лого  www.goldbiblioteca.ru


Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Климов.Е.А.,Носкова.О.Г. История психологии труда в России

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

Е.А. Климов, О.Г. Носкова

История психологии труда в России

Учебное пособие

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ 1
§ 1. Знания по истории психологии труда в профессиональной культуре специалиста-человековеда 3
Творческое задание к § 1. 4
§ 2. Предмет и задачи истории психологии труда 4
Творческие задания к § 2. 6
§ 3. Источники и методы исследования 7
Творческие задания к § 3 9
§ 4. Краткий историографический обзор (по отечественным материалам) 10
РАЗДЕЛ I. ОБЗОР МОДЕЛЕЙ, РЕПРЕЗЕНТИРОВАВШИХ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ О ТРУДЕ В ДРЕВНОСТИ И В ЭПОХУ ФЕОДАЛИЗМА 12
ГЛАВА I. ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ О ТРУДЕ В НЕПИСЬМЕННЫХ ФУНКЦИОНАЛЬНЫХ СРЕДСТВАХ ФИКСАЦИИ ОПЫТА 12
§ 5. Мифологическое знание как разновидность модельных представлений о психической регуляции труда 12
§ 6. Отражение психологических знаний о труде в сказках, легендах, заговорах, обрядах 16
§ 7. Изобразительные средства фиксации представлений о труде у древних славян и их предков 20
§ 8. Песня и ритм - средства управления функциональным состоянием человека в труде 22
§ 9. Психологическое знание о труде в народных пословицах и поговорках 23
Задание к § 9 27
ГЛАВА II. ПСИХИЧЕСКИЕ РЕГУЛЯТОРЫ ТРУДА, ОТРАЖЕННЫЕ В ПАМЯТНИКАХ МАТЕРИАЛЬНО-ПРОИЗВОДСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЫ И ПИСЬМЕННОСТИ 27
§ 10. Психологическое знание о труде в памятниках XI-XVII вв. 27
§ 11. Петровские преобразования и психологическое знание о труде 31
§ 12. Психологическое знание о труде в сочинениях М. В. Ломоносова и А. Н. Радищева 35
§ 13. Предреформенная Россия XIX века: 40
А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский о психологических аспектах труда 40
Литература к разделу I 42
РАЗДЕЛ II. ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ О ТРУДЕ В КОНЦЕ XIX - НАЧАЛЕ XX ВВ. 44
§ 14. Некоторые особенности социально-экономического развития страны 44
ГЛАВА III. ИДЕИ УЧЕТА СУБЪЕКТНЫХ ФАКТОРОВ ТРУДА ПРИ ПРОЕКТИРОВОЧНЫХ ПОДХОДАХ К СФЕРЕ ТРУДА 47
§ 15. Технико-психологическое проектирование средств труда в промышленности 47
Задание к § 15 50
§ 16. Идеи согласования особенностей человека и техники в сельскохозяйственном труде 51
Задание к § 16 52
§17. Человек и техника в отечественном воздухоплавании 53
Задание к § 17 54
§ 18. Технико-психологическое проектирование средств труда в системе железнодорожного транспорта 55
Задание к § 18 58
§ 19. Идеи проектирования режимов и условий труда 58
Задание к § 19 61
§ 20. Идеи организационно-психологического проектирования 62
Задание к § 20 64
ГЛАВА IV. ИДЕИ ОЦЕНКИ И ПРОГНОЗИРОВАНИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ПРИГОДНОСТИ ЛЮДЕЙ 65
§ 21. Идеи учета субъектных факторов труда при беспроцедурном подборе человека для работы 65
Задание к § 21 67
§ 22. Идеи учета субъектных факторов труда с применением некоторых процедур оценки профессиональной пригодности человека 68
Задание к § 22 71
§ 23. Идеи подбора - «приискания» - работы, профессии для человека 71
Задание к § 23 74
ГЛАВА V. ИДЕИ ПРОЕКТИРОВАНИЯ И ФОРМИРОВАНИЯ СУБЪЕКТНЫХ ФАКТОРОВ ТРУДА 75
§ 24. Идеи формирования познавательных составляющих деятельности и умственных качеств человека - субъекта труда 75
Задание к § 24 77
§ 25. Идеи формирования исполнительных составляющих деятельности человека --субъекта труда 78
Задание к § 25 80
§ 26. Идеи совершенствования качеств личности человека - субъекта труда 81
Задание к § 26 83
§ 27. Идеи улучшения труда в связи с саморегуляцией человека как субъекта 83
Задание к § 27 85
ГЛАВА VI. ИССЛЕДОВАНИЯ, ОБСЛУЖИВАЮЩИЕ CФЕРУ ТРУДА (ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ) 85
§ 28. Некоторые предваряющие представления 85
Задание к § 28 88
§ 29. Вопросы изучения и классификации профессий 89
Задание к § 29 91
§ 30. Система профессиональной классификации С. М. Богословского 92
Задание к § 30 96
§ 31. Вопросы психологии отрасли хозяйства как психологии сообщества. Д. И. Журавский, И. И. Рихтер 96
Задание к § 31 100
§ 32. Изучение общих и индивидуальных особенностей работоспособности и утомления 100
Задание к § 32 107
§ 33. Вопросы психологии труда в творчестве К. Д. Ушинского И. М. Сеченов и отечественная психология
труда 108
Задание к § 33 116
ЗАКЛЮЧЕНИЕ К РАЗДЕЛУ II 116
ЛИТЕРАТУРА К РАЗДЕЛУ II 118
Ответы к заданиям и консультации 128



В пособии рассматривается система психологических представлений о труде и трудящемся, реконструированная на основе памятников материальной и духовной культуры нашего народа в разные периоды его истории (Древняя Русь и средневековье, XVII, XVIII, XIX вв., начало XX в.).
Материал впервые освещается с историко-психологических позиций и существенно дополняет и отчасти меняет сложившиеся взгляды на возникновение и развитие отечественной и советской психологии труда и смежных отраслей психологии.
Предназначено для студентов психологических отделений и факультетов университетов, индустриально-педагогических факультетов вузов и для всех специалистов, интересующихся проблемами человеческих факторов труда и производства.


ВВЕДЕНИЕ

...Противу мнения и чаяния многих толь довольно предки наши оставили на память, что, применяясь к летописателям других народов, на своих жаловаться не найдем причины. Немало свидетельств, что в России толь великой тьмы невежества не было, какую представляют многие внешние писатели.
М. В. Ломоносов
Полагаем, что наука, как область истинного знания, не имеет национальной принадлежности, хотя и имеет соответствующее происхождение. В конечном счете, истина не может быть русской, татарской и так далее, в этом же роде. Авторам хотелось бы в будущем видеть историю психологии труда, построенную на основе интеграции материалов, добытых в культурах самых разных народов. Но пока что соответствующие вопросы мало разработаны, и далее мы в порядке неизбежного ограничения чаще всего опираемся на материалы, имеющие славянское, русское происхождение.
Представим себе, что наши далекие потомки будут анализировать вещественные памятники нашего времени и, в частности, заметят, что кабина большого трактора подрессорена, снабжена виброфильтрами, установкой искусственного климата. Вполне естественно, что на основании этих вещей они реконструируют психологические, эргономические идеи, которые были свойственны их создателям, включая заботу о комфортных условиях труда водителя, о средствах, снижающих утомление, повышающих производительность труда. Но если мы в свою очередь анализируем вещественные памятники труда наших предков, включая и далеких, то мы тоже не должны приписывать появление «умных» вещей случайным обстоятельствам, но видеть в них реализацию здравых душеведческих идей. Если далекие предки могли придумать и сделать колесо, то не откажем им в способности придумать адекватные и полезные психологические модели.
Здесь необходимо признать существование следующей зависимости. Представим себе некоторую шкалу или параметр: «психологическая идея - внедрение (овеществление идеи), и чем в большей степени рассматриваемый исторический материал характеризуется признаками правого полюса указанного параметра, тем в большей мере требуется именно реконструкция самой идеи. В самом деле человек дописьменной эпохи был, так сказать, «принципиальным внедренцем» - он не мог стремиться делать трактаты, но делал полезные вещественные или функциональные (например, социально-организационные) продукты со следующими эффектами: скажем, удачно организованную охоту на опасного зверя, погоню за ним или соблюдал порядок хранения собранных плодов и пр. Иначе говоря, что касается дописьменной эпохи существования человека, то здесь мы можем располагать только именно памятниками, свидетельствами о внедрениях душеведческих идей. В эпоху письменности с ее речевыми средствами фиксации идей создаются возможности сравнительно легко отслеживать собственно их «драму», но зато возникает риск двоякого рода: а) погружения в мир нежизнеспособных схоластических домыслов и б) ухода, отвлечения исследовательского внимания от массива овеществленных идей, от того, что К. Маркс называл «раскрытой книгой человеческих сущностных сил», «чувственно предлежащей перед нами человеческой психологией» [1. С. 628-629].
Психология труда дописьменного периода не была, разумеется, «немой». Но речевой этап фиксации психологических идей этого периода - этап устной и, возможно, внутренней речи - канул в вечность, отразившись лишь в явлениях фольклора, мифах, речевых формулах по поводу типичных жизненных ситуаций, ритуалов, обычаев.
Итак, задачи истории психологии труда сводятся к реконструкции психологического знания о труде и трудящемся (включая и группу как «совокупный» субъект труда) на основании всего доступного комплекса исторических свидетельств - как вербальных так и невербальных. Мы примем в качестве предмета истории психологии труда историю прежде всего внедренных идей, связанных с овладением человеком (и человечеством) своей психикой в труде, ее фактами и закономерностями.
Следует признать, что историки, палеоантропологи, филологи, искусствоведы и другие специалисты, обращаясь к анализу тех или иных процессов и результатов деятельности человека в прошлом, фактически очень часто реконструируют явления сознания, психики человека. И специалисту-психологу здесь нередко остается, реализуя свои задачи, сделать только еще один шаг - сличить реконструированные факты и зависимости с категориальным строем современной психологии, дать интерпретации им в рамках собственно психологических понятийных схем, включить добытое другими в концептуальный строй истории психологии труда. При этом возможна и реинтерпретация ранее известных фактов - новое слово по поводу старого материала. Так, мы полагаем, что многие исследователи сознания первобытного человека несколько акцентированно приписывают ему собственные мотивы, намерения, в частности, намерение «объяснить» мир. Полагаем, что первобытный человек мог быть не менее озабочен вопросами фиксации, сохранения частного успешного и полезного опыта, и многие магические действия, ритуалы несли не предрелигиозную функцию, а функцию фиксации достижений. В самом деле, зачем (и это при бедности позитивного знания) первобытному человеку культивировать мистические, далекие от истины объяснения реального мира? Человек первобытной эпохи, как и современный человек, нуждается во внутренних средствах удержания в сознании важных, добытых опытом истин. Миф, например, это своеобразная общая технологическая карта; представления о добрых или злых духах - детальная разработка этой карты, указывающая на необходимость, в частности, состояния бдительности, на осторожность, на необходимые защитные действия или действия эмоционально окрашенные, чтобы дольше не забыть что-то или дольше сохранить нужное состояние души. Представления древних славян об упырях, берегинях, божествах [72] - все это, за неимением лучшего, достаточно удобные модели в голове, обеспечивающие саморегуляцию, регуляцию поведения, взаимопонимания и согласованный совместный труд. Современные математики сколько угодно пользуются представлениями о памяти электронной вычислительной машины как о некоем шкафе с ячейками, расположенными в определенном порядке. Все понимают, что никакого «шкафа» и «ячеек» нет, но это мифологическое по своей гносеологической сути представление позволяет правильно обращаться с памятью ЭВМ; оно полезно и поэтому живет в профессиональной практике. И таких психотехнических средств можно встретить много в любой современной профессии. Будем исходить из предпосылки, что «социум не терпит пустоты знаний»: если какие-то представления, мысленные модели живут и передаются из поколения в поколение, значит, они полезны (а то, что эти модели, представления могут быть кем-то использованы злонамеренно, характеризует не их сами по себе, а уровень общественных отношений).

§ 1. Знания по истории психологии труда в профессиональной культуре специалиста-человековеда

Работа в области науки, понимаемая как производство достоверной информации определенного рода, обязательно предполагает акты оценки этой информации по признаку новизны. Вопрос о степени новизны приходится ставить себе всякий раз, прежде чем окончательно будут сформулированы цели, определены планы, средства и условия научной работы. А что касается конечных ее результатов, то соответствующий вопрос задают научному работнику ответственные представители общества - рецензенты, оппоненты, члены аттестационных, квалификационных комиссий, редакционных советов, заказчики научных работ и т. д. Решение вопроса о новизне научного продукта предполагает сличение сделанного и делаемого с фактически имеющимся запасом знаний о фактах и зависимостях в области психической регуляции труда, развития человека как субъекта труда. Дело осложняется тем, что сами психические регуляторы труда имеют признаки социально-исторической типичности и претерпевают с ходом времени изменения. Это тем более требует изощренной ориентировки в рассматриваемом предмете.
Разумеется, исчерпывающая информация о накопленных в прошлом достоверных знаниях о труде и трудящемся должна содержаться прежде всего в хранилищах внешней памяти - в монографиях, справочниках, картотеках, информационных системах на базе ЭВМ и т. д. Но для того, чтобы правильно пользоваться средствами внешней памяти, и даже для того, чтобы у специалиста в нужный момент возникла мысль об использовании таких средств, ему совершенно необходима базовая, «контурная» ориентировка в истории психологических знаний о труде и трудящемся. Ситуация «выпадения» профессионально-исторической памяти приводит к целому ряду нежелательных следствий: а) засорению научных текстов новыми словесными обозначениями давно известных вещей (фактов, зависимостей), т. е. к появлению своего рода нежелательных «двойников» в науке (синонимии терминов), а также к безоговорочному использованию уже фактически «занятых» слов-терминов, связанных с определенным исторически конкретным этапом развития психологии труда; б) затрате сил и средств на фактически не нужные исследования там, где можно было бы делать уже разработки для практического внедрения; в) замедлению темпов производства научной (достоверной) информации; г) снижению логической строгости психологии труда как науки.
Работа специалиста-человековеда в области практики (консультирование, коррекция развития, коррекция состояний человека в труде, оптимизация сложных систем «человек - средства труда» и др.) непременно требует творческих усилий по структурированию задач и оперативному их решению. Это предполагает ориентировку специалиста в типологии этих задач и уже имеющихся в прошлом опыте фактах их удачного решения. А это снова обращает нас к области истории психологии труда.
Пора отметить, что профессиональная культура как некое сложное качество специалиста-человековеда предполагает не только его осведомленность, «кругозор» (это легко компенсировать, обратившись к банку соответствующих данных, к экспертной системе на базе ЭВМ и пр.), но и определенные характерологические качества, убеждения, позволяющие противостоять некоторым варварским вмешательствам в область душеведческой работы с людьми, противостоять ситуативным нежелательным тенденциям в этой области. Так, например, время от времени в сознании организаторов производства возрождаются идеи, инициативы, либо отбрасывающие нас назад (скажем, ко времени арестантских рот или ко времени распространения тейлоризма), либо - к практике парциальной оценки человека как сенсомоторной системы как бы лишенной собственных желаний, помыслов и пр., кроме желания «заработать» и т. д. История психологии труда в этом случае выступает как богатый источник убедительных аргументов для обоснования оптимальных стратегий и обесценивания тех, которые кажутся оптимальными, «современными», но являются порочными в свете гуманистических идеалов, закономерностей психического развития человека, группы, коллектива.
Ориентировка специалиста-человековеда в вопросах истории психологического знания о труде и трудящемся необходима для поиска правильных ответов на вопросы о тенденциях развития исследований, а также самих научных общностей, коллективов в каждый данный момент в каждом данном месте. В самом деле, что происходит в психологии труда «здесь и сейчас»: застой, регресс или прогресс? Ответ на такого рода вопрос совсем не очевиден. Разумеется, люди часто исходят из приятной предпосылки, что все мы погружены в некий глобальный поток научно-технического и социального прогресса, в котором каждый из нас так или иначе «плывет вперед». Но, как предупреждал В. И. Ленин, «представлять себе всемирную историю идущей гладко и аккуратно вперед, без гигантских иногда скачков назад недиалектично, ненаучно, теоретически неверно» [4. С. б]. Это предупреждение можно отнести и к оценке истории психологии труда, и к оценке любого современного состояния этой науки, поскольку современность есть частное выражение исторического процесса.
Из только что сказанного следует, что и взгляд в будущее психологии труда, т. е. определение и выбор перспективных направлений исследований и сфер практического приложения сил психологов труда, не может не определяться ориентировкой специалиста в вопросах истории нашей отрасли науки.

Творческое задание к § 1.

1. Ниже перечислен ряд признаков. Мобилизовав всю свою предшествующую психологическую и общекультурную подготовку, постарайтесь выбрать из них совокупность таких, которые, лично с Вашей точки зрения, наиболее соответствуют понятию «профессиональная культура специалиста-человековеда».
а) способность мысленно представлять и прочно удерживать в памяти знания о психических особенностях разных людей;
б) способность мысленно оперировать представлениями о психических особенностях разных людей;
в) владение научно упорядоченной системой знаний о фактах и закономерностях психики;
г) положительное отношение к человеку как таковому, независимо от его возраста, пола, индивидуальных особенностей и социального положения;
д) владение мысленными схемами и практическими навыками изучения человека и психологического воздействия на него;
е) гуманистическая направленность личности, выражающаяся в преследовании таких целей, как формирование, коррекция свойств психики в сочетании с уважением к наличному индивидуальному своеобразию человека.

§ 2. Предмет и задачи истории психологии труда

В общем виде речь о предмете и задачах истории психологии труда была уже начата в введении, ибо без некоторого предварительного представления об этом вопросе нельзя было говорить о роли интересующих нас знаний в профессиональной культуре психолога.
Если предъявить к психологии труда как науке высокие требования, а именно, пожелать видеть ее в строгом концептуальном оформлении, т. е. как систему взаимно непротиворечивых понятий и суждений, хорошо согласующихся с реальностью и поэтому способных служить основаниями для актов предвидения и конструктивного отношения к процессам труда, то придется признать, что писать историю психологии труда в целом пока еще рано. Можно говорить лишь об истории отдельных вопросов, проблем, направлений, подходов. Но если встать на более реалистическую позицию и понимать под психологией труда множество более или менее истинных, полезных и обобщенных знаний о труде и трудящемся, а именно, знаний о психических регуляторах трудовой деятельности, о человеке как субъекте труда и его развитии, то обозначенная выше теоретическая трудность вполне преодолима.
Если под психологическим знанием о труде и трудящемся понимать только то, чем оперирует специалист-психолог, стоящий более или менее в стороне от собственно трудовых процессов, или понимать под этим знанием только то, что отражено в специальных научных текстах, то представление и о психологии труда, и о ее историй резко сужается, не говоря уже о том, что в сферу рассмотрения историка этой отрасли науки может попасть немало вздорных вербальных конструкций, не прошедших очистку практикой. Строго говоря, психологическим знанием является и такое, которое порождено и самим трудящимся - субъектом труда, если оно может быть подведено под категории данной науки. То, что трудящийся воплощает его не в научном сочинении, а в практике, не снижает самого по себе качества знания (истинности, полезности, обобщенности). Например, работница многократно замечала, что если она начинает воображать, что сортируемые ею детали приобретают якобы разные цвета (т. е. она старается видеть их то как бы голубыми, то розовыми и пр.), то у нее снимаются появляющиеся чувства скуки, утомления, и работа идет по-прежнему хорошо. Это описанное выше средство она сама изобрела, и оказалась, что оно помогает бороться с утомлением не только ей. Спрашивается, должна ли история психологии труда фиксировать факты порождения психологического знания непсихологами? Ответ может быть только один - положительный. Более того, следует признать, что факт существования общности специалистов-психологов характеризует лишь самые новейшие этапы развития науки, в то время как необходимые человеку психологические знания порождались и применялись им с незапамятных времен, и это нашло отражение в устных преданиях, памятниках письменности, материально-производственной культуры, в обычаях, обрядах. (И к этому вопросу мы еще вернемся в § 3.)
Следует специально оговорить, что форма, в которой зафиксированы и применяются людьми достоверные и полезные психологические знания о труде и трудящемся, сильно зависит от частных социально-исторических условий. Современный психолог может выразиться примерно так: «УПД зависит от ООД» (УПД - успешность практического действия, ООД - ориентировочная основа действия). Но примерного же самое знание еще несколько веков назад мог иметь неграмотный человек, для которого это знание было зафиксировано в иной формуле, например: «Не знавши броду, не суйся в воду», «Семь раз отмерь, один - отрежь», «Не поглядев в святцы, не звони в колокола» и т. п. И здесь всякому было ясно, что речь идет вовсе не о броде или колоколах, а о том, что вообще прежде, чем что-то делать практически, надо разобраться в ситуации, сориентироваться в ней.
Форма фиксации психологического знания может быть и невербальной - в качестве ее может выступать орнамент или процедура некоего ритуала. Так возникший в глубинах первобытной эпохи и дошедший до наших дней ромботочечный знак (например, встречающийся в народных вышивках обрамленный квадрат, разделенный в свою очередь на четыре одинаковых квадрата, в середине каждого из которых сделана точка) символизирует поле, засеянное семенами, или первый росток [72. С. 45]. Оставим в стороне то обстоятельство, что эта идеограмма была так или иначе связана с магией плодородия [72. С. 42], и посмотрим на нее именно как на средство фиксации идеи, полезного опыта и как на средство овладения человеком своими психическими процессами. В этом случае ромботочечный знак предстанет перед нами как своего рода невербальная памятка, или инструкционная карта, или контурная схема, обеспечивающая, например, правильную разметку усадьбы. Оказывается, описан специальный обряд, совершаемый перед постройкой усадьбы для молодой семьи, в котором, пусть с магическим антуражем, но и с большой практической пользой обыгрывается идея ромботочечного знака. Здесь и «освящение», и правильная, соразмерная разметка будущей усадьбы. Таким образом, перед нами многократно проверенное и основательно внедренное средство регуляции деятельности человека в ответственной ситуации. Строго говоря, таким средством является не только сам ромботочечный знак, но и весь традиционный обряд (Там же. С. 42).
Еще пример: имеются находки, свидетельствующие о том, что первобытные люди устанавливали «манекен» медведя и совершали вокруг него некоторые церемонии, действия, в частности, поражая его .копьями; рисовали также изображения добычи, на которых есть следы ударов копьями [72. С. 114 - 115]. По этнографическим данным известно, что если во время охотничьего ритуального «танца» метатели копий промахивались, то и настоящая охота отменялась (можно подумать, что если бы космонавты все время промахивались в действиях стыковки на наземных тренажерах, имитирующих космические корабли, то реальный полет не был бы отменен, пока они нужные действия уверенно не усвоят). Не будем рассматривать первобытного человека как чудака, неизвестно зачем предающегося ритуалам, танцам и пр., и посмотрим на упомянутые действия как на средство фиксации полезного психологического или педагогического (поскольку речь идет об обучении) знания. Выражаясь современным языком, и манекен медведя, и рисунки, поражаемые копьями, это совершенно необходимые тренажеры. Ну, где и как охотнику попробовать свою руку, приобрести и упрочить, улучшить навыки, необходимые в смертельно опасном труде? Разумеется, как теперь бы сказали, в модельной деятельности. Если нет успеха в модельной деятельности, естественно ожидать, что его не будет и в реальной, поэтому вполне разумно эту реальную деятельность, в данном случае охоту, отложить. Анализ подобного рода явлений (обрядов, идеограмм, вещественных средств труда и т. д.) позволяет реконструировать эту здравую - истинную, достаточно обобщенную и полезную психологическую мысль. Полагаем, что в этих явлениях не больше магического балласта, чем в торжественных шествиях, например, в «День знаний» или «День первокурсника». Никто не сомневается, что современный плакат (например, на тему безопасного труда) или чертеж (например, более или менее эргономичного средства труда) могут быть предметом психологической интерпретации и основанием для реконструкции заложенных в них психологических идей. Поэтому нельзя отказывать в этом качестве и невербальной продукции наших предшественников.
Итак, предметом истории психологии труда является развитие психологического знания о труде и трудящемся, независимо от формы фиксации этого знания и независимо от принадлежности людей, генерирующих это знание, к профессиональной общности специалистов-психологов. Соответственно основная задача данной отрасли психологии - установление фактов и закономерных зависимостей, характеризующих процесс развития указанных знаний, построение научной картины этого процесса.

Творческие задания к § 2.

1. Предлагаемым ниже высказываниям и фактам постарайтесь дать истолкование в терминах психологии.
Примерно в середине 80-х годов прошлого века в России попечительство харьковской арестантской роты возбудило перед высшими инстанциями вопрос о поощрении арестантского труда, ссылаясь на опыт, «...успех в производстве работ, скорое и правильное выполнение их арестантами могут быть достигнуты единственно только при известном вознаграждении арестантов за их труд, что показал на деле и опыт харьковского тюремного комитета, который увеличив прежнюю плату арестантам... достиг этим полного успеха, так что самое число вещей, которое в прежнее время производилось арестантами в течение шести месяцев, в текущем году окончено ими в два месяца, и кроме сего, на эту работу явились и те арестанты, которые до сего скрывали свои познания в мастерствах» [39. С. 5].
2. В 1895 г. в России в журнале «Железнодорожное дело» (№№25-32, 35, 38, 41-48) вышла серия очерков И. И. Рихтера под общим названием «Железнодорожная психология. Материалы к стратегии и тактике железных дорог». Имеется и ряд других его работ.
Ниже приводятся краткие фрагменты из работ И. И. Рихтера. Постарайтесь дать им толкование и оценку с позиций современной психологии труда.
а) «В то время, как долговечность каждого рельса и каждой шпалы составляет предмет столь же тщательных, сколько важных, статистических исследований, личный состав наших железных дорог представляет собой «незнакомца», судьба которого до сих пор не признавалась предметом, достойным изучения...»
б) «...факт безусловной связи, существующей между организацией вещественных и личных аппаратов движения, может быть установлен двояким путем: во-первых, путем изучения коллективной и индивидуальной психологии железнодорожных служащих в зависимости от рода обслуживаемых ими аппаратов, функций последних и окружающей среды; во-вторых, сравнением психологии железнодорожных служащих за более или менее продолжительный период времени в связи с изменением организации вещественных аппаратов и их функций».
3. В связи с информацией, содержащейся в предшествующих заданиях (пункты 1 и 2), дайте оценку следующего высказывания из книги, изданной в 1973 г. [47].
«В начале нашего столетия появляются работы по практическому использованию психологии в промышленности, на транспорте, других сферах трудовой деятельности. Эти работы знаменовали зарождение психологии труда, которую в то время называли психотехникой...»
«В конце XIX-начале XX ст. появляются работы Ф. Тейлора, в которых наряду с проблемами организации труда и управления предприятиями рассматриваются и некоторые физиологические и психологические вопросы - профотбор, нормирование труда, система оплаты, поощрений и взысканий, приспособления инструмента к рабочему» [47. С. 27-28].
4. Ниже приведены слова М. В. Ломоносова. Постарайтесь увидеть в них психологическое содержание и выразите его языком современной психологии.
Предлагая и описывая новый способ «находить и наносить полуденную линию», М. В. Ломоносов приводит, в частности, следующие доводы в его пользу: «Обыкновенный способ требует раздвоения внимания наблюдателя, именно последний должен и следить за движением звезды, и отмечать время; а наш не требует часов, не отвлекает внимания и ничем иным не отвлекает зрение, занятое одним делом» [45. С. 395].

§ 3. Источники и методы исследования

Если, как мы условились в § 2, понимать под предметом изучения в нашем случае любое полезное психологическое знание о труде и трудящемся, сохраняемое людьми тем или иным способом (и следовательно, в той или иной мере отражающее, моделирующее истину), то круг возможных источников истории психологии труда становится весьма широким, разнообразным, и сводится к следующему:
высказывания, предметом которых является психологический аспект труда отдельного человека или группы людей, включая характеристики и самого субъекта труда (индивидуального или коллективного);
вещественные и функциональные продукты труда в той части, в какой они ориентированы на особенности человека (его потребности, способности, отношения), так или иначе отражают эти особенности;
орудия, средства, условия труда (предметные и социальные) в той мере, в какой они отражают психические особенности человека, группы;
факты, закономерности идеологии, образа жизни в той мере, в какой они позволяют характеризовать субъекта труда, процессы труда, его организацию, вещественное оснащение и т. д.
Предлагаемый подход несет с собой ряд трудностей для исследователя. Так, часто можно оказаться в море уникального, недостаточно обобщенного, т. е. находящегося далеко за пределами собственно науки, психологического знания о труде и трудящемся (хотя и истинного и полезного), в связи с чем возникают специальные задачи проведения большой работы по его описанию, схематизации, классификации. Поскольку внедренное психологическое знание - это знание как бы исчезнувшее в продукте, или средствах, или условиях труда, формах его организации, то возникают специальные задачи по его реконструкции, а еще раньше - задачи по распознанию тех фактов, событий, которые могут послужить основанием, материалом такой реконструкции. Если М. В. Ломоносов говорит о «раздвоении внимания» или «умалении скуки», то в этом случае несложно усмотреть чисто психологические соображения о распределении внимания и преодолении одного из неблагоприятных функциональных состояний - здесь достаточно лишь перевести слова автора на более привычный современный язык. А если перед нами удобная рукоятка топора или обычай одевать чистую одежду и возносить перед важным делом молитву, призывающую бога вселиться в работника, то мимо этих обстоятельств легко пройти, не заметив в первом случае решения эргономической задачи, а во втором - психологической преднастройки к ответственной работе.
В связи с тем, что в поле внимания исследователя должно попасть внедренное психологическое знание, основной метод предполагает инверсию привычного пути «идея - внедрение», а именно, путь должен стать таким: «внедрение идеи (или внешнее выражение) - сама идея» (психологическое знание о труде и трудящемся). Но сложность дела состоит в том, что если на пути от идеи к внедрению человек делает выборы из многих возможностей, то, реконструируя этот путь, необходимо всякий раз пытаться представить себе множество тех возможностей, которые могли открыться перед интересующим нас субъектом истории психологии труда, и реконструировать именно каждый выбор, прослеживая цепь возможных событий. Ясно, что эти заключения всегда будут проблематичны и придется удовлетворяться некоторыми наиболее вероятными выводами, оставляя их с ясным сознанием того, что они правомерны и могут «жить» лишь до появления других, более вероятных и правдоподобных выводов.
Охарактеризованная выше задача реконструкции психологического знания выступает всякий раз в нестандартном виде и должна принципиально пониматься как творческая, но мы все же рискнем предложить в качестве методического средства некоторые обобщенные алгоритмы, которые, как надеемся, помогут заинтересованному историку психологии труда справляться с поставленными задачами.
«Распознающий» алгоритм (облегчающий отнесение исторического факта к «нашей» или «не нашей» области):
1. Рассмотрев факт, событие, проверить, характеризует ли его хотя бы один из признаков, приводимых ниже:
а) отражается труд в широком его понимании (т. е. как создание чего-то полезного при взаимодействии человека, группы с биологическими или техническими, или социальными, или знаковыми, или художественными объектами) ;
б) отражается процесс подготовки к труду, организации режима труда и отдыха, обучения, воспитания в связи с трудом.
Если «нет», то факт, случай далее не рассматривать и перейти к рассмотрению другого, если «да», перейти к пункту 2.
2. Проверить, характеризуется ли рассматриваемый факт (событие, явление) хотя бы одним из признаков, приводимых ниже:
а) речь идет или может идти (при анализе) о психологических признаках труда (замысел, предвосхищение ценного результата, произвольная регуляция, сознание обязательности, владение средствами труда, создание средств, осознание межлюдских отношений в труде и др. [см. подробнее: 34. С. 61-68];
б) речь идет или может идти о каком-либо психическом регуляторе труда [см.: Там же. С. 19-29];
в) речь идет, может идти хотя бы об одной из двенадцати разновидностей эмпирических феноменов установления взаимодействия особенностей человека и объективных требований работы: 1) естественный профотбор; 2) самостоятельное профессиональное самоопределение; 3) профессиональное самообразование; самовоспитание;
4) самостоятельное улучшение, рационализация условий и средств труда; 5) профотбор на научной гуманистической основе; 6) профконсультация по выбору профессии, адаптации к ней, по расстановке кадров; 7) специальное, профессиональное образование, воспитание, реабилитация инвалидов, психотренинг, прикладная физкультура; 8) специальное проектирование и внедрение более совершенных - «эргономичных» - условии и средств труда; 9) жесткий профотбор, ограниченный функцией отсекания непригодных; 10) работа по профориентации, профконсультации, адаптации к профессии, по расстановке кадров с позиции «жесткого» управления человеческим фактором; 11) формирование профессионально ценных качеств с позиций «жесткого» управления человеком; 12) проектирование и внедрение условий и средств труда с позиций вытеснения человека из эргатических систем [см. подробнее: Там же. С. 52-60].
Если «нет», считать, что в рассматриваемом случае нет предмета рассмотрения, и перейти к другому факту, событию, если «да», перейти к пункту 3 (ниже).
3. Определить (по усмотрению исследователя) круг вопросов, проблем современной психологии труда, в связи с которыми может рассматриваться данный исторический факт, и перейти к пункту 4.
4. Мысленно представить ту реальность (предметную, социальную, психическую), с которой имел дело рассматриваемый субъект деятельности, «интуитивный» или «научный» психолог, и описать результаты анализа на современном научном языке.
«Разрешающий» алгоритм (облегчающий системный анализ факта истории психологии труда. Нумерация шагов алгоритма продолжается):
5. Если речь идет, может идти о вербальных свидетельствах, следовать к пункту 9, если о невербальных, к пункту 6.
6. Сделать (сформулировать в терминах психологии) предположения о психологических знаниях, которыми руководствовался, не мог не руководствоваться обсуждаемый субъект истории психологии труда (индивид, группа, народ). Оставить те предположения, которые трудно отвергнуть на рациональной основе. Следовать к пункту 7.
7. Дать связное описание реконструируемого .психологического знания на современном научном языке с указанием специфической исторически конкретной формы его проявления. Следовать к пункту 8.
8. Дать возможно полный набор доводов в пользу принимаемого варианта описания и набор доводов (или единственный довод) против него. Считать работу по реконструкции психологического знания о труде (или трудящемся) на данном этапе законченной до получения новых доводов, фактов «про» и «контра». Следовать к пункту 12.
9 (от пункта 5). Максимально полно реконструировать те предпосылки, из которых не может не исходить автор высказываний (субъект истории психологии труда - индивид, группа, общность, народ). При этом важно четко различать исторически конкретное значение слов, с одной стороны, и реальность, с другой. (Так, например, во времена М. В. Ломоносова альтернатива «Науки и художества» означала различение науки и практики, а первейшим художеством он считал, скажем, металлургию; «худог» - умелый, искусный.) При реконструкции знаний полезно опираться на схемы умозаключений. Компактные сведения по логике умозаключений можно почерпнуть в кн. [36]. Следовать к пункту 10.
10. Дать связное описание реконструируемых предпосылок суждений рассматриваемого субъекта истории психологии труда с указанием исторически конкретной формы выражения соответствующего знания. Следовать к пункту 11.
11. Дать возможно полное обоснование принятого варианта реконструкции и считать работу законченной до получения новых данных или возражений. Следовать к пункту 12.
12. Включить построенное описание в имеющийся контекст истории психологии труда (т. е., в частности, критически оценить традиционно существовавший «пробел», те подходы, точки зрения, которые с ним так или иначе связаны; показать, что» новые данные так или иначе согласуются с методологическими предпосылками или пересмотреть сами эти методологические положения или их толкование). Считать цикл работы по реконструкции рассматриваемого фрагмента истории психологии труда относительно законченным.
Рассмотренные выше примерные алгоритмы относятся к сфере собственно методики исследования и входят в более общую систему методов, включающую: а) методы организации исторического исследования («срезовая» характеристика развития психологического знания о труде и трудящемся применительно к определенному временному периоду, эпохе; «длинниковая» характеристика развития отдельных идей, понятий, направлений, подходов и т. д.; характеристика психологических знаний о труде и трудящемся, локализованная по признакам типа профессий, персоналиям, регионам и т. д.); б) методы и процедуры сбора эмпирических материалов, их фиксации, регистрации, первичной обработки, классификации (типичным может быть, например, такой ход дела, когда историк психологии труда систематически просматривает экономические, этнографические, технические, технологические и т. п. источники, публикации в надежде вычерпать фрагменты, содержащие ценный с историко-психологической точки зрения материал). Следует отметить, что распространенность психологических инградиентов в непсихологической литературе иной раз превосходит самые оптимистические ожидания. Так, например, открыв «Полевой определитель минералов» [40. С. 5], мы встречаем основанное, надо полагать, на опыте утверждение о том, что при «некотором навыке» может быть сформировано «умение» распознавать различный характер блеска» минералов, причем имеется в виду шкала градаций блеска в девять ступеней (от «металлического, алмазного» и так далее до «жирного» и «смоляного»). Еще пример: открыв именной указ Петра Первого «Об учреждении академии...» 1724, января 28 дня, встречаем психологическую характеристику профессионального типа личности работника науки - «§ 19. Ученые люди, которые о произведении наук стараются, обычно мало думают на собственное свое содержание...» (и далее говорится, что должны быть определены кураторы, которые бы специально заботились о нуждах и благосостоянии работников науки) [Цит. по: 9. С. 34].

Творческие задания к § 3

1. Ниже приведены краткие, высказывания. Постарайтесь выделить те из них, которые могут рассматриваться как источники информации для построения истории психологических знании о труде и трудящемся. Постарайтесь обосновать свой выбор некоторыми доводами.
а. «Помочи - сложный по своей структуре обычай, в центре которого - совместный неоплачиваемый труд крестьян для аккордного завершения какого-либо срочного этапа работ у отдельного хозяина. В рассматриваемый период характерными, но не обязательными признаками помочей являлись проведение их в праздник или воскресенье и угощение, выставляемое хозяином... Хозяин был любезен и приветлив с помочанами. Он не мог принуждать, указывать, как и сколько кто-либо должен работать. Крестьянская этика исключала также замечания хозяина, если чья-либо работа ему не нравилась. Он мог лишь просто не пригласить такого человека в следующий раз к себе на помочь» [22. С. 33, 35].
б. «С выделением местного самоуправления возникают губные и земские грамоты. В них содержится предписание общинам избирать из своей среды грамотных и способных людей для занятия должностей губных и земских старост и целовальников, исполнявших как уголовно-полицейские, так и хозяйственно-финансовые функции. Первая губная грамота относится к 1530 г. ...грамота вменяет в обязанность выборных лиц борьбу с татьбой и разбоями путем розыска, суда и казни «лихих людей» [69. С. 33, 35].
в. «Для буржуазного историка психологии с его пониманием психики как замкнутого, субъективного мира переживаний, с его интроспективным методом изучения психики, оригинальная материалистическая система психологических взглядов Ломоносова была неприемлема и даже непонятна. В этом отношении он разделил судьбу Герцена, Чернышевского, Добролюбова, чьи психологические взгляды также игнорировались реакционными, идеалистическими исследователями истории психологии» [57. С. 106].
2. Постарайтесь реконструировать психологические соображения (соображения об особенностях человека как субъекта труда, об особенностях регуляции деятельности), лежащие в основе приведенных ниже высказываний, взятых из непсихологической литературы.
а. «Инструментом и принадлежностями электросварщика являются: электродержатель, щиток или маска... Электродержатель должен удовлетворять следующим требованиям: быть легким (не более 0,5 кг) и удобным в обращении... Масса щитка или маски не должна превышать 0,6 кг...» [83. С. 33, 35].
б. «...когда вокруг все празднуют, надевают лучшее платье, пекут пироги, идут друг к другу в гости, актер бежит на утренник и вечерний спектакль, на ходу проглотив бутерброд, надевает пропыленный театральный костюм, мажет лицо гримом. И если это доставит вам радость, идите в актеры, а если вы будете завидовать отдыхающим в праздники, займитесь другим делом. Ваш праздник - репетиция, спектакль» [65. С. 47].
в. «Дети мои или иной кто, слушая эту грамотку, не посмейтесь, но кому из детей моих она будет люба, пусть примет ее в сердце свое и не станет лениться, а будет трудиться... Если и на коне едучи, не будет у вас никакого дела и если других молитв не умеете сказать, то «господи помилуй» взывайте беспрестанно втайне, ибо эта молитва всех лучше, - нежели думать безлепицу, ездя... На войну выйдя, не ленитесь... а оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по лености, внезапно ведь человек погибает. Лжи остерегайтесь и пьянства, и блуда, от того ведь душа погибает и тело. Куда же придете и где остановитесь, напоите и накормите нищего, более же всего чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел, простолюдин ли, или знатный, или посол... Не пропустите человека, не поприветствовав его, и доброе слово ему молвите...
Если не будете помнить это, то чаще перечитывайте... Что умеете хорошего, то не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь». (Поучение Владимира Мономаха, XII в. [цит. по кн.: 85. С. 35 7]).

§ 4. Краткий историографический обзор (по отечественным материалам)

Психическая реальность, с одной стороны, не легко отделяется при анализе от целостного трудового процесса, его организации и участников. Поэтому, несмотря на то что мыслями о труде пронизаны все формы общественного сознания, начиная от мифов о сотворении мира, фольклора и кончая рафинированными работами по современной робототехнике, собственно история знания о психической регуляции труда пока еще не получила массивного самостоятельного выражения. С другой стороны, мир труда настолько многолик и настолько не прост в каждом случае, что всякий раз составляет предмет очень специальной компетенции. А что касается в связи с этим психологических знаний о труде и трудящемся, то если они рождены полезными, то они конкретны, а если они конкретны, то настолько «впаяны» в контекст определенного вида труда, что их нельзя ни оценить, ни даже достаточно хорошо понять, не вникнув в тонкости этого определенного вида труда. Как правило, профессию осваивают годами, и не так уж легко понять тонкости труда семеновода или сварщика, пионервожатого или бухгалтера, или гравера в текстильной промышленности и т. д. А без этого неоткуда взяться тонкостям понимания или пониманию тонкостей психологии соответствующего труда. Вследствие сказанного, несмотря на то что развитие психологических знаний в историческом аспекте очень часто является предметом рассмотрения (достаточно сказать, что в каждой диссертации всегда есть раздел об истории соответствующего вопроса, не говоря уже о специальных книгах по истории отечественной и мировой психологии), собственно история психологии труда оказалась отраженной в печати в основном только в той части, в какой она имеет демонстративные признаки социальной оформленности (так, скажем, советские психотехники активно заявили о себе - «попали в историю»). Однако в связи с описанной выше коллизией (неявность психики для трудоведов и неведомость труда для психологов) дело обстоит так, что психологические сведения о труде и трудящемся порождались часто вне рамок собственно психологии как науки или направлений науки и оказались рассеянными по разным и многим источникам (см. отчасти § 3): инженерно-техническим, юридическим, экономическим, этнографическим, палеоантропологическим, филологическим, историческим (гражданская история) и др. Все это накладывает своеобразный отпечаток и на историографию рассматриваемой здесь отрасли науки.
Множество историографических источников можно упорядочить следующим образом.
1. Исторические разделы диссертаций по психологии труда, инженерной психологии, эргономике. Общая их отрицательная особенность состоит в том, что сообразно предвзятой традиции, а отчасти сообразно желанию авторов «блеснуть» знанием зарубежной литературы многие авторы склонны видеть источники, истоки тех или иных идей, фактов, направлений, достижений именно за рубежом - «в мировой литературе», в то время как достижения отечественных авторов нередко остаются за бортом. Что касается дореволюционной мысли, относящейся к психологии труда, то часто авторы исходят из предпосылки, что ее в нашей стране не было [см. подробнее: 54]. Удивляет логическая несообразность: обычно полагают, что стимулом развития психологии труда является возникновение капиталистической индустрии, и ведут родословную многих идей почему-то именно из недр зарубежной капиталистической индустрии, хотя всем известна работа В. И. Ленина «Развитие капитализма в России» [5], из чего следует, что надо бы думать над вопросом - почему же у нас капитализм был, а психологии труда не было? На самом же деле она как раз была, и очень многие идеи, культивировавшиеся в зарубежной и советской психотехнике нашего века, были предвосхищены в дореволюционной общественной мысли России еще в прошлом веке, при этом были специальные психологические работы [70 и др.]. Поэтому исторические обзоры диссертаций, посвященных психологическим проблемам того или иного труда, следует воспринимать с поправкой на указанное выше обстоятельство.
2. Специальные общие работы по развитию психологии в России и Древней Руси [30; 57; 75 и др.]. Они интересны, но как правило, совершенно стерильны в отношении проблематики психологии труда.
3. Специальные непсихологические работы по истории конкретных видов труда, отраслей науки, производства, народного хозяйства или исторические разделы работ, посвященных разным видам труда [10; 20; 21; 24; 58; 71; 73; 74; 79 и др.].
Как правило, на эти работы можно взглянуть как на работы по истории профессиональных деятельностей и увидеть при этом немалый психологический материал. Откроем книгу Ю. И. Соловьева «История химии в России» (М., 1985). Но это вместе с тем и история деяний профессионалов-химиков - их замыслов, волевых усилий и операций по реализации идей, история делового взаимодействия и т. д. В книге встречаются даже обобщения о профессиональных типах личности: «На смену ученому-просветителю приходит естествоиспытатель нового типа (курсив - Ю. И. Соловьева). Он видит свою основную задачу не только в пропаганде и популяризации химических знаний, но и в практическом применении научных знаний» [76. С. 9]. Такого рода материалы совершенно не освоены психологами.
4. Специальные работы по истории психологии труда в России. Их немного [13; 33; 37; 38; 50; 60; 64 и др.], и предметом анализа в них является начало 20-х годов XX в.
5. Небольшие разделы учебников и пособий по психологии труда и инженерной психологии [25; 42; 63 и др.]. Большинство авторов связывает возникновение психологии труда в дореволюционной России с именем выдающегося отечественного физиолога и психолога И. М. Сеченова (1829-1905), однако это справедливое указание оставляет в тени вопрос о социально-историческом контексте его прикладных исследований.
Очевидно, что воссоздание целостной картины зарождения психологических знаний о труде, формирования научного подхода в данной области знания и далее, выделение психологии труда (или дисциплин другого названия, но близкого содержания) как обособленной отрасли науки требует системного освоения всех обозначенных историографических источников.
Вопреки традиции, мы будем рассматривать историографию психологии труда не «от Адама», а от современности. Если исходить из понимания труда в широком значении, т. е. как социально ценной продуктивной деятельности человека, занятого биологическими, техническими, социальными (люди как объект труда), знаковыми, художественными системами [34], то и историю психологического знания о труде и трудящемся нельзя связывать только с развитием материального производства, хотя и следует оставлять за ним приоритетное значение. Поэтому в круг историографических объектов необходимо включать работы достаточно разнообразного профиля, если они содержат, хотя бы в неявном виде, психологическую информацию (например, работы по истории средств труда умственного, административного, труда в области искусства)

РАЗДЕЛ I. ОБЗОР МОДЕЛЕЙ, РЕПРЕЗЕНТИРОВАВШИХ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ О ТРУДЕ В ДРЕВНОСТИ И В ЭПОХУ ФЕОДАЛИЗМА

Глава I. Психологическое знание о труде в неписьменных функциональных средствах фиксации опыта

§ 5. Мифологическое знание как разновидность модельных представлений
о психической регуляции труда

Для исторической науки в целом реконструкция религиозных представлений является важным критерием уровня духовного развития человеческой общности изучаемого периода, ибо с религией тесно переплетены формы ведения хозяйства, особенности развития искусства, познания мира в целом. Для истории психологии труда особый интерес имеют те проявления религиозного мироизучения и культуры, которые зарождались, развивались и сохранялись в народной памяти в связи с потребностями хозяйственной деятельности людей. То есть нам интересна прежде всего так называемая «низшая» форма мифологии, представленная в виде сказок, преданий, культовых хозяйственных обрядов, в обрядовых песнях, заговорах, пословицах и поговорках, в предметах народного декоративного творчества.
Интересно, что по замечанию специалистов в области истории мифологии [49; 72], именно эта относительно аморфная «низшая» разновидность мифов оказалась более устойчивой и сохранной по сравнению с системой «высших» мифологических конструкций, отражающей мифологических героев-покровителей военно-княжеской верхушки общества, как системы, более зависимой от изменчивой социально-исторической обстановки.
С другой стороны, именно эта «низшая» мифология, вырастающая из недр хозяйственной деятельности людей, имеет чрезвычайно много общего для разных племен и народов, территориально разделенных [49; 51]. Мифы имеют содержательное сходство (хотя мифические существа могут по-разному называться) в той мере, в какой имеется общее в способах ведения хозяйства, природных и бытовых условиях людей ранних стадий общественного развития [51 и др.].
Не подлежит сомнению также и то, что «огромный период в жизни человечества был безрелигиозным», как это показано в специальном исследовании [29]. Отсюда следует вывод о том, что религиозные представления в своих примитивных формах охотничьего тотемизма, «аниматизма» (по Н. М. Никольскому), анимизма появились не сразу в истории человечества, а лишь на определенной ступени, которой предшествовала длительная предрелигиозная эпоха, связанная уже с элементами коллективного орудийного труда. Несколько слов об основных формах мифологических представлений.
Одной из первых примитивных форм религиозного мировоззрения был антропоморфный «аниматизм» (по Н. М. Никольскому), зародившийся еще в каменном веке. Суть его в том, что человек воспринимал все окружающие его явления природы (растения, животных, метеорологические явления, неодушевленные предметы) как существ живых, чувствующих, подобных человеку. Так, в сказках камни живут, растут и размножаются [51. С. 7], на Севере еще в 20-е гг. XX в. бытовало поверье, что «лучшее средство от вихря - бросить в него ножом, и тогда вихрь улетит, оставив по себе следы крови» [51. С. 7].
Такого рода проекция качеств субъекта на объекты, т. е., так сказать, неписьменное приписывание очевидным объектам неочевидных, но реальных субъектных свойств, может быть понята как несомненный признак знания людей о субъектных свойствах и как своеобразная форма фиксации этих знаний. Реальным психическим механизмом, хотя и неосознаваемым, но неизменно обеспечивающим успех фиксации знания, является механизм ассоциации (по смежности или по времени, по некоторому сходству и т. д.).
Своеобразно фиксировались в мифологических представлениях и межлюдские отношения, связанные с трудом.
Все предметы и живые существа делились человеком на две группы: «группа объектов, сильнее человека» и «группа объектов, слабее человека» [51. С. 8]. Всем объектам, сильнее человека, приписывалась и особая сверхъестественная способность. Они могли помогать человеку и вредить ему. Поэтому человек старался задобрить «сильные» существа, принести им жертву, создавался культ «сильных», который позволял новым поколениям знакомиться с «сильными существами», узнавать их полезные и коварные свойства и способ обхождения с ними.
«Аниматизм» рассматривается не столько как религия, а как примитивная форма мировоззрения, на основе которой развиваются культовая магия, верования.
Так, объекты, обладающие «силой», становились фетишами и амулетами - стражами, охраняющими человека, имеющего изображение «сильного» существа. Живые существа, имеющие особую «силу», особенно опасны для человека, рассматривались как предшественники племени и защитники. Им поклонялись. Такие звери выполняли роль «тотема». Другой более поздней по возникновению формой мифологического мировоззрения был анимизм, состоящий в вере в воображаемых существ, которых никто не видел, но с их действиями связывали вредные и полезные, добрые для людей события, состояния. Это, кстати, симптом развивающегося воображения человека. Одно дело реагировать на камень или на вихрь, другое - регулировать поведение в соответствии с образом воображения. Так, славяне верили в опасных упырей, вампиров, сосущих человеческую кровь, и добрых берегинь. В христианской религии первые продолжили свое существование в виде чертей и бесов, а вторые - в роли святых и ангелов. Упыри - души умерших насильственной смертью, убитых, жертв несчастий. Они населяли опасные места - болота, лес и пр. Берегини - тоже души умерших красивых девушек, в виде птиц и рыб (или смеси человеческого обличья с ними): они обитали по берегам рек, и поэтому здесь люди чувствовали себя в относительной безопасности, здесь их «оберегали». К таким невидимым, но «сильным», т. е. обладающим сверхъестественной силой, существам, от которых зависит успех, здоровье, урожай или, напротив, несчастье в соответствующей сфере жизни, хозяйственной ситуации относились домовые (души предков семьи), полевики, лесовики, водяные и множество существ, каждое из которых несло свою роль: «Крикса» - которая нападает на ребенка, когда он кричит [51. С. 15]; «Лень» - которая поселяется за пазухой у ленивого работника; «Смерть» - старуха с косой; «Горе-злосчастье»- невидимка, вспрыгивающая на плечи человека и делающая его несчастным «Чума», «Трясца» - болезни, «Зима» и Дед Мороз, «Весна» - времена года; «Обида», «Сон» и пр. [51. С. 25]. Все это не что иное, как регуляторы поведения, в систему которых «впаяны» и регуляторы труда (надо стряхивать с себя несчастья, отгонять лень и т. п.).
Анимизм - удобный способ учета различных существенных, но непонятных для данной ступени культуры явлений, при котором причину данного явления приписывают соответствующему «духу». Для понимания не требуется ни особой подготовки человека, ни напряженной работы мысли. Если аниматизм имеет основой реальные условия предметной деятельности, людей, то анимизм - более сложно опосредованная образами и вербальными понятиями форма отношения к миру, составляющая базу для развития религии и магии. Магией называют культовые действия, связанные с «силой» слова (разного рода «заговоры», заклинания) *.

* Глубокое исследование форм анимизма содержится в работе Эдуарда Тайлора (1871) [77}

По мере становления русской государственности к Х в. с развитием торговли и военной сферы, городов и городских ремесел в славянской мифологии формировалась система богов - пантеон (Перун, Дажьбог, Стрибог, Волос и др.). Произошло, как и у других народов, выделение верховного бога - покровителя военно-купеческой среды - Перуна (бога грома и молнии). При этом фетиши, которые изготовляли на время и уничтожали (например, сжигали соломенное чучело «Зимы» на масленницу), заменялись постоянными представителями религиозного культа - идолами, которых делали из дерева или камня. Все это - отображение, фиксация меняющихся межлюдских, в частности, производственных отношений в обществе. С введением на Руси христианства (официально - в 988 г.) языческие боги были свергнуты и заменены новыми, более приемлемыми для «верхов», и поэтому не осталось подробных русских описаний славянского языческого пантеона. Что же касается верований трудящихся масс, то они во многом сохранили пережитки язычества (в форме элементов аниматизма и анимизма дохристианского периода) в устном народном творчестве, сказках, преданиях, былинах, пословицах, обрядовых песнях и ритуалах, в предметах быта.
В целом для древней мифологии, если ее рассматривать в аспекте регуляции поведения, в частности в труде, характерны конкретность понятий, образов, связь мифов с конкретными ситуациями, предметами, неразвитость логических операций, отсутствие четких границ понятий, ограниченность познавательных возможностей мифологического мышления, приписывание объяснительных свойств явлений воображаемым, . а не реально действующим силам, тесная связь мифологических представлений с аффективными переживаниями человека, эмоциями [12].
Если рассматривать мифологическое знание, как определенную закономерную ступень исторического развития общественного сознания, обусловленную характером бытия, накопленными обществом сведениями о действительности, в частности о психической реальности, а также возможностями и способами мышления людей, если видеть в мифах не только ступень к развитым формам религии, но и ступень к подлинно научному знанию, знанию, адекватному потребностям общественной практики, то эта позитивная их роль, на наш взгляд, во многом может быть связана именно с высокой эмоциональной насыщенностью, яркой образностью, а также опорой на ряд действий, процедур (пусть пока культовых). Именно эта их аффективно действенная, а позже эмоционально-вербальная (в сказках) сторона, с нашей точки зрения, позволяла сделать мифы средством управляемого воздействия на последующие поколения, средством передачи общественно важных способов осмотрительного поведения (безопасного труда), аккуратного пользования орудиями труда.
Первоначальной формой, вероятно, были действия с аналогами трудовых ситуаций, но для их особой эмоциональной окраски они совершались при вечернем сумеречном свете костров «священного огня», в священных пещерах, под особые звуки песен, в условиях особого одеяния участников.
Возможно, что возникновение культовых ритуалов закрепляло именно те постепенно найденные формы воздействия на людей, которые позволяли более эффективно создавать у них восприимчивое состояние сознания, управлять их памятью и вниманием, направленно воспитывать в людях требуемые полезные для коллективной жизни в условиях постоянной борьбы со стихией личные качества.
Мы присоединяемся к мнению Г. А. Антипова [7] о том, что «...охотничьи и вообще трудовые танцы» служили в первобытной культуре «специфической формой социальной памяти, где в весьма еще нерасчлененном виде откладывался социальный опыт». И далее Г. А. Антипов цитирует высказывание М. С. Кагана (Лекции по марксистско-ленинской эстетике. Л., 1971. С. 257), которое мы также приведем: «Исполняя охотничий танец перед тем, как отправиться на охоту, люди думали, что они заклинают зверя. В действительности же они заклинали ... самих себя, т. е. подготавливали себя к охоте и подготавливали всесторонне: физически и духовно, практически и психологически. Иначе говоря, магический танец оказывался средством общественного воспитания всех участников - воспитания физического, профессионального и эстетического» [цит. по. 7. С. 181].
Мы, конечно, не можем ручаться по поводу того, о чем и как «думали» первобытные люди, следуя ритуалам указанного рода, но, в основном принимая ценную позицию двух цитированных авторов, полагаем, что обсуждаемые мифы и соответствующие действия, ритуалы как раз и были той формой, в которой люди знали о преднастройке к работе, о средствах регуляции соответствующего поведения ее участников - всех и каждого. Да, не было многих и многих абстракций, которые сейчас упорядочивают наше знание о психических регуляторах труда, но были другие формы и средства знать о психике. По-видимому, эти формы и средства складывались в течение очень длительных (в историческом смысле) периодов времени. Но и внешние средства труда в те далекие времена совершенствовались крайне медленно. Полагают, что каменное рубило совершенствовалось примерно в течение ста тысяч лет, прежде чем аморфный камень с заостренным краем стал удобным миндалевидным инструментом. Особенности динамики состояний в труде, профессиональных умений и т. п. гораздо менее очевидны, чем внешний предмет. Чтобы их .освоить, неизбежны были не только затраты времени, но и своеобразная информационная избыточность: современный человек может в короткое время научиться и воспользоваться очищенными от всякой магии и мифологии средствами, например аутогенной тренировкой или мнемотехникой, чтобы овладеть своим состоянием, своей памятью. Но не будем это относить к людям первобытной эпохи. Для них средства овладения психикой составляли просто важную часть самого образа жизни. Критика и перестройка любого образа жизни, его внедрение должны предполагать, в частности, и соответствующий новый психорегулятивный компонент, если не мифологические образы, то столь же эффективные другие внутренние средства. Как видно будет из второго раздела книги. сравнительно резкий прогресс машинного капиталистического производства во второй половине XIX в. существенно изменил требования к образу жизни и труда «рядового» члена общества, не предложив соответствующих средств саморегуляции и самоорганизации работников. И вот результат - необычайный рост аварий, катастроф, увечий и несчастных случаев.
Наряду с могущественными силами природы, реальными опасностями, хищниками, окружавшими людей в течение многих столетий перед оформлением славян в некоторую общность, которое произошло в первую половину 3 тыс. до н. э. [72], особой «силой» в сознании народа оказывались орудия труда, придававшие людям дополнительные возможности, казавшиеся им «дивными». Орудия труда становятся фетишами обретают «сверхъестественные» качества в мифах и верованиях, которые в той или иной форме сохраняются в славянской мифологии до XIX-XX в. Причем их «сила» распространяется на широкое поле ситуаций. Мифотворчество вокруг орудий труда может быть следствием особого внимания к ним людей, закрепившегося в древние эпохи, когда действия с орудиями были священными, ритуальными. Постепенно культовые обряды могли исчезнуть, а представления о мифической силе фетишей еще долго жили в народе. Так первым орудием труда был камень, он имел способность быстро двигаться по направлению, заданному человеком, поражал зверей, врагов; наткнувшись на камень, можно было пораниться. Поэтому камень - это не только орудие труда (в охоте, борьбе), но может быть и помощником человеку, отгонять врагов уже своим видом. По данным проф. Н. М. Никольского [51. С. 10], в XI в. на территории Белоруссии существовал культ перуновых стрел, связанный с «культом стрелок и топоров громких» - орудий каменного века.
Существовали фетиши палок (деревянных или из рыбьей кости), которые упоминаются, например, в сказках о каликах - странниках, манипулирующих волшебной клюкой. Так, в сказании об Илье Муромце, описывается, что он был исцелен от 30-летней неподвижности посохом калик и живой водой. Широко известен посох «Деда Мороза», обладающий в сказках морозящей силой.
Особой «силой» обладали и продукты прядения - нити. Прядение началось уже в каменном веке, ибо рыбу ловили с помощью сетей, сплетенных из волокнистых растений [72. С. 240]. Женщины-пряхи не только готовили одежду, но и участвовали, таким образом, в добыче продуктов питания. Славянское божество «Судьба» или «Среча» представлялось в виде красивой девушки, прядущей золотую нить и заботившейся о благополучии нив, садов, помогавшей в борьбе со злом. «Несреча» - злая судьба, она по сербской поговорке «тонко пряде», и поэтому такая нить легко обрывается [72. С. 240]. Прядение, образование нити, верчение, постоянное движение пряхи, ее рук и веретена связывалось с представлением о времени, смене суток, дня и ночи, с представлением о нити жизни, судьбе. Этнографом описывается случай, когда в мордовской деревне в 1918-1919 гг. во время эпидемии крестьяне заставили девочку 12-ти лет спрясть длинную нить, которой окружили деревню, чтобы спасти жизнь односельчан [72. С. 242].
Если природный, от молнии огонь и вообще огонь особо почитался у всех древних народов, особенно в эпоху палеолита, холодного климата как средство охраны от хищников и средство борьбы с ними, то особой «силой» обладал, по мнению праславян, «священный» огонь, добытый трением. Такой огонь разводили, чтобы спасти селение от заразы во время эпидемий и эпизоотий [72. С.11].
Во всех земледельческих мифах (у славян, в том числе) почитается земля, как источник плодородия, дающий человеку полезные растения, пропитание. Священное отношение к земле-кормилице воспитывалось и в сезонных сельскохозяйственных культовых обрядах и в песнях, в сказках, преданиях. Считалось у древних славян, что земля обладает «силой» и эта сила выходит, когда ее пашут. В белорусских обычаях до начала XX в. сохранились обряды задобривания земли перед вспашкой, когда в борозду ставили хлеб, сыр [51]; интересен обряд избавления селения от заразной болезни: женщины должны раздеться до рубашки, распустить волосы. Одна впрягается в соху, другая правит, и они делают борозду вокруг деревни, чтобы дать земле возможность выпустить свою «силу» при этом. Следом за пахарями идут по борозде другие женщины и криками разгоняют нечисть, болезни прочь от деревни. А «сила» земли должна им в этом помочь. Проф. Никольский считает, что это поверье отражает ту древнюю стадию земледелия, когда им занимались преимущественно женщины [51].
В качестве фетишей оказывались и растения, возделываемые людьми: они тоже имели не просто утилитарную роль продуктов питания, но и особую «силу». В качестве таких растений были горох, рожь.
Превращение сельскохозяйственных животных и растений в фетиши и тотемы, придание им священных особых свойств связывалось с тем, что эти священные «силы» будут покровительствовать людям лишь в том случае, если последние позаботятся об их пропитании и безопасности. В роли таких тотемов - фетишей у славян были: собака, конь, корова, козел [72].
Таким образом, из этих примеров видно, что у древних славян и их преемников предметы и орудия труда, домашние животные и культурные растения, которые, как и орудия труда, требовали особых способов обращения, оказывались окруженными мифами, воспринимались как особые явления действительности, которые могут быть весьма полезны человеку, но при соблюдении им особых правил, социальных, деятельностных норм обращения с ними. Мифологическая окраска восприятия этих явлений жизни требовала особого к ним эмоционального отношения, трепета, чуткого внимания, поклонения, вероятно, не лишних в процессе овладения ими молодыми поколениями и хранения в течение всей жизни, как особо важных ценностей. Миф выступает здесь как форма фиксации социального опыта, знания о труде и отношения к нему.

§ 6. Отражение психологических знаний о труде в сказках, легендах, заговорах, обрядах

В сказках передавались народные представления о роли труда в жизни человека, превозносилось трудолюбие и мастерство. Достаточно вспомнить всем известные с детства образы Марьи-искусницы, Василисы-Прекрасной, Царевны-Лягушки, Иванушки, ухаживавшем за Коньком-Горбунком и др. Как показали результаты сравнительного лингвистического и этнографического анализа, в сказках и преданиях остались следы глубокой древности - эпохи охотничьего хозяйства в каменном веке. Так, Н. В. Новиков [53] проанализировал эпизод боя богатыря с чудищем на «калиновом мосту», который встречается в разных сказках в 20 сюжетах. В этих сюжетах отмечались такие признаки: мифическое чудовище идет по калиновому мосту (хотя все знают, что калина – кустарник и его ветки гибкие, не выдержат и человека, тогда как чудище огромно и непомерно сильно); «змий о 12 головах и 12 хоботах», «бежит - земля дрожит»; своих противников «вбивает в землю»; после схватки - чудище бывает под «мостом»; чудище «огнем пышет». Автор сделал предположение, что здесь описана сцена битвы с мамонтом, когда загоняли мамонтов в ямы, бросали в него горячие головни, от которых могла загореться его шерсть. Следует учесть, что одно поколение (дед рассказывает внукам) занимало порядка 50 лет, крестьян-сказочников середины XIX в. отделяли реальные события охоты на мамонтов порядка 240 поколений, а для Сибири - 150 поколений. Схватки же с мамонтами происходили на глазах живых участников в течение по крайней мере 500 поколений. Б. А. Рыбаков [72] предполагает, что этот сюжет не был самостоятельной сказкой, но скорее был связан с ритуальным действием, полезным в подготовке молодых охотников. Однако по своему эмоциональному воздействию этот эпизод выделялся и хорошо запоминался, обрастал другим контекстом, включался в другие сюжеты.
Как отмечал В. Я. Пропп [66], в основе волшебных славянских сказок лежали чаще всего колдовские обряды инициации - посвящения юношей в охотники, которые сопровождались не только проверкой их готовности по силе, ловкости, но и приобщением к мифологическому содержанию обряда, как считают историки и этнографы, - главным святыням племени. Такие рассказы, предания хранили старики, и до поры до времени они были для молодых под запретом. Все это можно интерпретировать как синтетический аналог диагностических и воспитательных процедур.
Однако сказки и легенды отражали также представления людей о природе, окружающих предметах и о себе, связанные с существенными новыми завоеваниями, достижениями в области труда, в хозяйственной жизни.
Так, в народном сознании с деяниями бога Сварога - небесного бога, который бросил на землю кузнечные клещи, отражено начало железной эпохи, пришедшей на смену «бронзовой». Стали изготовлять железное оружие и орудия труда (топоры, плуги, серпы и пр.) [72].
Эпоха освоения железа (которую относят на территории восточных славян к XI-Х вв. до н. э.) породила легенду о кузнецах - змееборцах Кузьме и Демьяне: «Кузьма - Демьян, говорят старые люди, был первым человеком у бога, когда создавался мир. Этот Кузьма - Демьян был первым в мире кузнецом и сделал первый в мире плуг» [71. С. 489].
Божественные кузнецы делали первые орудия для земледельцев - серпы, плуги, могли выковать меч и, обладая огромной силой, убили Змея. Подробнее легенда о кузнецах-змееборцах выглядит так: «Когда-то давно, когда еще мало было людей, повадился в одну страну летать страшный Змей и брал себе по очереди людей на съедение. Дошла очередь до княжеской дочери. Бежит она мимо кузницы, где куют Кузьма и Демьян. Кузнецы спрятали ее в своей кузне с железной дверью. Прилетело ужасное чудовище и стало требовать выдачи княжеской дочери. Кузнецы предложили Змею пролизать языком железную дверь, обещая посадить на язык его жертву. Змей пролизал дверь, а Кузьма схватил его раскаленными клещами за язык. Затем Змея впрягли в специально скованной для этой цели плуг и пропахали на нем огромную борозду («Змиев вал») от Днепра до самого Черного моря. Борозда эта в высоту была 3 сажени. Змей просил пить, когда на нем пахали, но пить ему не давали, а кормили солеными коржами. Когда Змей дорвался до моря, то пил и пил до тех пор, пока не лопнул. Когда же он лопнул, из его тела разметались во все стороны различные змеи, гадюки, черви, мухи, комары. Вот за это-то и почитают Кузьму и Демьяна, что они уничтожили Змея» [71. С. 490J. Как показали исследования [71], эта легенда отражает реальные бои праславян, живших на Приднепровье в IX-VIII вв. до н. э., которые отразили набеги киммерийцев, благодаря освоению железа, развитию кузнечного ремесла, изготовлению железных орудий для труда и битв. Кроме того, в эту эпоху действительно были построены огромные по своим масштабам (высоте и протяженности) оборонительные сооружения, остатки которых сохранились до сих пор в виде земляного вала. Кузнечное ремесло, железоделательный промысел на многие века определил успехи в земледелии. Зерно выращивали на экспорт. Кузнецов почитали как людей сильных, которые управляются с огнем, загадочным материалом - железом, таинственным образом выплавляемым из болотной земли. Поэтому кузнецов считали людьми в то же время и опасными (ведунами, колдунами), у них просили благословения на свадьбах и защиты от болезней.
Культ кузнецов-змееборцев был настолько силен в славянском язычестве, что христианская религия оставила их народу, обратив в святых Кузьму и Демьяна - покровителей кузнечного дела и свадеб.
Б. А. Рыбаков доказал, что освоение железа было широко распространено в лесостепи и лесной зоне Восточной Европы, ибо запасы болотной руды - основного источника железа были повсеместны. Речь идет именно о болотной руде, имеющей относительно низкую температуру плавления. Железо можно было выварить в глиняном горшке. Тем самым ему удалось опровергнуть существовавшее мнение о том, что Древняя Русь пользовалась только привозными металлическими изделиями. Да, так было во времена бронзового века, ибо ближайшие месторождения меди и олова - в Приуралье и Закавказье. Поэтому бронзовые изделия приходилось везти за тридевять земель, ехать за ними как за «жар-птицей».
Не случайно именно с освоением варки железа и кузнечного дела особое внимание было привлечено к «силе» ветра, воздуха, дыма. Ведь и варка железа и особенно кузнечный процесс требовали нагнетания воздуха в горн мехами. Именно кислород воздуха обеспечивал более высокую температуру в горне и успех в изменении свойств металлических изделий, придании им нужной формы и последующей закалке в воздушной струе воздуха [71]. Этот производственный трудовой процесс, его мифологизация, обожествление способствовали развитию определенной формы анимизма - представлений о «воздушной» природе души живых и мертвых.
Обрядовые хозяйственные ритуалы ежегодно повторялись, так как воспроизводилась потребность в такого рода действиях, имевших общественно значимую ценность.
В разные годы погодные условия в наших широтах существенно меняются, весна могла быть ранней, поздней, сухой, с повышенной влажностью, заморозками и пр. Поэтому важно было ориентироваться не столько на календарь, сколько на признаки погодные, на поведение животных, диких растений и пр. Поэтому в обрядах сельских работ нет жестких календарных сроков. Моменты начала пахоты, сева, жатвы, сенокоса начинались по решению общины, ее старейшин. Так, в Калужской губернии (XIX в.) зачин делался по решению общины при пахоте, севе и жатве, первом выгоне скота в поле весной [22]. В Белоруссии в некоторых местах начала XX в. сохранились старые обряды, в частности, связанные со сменой времен года и ожидаемыми работами: в конце зимы, когда солнце поворачивает на лето, в обряде «рождественской коляды» делают так: «Хозяин берет горшок с кутьей (кушанье из вареных зерен), это первобытное блюдо относится к тем временам, когда еще не умели размалывать зерен, обходит с ним 3 раза кругом двора и 3 раза стучит в окно. Хозяйка спрашивает: «Кто там стукае?» Хозяин отвечает: «Сам бог стукае с цеплою, мокрою вясною, с горячим небурливым летом, с сухой и корыстною (прибыльною) осенью». Хозяйка: «Просимо же до хаты» [51. С. 28]. В хату зовут далее Мороз есть кутью, чтобы он не морозил огородных посадок, посевов в поле, зовут «Ржу» и «Бель», портящие колосья, чтобы они пришли теперь, а не летом, приговаривая: «Хлеба нашего не убивайте, а на моховом болоте перебывайте, а коли приедете к нам у летку железными метлами очи выцарапаем» [51. С. 29]. Весной обрядность - самая яркая и живучая. В древности весну видели в форме перелетных птиц (жаворонков, аистов, ласточек и др.). Чтобы весна не запоздала, еще в марте ее начинали кликать, звать: «Вылети сизая галочка, вынеси золоты ключи, замкни холодную зимоньку, отмкни теплое летечко»[51. С. 29].
На масленицу, обозначавшую конец проводов зимы, устраивались хороводы, песни, «верчения» - танцы, и торжественно сжигали соломенное чучело - «Зиму».
Весной зародился и до сих пор жив обряд - печь пироги в виде птиц-жаворонков и съедать их. Смысл этого обряда состоит в том, что лучшим средством овладения благодетельной силой священного существа является его съедение. Поэтому приношение жертвы (едят своих тотемов, в данном случае пироги в виде птиц) означало поедание Весны. Момент спаривания домашних животных весной («Великоидный цикл весенних обрядов») тоже выбирался не случайно, но по общему решению. Перед этим ответственным событием селяне выгоняли злых духов из избы, хозяйственных построек, устраивали очищение, мытье, бани, окуривали дом и постройки дымом можжевельника, ударяли по домочадцам и животным веником из вербы [51. С. 31].
Весенние обряды требовали привлечения волхвов, умевших вступать в общение со злыми и добрыми духами посредством «вертимого плясания» [51. С. 32]. Именно весной распространялись эпидемии и эпизоотии, что отражалось в народном сознании в форме оживания злых духов. И именно весной нужно было установить добрый контакт с полезными тайными силами, от которых зависит хороший урожай. Поэтому духов кликали, жгли на нарах «калиновые вогнища», чтобы душистым дымом привлечь хороших духов [51. С. 32]*.

* Вероятно, калина была священным растением со времен охоты на мамонтов.

В конце весенних полевых работ устраивали богатый жертвенный пир, посвященный богу хлеба. Перед жатвой праздновали праздник Купалы - старого языческого божества, бога земных плодов. В начале жатвы ему приносили жертвы в виде сыра и хлеба [51. С. 33]. В XIX в. для начала жатвы русские крестьяне выбирали женщину, обычно старушку-вдову, «известную своей тихой и безупречно нравственной жизнью». Ее просили от всего мира начать жатву. Она отвечала неопределенно: «Добрые люди найдутся - зажнут». В вечер зажина в деревне никто не работал. Создавалась напряженная и торжественная обстановка ожидания важного события. Избранная женщина зажигала у себя в доме свечу перед иконами и, положив несколько земных поклонов, отправлялась жать, пробираясь к своей полосе так, чтобы ее никто не заметил. В поле, положив опять земные поклоны, она делала три снопа, складывала их крестообразно друг на друга, возвращалась домой, молилась и гасила свечу. Это было сигналом о том, что зажин состоялся, сигнал распространялся по деревне. А утром все женщины шли на жатву [22. С. 121].
И наконец, по окончании сбора урожая в начале осени, в сентябре, устраивался праздник, уходящий корнями в эпоху язычества, жертвенный пир в честь божества Рода и Рожаниц, пир во славу урожая собранного и урожая будущего года. При этом устраивались «бесовские» пляски, пение, с которым христианские миссионеры долго не могли справиться и оставили этот праздник как «Рождество Богородицы» [72; 51].
Одним из способов фиксации некоторых отношений к процессу и результату труда являются «профессиональные», например строительные, обряды. При постройке (закладке) дома в жертву приносился петух или даже конь. Полагают, что эта жертва имела значение оберега дома и жильцов от злых духов и, что интересно, служила «выкупом» за срубленные для постройки деревья (своего рода «экологическая идея» - фиксация аналога современной идеи долга «производственника» перед природой) [27. С. 20].
В отличие от коллективных форм земледельческих обрядов широкое распространение в хозяйственной мифологии имели индивидуальные формы - заговоры, обереги как элемент словесного сопровождения языческого заклинательного, магического обряда. Заговоры существовали на все случаи жизни, и в том числе на удачную охоту, на охрану скота от лесных зверей, от болезней. Основа «силы» заговора состояла в связи с носителями зла («упырями», «вампирами») или «берегинями», если речь шла об охране добра. Сами действия, сопровождающие заговор, осуществлялись в местах, где водились нужные «тайные силы»: в лесу, у могил, и пр. Действия человека, проводящего заговор, носили характер, противоположный обычным действиям его в быту: «Стану, не благословясь, пойду, не перекрестясь, не воротами - собачьими дырами, тараканьими тропами, не в чисто поле, а в темный лес...» [72. С. 1361. «Умоюсь не водою, не росою, утрусь не тканым, не пряденым - утрусь кобыльим хвостом...» [26. С. 6; цит. по: 72. С. 1361 Такое поведение вполне сочеталось с противопоставлением правильного, доброго начала в жизни - злому, опальному, коварному.
Для магических действий (заговоров, оберегов, обрядов) характерна обязательность выполнения всех элементов этой процедуры. Сценарий магического обряда оберега скота при первом весеннем выгоне в поле приводит Е. Н. Елеонская [26. С. 136]: «Канун Егорова дни в ночь скотине во хлеве не клади ничего. Добуди косача (тетерева), да с косачем куриче яйцо; да свечу без огне с вечера положи пред Егоря. Как люди уснут - один или два человека вас (как ко Егорю приде) - трижды поклон. Да возьми топор, да косача и яйцо и свечю возьми и зажги, то же в руки подними и неси на посолонь; а топор в правой руке по земли тяни, а в другой руке свечю отнеси и косача за горло и яйцо да поди трижды и говори: «Пусть около моего скоту железный тын стал от земли до небеси от зверя и от волку и от всякого зверя, по земле ходящего, и от леса». И обойди трижды. Пришед к Егорю, свеча с огнем поставить и яйцо по сторому, а косача убить ножыком тылем и говорить: «Тебе, святый Егорий, черной баран от меня и от моего скота и ты, святый Егорий, стереги и береги мой скот...» [26. С. 136].
По описаниям белорусских обрядов начала XX в. перед выгоном скота в поле весной его окуривали священным растением - можжевельником, ударяли вербой (тоже имевшей особую «силу») и заклинали, обращаясь к солнцу и месяцу с просьбой сохранить скот «от стрелы вогненной, от зверя бегучего, от гада ползучего, от змеи попилухи», от полевых, лесных и водяных духов [51. С. 31].
В заговоре охотника от лихих людей перечислялись все возможные способы навредить охотнику вредоносною способностью «товарищей мысли» и «завидливого глаза»: «И втай смотрящих, и въявь смотрящих, и с хвоста смотрящих, из избы смотрящих, из окна смотрящих... И чтобы меня раба божия никто не мог ни поткнуть, не испортить, ни думою подумать, ни мыслию помыслить...» [12. С. 37; цит. по: 72. С. 141].
Такого рода перечисления были накопленным в историческом опыте «репертуаром» возможных вредных действий, источников опасности, а особый обряд, реквизит, место должны были создать особое эмоциональное состояние крестьянина (ибо он взаимодействовал с могучими тайными «силами»), и это особое состояние способствовало запоминанию «репертуара опасностей» и действий против них, которые полезно было хранить в народной памяти и передавать новым поколениям. Более тщательный анализ содержания оберегов и заговоров позволил бы, вероятно, выделить среди псевдоопасностей и реально существовавшие причины несчастий и хозяйственных бед.
Материалом для такого анализа могли бы послужить этнографические описания хозяйственных обрядов XIX - начала XX в. и старинные руководства по черной магии XVI - XVIII вв., содержащие подробные сценарии самых разнообразных магических действий [12; 26; 48 и др.].

* * *

Итак, поскольку земледельческий труд носил коллективный характер в сельском общине, важно было иметь формы организации коллективного труда и гарантии против ошибок, которые могли привести к неурожаю, гибели посева, скота. Поэтому нужны были формы коллективного руководства, обеспечивавшие выделение в качестве руководителей - людей, пользовавшихся уважением, мудрых, опытных и знающих. Для обеспечения отклонений от выработанных веками, оптимальных способов и последовательностей действий нужна также была особая организационная форма. Кроме того, для поддержания и воспроизводства таких организационных способов важно было, чтобы люди не противодействовали им, а, напротив, поддерживали и испытывали положительные эмоциональные переживания. В условиях отсутствия письменности обряды, их живой красочный, эмоционально насыщенный порядок проведения, характерные действия, с ними связанные, позволяли лучше запоминать последовательность хозяйственных процедур, а магическая форма обрядов требовала от людей обязательности их точного выполнения, так как всякая мелочь имела смысл (была не случайной, но завещанной предками) и вместе с чисто культовыми элементами обрядовые действия содержали и элемент технологически необходимых для успеха хозяйственных начинаний. Система обрядов, оберегов, заговоров выполняла для неграмотного труженика земли функцию технологического (в широком смысле слова) справочника. Особенностью этого «справочника» являлось то, что он не просто информировал, что именно пора уже делать, чего опасаться, но и стимулировал, вовлекал решительно каждого в соответствующий круг забот и действий, создавал не просто ориентировку, но и личностное отношение к делу.
По мере изменения способов хозяйствования обрядовые действия утрачивали свое прямое прагматическое назначение и либо вовсе исчезали из народной жизни, либо имели уже чисто ритуальное мифическое толкование, либо обряды никак не объяснялись, что тоже устраивало людей, если они сохраняли обряд за его красочность и особые эмоциональные впечатления, которые он им доставлял, превращаясь в «бесовские игры», танцы с «бесовским верчением» и пр.; т. е. изначально необходимые (для воспроизводства хозяйственной стороны жизнедеятельности) ритуалы, обрядовые действия становились основой народного танцевального искусства, игр, развлечений, форм проведения досуга. Сейчас есть и толстые и тонкие справочники, но, увы, как всякому известно, приходится напрягать силы научных учреждений, чтобы понять, «куда делось» или «как обеспечить» уважение подрастающих поколений и взрослых к земле, природе, труду селянина. Честь тому, кто изобретет хороший психологический (психорегулятивный) эквивалент производственным мифам, обрядам, оберегам и т. д.

§ 7. Изобразительные средства фиксации представлений о труде у древних славян и их предков

Первыми способами применения визуальных средств для фиксации элементов труда были, несомненно, изображения животных - объектов охоты - на стенах пещер в эпоху каменного века. Множество таких пещерных рисунков найдено в Испании, Франции, а также в виде наскальной живописи на территории СССР [72 и др.]. На этих рисунках контурно изображались звери, носороги, медведи, мамонты, кони, бизоны и др., проколотые стрелами, копьями. Из раненых животных льется кровь, вываливается чрево. Встречаются изображения охотничьих сооружений, заранее заготовленных для битвы: засеки из деревьев или «загоны» для копытных; ловчие ямы в виде шалаша, в которую угодил мамонт; завалы из огромных деревьев, прикрывавшие несколько мамонтов; к ситуациям загона в ряде случаев, вероятно, относились схематические фигурки людей сбоку от животных. Есть изображения охотников в звериных масках на голове, но явно с человеческими ногами, которые подкрадываются к диким животным, например, в пещере «Три брата»-такое изображение охотника, подкрадывающегося к бизонам [72. С. 112].
Помимо больших наскальных изображений археологи находят в значительном количестве контурные изображения зверей на гальке. Возможно, эти маленькие рисунки на гальке выполняли роль амулетов, «помогающих» в успешной охоте [72].
Содержание настенных изображений имело несомненное отношение к передаче опыта успешной охоты потомкам; сам способ передачи опыта, освоения приемов охоты для лучшей их запоминаемости и значительности был облечен в ритуал особых действий, танцев, звуков в пещере при особом освещении.
Интересно, что следы от брошенных копий, стрел на пещерных настенных рисунках подчиняются закону «Стрельбищенского рассеивания» [72. С. 115]. Фактами, поддерживающими версию о прагматическом применении рисунков животных в пещерах, могут служить найденные в пещерах Северных Пиреней тех же эпох остатки чучела медведя со следами ударов копья, а также глиняные скульптуры двух бизонов в палеолитической пещере «Тюд д'Одубер» [72. С. 114]. Вокруг бизонов на мягком грунте сохранились отпечатки ног подростков 10-12 лет. А. Ф. Анисимов связал эти фигуры с обрядом посвящения юношей в охотники [6; цит. по: 72. С. 115].
Не оспаривая оценок историков, связывающих такого рода пещерные рисунки с зарождением религиозного отношения к миру, для наших целей важно подчеркнуть, что возможные магические обрядовые действия с рисунками помимо приобщения молодежи к племенным мифам имели все же несомненное практическое значение - функцию тренировки и проверки навыков охотничьего дела. Кроме того, как тонко отмечает Б. А. Рыбаков [72], ритуал стрельбы по рисункам зверей в пещерах мог преследовать еще одну цель - создание нужной степени уверенности в своих силах, в предполагаемом успехе. Было замечено, вероятно, что большая уверенность действительно помогает в успехе охоты, в битве. Ведь каждая охота - борьба не на жизнь, а на смерть с дикими бизонами, табунами диких коней, медведями.
В этом же направлении Б. А. Рыбаков интерпретирует возможное применение найденных археологами на Мезинской стоянке (Черниговщина) окрашенных охрой костей мамонта. Кости принадлежали разным частям тела мамонта и имели следы ударов. Первоначальное предположение связывало эти кости и удары по ним с первобытным «музыкальным оркестром», но правдоподобнее выглядит версия Б. А. Рыбакова, по которой части мамонта могли быть «реквизитом» церемонии «оживления зверя»; в процессе ее осуществления нужно было продемонстрировать точность попаданий в части тела мамонта с определенного расстояния [72. С. 116].
Обряд предварительной охоты сохранялся долгое время у народов примитивных стадий хозяйствования. По этнографическим данным, охота отменялась до лучших времен (например, когда месяц родился заново) в случае, если охотники не достигали желаемого успеха в условиях ритуального обряда, и тем самым люди не рисковали своей жизнью. Это было, таким образом, одним из средств обеспечения безопасного труда, средств управления своим функциональным состоянием в труде.
Уверенность в своих силах, основанная на успешности обряда предварительной охоты, укрепляла в случае успеха реальной охоты веру в колдовскую силу обряда, в его необходимость.
Изобразительные средства в древности выполняли первоначально не столько эстетическую, сколько практическую функцию в жизни людей, ибо для восприятия и переживания эстетических эмоций требуется достаточно высокая степень духовного развития людей и некоторая свобода от бремени ежечасной борьбы за существование с силами стихии. По данным археологии, древние формы символических рисунков на предметах домашнего обихода (на глиняной посуде, например) несли на себе функцию не украшения, но мнемотехнических средств - средств сохранения и передачи потомкам идей, священных, важных для общества сторон труда. Так, на глиняных статуэтках, изображающих богинь эпохи охотничьего матриархата, отмечаются условные узоры, воспроизводящие рисунок расположения дентина на мамонтовом бивне, узор, имевший, вероятно, значение символа удачи в охоте и жизненного благополучия. Этот узор, как символ идеи успеха в охоте, блага, зародившись в эпоху верхнего палеолита (100-35 тыс. лет до н. э.), сохранялся в народной памяти в форме орнамента на глиняных сосудах трипольской культуры праславян (III-II тыс. до н. э.) и далее вплоть до XX в. - на вышивках полотенец и одежды белорусских крестьянок [72].
Мы уже упоминали ранее ромботочечный знак - пример орнамента, получившего особый смысл в связи с трудовой деятельностью (земледелием). Он изображает зерна, засеянные по полю. Засеянная зерном земля - символ будущего урожая, плодородия, благополучия. Этот символический узор до XX в. - элемент вышивок белорусских женщин. Впервые же археологи нашли использование этого узора в эпоху первобытнообщинного строя древних славян, занимавшихся земледелием в III тыс. до н. э. [72].
И последний пример - украшение узорами прялок. Как удалось показать Б. А. Рыбакову, первоначальный, казавшийся историкам и искусствоведам однообразным узор на прялках, в той или иной форме представлявший солярные знаки (знаки небесного солнца), ставился на прялках не ради их украшения, но в связи с пониманием особого священного значения прялки как орудия труда и прядения как важного процесса в жизни людей (как символа жизни, символа времени, «нити жизни», столь же крепкой и длинной, как и желаемая судьба человека). И только постепенно с утратой этого мифологического значения прядения на прялках стали появляться изображения красочных бытовых сценок (в XVIII-XIX вв.).
Итак, изобразительные средства в эпоху древних славян выполняли роль внешних знаков, идеограмм, помогающих закрепить в памяти поколений важные обобщения, понятия, вынесенные народом из многовекового опыта трудовой жизни, идеи общественных ценностей, связанных с продуктивным трудом (удачной охотой, хорошим урожаем культурных растений и пр.), теми благами, которые преобразуют жизнь людей, делают ее счастливой и осмысленной. Символический характер знаков орнамента на предметах быта имел образную ассоциативную связь с существенными элементами определяющих форм хозяйственной жизни людей и составлял, таким образом, ту часть мифологической картины мира древних славян, которая была детерминирована объективной действительностью. Постепенно утрачивался исходный смысл узоров, и они оказывались традиционными элементами народного прикладного изобразительного искусства.

§ 8. Песня и ритм - средства управления функциональным состоянием человека в труде

В условиях первобытнообщинного строя орудия труда были малопроизводительными, и, как правило, их изготовление или использование в труде было связано с затратой больших физических усилий, с повторением многие сотни раз однообразных движений (ударяющих, пилящих, скребущих и пр.). Наблюдениями этнографов, касающимися форм и способов выполнения различных хозяйственных работ у народностей, находящихся на низком уровне культурного и технического развития, было отмечено, что работы, как правило, выполняются в песенном сопровождении. Причем содержание песен имеет второстепенную роль, иногда сочиняется работником в процессе труда. Главное значение имеет ритм песен. Причем ритм музыкального сопровождения зависит от характера трудовых действии, подчинен им, а не наоборот. Это замечание можно найти в интереснейшей книге немецкого историка и этнографа К. Бюхера «Работа и ритм» [11]. Ритм выражен как способ организации своих движений во времени.
К. Бюхер собрал различные виды трудовых песен, созданных разными народами мира: песен при работе на ручной мельнице; производстве и выделке пряжи; ткачестве и плетении кружев; при черпании воды из глубоких колодцев; при выполнении земледельческих работ (срывании злаков и пр.). При выполнении ремесленных работ песни поют на этапе действий монотонных и однообразных, длительных. К. Бюхер отмечает, что среди ремесленных песен есть и такие, которые отражают эпоху создания цехов, и поэтому они воспроизводят элементы труда, характерные звуки, но их роль заключается скорее в объединении ремесленников на цеховых праздниках, нежели в помощи в самом процессе работы. Трудно петь, если работают стоя, если работа требует большого физического напряжения, но не ритмического, когда важнее регулировать дыхание для самой работы.
Песни, мелодии особенно широко применяются при работах с равным тактом (песни бурлаков, гребцов, песни носильщиков, строителей).
Особое значение имели трудовые песни при необходимости объединения большого числа работающих. Пели при косьбе, сгребании сена, жатве и других коллективных видах сельских работ. Песни имели значение не только как средство ритмизации и объединения в общин импульс усилий многих работников, но это было и средство единения людей, средство эмоционального воздействия на их настроение.
В России широко известны бурлацкие песни, помогающие в общей тяжелой работе например «Дубинушка». М. М. Громыко в книге, посвященной традициям и обычаям русских крестьян XIX в. [22], описывает посиделки (коллективные формы зимних работ: прядение, вышивание, ремонт хозяйственных орудий и пр.), которые устраивались по очереди в избах крестьян. При этом молодежь и взрослые участники пели песни, шутили и работали, высматривали невест и женихов.
Песни - обязательное условие при исполнении сельскохозяйственных обрядов. Песни пели на «толоке» - широко распространенном обычае коллективной помощи односельчанам при постройке дома или других работах, требовавших многих рук [22. С. 217].
Путешественник, посетивший Россию в XVIII в., сообщал:
«По дороге в пору жатвы я увидел в поле многочисленных жнецов, отовсюду с полей неслось дикое пение, которым они сопровождали свою работу; священник сказал мне, что это языческие песни, от которых очень трудно отучить народ» [11. С. 219].
Найденное трудящимися средство управления своим состоянием в труде, средство поддержания бодрости, сил, внешнее средство, помогающее волевой регуляции своего поведения использовалось эксплуататорами для контроля и повышения темпа и объема работы больших групп людей в условиях подневольного труда. В Эстонии 70-х гг. XIX в. помещики во время жатвы посылали вслед за жнецами музыкантов, игравших на волынке, а замыкали шествие надсмотрщики. «Жнецы считают большим стыдом для себя, если музыкант начинает играть какой-нибудь быстрый мотив, так как это есть признак того, что работа подвигается очень медленно; потому, пока играет волынка, все работают без передышки в такт напева; как только она смолкает, останавливается работа и, кажется, серп готов выскользнуть из рук жнецов» [11. С. 220]. Здесь традиционное пение самих работающих, которые могли сами менять его ритм, помещики заменили волынкой, служившей средством надсмотрщикам в регулировании скорости работы [11. С. 220].
В Камеруне люди, разбитые на отряды по 100 человек, мотыжили землю в такт музыке [11. С. 192]. Французы пользовались народными традициями песенного сопровождения тяжелой работы, когда строили железную дорогу в Африке. Музыканты должны были развлекать рабочих музыкой и пением и веселить их импровизациями [11. С. 193]. Также работали в Древнем Египте при перетаскивании каменных изваяний к местам захоронения фараонов. Таким же образом организовывали коллективные усилия в Японии при общих работах, связанных с перемещением тяжестей или забивкой свай, камней. Китайцы с древнейших времен широко применяли барабан как ритмическое сопровождение общественных работ (при постройке плотины, городских стен, дворцов и пр.) [11. С. 194].
Итак, есть основания считать, что в истории развития человеческого общества именно трудовые песни создавались и хранились веками народом, как внешнее социальное средство, полезное в труде, средство управления своим состоянием, настроением и способ объединения отдельных людей в единую общность, направленную на достижение коллективных целей. Постепенно песни, мелодии из средства управления поведением и эмоциями людей в труде и ритуальных обрядах стали основой, источником народного музыкального творчества, удовлетворяющего более широкий круг социальных потребностей (Бездейственных, воспитательных, эстетических), поскольку оно отражало обобщенные формы эмоциональных переживаний.

§ 9. Психологическое знание о труде в народных пословицах и поговорках

В XIX в. многие писатели, лингвисты, этнографы занимались собиранием фольклора, описаний обрядов, поверий. Именно этот период в истории нашей страны был связан с накоплением материалов указанного рода и осознанием своеобразия национальных культур России. Среди интереснейшего для психологов материала, собранного в этот период и до сих пор тщательно не изученного (именно в контексте психологического знания), большой интерес представляют пословицы и поговорки, отражающие сферу трудовой жизни народа.
Конечно, собранные в XIX в. пословицы и поговорки могли возникнуть многие века назад или отражать новые условия хозяйственной и политической жизни народа в XIX в. Несмотря на то что уже в первую половину XIX в. начали применять в сельском хозяйстве машины (паровые молотилки, конные жатки, косилки и пр.), в основной своей массе земледельческое хозяйство сохраняло традиции, сформировавшиеся в течение многих веков.
Возьмем в качестве первоисточника сборник пословиц и поговорок России, составленный В. Далем и насчитывающий порядка 30 тысяч образцов [23].
Если выбрать из этого набора пословицы, имеющие отношение к сфере труда, и упорядочить их в группы соответственно смысловому содержанию, мы получим некоторую семантическую структуру, которую можно соотнести с сеткой понятий и проблем психологии труда как отрасли науки. Может быть проведен и количественный анализ частоты встречаемости группы пословиц определенного смыслового содержания, который может дать материал, косвенно свидетельствующий о степени значимости именно данной стороны труда в народном сознании. Но это - особая задача.
Не претендуя на полноту охвата всего материала, мы ограничимся попыткой выделения в нем элементов, созвучных, аналогичных проблематике современного научно-психологического знания, а именно: представлений о трудовой деятельности как ведущей форме деятельности в онтогенетическом развитии личности, понятий, характеризующих человека как субъекта труда с точки зрения его формирования, функционирования и принципов рациональной организации конкретной трудовой деятельности. Так, в контексте этих вопросов среди пословиц и поговорок можно найти утверждение обязательного характера труда, его основополагающего значения в жизни -крестьянина: «Масло само не родится»; «Не разгрызешь ореха, так не съешь и ядра»; «Без труда не вынешь и рыбку из пруда»; «Не от росы (урожай), а от поту»; «Бобы - не грибы: не посеяв, не взойдут»; «С разговоров сыт не будешь».
Здесь отражено и представление о труде, основе нравственности и морали человека:
«Не то забота, что много работы, а то забота, как ее нет»;
«Трутни - горазды на плутни»; «Праздность - мать пороков»; «Без дела жить - только небо коптить».
Воспитание потребности в труде, умение трудиться оказывается несравненно важнее для крестьянина, нежели вера в бога, религиозные обряды:
«На бога уповай, а без дела не бывай»; «Гребено (прялка) не бог, а рубаху дает».
Мы видим характеристику желательных результатов (продуктов) труда, а именно, осуждается труд низкопроизводительный: «Три дня молол, а в полтора съел». Осуждается «псевдотруд»: как поведение, лишенное главного психологического признака труда: «Ты что делаешь? - Ничего. - А ты что? - Да я ему помощник»; «Он служит за козла на конюшне»; «И козлу недосуг: надо лошадей на водопой провожать»; «Пошел черных кобелей набело перемывать».
Здесь речь идет о случаях, когда у человека не сформирована (или утрачена) осознанная потребность быть полезным обществу членом. Он озабочен неким трудоподобным процессом, не имеющим социальной ценности.
Общественно ценный (а не любой!) труд объявляется основой здорового образа жизни (хорошего сна, аппетита, профилактики болезней): «Шевелись, работай - ночь будет короче» (т. е. хорошо уснешь); «Лежа цела одежа, да брюхо со свищом»; «Кто много лежит, у того и бок болит»; «Работай до поту, так поешь в охоту»
Но труд непосильный, подневольный несет несчастье людям: «Уходили сивку крутые горки»; «На мир не наработаешься»; «Работа молчит, а плеча кряхтит».
Труд - верное средство управления своим настроением, способ борьбы со скукой, это источник счастья, радости, не зависящий от случайных обстоятельств жизни: «Не сиди, сложа руки, так не будет и скуки»; «Скучен день до вечера, коли делать нечего»; «Он в святцы не глядит, ему душа праздники сказывает».
Чтобы в жизни был не только труд, но и отдых и не только отдых, но и труд, чтобы они чередовались: «Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем» (или «с ума не сойдешь») ; «После дела и гулять хорошо».
Далее важно знать правила, принципы эффективной организации труда. Так, наряду с идеей о естественности и закономерности траты себя, своего здоровья в труде, для получения желаемого продукта труда, отраженной в пословицах («Где бабы гладки, там нет воды в кадке»; «Лежит на боку, да глядит на реку»; «Лежа не работают»; «Не отрубить дубка, не надсадя пупка»), отмечается необходимость рассчитывать свои силы в труде, управлять своим функциональным состоянием, предвидеть последствия чрезмерных усилий, переутомления; призыв к степенности, ритмичности в работе был средством дольше сохранить трудоспособность: «Ретивая лошадка недолго живет»; «Ретивый надсадится»; «Горяченький скоро надорвется»; «Лошадка с ленцой хозяина бережет».
К принципам эффективной организации труда относится также представление о важности плана, замысла, представлений о конечном результате труда: «Фасон дороже приклада»; «Швецу - гривна, закройщику рубль»; «Как скроишь, так и тачать начнешь»; «Не трудно сделать, да трудно задумать»; указана идея систематичности, постепенного, длительного характера труда: «За один раз дерево не срубишь»; идея необходимости доводить начатое дело до конца, требующая волевых качеств: «Сегодняшней работы на завтра не покидай».
Отмечается важность регулирования работы во времени, отношение ко времени, как особой ценности: «Время деньгу дает, а на деньги времени не купишь»; «Век долог, да час дорог»; «Куй железо, пока не остыло» (или «пока горячо»); «Работе время, а досугу час».
Вот пример заповеди, выделяющей набор важных требований к организации труда, процессу его исполнения: «Вразумись здраво, начни рано, исполни прилежно».
Интересны представления о роли продуманной организации коллективного труда, о психологии управления: «В согласном стаде волк не страшен»; «У семи нянек дитя без глазу»; «От беспорядка и сильная рать погибает»; «Без пригляду одни только муравьи плодятся»; «Порядок дела не портит»; «Одна дверь на замок, другая настежь».
Нередко опыт осуждает нерационально организованный труд, неэффективное распределение обязанностей, «имитацию» трудовой деятельности: «Один с сошкой (работник), а семеро с ложкой»; «Двое пашут, а семеро руками машут»; «Один рубит, семеро в кулаки трубят».
Подчеркивается значение положительных мотивов труда, необходимости желания, «охоты» трудиться для достижения хороших результатов в труде: «Сытое брюхо к работе (к ученью) глухо»; «Послал бог работу, да отнял черт охоту»; «Была бы охота, а впереди еще много работы». Указана важность осознания смысла труда для себя как способа повышения результативности труда при снижении субъективных ощущений усталости: «Своя ноша не тянет».
Для успешных результатов дела существенно значимы волевые качества субъекта труда, позволяющие продолжать работу, несмотря на ее трудности: «Люблю сивка за обычай: кряхтит, да везет»; «Терпенье и труд - все перетрут».
К воспитанию волевых качеств можно отнести и умение человека-труженