссгур кричит на него — тот не двигается. Он трясет его, но, удивительное дело, этот крестьянский парень спит совершенно другим сном, не нормальным. И внезапно, когда он вновь отдает ему приказ встать, парень действительно встает и делает несколько шагов, но с закрытыми глазами. Несмотря на сомкнутые веки, он держится совершенно как наяву, как человек, владеющий всеми чувствами, а сон в то же время продолжается. Он среди бела дня впал в сомнамбулизм, начал бродить во сне. Смущенный Пюисегур пытается говорить с ним, предлагает ему вопросы. И что же, крестьянский парень в своем состоянии сна отвечает вполне разумно и ясно на каждый вопрос. Пюисегур, взволнованный этим своеобразным явлением, повторяет опыт. И действительно, ему удается вызвать такое состояние бодрствования во сне, такой сон наяву при помощи магнетических приемов (правильнее, приемов внушения) не только у молодого пастуха, но и у целого ряда других лиц. Пюисегур, охваченный в результате неожиданного открытия страстным возбуждением, с удвоенным усердием продолжает опыты. Он делает так называемые послегипнотические приказания, то есть велит находящемуся во сне выполнить после пробуждения ряд определенных действий. И в самом деле, медиумы и по возвращении к ним нормального сознания выполняют в точном соответствии с приказом то, что было им внушено в состоянии сна”.
Итак, Пюисегур открыл феномен, который спустя два столетия назовут внушением в гипнозе, внушенным сомнамбулизмом. Но этим дело не ограничилось. Внушение в гипнозе знаменовало также открытие раппорта — возможности общения с гипнологом во внушенном сне.
Пюисегур был пионером в проведении прямого словесного внушения, не опосредованного какими-либо ритуалами. Утверждается, таким образом, два способа внушения — прямой и опосредованный.
И все же маркиз не был свободен от веяний времени. Он не устоял от соблазна приписать пациенту в вызываемом состоянии способность ясновидения: читать закрытыми глазами, предвидеть будущее, предсказывать день смерти и т. д. Слухи об этих чудесах так распространились, что Медицинская академия в Париже с 1825 года целых 15 лет занималась этим вопросом и назначила премию тому, кто закрытыми глазами прочитает книгу. Премию выдать не пришлось.
Открытия Пюисегура не оставили места животному магнетизму. Надо ли настаивать на магнетизме, если можно обойтись лишь словесным воздействием!
Прямое словесное внушение позднее применял португальский аббат Фариа. В 1814 году он приехал в Париж из Индии, где много лет обучался у индусских факиров. Фариа, как и Пюисегур, внушением достигал сна, однако отнес его ко сну нормальному. Усыпление проводилось повелительным приказом: “Спите!” Сон был фоном для других внушений. Давали пить воду, а внушалось вино, и гипнотик не только субъективно воспринимал вино, но приходил в состояние опьянения. Проводились также многие другие внушения.
В 1819 году Фариа опубликовал исследования, которыми доказал непричастность сторонних сил к внушению; причину явления он видел в самом субъекте, подвергаемом внушению, — в его воображении.
Церковь враждебно отнеслась к аббату. Духовенство спровоцировало провал. Во время публичных психологических опытов к Фариа подослали актера, который притворился спящим и сорвал демонстрацию. Фариа был изгнан, его обвинили в шарлатанстве.
Среди магнетизеров действительно встречалось немало шарлатанов. Рядились они в черные одежды, на голову часто надевали чалму — как знак принадлежности к индийским факирам или йогам. На сцену вызывались желающие, и начинались “чудеса”.
На одном из таких представлений в Англии — в Манчестере — присутствовал Ф. Энгельс. Выступал известный магнетизер Спенсер Холл. “Это был, — писал Ф. Энгельс,— самый обыкновенный шарлатан, разъезжавший по стране под покровительством некоторых попов и проделывавший над одной молодой девицей магнетическо-френологические опыты, имевшие целью доказать бытие божие, бессмертие души и ложность материализма...” (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 374.)
Но Фариа к таковым не относился. Его именем завершается донаучный период применения внушения. Это было время формирования методики и накопления фактических данных.
Первые попытки научного обоснования интересующих нас явлений относятся к деятельности хирурга из Манчестера Джеймса Брэда (1795—1860).
Поначалу хирург не принимал внушения всерьез. Будучи в Женеве, он решает изобличить Лафонтена (внука известного баснописца), нашумевшего своими магнетическими опытами. 13 ноября 1841 года Брэд присутствует на публичном выступлении магнетизера. Увиденное поразило его воображение. Ушел он с твердым решением подвергнуть методы Лафонтена проверке.
Брэд применял словесное усыпление с одновременной фиксацией взгляда пациента на каком-нибудь предмете. Это могла быть обыкновенная пробка, привязанная к его лбу, или блестящий предмет (ланцет, ложка), расположенный на некотором расстоянии от его глаз. Утомление зрения способствовало наступлению сна.
Брэд обнаружил, что фиксация взора без внешнего внушения также приводит ко сну. Это было открытием самовнушения и вместе с тем еще одним доказательством, что дело не в вымышленных магнетических флюидах, а в явлениях, происходящих в самом субъекте, что сторонние силы тут ни при чем. Главное — в концентрированном внимании, в поглощении разума одной идеей. Укреплялась мысль о решающей роли воображения в явлениях, называемых магнетическими. Слово “внушение” все еще не вошло в научный обиход.
Прямым словесным воздействием Брэд достигал такой глубокой потери чувствительности, что без боли стал проводить ряд хирургических операций. Надо ли говорить, какое это имело значение, если впервые в хирургии обезболивание хлороформом и эфиром было предложено только спустя три-четыре года.
Внушением же Брэд начал лечить различные нервные и телесные заболевания.
Во Франции исследования Брэда повторили видные неврологи Брока и Ласег. Результаты оказались аналогичными.
В 1843 году Брэд выпускает книгу “Неврология, или Трактат о нервном сне, рассматриваемом в его отношениях к животному магнетизму, со включением многочисленных успехов применения его к лечению болезней”.
Внушенный сон Брэд назвал гипнозом (от греч. — сон). Термин быстро привился, вытеснив столь популярное до этого момента слово “магнетизм”.
Но удивительное дело, сам по себе термин сыграл и отрицательную роль. Сложилось так, что гипнозом начали называть не только внушенный сон, но и другие внушения, которые ничего общего со сном не имеют. Гипноз слился с внушением вообще, хотя является только одним из множества его проявлений. Известно, что внушать можно и в бодрствовании, между тем внушение больше исследуется в рамках гипноза. Если до Брэда научная история внушения была связана с врачеванием, то со времен Брэда она связалась еще с гипнозом. Это тем более удивительно, что сам Брэд проявлял интерес к внушению в бодрствовании.
Пройдет почти 75 лет после предложения термина “гипноз”, и знаменитый Бернгейм скажет: “Сон не является необходимостью, чтобы создать феномены внушаемости. Можно было бы обнаружить эти феномены наяву, не проходя через необязательный посредник провоцированный сон, и тогда не появилось бы слово “гипнотизм”.
Аббат Фариа внушал в бодрствовании одним лишь повелительным словом. Заговоры знахарей, заклинания шаманов — это все прямые или опосредованные внушения в бодрствовании. Внушение, присутствующее в общении людей, тоже осуществляется в бодрствовании.
Во второй половине XIX столетия центром изучения внушения и гипноза становится Франция.
В небольшом университетском городке Нанси, близ Парижа, сельский врач Амвросий Август Льебо (1823— 1904) применял прямое словесное внушение для лечения больных. Он пользовался феноменом подражания. Прежде чем подвергнуть пациента усыплению, Льебо усыплял в его присутствии других лиц. Вводится в обиход само понятие “внушение”. В 1886 году Льебо выпускает книжку “Сон и подобные ему состояния, рассматриваемые прежде всего с точки зрения влияния разума на тело”. (Отметим в скобках, что тема эта — “Влияние разума на тело”, — за которую взялся сельский врач, необъятна. Она далеко еще не исчерпана и в наше время.)
Льебо разделяет взгляды Брэда о гипнозе как о разновидности сна. Но он добавил к этому, что гипноз — сон внушенный. Это значит, что физические факторы (фиксация взгляда, пассы и т. п.) оказывают гипнотическое действие лишь постольку, поскольку несут идею сна.
И все же Льебо не был до конца последователен. Наряду с внушением он допускал существование животного магнетизма — передачу токов от одного человека к другому прикосновением. Такими способностями Льебо наделял лишь избранных лиц, которые, по его мнению, отличаются развитой нервной системой — или высоким окислительным потенциалом крови.
До чего близки эти взгляды месмеровским! В 1783 году Месмер изложил их в книге “Очерк о зоомагнетизме”, а затем пошел дальше по ложному пути — начал врачевать “магнетической водой”.
Профессор из университета Нанси Ипполит Бернгенм (1840—1919), стремясь прояснить для Льебо истину предлагает еще в 1887 году сравнить эффект так называемой магнетической воды с водой обычной, преподносимой под видом магнетической. Результаты оказались идентичными. Значит, все дело во внушении. Льебо отрекся от веры в магнетический флюид. Но какова ирония судьбы! Уже после этого, в 1900 году, в 77-летнем возрасте Льебо избирается почетным председателем Общества восточных районов Франции по изучению психики— общества, объединившего флюидистов.
Наиболее последовательным среди нансийцев оказался Бернгейм, твердо убежденный в том, что все проявления гипноза сводятся к внушению. Бернгейм признается главой нансийской школы. Его усилиями “столько раз проклятая наука о внушении” (по выражению Льебо) получает права гражданства.
Одновременно в Париже в стенах Сальпетриерской психиатрической больницы формируется другая школа, названная сальпетриерской. Ее возглавил метр неврологии того времени, член Французской Академии наук Жан Мартен Шарко (1825—1893).
Школы пошли разными путями. Первоначальные расхождения чисто методического характера впоследствии переросли в гораздо более серьезные. Бернгейм проводил исследования с бесчисленным количеством здоровых людей, Шарко с двенадцатью больными истерией, которые одновременно находились на лечении в больнице. Бернгейм достигал гипнотического состояния прямым словесным внушением (подобно Пюисегуру и Фариа), Шарко — воздействием на органы чувств физическими факторами: огонь, удары литавр или тамтама, вибрации камертона, тепло, пассы и т. п.
Все это привело и к разному отношению к сущности гипноза, к применению его в лечебной практике. Бернгейм главную роль отводил внушению, гипнотическое действие физических факторов либо вовсе отрицалось им, либо они принимались им как вспомогательные. “Я внушаю образ сна, — писал Бернгейм, — и ввожу его в мозг. Пассы, фиксация глаз или пальцев оператора только облегчают сосредоточение внимания субъекта, и они не безусловно необходимы”. Девизом нансийцев стала фраза: “Гипноза нет, есть только внушение”.
Шарко, наоборот, на передний план выдвигал физические воздействия, внушению он отводил второстепенную роль. Для такого категорического вывода у него не было достаточных оснований. Находясь совместно в клинике, больные, естественно, общались между собою и влияли друг на друга. Этого, как мы знаем сегодня, вполне достаточно для взаимного внушения, особенно у больных истерией, отличающихся обостренной внушаемостью и склонностью к подражанию. Конечно, и сильные физические раздражители могли вызвать гипноз как защитную реакцию.
Бернгейм относил гипноз к явлениям нормальным, свойственным здоровому человеку. Шарко настаивал на том, что гипноз — это проявление искусственно вызванного истерического припадка. Он обращал внимание на легкость, с какой больные ввергают себя в гипнотическое состояние, на фоне которого развиваются судороги, параличи, потеря речи, зрения, слуха или другие истерические реакции. Поэтому, делал еще один поспешный вывод Шарко, люди, расположенные к гипнозу, страдают болезненными отклонениями нервной системы.
Из наблюдений Шарко, однако, вытекает другое важное обстоятельство: внушение не только приносится извне, но может исходить также из побуждений самого субъекта. Явление получило название “самовнушение”. Но прежде его описал Брэд.
Бернгейм пропагандировал использование гипноза для лечения больных. Шарко считал применение его в клинической практике вредным.
Многие годы обе школы вели горячую дискуссию. Льебо напрасно призывал их к примирению.
Взгляды нансийцев были более прогрессивными. Они привлекли к себе много сторонников как во Франции, так и за ее пределами. Среди них можно назвать таких известных физиологов, как заведующий кафедрой физиологии Нансийского университета А. Бонн, выдающийся немецкий физиолог Рудольф Гейденгейн.
В 1868 году Бонн выпустил книжку “Гипнотизм. Исследования физиологические и психологические”. Автор призывает к расширению исследований необычайно запутанного вопроса. “Вопрос о гипнотизме, — писал он,—• тем более заслуживает глубокого и добросовестного изучения, что в этих странных и, по-видимому, необъяснимых явлениях лежит зародыш целой глубокой революции в области физиологии и нейрологии мозга... Нужно, чтобы вопрос о гипнотизме вышел из области чудесного и вошел в область научную; нужно, чтобы магнетизеры и беснующиеся уступили место врачам и физиологам; этот вопрос должен изучаться в клиниках и лабораториях со всеми вспомогательными средствами, которыми мы теперь обладаем, со всеми тонкими приемами экспериментального метода”.
Гейденгейн связывал гипноз с утомлением клеток коры головного мозга. Гипноз представлялся ему как “сон разума”, во время которого подавляется сознание. Надо полагать, что эти представления сказались на взглядах гениального русского физиолога академика И. П. Павлова, проходившего в конце 70-х — в начале 80-х годов стажировку в лаборатории Гейденгейна. Не случайно вышедшая в 1880 году книга Гейденгейна о гипнозе уже через год появилась на русском языке под редакцией И. П. Павлова.
Известно, что И. П. Павлов относился к Гейденгейну с большим уважением. В своей речи в 1897 году, посвященной памяти немецкого классика физиологии, И.П.Павлов отметил, что Гейденгейн первый указал на область гипноза как на область “глубокого реального смысла и высокого научного значения”.
И все-таки традиция рассматривать внушение в рамках гипноза тяготела над исследователями. Большинство нансийцев не могли от них отойти, хотя в 1883 году Бернгейм и сообщил о больших возможностях внушения в бодрствовании, то есть внушения без гипноза.
Интерес к гипнозу во Франции был так велик, что в 1882 году гипнотизм восторженно признается многократно отвергавшей его Французской Академией наук. С 1886 года начинает выходить журнал “Гипнотизм экспериментальный и терапевтический”, а в 1889 году в Париже созывается I Международный конгресс по экспериментальному и терапевтическому гипнотизму. Среди его участников был молодой, но уже известный русский профессор, руководитель кафедры нервных и психических болезней Казанского университета Владимир Михайлович Бехтерев (1857—1927).
Страстная дискуссия на конгрессе проходила между нансийской и сальпетриерской школами. Нансийцы вышли победителями. Мы же, спустя столетие, скажем, что обсуждалась только одна грань многосторонней проблемы: внушение принималось во внимание лишь в рамках гипноза, а его необыкновенно широкое участие в поведении человека не рассматривалось.
Тем не менее и школа Шарко, и школа Бернгейма сыграли выдающуюся роль в науке. Их усилиями под внушение и гипноз начали подводить научно обоснованную психологическую и физиологическую базу.
После дискуссии Шарко стал менее категоричен в своем мнении относительно лечебного применения гипноза. Его письмо к Гуттману, датированное 10 июня 1889 года, заканчивается такими словами: “Мой взгляд заключается в следующем: по отношению к терапевтическому применению гипнотического внушения дело стоит так же, как по отношению к другим терапевтическим методам. Оно имеет свои показания и противопоказания, и, если от него не требуют больше, чем оно может дать... оно может быть полезно; если требуют большего, то не только для дела, но и для тех, кто без критики приступает к делу, в результате является вред и путаница”.
В конце XIX — начале XX столетий во Франции формируется еще одна школа, названная неонансийской. Ее адептом стал добродушный аптекарь Эмиль Куэ (1857— 1926). Решающее значение во внушении он придавал воображению. (Вспомним об ударе, нанесенном Месмеру авторитетной комиссией, которая объясняла его врачебное искусство воображением. Как резко изменился интеллектуальный климат! Для этого потребовалось почти полтора столетия.)
Внушение действует через самовнушение, говорили неонансийцы. Нет внушения, утверждали они, есть только самовнушение.
Лечебный эффект многих лекарственных препаратов Куз также объяснял действием воображения.
В начале 900-х годов в Нанси открылась клиника, в которой больные обучались приемам целебного самовнушения. Куэ называл своих больных учениками. Прежде всего “ученики” должны были поверить в возможность самовнушения. Для этого предлагалось внушать себе: “Я падаю вперед” или “Я падаю назад”; скрестив пальцы рук, внушать себе, что невозможно их разъединить, и т. д. Все применяемые жесты призваны были убедить “ученика”, что он овладел приемами самовоздействия.
Убедившись в этом, “ученик” при закрытых глазах шепотом внушал себе избавление от беспокоящих явлений. Это внушение он повторял по нескольку раз в день— перед сном и тотчас после пробуждения, а также в других ситуациях.
Куэ прослыл глашатаем лечения самовнушением; выступал с лекциями не только у себя на родине, но и в Англии. Свой метод Куэ описал в книге “Овладение собой путем сознательного самовнушения”. Издавалась она почти во всех европейских странах и в Америке. Самовнушение приобрело большую популярность, создавались институты, которым присваивалось имя Куэ.
Однако наряду с этим Куэ сталкивался и с другим отношением. Во Франции в высоких врачебных кругах самовнушение воспринималось как чудачество; о Куэ сочинялись анекдоты, его принимали с насмешкой. Можно себе представить, чего это стоило самозабвенному энтузиасту.
Научное обоснование самовнушению пытался дать психолог Ш. Бодуэн, признанный теоретик неонансийской школы. В 1919 году он защитил диссертацию на тему “Внушение и самовнушение”. Самовнушение объяснялось действием самоприказа на неосознаваемые уровни деятельности головного мозга, непосредственно связанные с управлением телесными функциями. Согласно этому объяснению, в условиях психической релаксации (“психического расслабления”) доступ к “подсознательному” облегчается.
Вскоре, однако, интерес к самовнушению стал ослабевать. С новой силой он возродился лишь спустя десятилетия. Именно от Куэ берет начало аутогенная тренировка, технику которой в 1932 году предложил немецкий психиатр Шульд.
С большим интересом отнесся к Куэ и его методу В. М. Бехтерев. В статье “Самовнушение и куэизм как исцеляющий фактор” он писал: “Нет надобности говорить, что популярности своей Куэ обязан и своей обаятельной личности, и своему бескорыстию, и всей той атмосфере, которая постепенно создавалась вокруг его имени, благодаря успешным результатам его лечения, состоящего столько же в самовнушении, сколько в массовом внушении во время самой его беседы, и во время его демонстраций, и во время последнего общего терапевтического внушения... Успех Куэ есть успех убежденного проповедника, и надо быть Куэ, чтобы достигать подобных же результатов”.
Так пишет ученый, который, по сути, на четверть столетия опередил Куэ в лечении самовнушением.
В России изучение внушения и гипноза имеет свою историю. Большое влияние на развитие этой области науки оказала русская передовая общественная мысль 40—60-х годов XIX столетия. Это были годы бурного развития естествознания. Властителями дум прогрессивной интеллигенции и молодежи была замечательная плеяда революционеров-демократов, писателей и философов — А. И. Герцен, В. Г. Белинский, Н. А. Добролюбов, Н. Г. Чернышевский, М. И. Писарев и др. Они рассматривали естествознание как область знаний, которая неизбежно приведет широкие массы к революционному мировоззрению и облегчит переустройство старого мира.
А. И. Герцен писал в 1845 году в “Московских ведомостях”: “Нам кажется невозможным без естествознания воспитать действительно мощное умственное развитие...”
Материалистические идеи русских революционеров-демократов способствовали развитию многих естественных наук, в частности — учения о головном мозге. “Отец русской физиологии” Иван Михайлович Сеченов (1829— 1905) в знаменитой работе “Рефлексы головного мозга”, вышедшей в 1863 году, решительно объявил, что материальной основой психики являются рефлексы. Это была дерзкая мысль, если учесть, что рефлекторный механизм в те годы признавался только для деятельности низших отделов нервной системы — спинного мозга и ствола головного мозга.
Большую роль в формировании научных представлений о материальной основе психической деятельности человека сыграло также открытое И. М. Сеченовым торможение в центральной нервной системе. До этого известны были только раздражительные процессы.
Работы И. М. Сеченова явились крупнейшим вкладом русской физиологии в мировую науку. Позже И. П. Павлов их охарактеризует как “гениальный взмах сеченовской мысли”.
И. М. Сеченов не занимался внушением. Однако его взгляды способствовали становлению научных представлений о природе этого феномена.
Три года спустя после выхода в свет книги Брэда аналогичную точку зрения на природу и лечебное применение внушения высказал русский врач С. П. Вейнтрауб в книге “Взгляд на животный магнетизм в отношении к лечению болезней” (1846). Автор видел немало общего между магнетическим и естественным сном.
В период дискуссии между сторонниками сальпетриерской и нансийской школ в России внушение и гипноз особенно увлеченно изучали профессор Харьковского университета Владимир Яковлевич Данилевский (1852—• 1939) и ученик прославленного психиатра профессора С. С, Корсакова, ординатор психиатрической клиники А. А. Токарский (1859—1901). Физиологическую основу внушения и гипноза они усматривали в рефлекторных механизмах; они подчеркивали, что структура психорефлексов намного сложнее, чем рефлекторных реакций низших уровней нервной системы.
В работе “Гипнотизм и внушение”, опубликованной в 1888 году, А. А. Токарский писал: “Я не хочу этим приравнять явления внушения к простым рефлекторным актам низших мозговых центров. Принимая ясно выраженный характер рефлексов, явления эти остаются тем не менее психическими, так как в цепи развивающихся явлений находится также идея. Это условие резко отличает простой рефлекс от акта внушенного, хотя последний по неизбежности своего развития и не отличается от первого”.
В гипнозе, утверждал А. А. Токарский, происходит расстройство ассоциации. Это лишает индивидуума возможности правильного, адекватного восприятия действительности. Восприятие становится ложным, галлюцинаторным. В гипнозе кора головного мозга перестает сдерживать низшие (подкорковые) мозговые образования. Возбудимость последних повышается, что ведет к обострению зрения, слуха или других органов чувств.
В 1889 году на Пироговском съезде русских врачей в неврологической секции внушение и гипноз явились предметом оживленной дискуссии, вызванной сообщением А. А. Токарского.
Знаменательно, что съезд созван в том же году, в котором в Париже проходил I Международный конгресс по экспериментальному и терапевтическому гипнозу.
А. А. Токарский пропагандировал применение внушения и гипноза для лечения больных. В докладе “Терапевтическое применение гипнотизма”, сделанном в 1891 году на IV съезде русских врачей, он говорил: “Смешно было бы думать, что гипнотизм вырос где-то сбоку за дверьми храма науки, что это подкидыш, воспитанный невеждами. Можно только сказать, что невежды его достаточно понянчили и захватали своими руками”.
В начале 80-х годов прошлого столетия он первый начал читать курс гипнологии в Московском университете.
Еще дальше в раскрытии физиологической природы гипноза продвинулся В. Я. Данилевский. Гипноз связывается им не только с рефлекторными механизмами, но и с эмоциональным состоянием. Он полагал, что гипноз — это “эмоциональное чисто рефлекторное торможение мышления и воли”; гипнотизация человека, утверждал он, сводится к принуждению, сосредоточению внимания и угнетению воли.
Вместе с тем В. Я. Данилевский понимал, что наука его времени имеет “слишком мало фактических данных для того, чтобы можно было говорить уверенно о физиологии гипноза. Требуется еще много экспериментальных исследований в этой области как над человеком, так и над животными”.
Свои взгляды В. Я- Данилевский изложил в двух книгах: “Единство гипнотизма у человека и животных”, вышедшей в 1891 году, и “Гипнотизм”, изданной в 1924 году.
А. А. Токарский и В. Я- Данилевский пошли дальше своих зарубежных коллег в научных выводах о внушении и гипнозе.
В первые годы XX столетия в Москве было создано научное общество гипнологов. Возглавил его замечательный русский ученый академик Владимир Михайлович Бехтерев.
Этот человек сочетал в себе высокую эрудицию психолога, психиатра, психоневролога, невропатолога, нейроморфолога и физиолога. Он был не только блестящим клиницистом, но и искусным экспериментатором. В автобиографии он писал: “Полагаю, что не было сколько-нибудь известной и популярной книги по естествознанию в каталоге библиотеки, которая не побывала бы в моих руках, не была бы более или менее основательно проштудирована с соответствующими выписками. Нечего говорить, что такие книги того времени, как книги Писарева, Добролюбова, Португалова, Дрепера, Шелгунова и других прочитывались с увлечением по много раз. Нашумевшая в то время теория Дарвина была, между прочим, предметом самого внимательного изучения с моей стороны”.
В. М. Бехтерев по праву считается основоположником отечественной психотерапии. Быть может, его исключительный интерес к внушению и гипнозу возник не без влияния Шарко, с которым Бехтерева свела судьба в стенах Сальпетриерской больницы. Французский метр демонстрировал молодому В. М. Бехтереву на больных истерией удивительные явления гипнотизма. Семя падало в плодородную почву. В. М. Бехтерев на всю жизнь сохранил привязанность к внушению и гипнозу, хотя не стал сторонником Шарко. Ему ближе была нансийская школа Бернгейма.
В. М. Бехтерев приложил много усилий для широкого применения внушения и гипноза в медицине. В Ленинграде в Институте психоневрологии, который он возглавлял, была создана кафедра гипнологии и психотерапии. Их изучение входило в программу всех четырех секций института: психологической, педагогической, криминологической и психиатрической.
В. М. Бехтерев впервые вывел практическое применение внушения за пределы медицины, предначертав пути его использования в педагогике.
С 1890 года, задолго до Э. Куэ, он разрабатывает систему самовнушения, которую особенно охотно применял в лечении больных алкоголизмом. Больной должен был многократно перед сном и после пробуждения произносить вполголоса: “Я дал себе зарок не только не пить, но и не думать о вине; теперь я совершенно освободился от пагубного соблазна и о нем вовсе не думаю”. Несколько десятилетий В. М. Бехтерев посвятил глубокому клиническому и экспериментальному изучению внушения. Он заложил фундамент исследования социально-психологического значения внушения. В 1897 году на актовом собрании Военно-медицинской академии В. М. Бехтерев выступил с речью “Внушение и его роль в общественной жизни”, Впервые была проанализирована роль внушения в межличностных отношениях и в происхождении психических эпидемий. В. М. Бехтерев пришел к очень важному выводу. “Внушение вообще, — писал он, — является актом гораздо более распространенным, нежели гипнотическое внушение, так как оно проявляется в бодрственном состоянии и при этом в жизни встречается везде и всюду”.
В. М. Бехтерев блестяще обосновал принципы и преимущества коллективной гипнопсихотерапии, показав, что внушаемость личности в коллективе повышается. В докладе, сделанном на I Всесоюзном съезде невропатологов и психиатров в декабре 1927 года, он сообщил о методах и преимуществах коллективной психотерапии в гипнозе больных алкоголизмом.
Через 32 часа после этого выступления В. М. Бехтерева не стало. Он оставил многих учеников и последователей. Наиболее выдающиеся среди них Владимир Николаевич Мясищев и Константин Иванович Платонов, внесшие вклад в становление и развитие отечественной психотерапии.
Итак, подытожим, с каким багажом мировая научная мысль о внушении вошла в XX столетие.
1. Внушение рассматривалось в узких рамках гипноза. К внушению как обширному самостоятельному явлению впервые подошел В. М. Бехтерев.
2. В гипнозе видели много общего с обычным сном.
3. Внушение соотносилось с воображением.
4. В разобщенности, диссоциации психики усматривалась характерная особенность внушения.
5. История развития знаний о внушении привязана к медицинской практике.
О психологии и физиологии внушения высказывались отдельные догадки. Строгих экспериментальных данных, равно как и теории, объясняющей этот феномен, еще не было.


Глава II
ЧТО МЫ ЗНАЕМ О ВНУШЕНИИ СЕГОДНЯ
Подлинная наука ничего не отбрасывает из опыта человечества, накопленного на долгом извилистом пути, но все использует и трактует в соответствии с уже познанными законами объективного мира.
К. К. ПЛАТОНОВ
Внушение имеет психологические и физиологические проявления, которые взаимодействуют и обусловливают друг друга. Физиологически внушение проявляет себя в мозговых и телесных функциях.
Рассмотрим сначала психологическую сторону внушения. Еще в заключении авторитетной комиссии по докладу Месмера “чудодейственный животный магнетизм” был подменен словосочетанием “чудодейственное воображение”.
Действительно, без воображения не может быть внушения и вот почему,
Воображение — это построение новой мозговой информационной модели в форме образа, представления или идеи с помощью рекомбинации, хранящейся в памяти информации.
Воображение охватывает необозримый круг явлений. “Мы встречаемся с действием магнетизма или, лучше сказать, воображения и в театре, и на войне, и в народных смутах, и в многолюдных собраниях у целебной ванны (Месмера); повсюду эта сила является деятельною и ужасною; проявления ее повергают нас в изумление, между тем как ее источник остается темным и таинственным”,— писал знаменитый химик Д. И. Менделеев.
В любой деятельности человека в большей или меньшей степени участвует воображение. Воображение может быть обращено к прошлому, настоящему и будущему; оно может быть реальным, утопическим и фантастическим.
Независимо от того, реально или фантастично воображение, оно оперирует с реальными объектами или явлениями. В фантазиях реальности соединяются в произвольные неправдоподобные сочетания. Человеческое воображение создало легендарный мифологический мир языческих религий. Тут и кентавры, у которых голова и грудь человека соединились с туловищем лошади, и минотавры с головой быка и туловищем человека, и пегасы, являющие собой лошадь с крыльями птицы, и другие фантастические химеры.
Невероятные сочетания реальностей встречаются и в сказках, и в ряде произведений литературы. Так в чудо-драконе Леонардо да Винчи голова дога, глаза кошки, уши филина, нос борзой, брови льва, виски-сережки старого петуха, шея водяной черепахи. Снова реальные объекты вовлечены в чудовищно нереальные соотношения!
Критерием реальности, как известно, служит человеческий опыт.
Внушением становится далеко не всякое воображение. Только эмоционально насыщенное воображение чувственно воспринимается как реальность, а потому приобретает силу физиологического воздействия на организм, Эмоции при этом могут быть как положительными (радость, удовольствие и др.), так и отрицательными (страх, гнев и др.). Глубоко внушаемы как влюбленный, так и переживающий страх, тревогу, опасения.
Условием трансформации воображения во внушение является его эмоциональная насыщенность.
Именно эмоционально распаленное воображение я буду иметь в виду, рассказывая о внушении.
Внушение, как и воображение, опирается на запечатленный в памяти жизненный опыт. Нельзя внушить человеку, что он индеец или крокодил, если ему ничего неизвестно о них.
Интимная связь внушения с воображением следует из многих фактов повседневной жизни. И, М. Сеченов наблюдал человека, у которого появилась “гусиная кожа” при одном только воображении холода, хотя он находился в теплом помещении. Многие авторы сообщают об изменении частоты сердцебиения у людей, представляющих себе приятные или неприятные ситуации (И. Р. Тарханов, П. В. Симонов, М. Н. Валуева и др.). Я наблюдал одного актера, у которого пульс учащался на 20 ударов в минуту, когда тот представлял себе любимое занятие — купание в холодной воде.
И. А. Гончаров с таким сопереживанием воспринимал героев своих произведений, что они представлялись ему реальными людьми. “Лица не дают покоя, пристают, позируют в сценах, я слышу отрывки их разговоров — и мне часто казалось, прости господи, что я это не выдумываю, а что все это носится в воздухе около меня и мне только надо смотреть и вдумываться”, — писал он.
Внушением достигаются и телесные болезненные явления. Старший городской и судебный врач г. Харькова профессор Э. Ф. Беллин в 1898 году сообщил о таком наблюдении. Тупым пером он начертал на руке женщины ее имя, внушив, что пишет мушечным коллодием. Сразу же на местах, где прошлось перо, появились признаки ожога — возвышенные ярко-красные полосы с мелкими сливающимися пузырями, а через три дня на этих местах видны были мелкие кровоподтеки.
Известный советский психоневролог профессор К. И. Платонов, прикладывая к руке человека холодную монету, внушал, что она раскалена. На этом месте появлялся ожог с волдырями. Телесные повреждения, к которым иногда приводят религиозные фантазии, так же связаны с внушением.
В XII столетии в Ассизи обитал основатель католического монашеского ордена францисканцев Джованни Бернадонне. В церковный праздник страстей христовых он предавался размышлениям о мучениях Христа. В это время у него появлялись кровоточащие язвы.
Кровоточащие раны в страстную пятницу наблюдались и у других религиозных экстатиков. Так, в XIX столетии они наблюдались у бельгийской девушки Луизы Лато. Служители церкви преподносили это как чудо. К городку, в котором жила Луиза, устремлялись верующие. Случай привлек внимание Бельгийской Академии наук. Была выделена специальная комиссия. Чтобы исключить обман, одну из рук девушки накануне страстной пятницы тщательно забинтовали и опечатали. Когда в праздник сняли повязку, на руке обнаружили кровоточащую язву.
В. Лебедев сообщает, что и в наше время кровоточащие язвы появляются у фанатически верующей баварской крестьянки Терезы Нейман. К ней также стекаются потоки паломников.
Все это связано с самовнушением, с воздействием воображения на организм.
“Раз точный исторический факт, что христианские мученики не только терпеливо переносили, но и с радостью шли на мучения и умирали с хвалой тому, во имя кого они собой жертвовали, — говорил И. П. Павлов, — то перед нами яркое доказательство силы самовнушения... Если сила внушения и самовнушения такова, что даже уничтожение организма может происходить без малейшей физиологической борьбы со стороны организма, то при доказанной широкой возможности влияния коры на процессы организма, с физиологической точки зрения легко могут быть поняты произведенные путем внушения и самовнушения частичные нарушения целости организма при посредстве также теперь доказанной трофической иннервации”.
Какова же природа упомянутых явлений — воображение или самовнушение? И то и другое. Можно сказать еще и так: внушение — это чувственное воображение. Ниже мы неоднократно убедимся в справедливости сформулированного определения.
Внушение может быть привнесено извне другими лицами или идеей, охватившей массы; может оно возникнуть из собственных побуждений (самовнушение). Человек в состоянии “развить воображение до появления иллюзий и галлюцинаций... Это и есть самовнушение” (В. М. Бехтерев).
Принципиальной разницы между внушением, привнесенным извне, и самовнушением нет. Их объединяет воображение. Более того, не может быть стороннего внушения без самовнушения.
Близок к истине был Э. Куэ, когда утверждал, что нет внушения, есть только самовнушение. Внушение со стороны становится мотивом самовнушения.
Отсутствие демаркационной линии между типами внушений показывает такой случай. Как-то на лекции я сообщил, что легко внушить невозможность раскрытия пальцев, сжатых в кулак. Специальное внушение не проводилось. Но каково было удивление аудитории, когда поднялась одна девушка и заявила, что не может раскрыть кулак. Нельзя этого понять без привлечения самовнушения. Но побуждено оно было извне — сообщением, услышанным на лекции!
Часто больные, которым проводилась психотерапия, дома с лечебной целью мысленно проигрывают ситуацию внушения. Случается, некоторые “слышат” при этом голос врача-психотерапевта. Так одна из моих пациенток через семь месяцев после окончания курса психотерапии по поводу неврастении с периодическим повышением артериального давления сообщила: “Когда у меня начинает болеть голова, я сажусь, закрываю глаза и представляю себе обстановку кабинета, ваши слова и даже отчетливо слышу ваш голос. Тогда головная боль проходит”.
Здесь невозможно отделить внушение со стороны от самовнушения, как и внушение от воображения, достигающего степени иллюзии (чувственного восприятия).
Теперь, вероятно, никто не станет удивляться, что слово “внушение” утратило свой первоначальный смысл. Глагол “внушать” происходит от древнеславянского “вън уши” — вносить в уши. Мы уже знаем, что внушать можно также словом написанным, а самовнушение вообще имеет истоком внутренние побуждения.
Специалистами часто употребляется равнозначное латинское слово “суггестия” (в переводе — присоединять, прибавлять, присовокупить). И опять-таки понятийное содержание слова шире изначального. Но слова привились, стали терминами, так им и существовать.
Вводимая информация воспринимается не пассивно, она перерабатывается с учетом запечатленного в мозгу жизненного опыта. Внушение осуществляется через репродукцию этого опыта, оно преломляется через призму собственной индивидуальности. Подвергаемый внушению субъект всегда выступает в роли соавтора внушения, так как обогащает вводимую информацию своим собственным воображением. Да, действительно, “слово принадлежит наполовину тому, кто говорит, и наполовину тому, кто слушает” (М. Монтень).
Соавторство содействует внушению. Содержание, яркость и чувственная реальность воображения зависят не только от содержания вводимой информации, ее эмоциональной окрашенности, но и от степени эмоциональности, жизненного опыта, культуры, потребностей и физического состояния человека, подвергаемого внушению.
Нескольким людям внушается, что они находятся в саду. При этом одни видят спелые яблоки на деревьях, другие — деревья в цвету, третьи — еще слышат пение птиц.
Наблюдая за поведением человека, находящегося во власти внушения, естественно задаться вопросом, не играет ли он заданную роль в угоду оператору? К такому вопросу многократно возвращались исследователи,
В конце прошлого столетия его задавал себе и известный психиатр Крафт-Эбинг. Взрослым людям он внушал, что им 5 или 7 лет. Соответственно изменялось их поведение: они шалили, проказничали, лепетали. Не выступают ли исследуемые лица как актеры?
Крафт-Эбинг сопоставил почерк и особенности письма в экспериментально репродуцированном возрасте с сохранившимися образцами, выполненными в реальном возрасте. Они оказались идентичными. Автор счел это достаточным основанием, чтобы заключить: дело не в игре, а в воспроизведении ранних возрастных навыков.
К такому же выводу пришли и многие советские ученые (К. И. Платонов, А. О. Долин и др.).
А. О. Долин установил, что во внушенной возрастной регрессии не только письмо, но также рисунки и лепка аналогичны сохранным образцам. Воспроизводилось даже патологическое состояние, пережитое в раннем возрасте.
Внушая взрослому человеку, что ему всего два дня от роду, болгарский ученый Г. Лозанов наблюдал характерное для таких малышей сужение глазных щелей и рассогласование движений правого и левого глаза. Когда правый глаз смотрел вверх, левый смотрел вниз.
Подобные примеры есть в практике каждого специалиста. Я внушил двум женщинам, что, когда они проснутся, им будет по 5 лет (постгипнотическое внушение). Тотчас после пробуждения они преображались: глаза блестели, поведение озорное, детская речь. Обе испытуемые по просьбе охотно рассказывали стихотворения, которые знали во внушенном возрасте. Затем внушением выводились из этого состояния. Любопытно, что до начала исследования и после его Скончания они не могли припомнить ни одного стихотворения, которое знали в 5 лет.
Однажды, когда одной из этих больных было внушено, что ей 12 лет, у нее появился сильнейший озноб. На вопрос, что с ней, ответила: “Приступ малярии”. Измерили температуру — оказалась 38,3°. После внушения действительного возраста озноб прекратился, температура стала нормальной. Выяснилось: в 12 лет больная перенесла малярию, ее проявления хранились в архивах памяти.
Все, казалось бы, подтверждает представления Крафт-Эбинга: при внушенной возрастной регрессии дело не в игре, а в репродукции запечатленного в памяти того, что связано с этим возрастом.
Однако не будем спешить с выводами.
Поговорим о сценической игре. Какова ее природа? Сценическая игра — это перевоплощение в изображаемый персонаж через эмоционально насыщенное воображение, опирающееся на извлечение из памяти и интерпретацию имеющихся о нем сведений.
Сценическая игра, следовательно, требует ярких эмоций и репродукции знаний. Без этого перевоплощение актера невозможно. Но ведь и внушение требует того же самого! Вот почему мы говорим, что противоречий между внушением и сценической игрой нет, но только в том случае, если считать, что не игра присутствует во внушении, а внушение — в игре. При этом игру не надо принимать как нечто выполняемое, по выражению детей, “понарошке”.
Ведь при внушенной возрастной регрессии в действительности воспроизводится лихорадочное состояние, характерное для приступа малярии. Ведь внушением в самом деле устраняется боль при хирургических операциях Характерно в этом плане и воспоминание народной артистки СССР В. Пашенной, приведенное ею в ее мемуарах “Ступени творчества”, о том, что в роли Вассы Железновой в соответствующей сцене у нее начинало слабеть и сбоить сердце. “Живя в образе Вассы,— писала Вера Николаевна, — я просто перестаю существовать вне жизни моей героини, и даже учитывая мой опыт старой актрисы, мою большую технику, отдаю роли себя, свои нервы и свои силы безраздельно. Иной раз мое уже больное сердце начинает “сбоить” вместе с больным сердцем Вассы. Я всякий раз облегчаю свой костюм перед третьим актом, принимаю специальное сердечное лекарство, проверяю подушки, где настигает Вассу ее неожиданная смерть”.
И далее: “Каждый раз, когда я спрашиваю Анну про Наталью и кричу: “Путаешь! Врешь!”—у меня почему-то начинает страшно болеть левое плечо и руки всегда опускаются, как плети, на колени. Я еле могу ими шевелить. Некоторое время они так и остаются до конца какими-то чужими и не вполне слушаются меня... физическая слабость неизбежно охватывает меня и не выпускает до конца”.
Подобные состояния хорошо понимал К. С. Станиславский, когда писал: “Поставить себя на место изображаемого лица — это значит воспроизвести силой своего воображения всю совокупность условий, в которых живет, чувствует и действует сценический персонаж... Происходит нечто подобное гипнотическому внушению”.
Для осуществления внушения необходима готовность к нему — психологическая установка. Учение о психологической установке разработано грузинской психологической школой во главе с Д. Н. Узнадзе. Узнадзе пишет, что при “наличии потребности и ситуации ее удовлетворения в субъекте возникает специфическое состояние, которое можно охарактеризовать как склонность, как направленность, как готовность к совершению акта, могущего удовлетворить эту потребность...”.
Установка вообще сплошь и рядом направляет поведение человека. Она диктует характер восприятия даже вопреки противоречащей ему реальной действительности. Это убедительно демонстрируется исследованиями иллюзии Шарпантье (названа так по имени автора, впервые наблюдавшего ее).
Испытуемый с завязанными глазами получает в руки два шара одинакового веса, но разного объема (80 и 40 мм в диаметре). Большой шар находится в левой руке, меньший — в правой. Испытуемый должен сказать, в какой руке находится большой шар. Опыт повторяется 15 раз. Затем следует критический опыт, в котором испытуемый получает два шара, равных по весу и объему (каждый диаметром 40 мм). Под воздействием сформировавшейся установки шары равного объема воспринимаются как неравные.
Во внушении психологическая установка сближается с понятием веры. Бернгейм считал, что внушенный сон — результат веры человека во внушение. В. М. Бехтерев в вере усматривал необходимую подготовку настроения.
Субъективно психологическая установка может проявляться в эмоции ожидания (ожидание избавления от недуга с помощью внушения, ожидание погружения во внушаемое состояние и т. д.). Каждый из нас не раз убеждался: человек часто видит то, что ожидает увидеть, слышит то, что ожидает услышать. Но если в спокойном состоянии человек склонен к установочным иллюзиям, то что же сказать о тех моментах, когда он одержим страхом?
Ожидание опасности часто бывает страшнее самой опасности. Приведем цитату из Чарлза Дарвина: “Я приложил лицо к толстому стеклу клетки змеи в зоологическом саду, с твердым намерением не шевелиться, если змея бросится к стеклу; но едва только она ударилась в стекло против моего лица, как вся моя решимость исчезла бесследно, и я отскочил на аршин или два с поразительною быстротою. Моя воля и разум оказались совершенно бессильны против воображаемой опасности, которой не было на самом деле”.
Психологическая установка во внушении может сыграть роковую роль. В конце XIX столетия английский журнал “Ланцет” сообщил о случае смерти от самовнушения. Молодая, физически здоровая женщина, желая покончить с собой, приняла большое количество порошка от насекомых. Через несколько часов ее нашли в постели мертвой. Найденный в желудке при вскрытии еще не всосавшийся порошок был подвергнут химическому анализу, который показал совершенную безвредность его для человека (приводится по Н, Бернштейн, “Наука и жизнь”, 1965,№ 2),
Психологическая установка является фактором внушаемости субъекта, его готовности к реализации внушения. Ей принадлежит организующая роль во внушении. Она ориентирует деятельность человека соответственно своему содержанию.
Исключительное значение во внушении имеет бессознательное подражание социальной микросреде. Оно может выразиться в представлениях, эмоциях, ощущениях и действиях. Это и есть так называемая конформность. Последняя в своих крайних проявлениях характеризуется безынициативностью, пассивностью, некритичностью.
Это не означает, что внушению подвержены лишь лица с конформным складом характера. В определенной ситуации все люди в какой-то степени конформны. С помощью подражания у всех нас в детстве формируется сложное социальное поведение.
Да и у взрослых людей приходится встречаться с многочисленными проявлениями конформного поведения.
С конформностью в ее наиболее ощутимом проявлении мы встречаемся в моменты паники, охватывающей огромные массы людей. В. Гюго в романе “Отверженные” с величайшим мастерством изобразил панический страх, овладевший отступающей наполеоновской армией в сражении при Ватерлоо. “Армия вдруг дрогнула со всех сторон одновременно... За криками “Измена!” последовало: “Спасайся!” Разбегающаяся армия подобна оттепели. Все оседает, дает трещину, колеблется, ломается, катится, рушится, сталкивается, торопится, мчится... Упряжки сталкиваются, орудия мчатся прочь, обозные выпрягают лошадей из артиллерийских повозок и бегут, фургоны, опрокинутые вверх колесами, загромождают дорогу и служат причиной новой бойни. Люди давят, теснят друг друга, ступают по живым и мертвым. Руки разят наугад что и как попало. Несметные толпы наводняют дороги, тропинки, мосты, равнины, холмы, долины, леса — все запружено обращенной в бегство сорокатысячной массой людей. Нет уже ни товарищей, ни офицеров, ни генералов, — царит один невообразимый ужас”.
Конформное поведение проявляется в массах, проникнутых общностью настроений и чувств. Когда люди настроены на одну волну, достаточно появиться искре, чтобы раздулось бешеное пламя. Представления, возникшие у кого-то одного или у немногих в русле коллективной установки, порой даже ложные, фантастические, могут лавиной охватывать окружающих, порождать массовые галлюцинации. Такими явлениями отмечены периоды религиозных воодушевлений.
В. М. Бехтерев сообщил, что во время религиозных празднеств в Сарове в заброшенном колодце многие богомольцы начали видеть предмет своего поклонения — отца Серафима. Видели его так, как он изображался на иконах. Некоторые заметили даже движения руки. Видение продолжалось несколько минут, пока подошедшая богомолка, не осведомленная о предмете видения, не сказала, что ничего на дне колодца нет, кроме камней и мусора. С этого времени массовая галлюцинация прекратилась.
Не напоминает ли это сказку Г. X. Андерсена “Новое платье короля”, который в действительности оказался голым?
Именно конформное поведение лежит в основе многочисленных психических эпидемий в период от средневековья до XIX столетия. Нередко очагами таких эпидемий были монастыри.
В 1500 году в бельгийском монастыре эпидемия началась с заболевания долго постившейся монахини. У нее появились галлюцинации, судорожный смех, застывание в различных позах. Болезнь быстро распространилась. Монашки одна за другой “заражались” ею - прыгали, наносили себе телесные повреждения, вешались коленями на ветках деревьев и сбрасывались вниз; то издавали крики, то теряли речь. Общая ярость обратилась против двух невинных жертв: монастырской кухарки и ее матери. Их сожгли как виновниц эпидемии.
В 1630 году большая эпидемия бесоодержимости вспыхнула в Мадридском монастыре бенедиктинцев. У одной монахини вдруг начались судороги, млели руки, ночами она издавала вопли, бредила. Она объявила, что в нее вселился демон. Вскоре демономания охватила всех монахинь. Все начали выть, мяукать и лаять.
Спустя год такая же эпидемия возникла в Луденском монастыре урсулинок.
Эпидемии бессодержимости не обходили и детей. В 1669 году такая эпидемия овладела детьми в Швеции-. Они рассказывали, что ведьмы их водят на шабаш, доносили на своих матерей, в которых усматривали ведьм. По указанию детей только в одном округе было сожжено 34 взрослых и 15 детей.
Известны религиозные эпидемии, в которые вовлекалось много тысяч людей. В XIII—XVII веках Западную Европу охватила судорожная эпидемия, названная “пляской святого Витта”. На улицах и площадях тысячи возбужденных людей с криками и воплями плясали до полного изнеможения.
Мания плясок в Италии названа тарантизмом. Распространилась она под влиянием ошибочного представления, что укус ядовитого паука тарантула, часто встречавшегося в Италии, обезвреживается танцами, которые потому получили название тарантелла. Тарантизм распространился и на другие государства (Германия, Нидерланды). Огромное количество людей бросали работу, отрешались от домашних дел, чтоб предаться неистовой пляске.
Известны случаи, когда в очаг психической эпидемии превращалась “чудодейственная святыня”. Так, в Париже 3 мая 1727 года на кладбище Сен-Медар похоронили дьякона. Перед возложением покойника в гроб мотальщица шелка потерла о него левую парализованную руку. Возвратившись домой, она стала разматывать шелк обеими руками, недуг прошел.
Медицине известны мгновенные внушенные исцеления. Они характерны для больных истерией, у которых параличи или другие болезненные знаки — внушенного происхождения. Несомненно, и у этой женщины паралич был внушенный. Иначе не могло произойти мгновенное освобождение от него, которое так же обязано глубокой внушающей вере в исцеляющую силу предпринимаемых действий.
Исцеление получило большую огласку. На Сен-Медарское кладбище собирались истеричные со всего Парижа. Неожиданно у одной из присутствовавших по имени Жанна Фуркруа появились конвульсии. Вскоре они разожгли пожар безумия. Вот как эту эпидемию описал ее очевидец (цит. по Реньяру, 1889).
“Конвульсии Жанны послужили сигналом для новой пляски св. Витта, возродившейся вновь в центре Парижа в XVIII в., с бесконечными вариациями, одна мрачнее или смешнее другой. Со всех концов города сбегались на Сен-Медарское кладбище, чтобы принять участие в кривляниях и подергиваниях. Здоровые и больные все уверяли, что конвульсируют и конвульсировали по-своему. Это был всемирный танец, настоящая тарантелла.
Вся площадь Сен-Медарского кладбища и соседних улиц была занята массой девушек, женщин, больных всех возрастов, конвульсирующих как бы вперегонку друг перед другом. Здесь мужчины бьются о землю, как настоящие эпилептики, в то время как другие, немножко дальше, глотают камешки, кусочки стекла и даже горящие угли. Там женщины ходят на голове с той степенью скромности, которая вообще совместима с такого рода упражнениями. Люди корчатся, извиваются и двигаются на тысячу различных ладов.
Среди всего этого нестройного шабаша слышатся только стоны, пение, рев, свист, декламация, пророчества и мяукание. Но преобладающую роль в этой эпидемии конвульсионеров играют танцы”.
В дореволюционной России получила распространение несколько иная форма психической эпидемии — кликушество. Особенностью кликушества являлось то, что люди, впадающие в истерическую одержимость, были уверены, что на них или их близких напущена “порча”. Считалось, что “порча” наводилась через пищу или воду, взятые из рук колдуна, через дурной взгляд, проклятие и т. д. Одержимые бились в судорогах, издавали бессмысленные звуки, всхлипывали, подражали голосам животных, лаяли по-собачьи, куковали, икали, выкликали имена лиц, их якобы испортивших, — отсюда и возникло название кликуш. В подавляющем большинстве это были женщины. Кликуши считали себя бесоодержимыми. Достаточно было в деревне появиться одной кликуше, как вслед за ней появлялись десятки других.
Конформное поведение играет немалую роль в коллективных формах психотерапии. В них лечебное воздействие оказывает не только врач-психотерапевт, но и больные друг на друга. Поэтому эффективность коллективной психотерапии выше, чем индивидуальной.
Итак, внушение является производным воображения, психологической установки и конформности. Они составляют психологическую структуру внушения. Каждый из трех феноменов сам по себе настолько обширен, что существует далеко за пределами рамок внушения. И только эмоциональное напряжение их связывает в единый психологический акт, называемый внушением. Значимость каждого феномена неодинакова. Эмоционально выраженное воображение — это психологический механизм внушения. Психологическая установка и конформизм содействуют внушению.
Обычно внушение противопоставляется убеждению, которое, по В. М. Бехтереву, обозначается как воздействие на другое лицо силой логики и непреложных доказательств. Убеждение обращено к рассудку, сознанию, критическому мышлению.
В действительности принципиальная разница между внушением и убеждением существует только на полюсах обоих понятий. На экваторе разграничение затруднительно или даже невозможно. Восприятия, адекватные реальной действительности, и восприятия ложные, навязанные внушением, могут вступать в конфликтные отношения. Тогда человек испытывает мучительную борьбу двух мотивов: один побуждает к поведению, отвечающему внушению, а другой требует поведения, диктуемого реальной ситуацией.
Мы коснулись психологической стороны внушения. Однако в ее основе — физиологические механизмы, хотя сводить ее только к ним было бы упрощенчеством. Содержание психической деятельности — это продукт человеческой истории, общественного бытия.
В раскрытие физиологической природы внушения неоценимый вклад внес гениальный физиолог академик Иван Петрович Павлов (1849—1936). С его именем связано начало новой эры объективного изучения физиологических закономерностей работы высшего отдела центральной нервной системы — коры головного мозга. Этим ознаменовалось начало XX столетия, начало новой эры в объективном изучении физиологических закономерностей психической деятельности.
Представления И. П. Павлова о внушении складывались из экспериментальных исследований гипноза на собаках и наблюдений больных в неврологической и психиатрической клиниках. В патологии он видит естественный эксперимент.
И. П. Павлов установил, что психической разобщенности, наблюдаемой при внушении, соответствует физиологическая разобщенность функции коры головного мозга, разорванность функциональных связей между отдельными ее частями. Он утверждал, что “основной механизм внушаемости есть разорванность нормальной, более или менее объединенной работы всей коры. Потому и непреодолимо определенное внушение, что оно происходит в отсутствие обыкновенных влияний со стороны остальных частей коры”.
После кончины И. П. Павлова исследование функции головного мозга продолжается. Становится очевидным, что объединение психологии и физиологии в отношении внушения возможно только на какой-то общей для обеих наук основе. Такой основой стал системный подход в изучении организации поведения, разработанный талантливым учеником И. П. Павлова академиком Петром Кузьмичем Анохиным (1898—1974).
Полвека назад в Горьковском медицинском институте П. К. Анохин занялся глубоким физиологическим анализом условного рефлекса. Все началось в 1933 году с наблюдения за поведением обманутой собаки. С помощью порции сухарей у нее был выработан условный рефлекс на звонок. Звонок — и собака, облизываясь, направляется к кормушке за сухарями. Типичнейшая условно-рефлекторная реакция со всеми известными звеньями рефлекторной дуги, описанной Рене Декартом: 1) восприятие раздражения, 2) анализ его в центральной нервной системе и 3) ответная реакция.
Но однажды вместо сухарей в кормушку положили мясо. К удивлению экспериментатора, животное не набросилось на лакомую пищу. Весь вид собаки говорил о том, что она озадачена. Причиной явилось рассогласование между привычным, ожидаемым (прогнозируемым) и реальным.
Происшедшее невозможно понять, руководствуясь лишь классическими представлениями о трехзвенной открытой рефлекторной дуге, — здесь нет места оценке результата действия. Между тем такой оценке принадлежит решающая роль в построении любого поведенческого акта.
Обманутая собака побудила к открытию четвертого, конечного звена рефлекторного процесса. Оно оповещает центральную нервную систему о достижении ожидаемого эффекта, или “поставленной цели”. Четвертым звеном, названным кибернетиками обратной связью, рефлекторный механизм замкнулся в круговой процесс.
Стало очевидным, что любой поведенческий акт направляется целью, вытекающей из биологических и социальных потребностей. “Рефлекс цели имеет огромное жизненное значение, он есть основная форма жизненной энергии каждого из нас, — говорил И. П. Павлов. — Вся жизнь, все ее улучшения, вся ее культура делается рефлексом цели, делается только людьми, стремящимися к той или другой поставленной цели... Наоборот, жизнь перестает привязывать к себе, как только исчезает цель”.
Многочисленными опытами П. К. Анохин показал, что цель становится системообразующим фактором. Для ее достижения необходим план действий. Он неодинаков в разных внешних обстоятельствах и при различных физических состояниях организма. Поэтому действию предшествуют анализ информации о внешней обстановке, о состоянии организма, а также извлечение из памяти образцов поведения при аналогичной или близкой ситуации. Этот этап организации поведения назван афферентным синтезом. Афферентными сигналами в физиологии именуются нервные импульсы, поступающие в центральную нервную систему и оповещающие о внешней и внутренней среде.
На основе анализа собранной информации принимается решение о стратегии действий — что, как, когда и в какой последовательности надо делать для достижения цели. После принятия решения формируется нервный аппарат с программой поведения и эталонами сигналов, которые, поступая по каналам обратной связи, должны будут оповестить, соответствует ли поведенческий акт программе. При рассогласовании вносится поправка.
Вот простейший пример. Читая книжку, вы решили взять со стола карандаш для пометок. Протянули руку, но она наткнулась на ножницы. Наступило рассогласование между запрограммированным и действительным результатами действия. Головной мозг это фиксирует после сопоставления информации ожидаемой и действительной, поступившей по каналам обратной связи от тактильных и мышечно-суставных рецепторов (датчиков). Тут же дополнительно включается зрительная система, вносится поправка в траекторию движения, и ошибка исправляется.
Аппарат предвидения и сличения назван П. К. Анохиным акцептором действия, а информация, поступающая по каналам обратной связи, — санкционирующей афферентацией.
Предвидение опирается на запечатленный в памяти индивидуальный и видовой опыт. Основоположник кибернетики Норберт Винер в обратных связях усматривал “способности живого существа устанавливать свое будущее поведение на основе прошлого опыта”. Без этого приспособление организма к изменчивой среде, само существование его невозможно.
В описанной структуре мозгового аппарата управления все элементы содействуют организации поведения для достижения полезного результата. Такое замкнутое динамическое образование названо функциональной системой. В ней воплощен принцип опережающего отражения действительности — сначала предвидеть, а потом действовать. Управлять — значит предвидеть. Цель опережает всякое действие. Вот тут-то и пересекается физиологический механизм опережающего отражения с психологией предвидящего воображения.
П. К. Анохин наполнил глубоким содержанием мысль своего учителя: организм — это саморегулирующаяся система, “сама себя поддерживающая и даже совершенствующая...” (И. П. Павлов).
А теперь посмотрим, как организуется поведение, обусловленное внушением. Снова — пример из врачебной практики автора этой книги.
В бодрствовании пациентке внушается, что в склянке, которую предлагают понюхать, содержится нашатырный спирт. Приблизив склянку к носу, пациентка морщится и отворачивается от резкого раздражающего запаха. В действительности склянка наполнена обыкновенной водой.
Как понять подобное поведение?
Совершенно очевидно, что в головной мозг информация о реальном содержимом склянки в данном случае не поступает. Афферентная сигнализация, противоречащая внушению, заблокирована торможением. Этому способствует ярко выраженная эмоция, без которой внушение невозможно. Внушение идет в обход афферентного синтеза. Создаются, таким образом, условия, когда ложные сведения, переданные речью, не могут быть опровергнуты. Они принимаются как чувственная реальность.
Стратегия поведения в нашем примере определяется иллюзорным восприятием. Принимается решение о необходимости ответить защитной реакцией (отвернуться). Для обеспечения такого поведенческого акта формируется акцептор действия, содержащий программу реакции и ее чувственный эквивалент, который затем подтверждается санкционирующей афферентацией.
Сознание у данной больной полностью сохранено. Поэтому все другие поведенческие акты остаются адекватными реальной действительности.
Сохранение сознания — это характерная особенность внушения в бодрствовании. Вот еще один опыт.
Испытуемому в бодрствовании внушается, что он не может разжать кулак. Он прилагает большие усилии, но тщетно. Испытуемый удивлен, смеется, говорит: “Я знаю, что это чепуха, но ничего сделать не могу”.
Это происходит потому, что внушение в мозгу воспринято как чувственная реальность. Вся последующая организация функциональной системы со всеми рабочими реакциями ей подчинена. Для раскрытия кулака необходимо сокращение мышц, участвующих в этом акте. А функциональная система настроена на непосильность этого акта. В результате мышцы не сокращаются, а только напрягаются, как это наблюдается при попытке поднять непосильную тяжесть. Функциональная система, организованная внушением, работает в автономном режиме. Она функционально разобщена с остальными мозговыми образованиями. Это становится причиной физиологического и психического расщепления, так характерного для внушения. Личность оказывается раздвоенной.
Торможение поступления информации о реальной действительности является и причиной того, что материалом для реализации внушения становится только запечатленный в памяти жизненный опыт. Человеку сверх его жизненного опыта ничего внушить нельзя.
Облегчение извлечения из памяти информации при внушении позволяет вспомнить и воспроизвести давно забытые ситуации и формы поведения. В этом особенно убеждают эксперименты с возрастной регрессией, которые упоминались выше.


Глава III
СЛОВО— ПОЛКОВОДЕЦ ЧЕЛОВЕЧЬЕЙ СИЛЫ
Слово, имея материальные корни, может производить и материальные изменения в организме человека.
К. И. ПЛАТОНОВ
Названием этой главы стала поэтическая строка В. Маяковского. Поэты и писатели раньше ученых осознали силу слова, его могучее воздействие на человека.
Слово — это нить от человека к человеку, это орудие мышления и воздействия на психику и мировосприятие огромных масс. Разве не прав был В. Г. Короленко, когда писал, что “слово дано человеку не для самоудовлетворения, а для воплощения и передачи той мысли, того чувства, той доли истины или вдохновения, которым он обладает, — другим людям... Слово — это не игрушечный шар, летящий по ветру. Это орудие работы: оно должно подымать за собой известную тяжесть. И только по тому, сколько оно захватывает и подымает за собой чужого настроения, — мы оценивали его значение и силу”.
Весомость и емкость слова, необъятная значимость его в жизни человека запечатлены народной мудростью в многочисленных пословицах, поговорках, притчах. Напомню притчу о мудром Эзопе, древнегреческом баснописце.
Однажды на пир к богатому и знатному купцу пришли гости. Кто-то из них сказал хозяину:
— Всему городу известно, что у тебя остроумный и находчивый раб. Пошли его на базар, пусть принесет нам самое прекрасное, что есть на свете.
Хозяин велел позвать Эзопа.
— Ты слышишь, Эзоп? Вот тебе деньги, сходи на базар и купи самое прекрасное, что есть на свете.
Раб уходит и возвращается с подносом, покрытым салфеткой. Ее поднимают, а там лежит язык.
— Эзоп, ты же принес язык!
— А разве это не самое прекрасное, что есть на свете? Языком мы произносим слова нежности, верности, любви, языком мы провозглашаем мир, языком мы произносим слово “свобода”.
Через некоторое время кто-то подсказал хозяину:
— Пусть твой раб пойдет и принесет самое ужасное, что есть на свете.
Вновь Эзоп возвращается с тем же подносом. Под салфеткой лежит язык.
Удивлению гостей нет предела.
— Эзоп, ты же опять принес язык!
— А разве это не самое ужасное? Языком мы произносим слова ненависти, языком мы объявляем войну, языком мы произносим слово “раб”.
С этой умной притчей перекликается высказывание И. Эренбурга: “...Я знаю силу слова, я говорю это с гордостью и горечью. Слово может помочь человеку стать героем, призвать его к благородным поступкам, разжечь в его сердце любовь, и слово может принизить человека, одурманить его, заглушить совесть, толкнуть на низкие дела”.
Можно привести множество других высказываний на эту тему. “Человек через слово всемогущ” (Г. Державин). “Нет на свете орудия сильнее слова” (К. С. Станиславский), “Нет магии сильнее, чем магия слов!” (А, Франс).
Но почему так происходит? Каков механизм воздействия слова на человека?
Ответить на этот вопрос в значительной степени помогли труды И. П. Павлова в последний период его жизни. Они явились результатом длительных и кропотливых исследований в почти неизведанной до того области •— физиологии высшего отдела центральной нервной системы — коры больших полушарий головного мозга.
Вспомним один из главных его экспериментов.
Сначала собака подготавливалась к опытам. С помощью несложной операции, разработанной И. П. Павловым, у нее выводился на поверхность щеки проток слюнной железы. Теперь слюна из железы поступала не в полость рта, а наружу. Ее можно было собрать в пробирку, измерить количество и определить химический состав. Это не осложняло нормального смачивания пищи в полости рта, так как в нее впадают протоки еще других пяти крупных слюнных желез и множества мелких.
Через несколько дней послеоперационная рана заживала. Совершенно здоровая собака оказывалась пригодной для исследований. К выведенному протоку приклеивалась ворочка, через которую слюна стекала в подвешенную пробирку.
Для изоляции от случайных раздражений животное помещалось в звуконепроницаемую камеру. Даже экспериментатор находился вне ее. С помощью пульта управления исследователь подает тот или иной раздражитель (звуковой, световой, тактильный или другой) и наполняет кормушку едой.
Сам опыт заключался в следующем. Сначала включался индиферентный раздражитель, допустим, звонок, а затем подавалась пища (хлеб, мясо и пр.).Сам по себе звонок никакой пищевой реакции не вызывает, слюна не выделяется. В ответ же на пищу наступает обильное слюноотделение. Однако через несколько сочетаний звонка с пищей уже сам по себе звонок начинает вызывать отделение слюны. Так образуется рефлекс, получивший название условного. В этом феномене сочетались два фундаментальных открытия. С одной стороны, условный рефлекс оказался важным механизмом психической деятельности, а с другой — методом ее объективного изучения.
Условные рефлексы бывают не только пищевые. Различают рефлексы защитные, сексуальные и другие. Над любым безусловным врожденным рефлексом надстраивается бесчисленное множество рефлексов условных. Важно только, чтобы какие-то обстоятельства совпадали во времени с едой, болевым воздействием или иным безусловным раздражением. Тогда эти обстоятельства приобретают сигнальное значение, оповещая о еде, опасности и т. п. Вспомним, и у нас с вами, например, гудок автомобиля вызывает защитную реакцию.
Итак, отметим основные различия между двумя классами рефлексов.
Во-первых, безусловные рефлексы являются врожденными, унаследованными, видовыми, в то время как условные — приобретенные, индивидуальные. И в самом деле, еда у всех животных и людей вызывает отделение слюны и других пищеварительных соков. Пищевая же реакция на звонок наступает лишь в том случае, если он сочетался с едой. Такая реакция может появиться и на другие раздражители (свет, касание, время и т. д.), если они в прошлом совпадали с приемом пищи. У ребенка гудок автомобиля не вызывает защитного поведения, оно приобретается жизненным опытом. Стало быть, в условных рефлексах отражается приобретенный опыт.
Во-вторых, условные рефлексы расширяют связи организма с внешним миром до бесконечности. Они выступают как механизм приобретения знаний. Условные раздражители имеют сигнальное значение. Ведь формируются условные связи лишь в случае, если какие-либо обстоятельства предшествуют безусловному раздражению. Эти обстоятельства сигнализируют, оповещают, предупреждают о возможном воздействии безусловного фактора. Расширяются, таким образом, возможности приспособления к окружающей обстановке. Условные сигналы облегчают поиск пищи, объекта противоположного пола, позволяют избежать соприкосновения с обстоятельствами, разрушающими организм. Одно дело защищаться при встрече с хищником, а другое— избежать столкновения с ним, реагируя на отдаленные признаки его приближения. Во втором случае шансы выжить значительно большие. Нередко реакция на условные знаки становится единственной возможностью сохранить себя. Очень опасно было бы переходить дорогу, если бы человек был безразличен к предупреждающим сигналам.
Итак, условные рефлексы — это инструмент приспособления организма к окружающей среде, “это то, что и мы имеем в себе как впечатления от окружающей внешней среды...” (И. П. Павлов).
А сейчас представим себе такую ситуацию.
У собаки выработан условный пищевой рефлекс на звонок. Что произойдет, если мы перестанем подкреплять его пищей? Звонок звонит, слюна выделяется, животное облизывается, а пища не поступает. Собака остается обманутой. И что же? Раз обманешь, два обманешь, однако со временем пищевая реакция начнет убывать, все меньше будет выделяться слюна, и в конце концов звонок полностью утратит свое сигнальное значение. Таким образом, условный рефлекс подвержен торможению.
Это тоже акт приспособления, и он в высшей степени целесообразен. Трудно представить, какой хаос был бы в поведении животного или человека, если бы они продолжали отвечать на обстоятельства, потерявшие сигнальное значение.
Вслед за И. П. Павловым мы подошли сейчас к третьему пункту различий между условными и безусловными рефлексами. Условные рефлексы, в отличие от безусловных, необычайно изменчивы. Они то появляются, то исчезают, в зависимости от наличия или утраты сигнального значения раздражителя. В условных рефлексах функциональная связь между раздражителем и реакцией оказывается временной. В рефлексах безусловных она является прочной, устойчивой.
В последние годы жизни И. П. Павлова особенно занимал вопрос об отличии высшей нервной деятельности человека от высшей нервной деятельности животных. И разумеется, он придавал особое значение речевой функции.
Человек реагирует не только на предметы или явления, составляющие непосредственную действительность окружающей среды, но и на ее словесные обозначения. Сошлюсь на исследования А. Г. Иванова-Смоленского, ученика И. П. Павлова. В его опыте при применении нескольких сочетаний звонка с последующим раздражением кожи слабым электрическим током у ребенка вырабатывался условный защитный рефлекс. Через некоторое время звонок сам по себе вызывал такое же отдергивание руки, как и воздействие электрическим током. Это и есть условно-рефлекторная реакция на сигнальный раздражитель.
Однако оказалось, что ребенок отдергивал руку не только в ответ на звонок, но и на произносимое экспериментатором слово “звонок”, то есть словесное обозначение непосредственного условного раздражителя. Другие слова защитного рефлекса не вызывали.
Человеку присуща более высокая форма отражения действительности по сравнению с животными. У человека отражение происходит и при посредстве особого рода сигналов — слов, обозначающих конкретные предметы, явления, действия. Слово — это способ кодирования реальной действительности и обмена информацией. Речевые сигналы “представляют собой отвлечение от действительности и допускают обобщение, что составляет наше лишнее, специально человеческое мышление, и, наконец, науку — орудие высшей ориентировки человека в окружающей среде и в себе самом”, — говорил И. П. Павлов. “Слово для человека, — утверждал он, — есть такой же реальный условный раздражитель, как и все остальные, общие у него с животными, но вместе с тем и такой много объемлющий, как никакие другие, не идущий в этом отношении ни в какое количественное и качественное сравнение с условными раздражителями животных. Слово, благодаря всей предшествующей жизни взрослого человека, связано со всеми внешними и внутренними раздражителями, приходящими в большие полушария, все их сигнализирует, все их заменяет и поэтому может вызвать все те действия, реакции организма, которые обусловливают те раздражения”.
Не знаю, известны ли были итальянскому писателю Джанни Родари идеи И. П. Павлова, когда он писал: “Слово, случайно запавшее в голову, расширяет волны вширь и вглубь, вызывает бесконечный ряд цепных реакций, извлекая при своем “западении” звуки и образы, ассоциации и воспоминания, представления и мечты. Процесс этот тесно сопряжен с опытом и памятью, с воображением и сферой подсознательного и осложняется тем, что разум не остается пассивным, он все время вмешивается, контролирует, принимает или отвергает, созидает или разрушает”. Слово — орудие общения и высшего абстрактного мышления. Сила слова — в информации, которую оно несет. Немалое значение имеет также готовность индивидуума ее воспринять. На сообщение о том, что в музее выставлена редкая картина Пикассо, по-разному отреагируют ценители живописи и равнодушные к ней люди.
Скажем теперь: человек связан с окружающей средой как непосредственно, так и через речевые сигналы. Слово не только символ реальной действительности, оно еще инструмент высшего обобщающего мышления.
Мозговая деятельность, имеющая отношение к непосредственной действительности, к конкретному образному мышлению, названа И. П. Павловым первой сигнальной системой. Она соотнесена с окружающим миром сигнализаторами — органами чувств: зрением, слухом, обонянием и др.
Второй сигнальной системой названы механизмы высшего абстрактного мышления, связь которых с окружающим миром опосредована словом. Такая форма отражения в большей или меньшей степени удалена от конкретных образов или явлений.
В отражении материального мира обе сигнальные системы содействуют друг другу. Не может быть мышления, не опирающегося на ощущения и восприятия. А последние диктуются установками, в которых отражается общественный опыт.
Вторая сигнальная система позволяет человеку в его деятельности использовать не только личный опыт, но и опыт других людей, в том числе и ушедших поколений.
Сигнальные системы — свидетельство того, что мозговые механизмы человека чрезвычайно сложны. Ими определяется и наиболее существенное различие между человеком и остальным животным миром.
“Нет тех функций в организме, которые при известных условиях нельзя было бы возбудить, затормозить или извратить прямым или косвенным внушением. Слово, имея материальные корни, может производить и материальные изменения в организме” (К. И. Платонов).
Внушение осуществляется с помощью речи. Даже тогда, когда во внушении участвуют физические, химические или другие факторы, их действие опосредовано словом. Самовнушение также достигается при посредстве слов, так называемой внутренней речью.
Мы уже знаем, что во внушении создаются условия, при которых сила словесного влияния возрастает.


Глава IV ГИПНОЗ—ПРОИЗВОДНОЕ ВНУШЕНИЯ
Что нужно, чтобы жить с умом? Понять свою планиду Найти себя в себе самом. И не терять из виду
А. ТВАРДОВСКИЙ
Перед нами несколько человек. Все находятся в состоянии бодрствования. Одни после внушения не могут раскрыть кулак, другие отворачивают голову от склянки с водой, так как им внушили, что в ней нашатырный спирт, третьи “едят” внушенный шоколад, хотя в руках ничего нет, четвертые погружаются во внушенный сон.
Нет такого физиологического явления, которое нельзя было бы вызвать внушением. Не составляет исключения и сон. Мы уже знаем, что со времен Брэда внушенный сон называют гипнозом. Однако в наше время понятие “гипноз” значительно расширилось. Оно обозначает неполный, частичный сон, независимо от того, вызван ли он внутренними побуждениями или внешними факторами. Примером частичного сна могут быть дремотные состояния, когда человек слышит, что вокруг происходит, но сам не включается в события.
В свою очередь, внушение не ограничивается гипнозом, оно гораздо шире. Внушением вызываются не только сон, но и другие физиологические или даже болезненные состояния. Поэтому формулу нансийцев “Гипноза нет, есть только внушение” следовало бы перефразировать: гипноз — это одно из бесконечно возможных внушенных состояний.
Во внушенном сне объединяются в одно целое гипноз (частичный сон) и внушение (его источник). Где-то они накладываются друг на друга, совмещаются. В этом диапазоне гипноз вызывается внушением.
Естественно, внушенный сон сочетает в себе особенности внушения и частичного, дробного сна.
Мы описали различные приемы гипнотизации: фиксацию взгляда, пассы, звуковые воздействия. К ним прибегали Месмер, Брэд, Шарко и многие другие. Их применяют и в наше время. Все это способы опосредованного внушения. Воздействие на зрение, слух, кожную чувствительность в определенной ситуации прочно связалось с идеей сна, а поэтому становится ее проводником. Во времена Месмера те же пассы вызывали не сон, а конвульсии. Тогда пассы были проводником утвердившейся идеи исцеления через конвульсии.
По своему физиологическому механизму внушение сна не отличается от других внушений. И. П, Павлов утверждал, что внушенный сон — это условно-рефлекторная реакция на речевое воздействие. “Теперь постоянно применяющийся способ — повторяющиеся слова (к тому же произносимые в минорном однообразном тоне), описывающие физиологические акты сонного состояния. Эти слова суть, конечно, условные раздражители, у всех нас прочно связанные с сонным состоянием и потому его вызывающие”, — писал он.
За последние два — два с половиной десятилетия получено много сведений, которые не укладываются в классическое представление о сне как о разлитом торможении. Установлено, что во сне нервные клетки головного мозга проявляют большую активность, во сне работает примерно то же количество клеток, что и в бодрствовании. Этим и объясняется, например, тот факт, что полярный исследователь Нансен и его спутники засыпали, продолжая передвигаться на лыжах. Известны случаи, когда в походе солдаты предавались сну, не прекращая марша. Упомяну еще исследования, в которых здоровым людям предлагали сжимать кулак, когда во сне они услышат собственное имя. После того, как они засыпали, включался магнитофон с записью не менее 55 имен. Оказалось, что в ответ на собственное имя значительно чаще, чем на другое, у человека приходила в движение кисть и изменялась электроэнцефалограмма. Значит, во время сна в головном мозге анализируются словесные сигналы (К. А. Иванов-Муромский).
Известны случаи, когда во сне совершались величайшие открытия и создавались шедевры литературы и музыки. Д. И. Менделеев никак не мог выразить таблицей идею о периодической системе элементов. После трехдневной напряженной работы без отдыха он заснул и увидел сон, обессмертивший его имя. Вот так сам Менделеев рассказывает об этом: “Вижу во сне таблицу, где элементы расставлены как нужно; проснулся, тотчас записал на клочке бумаги — только в одном месте впоследствии оказалась нужной поправка”.
Нечто подобное произошло с работавшим над формулой бензольного кольца немецким химиком Ф. Кекуле. Во сне он увидел длинные линейные цепочки атомных связей ацетилена, как это было принято в химии. Но вдруг цепочки задвигались, сближаясь друг с другом, стали извиваться, как змеи. “Но что это? Одна из змей ухватила свой собственный хвост, и фигура эта насмешливо закружилась перед глазами. Пробужденный, как вспышкой молнии, я провел остаток ночи за разработкой следствий новой гипотезы. Давайте же учиться смотреть сны! Однако позаботимся и о том, чтобы не оглашать их до проверки бодрствующего ума”, — писал Кекуле.
Французский математик Анри Пуанкаре, не будучи в состоянии проинтегрировать уравнение, отложил его и лег спать. Под утро во сне ему представилось, что он читает студентам лекцию и интегрирует на доске оставленное уравнение. Пуанкаре проснулся и записал решение на бумаге.
Известный математик Гаусс во сне решил задачу, над которой бился 19 лет.
Итальянскому композитору Тартини долго не удавалось сочинение одной из сонат. Но однажды ему приснился черт, который, завладев его скрипкой, исполнил изумительную мелодию сонаты. Тартини, проснувшись, записал музыку, назвав ее “Трель дьявола”.
Ф. Вольтер во сне видел новый вариант “Генриады”.
А. С. Пушкину не раз снилось, что он сочиняет стихи. У него возле постели на ночном столике всегда были бумага и чернила.
Стивенсон писал, что самые лучшие новеллы он создавал во сне.
Приведенные примеры показывают, что во сне продолжается поиск, не завершенный в бодрствовании. Какое это имеет биологическое значение?
На этот вопрос пытается ответить советский исследователь В. С. Ротенберг. Но прежде чем познакомить читателя с его гипотезой, остановимся на современном понимании физиологической сущности сна.
В 1953 году Юджин Азеринский, аспирант профессора Клейтмана в Чикагском университете, обратил внимание на периодически появляющиеся у детей во время сна быстрые движения глаз. То же обнаружилось у взрослых. На этом основании был сделан вывод, что сон — состояние неоднородное, ему присуща цикличность. Это подтвердилось электроэнцефалографическим рисунком сна — регистрацией электрической активности мозга.
На ранних стадиях сна, когда еще сохраняется способность к произвольным движениям, основной ритм электрических колебаний такой же, как в спокойном бодрствовании, — 8—10 в секунду. Его называют альфа-ритмом.
Поверхностный сон (дремотное состояние) отличается бета-ритмом, частотой 14 колебаний в секунду и нерегулярными медленными волнами. С углублением сна медленные волны заметны все чаще, ими вытесняются другие электрические колебания.
Через некоторое время электроэнцефалограмма вдруг резко меняется, становится почти такой же, как в период засыпания, когда человек еще отвечает на вопросы, заметны движения глаз, начинается общая двигательная активность — спящий переворачивается с боку на бок, меняет положение рук, ног, головы, учащаются сердцебиение и дыхание. Разбудить человека в этот период очень трудно. Возникают парадоксальные отношения: человек “спит, как убитый”, а двигается и проявляет высокую электрическую активность мозга. Потому это состояние и названо парадоксальным сном. Этот сон непродолжителен; к тому же электроэнцефалографическая картина его такова, что он получил название быстрого сна, в отличие от ортодоксального, или медленного, сна. Смена быстрого и медленного сна в течение ночи происходит 5—6 раз.
В быстром сне переживаются сновидения. Разбуженный в это время человек обычно помнит, что видел сон, прерванный пробуждением. Таким образом, каждую ночь мы 5—6 раз переживаем сновидения. Однако запоминаем их далеко не всегда. И тут возникают новые вопросы.
Каково биологическое значение сна в целом? В чем биологический смысл его циклической неоднородности? Зачем нужны сновидения?
На эти вопросы сегодня еще нет удовлетворительного ответа. Можно только с уверенностью сказать, что сон восстанавливает работоспособность. Предполагают, что первым циклом обеспечивается минимальный — аварийный — запас работоспособности (а вдруг больше спать не придется!). Последующие циклы дополняют и завершают подготовку организма к бодрствованию.
Высказывалось предположение, что в период сновидений перерабатывается и запечатлевается в долговременной памяти поступившая в течение дня информация. Быстрым сном устраняются тревоги, эмоциональные напряжения, обеспечивается эмоциональная адаптация, психологическая защита от неудовлетворенности собой, от внутренних конфликтов.
Многие исследователи склоняются к мысли, что медленный сон играет важную роль в организации долговременной памяти и в воспроизведении (извлечении из памяти) материала, усвоенного в течение дня.
В. С. Ротенберг полагает, что во время быстрого сна осуществляется поисковая активность. Ею компенсируется поиск, не завершенный в бодрствовании.
Незавершенность поиска — пищи, средств защиты, сексуального партнера — ставит любой живой организм в биологически затруднительное, а порою опасное положение. У человека состояние неудовлетворенности часто может быть вызвано еще поиском факторов духовного или социального содержания. Примирение конфликтующих мотивов осуществляется “на языке образов сновидений”. Если примирение не состоялось, развивается невротическое и психосоматическое (телесное, психически обусловленное) заболевание.
Надо полагать, что состояние гипноза родственно быстрому сну. В обоих случаях на электроэнцефалограмме отмечается высокая электрическая активность мозга. Как и в быстром сне, в гипнозе бывают сновидения. Пациенты обычно рассказывают о них после пробуждения.
Во внушенном сне сохраняется речевая связь с гипнологом. Она используется для вторичных внушений — экспериментальных, лечебных или других, проводимых для активизации резервных психических и физических возможностей человека. Внушения в гипнозе относятся ко вторичным потому, что первичное — это сам внушенный сон. Одно внушение как бы надстраивается над другим.
Речевую связь с гипнологом называют раппортом. Раппорт может быть изолированным и распространенным. В первом случае гипнотик реагирует только на слова гипнолога, во втором — в контакт с ним могут вступать и другие лица. Раппорт не является специфической особенностью внушенного сна, с ним приходится встречаться и во сне обычном. И. П. Павлов идентифицировал раппорт с мозговым сторожевым пунктом. Например, мельница работает — мельник в это время может крепко спать. Но стоит появиться перебоям в работе мельницы, как он тут же пробуждается.
Само по себе наличие раппорта указывает на дробность внушенного сна.
Вторичное внушение может реализоваться и в гипнозе, и после пробуждения (постгипнотическое внушение) или начинаться в гипнозе и продолжаться после выхода из него. Это определяется инструкцией гипнолога.
Так я внушал пациенту в гипнозе в одном случае, что он сейчас катается на лодке, в другом — что будет кататься после пробуждения, а в третьем — что катается сейчас и продолжит это занятие после пробуждения. Во всех вариантах больной реально воспринимал лодку, море или реку и греб мнимыми веслами.
Внушение в гипнозе, как и в бодрствовании, опирается на эмоциональнее воображение, психологическую установку и конформизм. Но имеются и существенные различия.
При внушении в бодрствовании человек выступает одновременно и роли исполнителя и наблюдателя. Как наблюдатель он активен и критичен, но не может воспрепятствовать исполнению внушения. Такого рода ситуации мы описали чуть раньше.
Реализуя внушение в глубоком гипнозе, субъект выступает только в роли исполнителя. Здесь нет расщепления личности.
И все же четких границ между поведением субъекта при внушении в бодрствовании и в гипнозе нет. Существует много переходных ступеней, которые связаны как с глубиной внушенного сна, так и со вторичной внушаемостью в нем..
В. М. Бехтерев выделил три стадии гипноза.
1. Малый гипноз. Гипнотик может противостоять внушению, сохраняя связи с окружающей действительностью, способен двигать всеми членами тела, хотя и ощущает слабость в теле и тяжесть век.
2. Средний гипноз. У гипнотика притупляется восприятие окружающего, наступает пассивное подчинение внушению. Содержание последнего сохраняется в памяти. Гипнотик сохраняет любую приданную ему позу, даже неудобную. Сам изменить ее не может.
3. Глубокий гипноз, который называется еще сомнамбулизмом. В этом состоянии наступает полная дезориентация. После пробуждения гипнотик не помнит о своем поведении в гипнозе, которое было вызвано внушением.
Степень погружения в гипнотическое состояние неодинакова у разных людей. Она обычно углубляется при повторных сеансах.
В последние два-три десятилетия предпринимается много попыток теоретического обоснования глубины внушенного сна. Большую помощь исследователям здесь может оказать электроэнцефалографический рисунок.


Глава V РАЗ ОБМАНЕШЬ, ДВА ОБМАНЕШЬ...
Наука должна служить только добру!
ЖЮЛЬ БЕРН
На предыдущих страницах я пытался убедить читателя, что внушение вездесуще, и нет такой функции, на которую нельзя бы им воздействовать. Психическое, эмоциональное, физическое состояние — все поддается влиянию слова.
Столь широкие возможности внушения объясняются тем, что оно осуществляется в обход афферентного синтеза.
Очевидно, что это может поставить организм человека в положение биологически невыгодное. Может нарушиться постоянство внутренней среды — важнейшее условие нормального существования. Представим себе человека, которому внушили, что он выпил много воды. Наступает обильное мочеотделение, из организма выводится большое количество жидкости — нарушается водно-солевой баланс.
Как справляется организм с подобными ситуациями? Располагает ли он механизмами, восстанавливающими внутреннюю среду?
У одного из моих больных имелась фистула желудка, наложенная после химического ожога и сужения пищевода. В состоянии гипноза ему внушалось, что он ест колбасу, а затем каждые 15 минут в течение полутора часов собирался желудочный сок, вытекающий через резиновую трубку, введенную в желудок через фистулу.
Проследим сначала за поведением. Оно напоминало пантомиму: пациент брал в руку колбасу, откусывал, жевал, проглатывал, хотя в действительности, конечно, никакой колбасы не было. После окончания исследования он говорил, что колбаса была вкусная, что он наелся.
Секреция желудочного сока резко возрастала.
Исследования повторялись в течение многих дней. Повышение секреции желудочного сока наблюдалось в течение 16 сеансов. Затем с каждым последующим исследованием секреция все более понижалась, и в конце концов желудочный сок перестал выделяться вовсе. Между тем, поведение и восприятие остались прежними — соответствовали внушению. Больной продолжал говорить, что после сеансов он бывает сыт.
Мы уже упоминали об экспериментах на животных, свидетельствовавших об утрате сигнального значения условного раздражителя, если он перестает подкрепляться безусловным. Тогда, как показали исследования И. П. Павлова и его учеников, условный раздражитель начинает вызывать тормозную реакцию.
Аналогичные отношения складываются и в представленных исследованиях состояния человека. Внушение вызывает выделение пищеварительных соков, а пища не поступает — и тогда внушение не подтверждается сигналами, поступающими по каналам обратной связи из полости рта, желудка и кишечника.
Примечательно, что поведение человека при торможении секреции и его ощущения продолжают соответствовать внушению. Наступает функциональное расщепление — психические (чувственные) и поведенческие проявления соответствуют внушению, а телесные адекватны реальной действительности.
Такие же отношения наблюдаются при многократном, повторении исследований с приемом большого количества воды или сахара. Внушение питья двух кружек воды (в действительности исследуемый получает в руки пустую кружку емкостью 0,5 л) вызывает ощущение насыщения водой, продолжать “пить” становится трудно. Количество мочи, определяемое в течение 2—2,5 часов через каждые 15 минут, резко возрастает.
Но так обстоит дело только в первых исследованиях. В последующих количество отделяемой мочи становится все меньше, и, наконец, внушение совсем перестает влиять на мочевыделительную систему. И опять-таки поведение и ощущение остаются адекватными внушению.
Несколько более сложные отношения складываются в исследованиях с внушением приема сахара. У одних лиц содержание сахара в крови повышается, а у других, наоборот, понижается. Объяснить это можно выходом возбуждения на разные нервные проводники, управляющие разными фазами регуляции углеводного обмена.
С. Г. Генес в опытах на животных установил, что после приема сахара содержание его в крови повышается еще до всасывания. Повышение идет за счет выбрасывания сахара печенью. Это обеспечивается рефлекторными механизмами, в которых участвует симпатико-адреналиновая система.
Во второй фазе в кровь из пищеварительной системы поступает съеденный сахар. Одновременно выделяется гормон поджелудочной железы инсулин, который устраняет чрезмерно высокое содержание сахара в крови.
Внушение приема сахара у одних лиц активирует первую фазу углеводного обмена, возбуждение выходит на симпатико-адреналиновую систему, а у других — вторую фазу, возбуждение выходит на блуждающий нерв. У первых в ответ на внушение содержание сахара в крови повысится, а у вторых — понизится.
Независимо от того, повышается или понижается количество сахара в крови, многократное повторение исследований постепенно перестает влиять на его уровень. А ощущение и поведенческие реакции продолжают соответствовать содержанию внушения. Исследуемые сообщили: “Трудно пить: слишком сладкое”, “Ваш напиток до того сладкий, что у меня вязнет во рту”.
Все подобные исследования убеждают нас в том, что организм ревностно охраняет постоянство внутренней среды. Если оно нарушается, включаются надежные средства защиты.
У некоторых людей совсем не удается влиять внушением на внутренние функции даже в первых исследованиях, хотя и у них при достаточной внушаемости ощущения и поведение соответствуют содержанию внушения. А бывает, что у одного и того же лица складываются неодинаковые отношения между психическими и телесными реакциями при внушениях, адресованных к разным функциональным отправлениям.
Телесные изменения без субъективных переживаний при внушении никогда не встречаются. Внушение всегда и прежде всего воплощается в восприятиях. Ими внушение может ограничиться. Субъективное оформление внушения всегда первично, постоянно, а поэтому является его характерной специфической особенностью. Воспринимаясь как чувственная реальность, внушение становится материальной силой воздействия на телесные функции, полностью подчиняя их себе. И все же, как мы видели, телесные изменения могут быть или не быть или исчезать со временем. Следовательно, они не являются характерными показателями внушения.
Пока еще нет четкого объяснения, через какие приводные механизмы субъективные переживания овладевают телесными функциями, так как еще не известны интимные биологические процессы, которыми наводятся мосты между психическим и телесным в поведении человека.
Особое значение приобретает активация внушением резервных возможностей человека. Наиболее наглядной в этом плане оказалась мышечная работоспособность.
В наших исследованиях лица в состоянии бодрствования работали на пальцевом эргографе указательным пальцем правой руки, шнурочком поднимая и опуская через блок в максимальном темпе груз весом в 2 кг. Перед этим в гипнотическом состоянии им внушалось, что в процессе работы через различные промежутки времени вес груза начнет автоматически уменьшаться, о чем они будут своевременно предупреждены. Внушение облегчения нагрузки проводилось тотчас после утомления с таким расчетом, чтобы у исследуемых не успели развиться восстановительные процессы.
Вот результаты исследований, проведенных с испытуемой Ч.
После утомления внушение уменьшения нагрузки в два раза тут же восстанавливало работоспособность. Через некоторое время снова наступало утомление. Повторное внушение облегчения груза в два раза опять восстанавливало работоспособность, за которым следовало утомление, и так многократно.
Однако с каждым последующим внушением степень восстановления оказывалась все меньшей и к 11-му повторению очередное внушение облегчения в два раза уже не вызывало восстановления работоспособности. Но если в это время внушалось, что груз уменьшен в четыре раза, работоспособность восстанавливалась. И так несколько раз со все уменьшающейся эффективностью внушения до полной утраты. Последняя наступала к шестому повторению. Но стоило внушить облегчение груза в 10 раз, как работоспособность опять восстанавливалась, хотя степень ее убывала; после четвертого повторения работоспособность более не повышалась.
Мнимое облегчение нагрузки в 20 раз снова восстанавливало работоспособность. На этом исследование кончалось.
Сохранение скрытых резервных возможностей при утомлении у живого организма имеет большое биологическое значение, так как позволяет утомленному животному в случае необходимости бежать от преследующего противника. Резервирование функций характерно для живых систем. Этот приспособительный механизм закрепился у человека в процессе эволюции.
Вместе с тем и в этих исследованиях однотипное многократно повторяемое внушение утрачивает свое влияние. Внушение вступает в противоречие с действительностью. Оно не подтверждается обратной сигнализацией мышц и суставов. Однако процесс угасания реакции на внушение управляем. Для этого достаточно внушить более высокую степень облегчения.
Исследования показали, что даже высоковнушаемые люди не становятся пассивными автоматами в руках суггестора. Не все внушения принимаются. Буржуазные социологи Клайн, Берба и др. пытались обосновать возможность с помощью внушения произвольно манипулировать личностью. Однако более углубленные исследования показывают, что внушения аморальные, противоречащие нравственным и социальным установкам личности, не реализуются.


Глава VI ВНУШЕНИЕ ВОКРУГ НАС
Наука воистину область чудес
М. ГОРЬКИЙ
Мы познакомили читателя с разнообразными проявлениями внушения. Они касались преимущественно фактов экспериментальных, исторических или уникальных. А сейчас речь пойдет о внушениях, с которыми приходится соприкасаться каждому из нас в повседневной жизни.
Внушение как способ социально-психологического воздействия занимает большое место в жизни людей. Диапазон его влияния на человека необозрим — от простых ощущений до явлений социальной значимости. Внушение всегда в большей или меньшей степени присутствует в общении людей.
“Не замечая того сами, мы приобретаем в известной мере чувства, суеверия, предубеждения, склонности, мысли и даже черты характера от окружающих нас лиц, с которыми мы чаще всего общаемся”, — писал В. М. Бехтерев. Внушение позволяет множеству людей пользоваться созданными прежде духовными ценностями.
Внушение оказывает влияние как на отдельного человека, так и на большие и малые социальные общности (семья, ученический класс, спортивная команда, рабочая бригада, цех и т. д.). Члены коллектива взаимно влияют друг на друга. Создается общая целевая психологическая установка, появляется специфический психологический климат, формируется коллективное сознание.
Внушение постоянно участвует в восприятиях и ощущениях людей. Везде и всюду мы, порой не осознавая этого, подвергаемся внушению и внушаем другим. Супруги перенимают друг у друга особенности поведения, привычки, черты характера. Не замечая того, мы заимствуем образ мышления и даже манеры героев произведений, полюбившегося учителя, авторитетного лица.
Мы подпадаем под влияние традиций и нравов, настойчивых восхвалений и предвзятых идей, мнения коллектива и патетической речи оратора, родителей, учителей, врачей; рекламы и броской витрины. ^
Вспоминается такой пример. На рынке большого провинциального города имелось несколько часовых мастерских; на витрине одной из них смышленый мастер выставил часы, на маятнике которых раскачивалась фигурка ведьмы. Много народу собралось у окна посмотреть на забаву. Витрина будила воображение: “Такое диво по плечу только искусному мастеру”. В этой мастерской клиентов было больше, чем у соседних.
Чуть ли не каждый из нас сталкивался с тем, что ему прекрасно помогали новые дефицитные лекарства. И часто их эффективность слабела по мере увеличения доступности. Участие внушения в действии лекарственных препаратов известно было и в средние века. Аптекари “по опыту” знали, что никакой бальзам, никакое снадобие не покажется больному истинно целебным, если на фарфоровой баночке синими буквами не будут начертаны не всем понятные латинские слова.
Легко увлекает многих людей всякая новая вымышленная целительная панацея. Важно только, чтобы она овладела сознанием. Быть здоровым — естественная потребность человека, особенно сильна она у болеющих. Вспомним массовые увлечения “омолаживающими” содовыми ваннами, “всеисцеляющими” перепелиными яйцами, сыроедением, бессолевой диетой, вдыханием валерианы. Однако чудо не свершалось. Зато в ряде случаев очевиден был ущерб от самолечения — прогрессирование атеросклероза, обострение воспалительных заболеваний, невротизация личности. Таковы последствия массовых внушений, следующих по ложному пути. Я уже упоминал об их пагубных проявлениях в психических эпидемиях и панике.
Так как внушение сопряжено с психологической установкой, случается, что желаемое принимается за действительное, мечта кажется реальностью. Высокая коллективная потребность найти спасение в условиях всеобщего бедствия может привести к массовым галлюцинациям, в которых иллюзорный призрак спасения становится надеждой.
Вспомним такой исторический факт. В 1521 году из пяти судов Магеллана, совершавших кругосветное путешествие, осталось только три (одно разбилось о скалы, а другое предательски дезертировало). Люди терпели невероятные лишения. Плавание длилось уже два года. Не стало продовольствия и пресной воды, угнетало однообразие обстановки. И вдруг утром дозорный увидел землю — остров. Обратимся к еще одной цитате из Стефана Цвейга (“Подвиг Магеллана”): “Как безумные, кидаются на палубу все эти умирающие от голода и погибающие от жажды люди; даже больные, словно брошенные мешки, валявшиеся где попало, и те, едва держась на ногах, выползают из своих нор. Правда, правда, они приближаются к острову. Скорее, скорее в шлюпки. Распаленное воображение рисует им прозрачные родники, им грезится вода и блаженный отдых в тени деревьев после стольких недель непрерывных скитаний, они алчут наконец ощутить под ногами землю, а не только зыбкие доски на зыбких волнах”.
Но это был страшный обман!
Путник, изнывающий в пустыне от жажды, видит в каждом неясном очертании почвы воду. У голодного человека представления о еде достигают степени галлюцинаций.
В романе Н. Шундика “Белый шаман” старик — охотник Тотто так рассказывал об эпизоде, когда чуть не погиб от голода в бескрайних снегах Чукотки. “Привиделся мне умка (белый медведь. — М. Л.). ...Я подполз к нему, хотел впиться зубами в ухо... и вдруг почувствовал, что это всего лишь глыба льда”,
А какое огромное место занимает внушение в жизни детей. Без него невозможно создание игровой обстановки. Воображением насыщены игры и фантазии ребенка. Игра — это театр для его самовыражения. Он воспринимает себя другим, живет не своей жизнью. Дети примерно с семи лет в своем мышлении оперируют образами объектов без непосредственного их восприятия. Вспоминаемые образы у них достигают вещной убедительности.
“Вы когда-нибудь... наблюдали, как играют дети? — писала известная актриса-травести В. А. Сперантова. — Вот если они представят, что этот дядя не кто иной, как какой-нибудь боязливый пушистый зверек, то они будут вести себя соответственно. И им все равно, что у дяди растут усы, а на голове сидит шляпа. Они верят — это зверек, и ничто их веры не поколеблет”.
Воображение у детей достигает степени чувственной реальности.
Народный артист РСФСР И. И. Соловьев описал такой эпизод из своего детства: “Помню, как в Аткарске на елке брат Петр выворачивал тулуп, садился под елку, загребал “лапами”, клал на них голову в большой бараньей шапке и спал. Он был медведь. А мы, ребята трех-четырех лет, подбирались и чем-нибудь кидали в него; он с рывком вскидывался на нас, а мы бросались наутек. Великолепно помню ужас, который меня охватывал. Я знал, что это Петя, и всячески уговаривал себя в том, что это Петя, и все-таки всякий раз приходил в ужас. Я знал, что это брат, а чувствовал, что это медведь” (И. И. Соловьев. Монолог под занавес, 1979).
Бывает, и у взрослого человека, оставшегося наедине со своими мыслями, воображение достигает такого накала, что воспринимается как реальность. В повести В. Распутина “Прощание с Матёрой” Дарья, покидая остров, подлежащий затоплению, посетила могилы своих родных. “Ей представлялось, как потом, когда она сойдет отсюда в свой род, соберется на суд много-много людей — там будет и отец с матерью, и деды, и прадеды, — все, кто прошел свой черед до нее. Ей казалось, что она хорошо видит их, стоящих огромным, клином расходящимся строем, которому нет конца, — все с угрюмыми, строгими и вопрошающими лицами. И на острие этого многовекового клина, чуть отступив, чтобы лучше ее было видно, лицом ко всем она одна. Она слышит голоса и понимает, о чем они говорят, хоть слова звучат неразборчиво, но самой ей сказать в ответ нечего. В растерянности, в тревоге и страхе смотрит она на отца с матерью, стоящих прямо перед ней, думая, что они помогут, вступятся за нее перед всеми остальными, но они виновато молчат. А голоса все громче, все нетерпеливей и яростней... Они спрашивали о надежде, они говорят, что она, Дарья, оставила их без надежды и будущего. Она пытается отступить, но ей не дают: позади нее мальчишеский голос требует, чтобы она оставалась на месте и отвечала, и она понимает, что там, позади, может быть только Сенька, сын ее, зашибленный лесиной...
Ей стало жутко, и она с трудом оборвала видение”.
Велика роль внушения в искусстве. Оно овладевает и автором, сопереживающим своим героям, и людьми, воспринимающими произведение. Я уже упоминал об отношении И. А. Гончарова к героям своих будущих произведений. Высоко эмоционально сопереживали вымышленным героям также многие другие выдающиеся писатели. Их соучастие нередко достигало такого эмоционального крещендо, при котором наступали телесные изменения.
М. Ф. Андреева, жена А. М. Горького, вспоминала, что когда Алексей Максимович, работая на Капри над повестью “Городок Окуров”, описывал эпизод, в котором муж в припадке ревности убивает свою жену, она вдруг услышала, как писатель вскрикнул и упал на пол. Она вбежала в кабинет. “На полу около письменного стола во весь рост лежит на спине, раскинув руки в стороны, Алексей Максимович. Кинулась к нему — не дышит! Приложила ухо к груди — не бьется сердце! Что делать? Расстегнула рубашку, чтобы компресс на сердце положить, и вижу: с правой стороны от соска вниз тянется у него на груди розовая узенькая полоска... Полоска становится все ярче и багровее...
— Больно как! — шепчет.
— Да ты посмотри, что у тебя на груди-то.
— Фу, черт... Ты понимаешь, как это больно, когда хлебным ножом крепко в печень!..
Несколько дней продолжалось у него это пятно.. Потом побледнело и совсем исчезло. С какой силой надо было пережить описываемое?” (М. Ф. Андреева. Переписка. Воспоминания. Статьи. Документы. М., 1961).
Г. Флобер, описывая эпизод отравления мышьяком |в романе “Госпожа Бовари”, ощущал во рту вкус мышьяка, с ним сделалось дурно, его рвало.
Тяжело пережил Ч. Диккенс смерть героини романа “Лавка древностей” Нелли. “Смерть Нелли, — писал он, — была делом провидения, но пока что я сам почти мертв от убийства моего ребенка”.
Б. Пастернак на обсуждении выполненного им перевода “Фауста” читал сцену с Гретхен в тюрьме. “Вдруг он осекся, всхлипнул, захлопнул книгу и сказал:
— Не могу... Жаль ее” (Лев Гинзбург. Разбилось лишь сердце мое. Новый мир. 1981, № 8).
Наиболее наглядно участие внушения в сценическом искусстве. Без него, как известно, нет перевоплощения актера. Перевоплощение, собственно, и состоит в том, чтоб зажить чужой жизнью — жизнью изображаемого лица. Это значит: сделать все поступки, помыслы, волнения, горести героя своими, иметь ему присущий темперамент, жить и двигаться в его ритме.
“...Искусство переживания требует от артиста “истинных страстей”, то есть намеренного воспроизведения подлинных эмоций путем приспособления чувств актера-исполнителя к переживаниям действующего лица” (П. В. Симонов).
Даже телесные функции приходят в соответствие с эмоциональным состоянием персонажа.
Артистка Алла Демидова вспоминает, как Владимир Высоцкий, играя “Гамлета”, после сцены с Офелией прибегал за кулисы мокрый, задыхаясь. На ходу глотал холодный чай, который наготове держала помощник режиссера. Затем усилием воли восстанавливал дыхание и снова появлялся на сцене.
Художник через литературу и различные виды искусства воздействует на психоэмоциональное состояние огромных масс. Это возможно потому, что произведение воплощает в себе силу воображения, ощущения, восприятия, переживания художника. Словами “Река металась, как больной” А. С. Пушкин выразил свое отношение к стихии и возбудил у нас трепетное эмоциональное напряжение, зримое восприятие.
Мастерство и воображение художника, писателя, композитора, исполнителя соединяются с воображением зрителя, слушателя, читателя. И. С. Тургенев и И.А.Бунин так вдохновенно описывали природу, что, читая их произведения, почти ощущаешь прохладу леса, утреннюю свежесть земли, прозрачность воздуха. Белорусский поэг Аркадий Кулешов рассказал о впечатлении, которое произвела на него во втором классе поэма М. Ю. Лермонтова “Мцыри”: “...Я был охвачен каким-то непонятным волшебным волнением, я весь пылал, как в жару,— музыка и пламенный огонь стиха горячили мою кровь... Когда я дочитывал поэму, из глаз потоком лились слезы, и я не в силах был сдержать их”.
Луи Ламбер в одноименной повести О. Бальзака так рассказывает о своем восприятии прочитанного: “Читая описание битвы при Аустерлице, я увидел ее во всех подробностях. Пушечные залпы, крики сражающихся звучали у меня в ушах и заставляли все внутри сжиматься; я чувствовал запах пороха, слышал ржанье лошадей и голоса людей; я любовался равниной, где сталкивались вооруженные народы, как если бы стоял на возвышенности Сантона”.
Надо ли говорить, как необходимо участникам театрального действа соучастие в нем зрителей. При лучших спектаклях в результате взаимного внушения актеров и зрителей происходит истинное волшебство: как бы рушатся преграды между зрительным залом и сценой, все происходящее на подмостках воспринимается зрителями как отзвук собственных мыслей, чувств и стремлений.
Теперь в театре редко можно увидеть натуралистическую декорацию: замок, улицу, сад и т. д. Зритель своим воображением сам дорисовывает то, что обычно дано лишь намеком. Публика — соавтор спектакля. Условность требует творческого воображения зрителя. Перевоплощение тоже требует от него доверчивости, так как и в перевоплощении содержится некоторая условность: ведь актер не может на сцене по-настоящему умирать, убивать, сходить с ума, болеть. Но это и не нужно — Н. В. Гоголь писал, что, попадая в плен обаяния актерского таланта, мы поистине потрясаемся одним потрясением, рыдаем одними слезами и смеемся одним всеобщим смехом. Мы забываем обо всем и верим искренне и беспредельно в ту вымышленную жизнь, которая проходит перед нами. Мы испытываем сопричастность.
Лев Николаевич Толстой назначение литературы и искусства видел в “заражении чувств других людей.
Созвучно этой мысли высказывание советского психолога Л. Е. Выготского о том, что “марксистское рассмотрение искусства необходимо включает в себя и изучение психофизиологического действия художественного произведения... Искусство есть важнейшее средоточие всех биологических и социальных процессов личности в обществе”.
Как откликнется человек на произведение, какие душевные порывы им овладевают, зависит не только от мастерства автора, но, в не меньшей мере, от его собственных интеллектуальных и эмоциональных особенностей, от его жизненного опыта.
То же самое можно сказать о внушении. Его доля в восприятии произведения измеряется созвучностью с духовными потребностями индивидуума.
Только что я упомянул о соавторстве, содействующем внушению. Соавторство присутствует в восприятии не только театрального, но и любого иного произведения искусства. Иначе быть не может, потому что искусство преломляется через призму сознания каждого человека. По меткому выражению замечательного поэта С. Маршака, “художник — автор берет на себя только часть работы. Остальное должен дополнить своим воображением художник — читатель”.
Играют не только дети и актеры. Игра в повседневной жизни — характерная особенность человека, это форма приспособления к социальной среде. Рассказывая какую-нибудь историю, мы невольно перевоплощаемся в тех, о ком идет речь, — используем не свойственные нам жесты, манеру говорить, характерные выражения. Мы становимся персонажами. Это ли не игра!
Весь мир — театр.
В нем женщины, мужчины — все актеры.
У них свои есть выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль,—
сказано в комедии В. Шекспира “Как вам это понравится”.
Особую значимость распределение ролей приобретает в общении. Если мы хотим добиться успеха в разговоре с собеседником, мы должны соотнести себя с ним, соединить в своем воображении его социальные, профессиональные, интеллектуальные и эмоциональные особенности, мы должны быть не только самими собою, но еще играть роль собеседника и себя в его восприятии. Точно так поступает собеседник.
Подобное взаимоотражение советский исследователь А. Ф. Добрович назвал “ролевым обменом”. По его мнению, ролевое поведение открывает путь к прогнозированию реакции, впечатления, которое собеседники производят друг на друга, позволяет быстро вносить поправку при малейших признаках неудачи. В ролевом поведении, как и при всяком перевоплощении, присутствует внушение. Оно обеспечивает распределение ролей без участия или с ограниченным участием сознания, на уровне подсознательных автоматизмом. Иначе общение оказалось бы очень затруднительным.
Я уже говорил о значении внушения в жизни детей. Скажу еще о его роли в воспитании. Ведь человек начинается с детства. То, что он приобрел в “стране детства”, сказывается на всей его взрослой жизни.
Внушение в воспитании занимает большое место. У ребенка еще не развито критическое мышление. Для этого у него нет необходимого жизненного опыта, знаний. Ребенок доверяет взрослым, принимает сказанное ими как истину в последней инстанции. Если учесть еще высокую эмоциональность детей, то станет понятной их невероятно большая внушаемость. Дети впитывают в себя образ поведения героев полюбившихся книг, кинофильмов и подражают им.
“Наше воспитание вообще основывается в значительной мере на внушении и вызывании подражания как неизбежных способов воздействия родителей и вообще старших лиц на детей и подростков”, — писал В. М. Бехтерев.
Утверждение ученого созвучно мыслям Льва Николаевича Толстого. “Дети, — писал он, — всегда находятся, и тем более, чем моложе, в том состоянии, которое врачи называют первой стадией гипноза. Учатся и воспитываются дети, благодаря их состоянию (эта их способность ко внушению отдает их в полную власть старших, и потому нельзя быть недостаточно внимательным, что и как мы внушаем им). Так что учатся и воспитываются люди всегда через внушение, совершающееся двояко: сознательно и бессознательно”.
Слово — это семя, от качества которого зависит, каковы будут всходы, какая сформируется личность. Если воспитание опирается на утверждение возможностей ребенка (ты можешь решить задачу, пробежать дистанцию, быть аккуратным) — успех рано или поздно придет.
И бесконечно вредно внушать ребенку обратное: “Я убедился, что ты не можешь рассчитывать на успешную сдачу экзаменов, я в тебе разуверился”, “Ты не можешь совместить учебу в школе с посещением спортивной секции” и т. д.
“Можешь” и “не можешь”, пишет А. Добрович, это слова установочные. В первом случае они внушают уверенность в себе, повышают эмоциональный тонус, мобилизуют психические и физические возможности. Во втором случае ребенок теряет уверенность в себе, формируется комплекс неполноценности, трудно становится утвердить себя в обществе. Все завершается развитием невроза самоутверждения.
Воспитание в духе внушения ребенку превосходства над другими детьми, вседозволенности, всепрощения порождает эгоиста, истерическую личность.
Отягощается жизнь и взрослого человека, воспитанного в атмосфере страха, постоянного запугивания. Одна из моих пациенток, женщина 32 лет, боится темноты, не любит одна оставаться в квартире. Связывает это с тем, что в детстве няня ежедневно пугала ее домовыми, которые в темноте подбирают непослушных детей.
Как видно, в повседневной жизни внушение не всегда действует во имя человека. Оно может быть также инструментом духовного и физического подавления, нравственного опустошения.
Разум, эмоции не остаются безучастными к телесному заболеванию — они откликаются отношением к болезни. Больной обычно бывает обеспокоен исходом заболевания, его последствиями, он с тревогой ожидает повторения мучительных ощущений, с волнением спрашивает у врача, сможет ли выполнять прежнюю работу.
Все это сказывается на эмоциональном состоянии и осложняет течение болезненного процесса. Заболевание и выздоровление человека протекают во взаимодействии организма с личностью. Личность влияет на болезнь, а болезнь отражается на личностном облике. Бывает, что недуг приводит к деформации личности, к ограничению и осложнению социальных связей.
Среди разнообразных каналов воздействия личности на болезнь особое место занимает внушение. Нам уже известно, какую власть приобретает внушение над всеми сторонами деятельности организма. Внушение может выступать и в роли первопричины заболевания, и как фактор, осложняющий существующую болезнь.
Внушаемость порой бывает настолько выраженной и избыточной, что выходит за пределы нормальных отношений, нарушает нормальную жизнь. Такая внушаемость относится к патологии. Она характерна для больных неврозами. Невротик живет в мире воображаемых опасностей.
Люди с повышенной мнительностью находят у себя болезни или симптомы (признаки болезни), которых в действительности у них нет.
Напомню историю, описанную Джеромом К. Джеромом в повести “Трое в одной лодке”: “Помню, я однажды отправился в Британский музей почитать о способах лечения какой-то пустяковой болезни, которой я хворал, кажется, что это была сенная лихорадка. Я выписал нужную книгу и прочитал все, что требовалось; потом, задумавшись, я машинально перевернул несколько страниц и начал изучать всевозможные недуги. Я забыл, как называется нервная болезнь, на которую я наткнулся,— какой-то ужасный бич, насколько помню, — но не успел я и наполовину просмотреть список предварительных симптомов, как у меня возникло убеждение, что я схватил эту болезнь.
Я просидел некоторое время, застыв от ужаса, потом с равнодушием отчаяния снова начал перелистывать страницы. Я дошел до брюшного тифа... обнаружил, что я болен брюшным тифом, — болен уже несколько месяцев, сам того не ведая. Мне захотелось узнать, чем я еще болен. Я прочитал о пляске святого Витта и узнал, как и следовало ожидать, что болен этой болезнью. Заинтересовавшись своим состоянием, я решил исследовать его основательно и стал читать в алфавитном порядке. Я прочитал про аттаксию и узнал, что недавно заболел ею и что острый период наступит недели через две. Брайтовой болезнью я страдал, к счастью, в легкой форме, и следовательно, мог еще прожить многие годы. У меня был дифтерит с серьезными осложнениями, я, по-видимому, болен с раннего детства.
Я добросовестно проработал все двадцать шесть букв алфавита и убедился, что единственная болезнь, которой у меня нет, — это воспаление коленной чашечки... Счастливым, здоровым человеком вошел я в эту читальню, а вышел из нее разбитым инвалидом”.
Разумеется, в данном случае реальная ситуация гиперболизирована. Однако так ли уж значительно?
Бывает, что человек болезненно интерпретирует случайно возникшие преходящие состояния (замлела нога, послабило и т. п.). Обычно на этом не задерживается внимание, все проходит само собой или после приема соответствующих медикаментозных препаратов, предписанных врачом. А люди с тревожно-мнительным характером могут воспринять это как жизненную катастрофу.
Они сосредоточивают внимание на любом преходящем отклонении в организме, прислушиваются к внутренним ощущениям, приходят в смятение. Их одолевает страх из-за ложного прогнозирования жизненной катастрофы. Включаются механизмы самовнушения, так легко осуществляемые в состоянии страха, и случайный симптом может быть воспроизведен. Это укрепляет человека во мнении о постигшем его тяжелом заболевании. Дается мрачная преувеличенная оценка своему состоянию с прогнозом рокового исхода.
“Когда в человеке нет того, что выше и сильнее всех внешних влияний, то, право, достаточно для него хорошего насморка, чтобы потерять равновесие и начать видеть в каждой птице сову, в каждом звуке слышать собачий лай, и весь его пессимизм или оптимизм с его великими и мелкими мыслями в это время имеют значение только симптома и больше ничего”, —отмечал не только замечательный писатель, но и превосходный врач А. П. Чехов.
Люди с повышенной впечатлительностью нередко присваивают себе болезни, о которых узнают из различных источников информации: популярная или специальная литература, радио, телевидение. “За день у меня может быть несколько болезней, — говорит еще один мой пациент, — Если прочел в журнале “Здоровье” о какой-либо болезни, особенно сердечной, уже слышу, начинает ныть сердце. Все — стенокардия”.
Все это внушенные заболевания. Склонные к ним больные охотно читают медицинскую литературу, неправильно ее интерпретируют, отстаивают свои ложные представления о болезнях и лечении, осложняя свое состояние самовнушением.
Все знают, что физическими факторами легко нанести увечье человеку и даже лишить его жизни. Физическое насилие над человеком аморально, преступно. Такие действия наказуемы, уголовно ответственны. А вот словам обычно такого значения не придается. Между тем ущемление человеческого достоинства посредством слова нередко наносит и психическое увечье, и физические страдания. Неосторожным словом о болезни, неквалифицированными обывательскими советами, касающимися здоровья, также можно принести непоправимый вред психическому и физическому состоянию человека. К сожалению, это ненаказуемо.
Вот примеры. Молодая женщина, приехав в санаторий, спросила у подметавшего двор человека, где находится корпус, в который ее направили. Он ответил: “Это корпус для сумасшедших. Вон он виднеется”. “С этого времени, — говорит больная, — вся моя жизнь перевернулась, появилась слабость в ногах, они подкашиваются при ходьбе”.
Другую пациентку привел ко мне следующий случай. После простуды она долго не могла избавиться от кашля. Приятельница, заметив это, сказала, что у ее знакомой тоже был кашель — и оказался рак легкого. Теперь ей будут делать операцию. Поддавшись внушению, женщина обратилась к врачам. Выявился бронхит, назначили лечение. Но мысль о раке продолжала преследовать женщину — потребовалось специальное лечение внушением.
Приведенные примеры — далеко не крайнее свидетельство того, как иногда необдуманное слово можег навредить человеку. Будем же осторожны и бережны в обращении друг с другом — право, спокойствие ближнего стоит этого.
Не меньше вредят здоровью различного рода суеверия, которые, тоже часто становятся источником самовнушения. Суеверия составляют наиболее распространенную веру в сверхъестественное. Слепая вера в приметы, наговоры, сглаз, порчу, наваждение приводит в трепет многих. Люди страшатся воображаемой неудачи, предначертанной числом 13, черной кошки, перешедшей дорогу, и т. п. *•
Суеверия свойственны человеку с незапамятных времен. В Древней Греции считалось плохой приметой, если кто-нибудь чихнет с левой стороны. По преданию, однажды суеверный человек сказал философу Диогену: “Я одним ударом размозжу тебе голову”. Философ возразил: “А я, чихнув с левой стороны, заставлю тебя трепетать”.
В повести Н. В. Гоголя “Старосветские помещики” фанатически суеверная Пульхерия Ивановна сочла дурной приметой появление, а затем исчезновение белой кошки: “Задумалась старушка: “Это смерть моя приходила за мною!” — сказала она сама себе; и ничто не могло ее рассеять. Весь день она была скучна... На другой день она заметно похудела.
“Что это с вами, Пульхерия Ивановна? Уж не больны ли вы?” — “Нет, я не больна, Афанасий Иванович! Я хочу вам объявить одно особенное происшествие: я знаю, что я этого лета умру — смерть моя уже приходила за мною”.
Уверенность ее в близкой своей кончине была так сильна, и состояние души ее так было к этому настрое” но, что действительно через несколько дней она слегла в постелю и не могла уже принимать никакой пищи... Наконец, после долгого молчания, как будто хотела она что-то сказать, пошевелила губами — и дыхание ее улетело”.
Не долго после того жил и ее супруг Афанасий Иванович. Он глубоко верил, что если слышишь голос, называющий вас по имени, то это смерть зовет. “Он весь покорился своему душевному убеждению, что Пульхерия Ивановна зовет его; он покорился с волею послушного ребенка, кашлял, таял, “как свечка, и, наконец, угас так, как она”.
Советский этнограф С. А. Токарев рассказывает, что в Австралии некоторые племена насылали порчу, подбрасывая намеченной жертве орудия колдовства — косточки или палочки. Человек, найдя у себя их, понимал, что против него совершен губительный обряд, Вера в порчу была так сильна, что охваченная страхом жертва впадала в апатию и нередко умирала. Смерть могла наступить от инфаркта или инсульта, возникших в состоянии эмоционального потрясения. Таким исходом еще больше укреплялась вера в колдовство.
Содержательная сторона внушенной бесоодержимости связана с особенностями народных поверий. Японцы испытывают суеверный страх перед лисицами, которые якобы могут околдовать людей, приняв человеческий облик. Они верят в способность лисиц входить в человека через грудь, а чаще через ногтевое ложе. Лисица, считают они, живет в человеке своей жизнью, независимо от личности одержимого. Личность раздваивается. Одержимый слышит лисицу и действует от ее имени.
У людей суеверных источником болезненных внушений могут быть сновидения, особенно у верящих в вещие сны. Некоторые отсталые народности нередко принимают сновидения как реально совершившиеся события вопреки противоречащей действительности.
Немецкие путешественники и этнографы Пауль Вирц и Ганс Неверман, изучавшие традиции и быт папуасов маринд-аним, проживающих в западной части острова Новая Гвинея, рассказывают, как к чиновнику администрации явился папуас с девочкой-подростком на руках и пожаловался, что сосед убил и съел его дочь. При этом он показал на девочку и сказал:
— Вот она, моя мертвая дочь.
Утверждение, что девочка выглядит живой и здоровой, ке произвело на него никакого впечатления.
— Я сам видел, как он выел у нее внутреннее мясо,— настаивал жалобщик, — и теперь она мертвая.
Он был возмущен, что тут же не схватили и не наказали соседа (П. Вирц и Г. Неверман. Мифы и предания папуасов маринд-аним. М., 1981).
Велика роль внушения в шаманских обрядах, якобы предназначенных для запугивания и изгнания “злых духов” из тела больного человека. Одетый в экзотическое платье шаман неистово стучит в бубен, гремит побрякушками, издает громкие звуки, предается бешеной пляске, доводя себя до предельного экстаза, переходящего в транс (умопомрачение). Нередко наступают галлюцинации, в которых он, по его утверждению, “видит и слышит своих покровителей”. Само тунгусское слово “шаман” означает — возбужденный, исступленный.
Остановлюсь еще на религиозных святынях, привлекающих верующих — паломников —в надежде на избавление от недугов. Раздутая священнослужителями слава подобной святыни — это главное условие религиозных исцелений. Чем сильнее вера в них, тем больше выражена психологическая установка, обеспечивающая готовность к разрешающему внушению.
В “святых” местах все обставлено так, что по мере приближения к ним надежда на исцеление растет и превращается в уверенность. Вера в исцеление подогревается религиозными обрядами, в избытке совершаемыми по пути следования к святыне. Однако результат далеко не всегда соответствует ожиданию.
Эпидемии чумы в Москве в 1771 году сопутствовали следующие события. Был распространен слух о чудотворной иконе Боголюбской богоматери, хранящейся в Барской башне: она якобы исцеляет от чумы и предупреждает заболевание ею. Толпы народа потянулись к башне, чтобы приложиться к иконе. Распространение страшной эпидемии умножилось, ежедневно умирало по 400—500 человек. Архиепископ Амвросий был вынужден закрыть доступ к “чудотворной иконе”. Доступ закрыли, а вера осталась и даже укрепилась до такой степени, что стала поводом для “чумного бунта”. Конечно, бунт имел прежде всего глубокие социальные причины. Но они не являются предметом нашего рассмотрения.
Обратимся к Лурду, наиболее известной святыне католического мира. Созданная отцами церкви атмосфера вокруг святыни подстегивает религиозное воодушевление паломников. Само происхождение лурдской святыни связано с внушенными галлюцинациями.
Случилось это в 1858 году на юге Франции, у подножия Пиренеев, вблизи Масамбельского грота, на берегу речушки Гав. Слабая здоровьем четырнадцатилетняя девочка Бернадетта Субиру, дочь бедного мельника из предместья живописного местечка Лурд, с своей сестрой и подругой отправилась собирать валежник. Отстав от девочек, Бернадетта подняла голову и увидела в углублении скалы пресвятую деву Марию в белом. Вскоре видение исчезло. В течение пяти месяцев оно повторялось 18 раз. Во время девятого появления видение указало на чудесный источник, а на шестнадцатом девочка услышала слова: “Я есмь непорочное зачатие”.
Речь идет, конечно, о внушенных галлюцинациях набожной ослабленной истеричной девочки, предававшейся фантазиям, в которых она искала выход из своей психофизической неполноценности.
Слух о чудесном явлении распространился по всей Франции и вышел за ее пределы. Служители церкви объявили видение чудом, а воды реки Гав чудотворными.
Тысячные толпы одержимых страстной верой в чудо, изможденных больных и увечных, взрослых и детей двинулись к гроту. А там развешано множество оставленных костылей, палок, корсетов, писем к пресвятой деве Марии. Паломники целуют стены и неистово молятся. Слышны вздохи, стоны, песнопения. С молитвами и волнующими обетами погружаются в источник, с молитвами и обетами выходят из него.
“Желание исцелиться исцеляло, жажда чуда творит чудеса”, — писал Эмиль Золя в романе “Лурд”. Героиня романа Мари, страдавшая истерическим самовнушенным параличом, предпринимает паломничество в Лурд. Поставить ее на ноги может только напряженное сверхсильное волевое усилие. “Мари грезила вся во власти своей неотвязной мечты, усугубленной страданием. Ее худенькое личико, с тонкими застывшими в своей неподвижности чертами, казалось только и ждало встряски, которая вызвала бы пробуждение. Она была, наконец, подготовлена к шоку — к этому чуду, которое должно было поставить ее на ноги”.
В момент исцеления “глаза больной, еще лишенные всякого выражения, расширились, а болезненное лицо исказилось, словно от невыносимой боли. Она ничего не говорила и, казалось, была в отчаянии. Но в ту минуту, как принесли святые дары и она увидела сверкнувшую на солнце дароносицу, ее словно ослепило молнией. Глаза ее вспыхнули, в них появилась жизнь, и они загорелись, как звезды. Лицо оживилось, покрылось румянцем, осветилось радостной, здоровой улыбкой. Пьер увидел, как она сразу встала, выпрямилась в своей коляске и, слегка пошатываясь, заикаясь, произнесла с большой нежностью: “Ах, мой друг, ... ах, мой друг!”
Репутацией святых, чудодейственных люди наделяли многие и в самом деле целебные источники. Так, ими считались источники в Ферганской долине вблизи Джалал-Абада целебные воды Ходжа Оби-Гарм на Памире и многие другие.
Ищущие исцеления идут не только к источникам, но и к другим местам, объявленным святыми. Так, у буддийцев почитается святым монастырь Потало, расположенный в тибетском городе Лхасе, где проживает далай-лама, глава всех буддистов-ламанов. Паломники поклоняются изображениям буддийских богов и святых, мощам, иконам и статуям буддийских угодников.
Случались ли действительно исцеления? Случались. Без этого не было бы паломничества к “святым” местам, они бы себя быстро дискредитировали. Но надо ли их относить за счет чуда?
Попробуем разобраться в описании исцеления Эдит Пиаф — знаменитой французской певицы, приведенном ею в автобиографическом очерке “На балу удачи”.
“Я верующая! Моя жизнь началась с чуда. В четыре года я заболела конъюнктивитом и ослепла. Жила тогда у бабушки в Нормандии. 15 августа 1919 года эта славная женщина отвезла меня в Лизье, где у алтаря святой Терезии я преклонила колено, молясь своим слабым голоском, чтобы святая вернула мне зрение. Десять дней спустя, 25 августа, в четыре часа дня после полудня я снова стала зрячей”.
Бесспорно, потеря зрения носила функциональный истерический характер. Будущая певица воспитывалась у фанатически набожной бабушки. Всем укладом жизни у девочки разогревалось воображение об исцеляющей силе прославленной иконы. Молитва и преклонение перед ней сыграли разрешающую роль во внушении.
Это не такой уж редкий случай — с исцеляющим действием внушения при истерической слепоте встречались многие психотерапевты, были такие примеры и в практике автора этих строк.
Чтобы закончить разговор о Лурде, приведем вывод швейцарского психоневролога Дюбуа, изучившего в Лурде объемистые фолианты отчетов: “Случаи исцеления там редки. Многие из них относятся к невропатам, которые могли бы исцелиться так же скоро и хорошо под влиянием иного рода внушения...
Я покинул место поклонения с тяжелым чувством и горьким сознанием, что на заре XX века суеверие еще так же живо, как в средние века”.
Сейчас, на закате XX века, совершенно ясно: причины освобождения от недуга или чаще облегчения состояния складываются из воздействия лечебных вод (если они имеются) и страстной (а потому внушающей) веры в исцеление. Организм откликается на внушение мобилизацией защитных средств: повышается иммунобиологическая активность, улучшается кровоснабжение пораженных тканей, активируются компенсаторные способности и т. д.
Почему же люди, порою даже образованные, заболевая, особенно хроническим недугом, обращаются ко всякого рода “святыням” и врачующим невеждам?
На этот вопрос ответил еще в XVII веке известный философ Бенедикт Спиноза. Люди, находясь в страхе, создали бесконечное множество выдумок. При несчастье они готовы просить совета у каждого, и нет той нелепости или вздора, которых они не послушались бы.
В кабинете психотерапевта “исцеления” происходят изо дня в день. Больной сам становится властителем своего существа, и это всегда возвышает его.
Внушение может выполнять свою функцию в общении людей потому, что внушаемость присуща каждому человеку. С этим не все соглашаются и в качестве аргумента приводят, например, такой факт, что даже знаменитые гипнотизеры, выступая перед большой аудиторией, обычно влияют только на небольшую группу людей.
Противоречий здесь нет. Степень податливости внушению у людей отнюдь не одинакова. Как мы уже знаем, внушаемость в значительной мере зависит от психологической установки, то есть психоэмоциональной готовности принять внушение. Выше мы видели, как одним и тем же человеком одни внушения принимаются, а другие нет. Все дело в том, что одни речевые воздействия побуждают к эмоционально напряженному воображению, а другие эмоционально индифферентны. Стало быть, внушаемость — особенность весьма относительная. Она относительна и потому, что не все внушения принимаются, и потому, что одни внушения осуществляются полностью, а другие только в восприятиях, и потому, что внушаемость изменчива. Все люди подвержены внушению, но различаются диапазоном внушаемости. Внушения, которые отвечают потребностям человека, как правило, принимаются. Об этом мы поговорим в следующей главе.


Глава VII ВНУШЕНИЕ ВО ИМЯ ЧЕЛОВЕКА
Увлекаясь разработкой электронно-вычислительных машин и других технических средств, мы нередко забываем об огромных, еще не реализованных возможностях людей, участвующих в управлении.
Академик В. ТРАПЕЗНИКОВ
Внушение широко применяется для управления психическим, эмоциональным и физическим состоянием человека. Оно активизирует мышление и чувства. Целенаправленное внушение переступило порог медицины и успешно применяется в других сферах человеческой деятельности: в спорте, педагогике, в дальних и продолжительных экспедициях, инженерной психологии и т. д. Но все же и сегодня наибольшей популярностью внушение пользуется в медицине. Не зря мудрость Древнего Ирана гласила: “Три орудия есть у врача — слово, растения и нож”. Обратите внимание, “слово” поставлено на первое место.
Оно остается основным средством психотерапии. Прославленный русский врач М. Я. Мудров (1776— 1831) писал: “Долгом почитаю заметить, что есть и душевные лекарства, которые врачуют тело. Они почерпаются из науки мудрости, чаще из психологии. Сим искусством печального утешишь, сердитого умягчишь, нетерпеливого успокоишь, бешеного остановишь, дерзкого испугаешь, робкого сделаешь смелым, скрытного откровенным, отчаянного благонадежным.
Сим искусством сообщается больным та твердость духа, которая побеждает телесные боли, тоску, метания и которая сами болезни покоряет воле больного”.
Врач любой специальности в какой-то мере психотерапевт — ведь он влияет на психоэмоциональное и физическое состояние больного не только прописанными лекарствами, но и словом. Известно, что лекарство, назначенное пациенту одним врачом, хорошо действует; то же лекарство, рекомендованное тому же больному другим врачом, может не принести желаемого результата. Это не случайно. Доброе отношение, сострадание врача к больному усиливает действие самых совершенных препаратов.
Именно словом устраняются неоправданные опасения, искаженное прогнозирование. Слово может вселить надежду, веру в выздоровление или облегчение состояния, повысить эмоциональный тонус.
Врач-психотерапевт, в отличие от врачей других специальностей, владеет определенными приемами максимализации действия слова в реконструкции деформированного психоэмоционального и физического состояния больного. В конечном счете психотерапия — это управление больным человеком с помощью информации, переданной речью, с целью восстановления его здоровья, социального статуса и трудоспособности.
Психотерапия помогает человеку преодолевать самого себя и находить путь к самому себе. Это трудно, но и необходимо. Психотерапия активирует больного, мобилизует психоэмоциональные механизмы наступления на болезнь.
Слово психотерапевта воздействует на психику пациента, а через психику — на его телесные функции. Психотерапевт управляет приобретенной человеком способностью через психику влиять на свою собственную материальную основу — физиологию мозга и всего организма.
Психотерапия — это специально человеческий способ лечения. Никакой другой способ лечения не представляется таким/очеловеченным, таким гуманным.
Психотерапевт объединяет в себе врача, психолога, педагога, воспитателя, наставника. В психотерапии воплощаются идеи и методы медицины, психологии, педагогики и театрального искусства. В психотерапии невозможно определить, где кончается наука и начинается сценическое искусство. Однажды народный артист Аркадий Райкин сказал: “Я бы учил врачей актерскому искусству”. Врач, а особенно психотерапевт, с не меньшим правом, чем писатель, должен именоваться “инженером человеческих душ”. Не случайно, что среди врачей так много писателей (Франсуа Рабле, Шиллер, В. Даль, А. П. Чехов, В. В. Вересаев, М. Булгаков, А. Беляев, И. Микитенко, Г. Николаева, А. Югов и др.).
Внушение занимает центральное место в психотерапии. Оно присутствует во всех ее разновидностях.
Диапазон лечебного воздействия внушения обширен. Оно может влиять на психическое и эмоциональное состояние, на функционирование органов чувств и опорно-двигательного аппарата, на работу сердца и дыхательной системы, на отправления кишечника и мочеотделительной системы, регулировать сон и работоспособность и т. д. К лечению внушением располагает психологическая установка — бескомпромиссная вера в целебную силу слова. “Кто не верит, тот не может рассчитывать на лечение верой”, — говорил В. М. Бехтерев. Вера в исцеление побуждает к эмоциональному воображению, эмоциональное воображение прокладывает путь к внушению, внушение исцеляет. Одна из древних заповедей врачевания: “Веру в исцеление надлежит внушать пациенту”.
Мы уже знаем, что слово связано со всеми функциями организма, а поэтому оказывает на них влияние. Нет такой внутренней или внешней деятельности, на которую нельзя влиять внушением. Для человека, как и для всего живого, характерно резервирование функций, их “избыточность”, которая позволяет выжить в критических ситуациях.
Влияние внушения на больного человека многогранно. Оно касается личности и организма, сознательных и подсознательных форм психической деятельности. Прежде всего, повышается жизненный, эмоциональный тонус, укрепляется уверенность в себе и в благоприятный исход заболевания, усиливаются волевые качества, появляется интерес к жизни, человек занимает активную жизненную позицию — восстанавливается его личностный облик. А это в свою очередь стимулирует биологические средства защиты — активизируется иммунобиологическая система организма, приводятся в действие резервные и компенсаторные механизмы.
Безволие, понижение эмоционального тонуса способствуют прогрессированию заболевания. Больной уходит в болезнь. Мысли, внимание сосредоточены на ощущениях, порою ложных, порожденных или усиленных самовнушением; ослабляются социальные связи; в конечном итоге организм остается беззащитным перед наступающей болезнью. Безволие располагает к страху, к неоправданному прогнозированию опасности, из которой больной не находит выхода.
На необходимости предупреждения подобного эмоционального настроя настаивал уже упоминавшийся нами М. Я. Мудров. “При повальном заболевании солдат,— писал он, — следует не допускать до “страха”, ибо неприятное чувство располагает тело к принятию заразы”.
Никогда не потеряют актуальности слова известного хирурга XVI столетия Амбруаза Паре: “Веселые люди всегда выздоравливают”. Не отказать в справедливости и английскому ученому XVII столетия Сиденгаму, заметившему, что “прибытие клоуна в город имеет для здоровья его жителей большее значение, чем десятки груженных лекарствами мулов”.
Хорошо понимал это и Байрон, когда писал в “Дон Жуане”:
Длит жизнь стремление жить..
Когда ж поправиться отчаится больной,
Встает немедля смерть, вор жизни, за спиной.
А теперь отвлечемся от литературных примеров и обратимся к современной действительности. Приведу случай, из которого следует, что психотерапия внушением восстанавливает социальный и личностный облик, деформированный болезнью, укрепляет жизненную позицию человека. Предоставлю слово больному Киселеву, страдавшему злокачественной опухолью гортани.
“Я прошел курс лучевой и химиотерапии по поводу злокачественной опухоли гортани. Мне определили II группу инвалидности (был офицером, командовал полком. — М. Л.). Я стал бояться повторения болезни. Появились головные боли и боли в области сердца. Сон плохой, плохой аппетит. Настроение было таким, что не хотелось ни с кем разговаривать, ко всему потерял интерес и уверенность в выздоровлении.
После проведенного курса психотерапии я перестал бояться своей болезни, сон стал нормальным, продолжительностью 7—8 часов, улучшился аппетит, не болит голова, нет боли в области сердца, улучшилось настроение. Я устроился на работу и вновь уверовал в свои силы. Сейчас чувствую себя здоровым”.
Как говорится, комментарии излишни. Возвышение личности приобретает огромное значение в комплексе лечебных мероприятий.
Не секрет, что и в наше время больших возможностей успешного лечения злокачественных опухолей диагноз этот нередко вызывает панический страх. Каждый больной должен помочь себе и врачу бороться с грозным недугом. Важную роль в лечении может сыграть самовнушение, что болезнь удастся преодолеть. Разумеется, врач всегда поможет в этом.
Исключительное значение приобретает эмоциональный тонус у больных неврозами или у пожилых людей, страдающих атеросклерозом сосудов головного мозга. Последние нередко отличаются и повышенной слезливостью. Таким больным очень показана психотерапия внушением.
Встречаются люди с ограниченными возможностями самоутверждения. Мешает ложное восприятие себя как в чем-то неполноценного человека. Одни стыдятся своего большого или небольшого роста, другие своего лица, каких-то его отдельных черт; третьи не удовлетворены своим интеллектом, четвертые — воспитанием. Такие люди отличаются избыточной застенчивостью, робостью, неуверенностью в себе. Они себя неловко, неуютно чувствуют в обществе: скованы, не знают, куда девать руки, не смотрят в глаза собеседнику, легко краснеют, говорят приглушенно. Это причиняет им невероятные страдания. Характерологические и эмоциональные особенности становятся преградой в общении. Не удивительно, что такие люди избегают коллектива. Среди близких они себя чувствуют вполне хорошо, комплекса неполноценности нет и в помине.
С подобным состоянием можно попытаться справиться и самому; если это не удается, поможет специалист. Психотерапия внушением преображает такого человека. Прививается уверенность в себе, перестраивается личностный облик.
Одна из моих пациенток, студентка, после окончания курса психотерапии пишет: “Я страдала от излишней скованности, застенчивости, что мне мешало и заставляло избегать общества... После лечения методом психотерапевтического внушения исчезло дрожание рук, повысилась работоспособность, я стала менее застенчива, с большей легкостью общаюсь с людьми; у меня улучшилась память, занятия в институте стали для меня интересней. Я стала уверена в себе, доброжелательнее к людям, стала спокойнее в напряженных ситуациях. Теперь я осознаю себя совершенно здоровой”.
Невротические состояния бывают самостоятельными и сопутствующими телесным заболеваниям: гипертоническая болезнь, язвенная болезнь, заболевания почек, сердца и т. п.
Больные, перенесшие инфаркт миокарда, жалуются на бессонницу, тревожное состояние, боязнь повторного инфаркта, “остановки сердца” и др. Чаще всего подобные опасения неоправданны. Больной боится ходить, прислушивается к малейшим ощущениям, распаляет их своим воображением. И действительно, сердцебиение может участиться, но теперь это связано не с пережитым инфарктом, а с самовнушенным страхом. Учащенные сокращения сердца еще больше подогревают страх. Формируется замкнутый круг, в котором психоэмоциональное и телесные звенья усиливают друг друга. Нарастает невротизация больного, что отрицательно сказывается на сердечно-сосудистой системе. Таким больным также показана психотерапия. Любой специалист может привести множество примеров того, как было восстановлено психическое равновесие подобных больных.
А вот как помогла психотерапия нашему коллеге, врачу Ващенко, лечившейся по поводу гипертонической болезни и недостаточности кровоснабжения сердца. Предоставляю слово ей самой.
“Я пришла лечиться психотерапией по поводу гипертонической болезни, ишемической болезни сердца. Давление часто поднималось до высоких цифр (200/120), Боли в области сердца были постоянными, несмотря на прием большого количества медикаментов. Беспокоило внутреннее напряжение, дрожание конечностей. Повышение давления часто сопровождалось сильными ознобами, головной болью, усилением болей в области сердца. Часто приходилось вызывать машину “скорой помощи”, находиться на больничном листе. Настроение ухудшалось, падала вера в выздоровление, периодически стала появляться очень сильная депрессия...
Сразу же после первых сеансов поднялось настроение. С каждым сеансом состояние улучшалось, расширялся круг интересов, появилась жизнерадостность. Артериальное давление стабилизировалось. Исчезли головная боль, боли в сердце, прекратилось дрожание рук, походка стала бодрой, улучшился сон, исчезла раздражительность. И что самое радостное — все это достигну-то без медикаментов”.
Психотерапия внушением показана при ряде заболеваний нервной системы. Передаю слово больной Мирошниковой, страдающей хроническим инфекционным энцефалитом (воспалительный процесс в головном мозге).
“Недавно я закончила курс психотерапии. Сейчас переполнена радостью от того, что вновь вернулась в строй здоровых людей. Страшно вспоминать, с какими неприятными симптомами я пришла в кабинет психотерапевта — очень сильная головная боль с тошнотами и рвотами, сильные боли в сердце, отнималась левая рука, плохо и с большим трудом я ходила... меня постоянно бросало в левую сторону. Следствием постоянных болей были раздражительность, подавленность и даже злость.
После нескольких сеансов психотерапии восстановилось мое хорошее самочувствие, появилась бодрость, уверенность в себе, отличное настроение. Мне не надо делать над собой усилия для того, чтобы быть доброй и внимательной к окружающим. Веселье и счастье опять поселились в доме”.
Еще со времен Брэда внушение применяется многими врачами для обезболивания при хирургических операциях. Внушением достигается обезболивание и при родах. Особенно большую популярность приобрела система психопрофилактического обезболивания родов, обоснованная и внедренная в практику нашим соотечественником профессором И. 3. Вельвовским.
Внушением устраняются также боли или другие неприятные ощущения (зуд, жжение, онемение и т. п.), которые сопутствуют различным заболеваниям.
Приведен далеко не полный перечень заболеваний или состояний, при которых показана психотерапия внушением — это не входило в мою задачу. Не надо, конечно, принимать лечение внушением как панацею от всех недугов. Панацей в медицине не существует. Однако при всех других методах лечения активное воздействие' словом на психоэмоциональное состояние больного, несомненно, расширяет возможности его возвращения к полноценной жизни.
Зависит ли эффективность психотерапии внушением от внушаемости больного? Это важный вопрос. Но за ним должен обязательно следовать вопрос другой: о какой внушаемости идет речь — на предъявляемые тесты или терапевтической? Это не одно и то же.
Удалось обнаружить, что при отсутствии внушаемости на предъявляемые тестовые пробы (внушением не достигается смыкание век, падение вперед или назад и т. д.) эффективность психотерапии чаще всего оказывается весьма высокой — не ниже, чем у больных с положительными тестовыми пробами. Следовательно, по тестовой внушаемости нельзя прогнозировать результат психотерапии.
Терапевтическая внушаемость занимает особое место. Она чаще бывает высокой, поскольку связана с выраженной психологической установкой на психотерапию, с большой надеждой на ее успех. Такая установка вытекает из естественной для человека потребности исцеления. Она отличается сильно выраженной эмоцией ожидания избавления от страданий или облегчения состояния. Больной часто ожидает, если можно так выразиться, психотерапевтического “чуда”. В таком состоянии потребность становится мотивом поведения.
Психопрофилактическое и психогигиеническое направления связали медицинские интересы к внушению с интересами, которые в последние десятилетия проявляют к нему в различных сферах человеческой деятельности: педагогика, спорт, физический и умственный труд. Широкие возможности внушения в управлении психоэмоциональным и физическим состоянием возбудили интерес к нему в отраслях, которые нуждаются в высокой творческой активности, в надежности действий человека.
Необходимость в этом остро ощущается и всеми нами, поскольку наши дни знаменуются повышенными скоростями, дефицитом времени, большим потоком информации, расширяющимся кругом трудовой деятельности в экстремальных условиях. Внушение теперь все шире используется как способ достижения гармонии в системе “человек — объект его деятельности”.
Внушение хорошо зарекомендовало себя в педагогике. Особенно успешно применяется оно для сокращения сроков обучения иностранным языкам. Предложены способы обучения в обычном, во внушенном сне (гипнопедия) и внушением в бодрствовании.
Представьте себе класс, в котором ученики 13—15 лет спят внушенным сном. Учителя это нисколько не смущает. Напротив, он уверяет, что спящие дети лучше усваивают материал, становятся организованней, а отстававшие в учебе за несколько месяцев догоняют своих более прилежных сверстников. Это уже не фантастика, а действительность. Так проводились уроки в Сент-Венсенском колледже в итальянском городе Бергамо под руководством доктора Марио Беллини.
В обучение во сне немалый вклад внесли советские ученые (А. М. Свядош, Л. А. Близниченко, В. П. Зухарь и др.). Проводятся исследования, которые показывают, что гипнопедия позволяет ускорить сроки подготовки радиотелеграфистов. Большое значение в гипнопедии придают психологической установке и внушению.
Выдающихся успехов в применении внушения в обучении иностранным языкам достиг болгарский ученый Г. Лозанов, директор Софийского института суггестологии. Он сочетает внушение в бодрствовании с игровым поведением, возбуждающим положительные эмоции. Создаются условия, обостряющие память. Много внимания уделяется убеждению, что психические возможности человека, емкость его памяти намного шире, чем это внушалось людям из поколения в поколение.
В Болгарии таким способом обучаются сотни детей. За четыре месяца первоклассники без домашних заданий усваивают материал двух учебных лет. При этом ребята оказались здоровее, крепче, жизнерадостнее, чем их сверстники, обучающиеся традиционными методами.
Мне довелось быть на занятиях кружка французского языка которые проводились в Харькове Лозановым и его сотрудником. Я употребил привычное слово “занятия”, хотя оно здесь не к месту. Правильнее назвать это игрой или импровизированным спектаклем, актерами которого были участники группы. Всех нарекли французскими именами. Никакого напряжения, настроение у всех приподнятое, шутят, острят, слушают пластинки с французскими песнями, общаются, применяя запомнившиеся французские слова и фразы, исполняют роли в тут же придуманных маленьких спектаклях.
Руководитель игры как бы невзначай вводит новые слова и предложения. Участники подхватывают их и сразу включают в обиход. За 10 занятий накопился лексический багаж, позволявший элементарно общаться.
Внушение оправдало себя в профилактике переутомления учащихся, в сохранении эмоциональной устойчивости, повышении психической и физической выносливости во время экзаменов, зачетов и т. п.
Интересны наблюдения советского исследователя В. Л. Райкова, который внушением активировал возможности человека в живописи. Вот одно из таких наблюдений. В. Л. Райков в гипнозе внушает девушке, что она Репин. Довольно быстро девушка создает контуры портрета. Он оказался совершеннее, чем написанный ею без внушения. Девушку спрашивают;
— Кто вы?
— Я? Илья Репин.
Дело происходило в 1966 году. На вопросы, связанные с действительным временем, испытуемая отвечать отказалась, утверждая, что она существует в начале века. Это длилось до тех пор, пока внушением же она не была возвращена к действительности.
Хорошо зарекомендовало себя внушение в спорте. Оно оптимизирует психическое, эмоциональное и физическое состояние спортсмена, повышает волевые усилия и устраняет преходящие невротические реакции, связанные с переутомлением или эмоциональным напряжением перед ответственными соревнованиями. Внушением снимаются невротические проявления “стартовой лихорадки”, которые снижают результативность даже у выдающихся спортсменов, мобилизуются скрытые резервные возможности организма в нужное время.
В преходящих невротических состояниях нередко фиксируются обстоятельства случайных неудач — возникает тревога, что в подобной ситуации неудача повторится. В такой фиксации участвует самовнушение. Избавиться от этого поможет внушение удачи, успеха.
Высокоавтоматизированные промышленные предприятия требуют от операторов эмоциональной устойчивости, волевых усилий, умения выделять полезную информацию и принимать оптимальные решения в условиях дефицита времени. Все более видное место в повышении надежности человека в системах “человек — машина”, “человек— окружающая среда” начинает занимать внушение, главным образом, в форме аутогенной тренировки, где самовнушение сочетается с релаксацией.
Советские психоневрологи В. Е. Рожнов и А. А. Репин с большой эффективностью проводили психологическую производственную гимнастику на судах рыболовецкой флотилии. Видное место в нормализации психоэмоционального состояния матросов, отправляющихся в длительное плавание, принадлежит аутогенной тренировке.
Внушение успешно применяется в подготовке летчиков, космонавтов, парашютистов. Устраняется эмоциональное напряжение, ускоряется процесс адаптации и овладения профессиональными навыками.
Применение внушения оказалось перспективным в подготовке космонавтов. Интересны исследования Л. П. Гримака. Постгипнотическим внушением пониженной весомости тела он достигал того, что исследуемые трое суток находились в сидячем положении в креслах в вынужденной позе и не испытывали неудобств.
Возможности применения внушения для психоэмоционального и физического совершенствования человека еще далеко не исчерпаны. Впереди — новые и новые исследования, поиски, клиническая проверка, рекомендации...
Вы сейчас, дорогой читатель, закроете эту книгу. Буду считать, что она выполнила свое назначение, если помогла вам узнать о внушении и о себе, подсказала путь к самосовершенствованию, убедила в созидательной и разрушительной силе слова, в необходимости быть осторожным с ним.





Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru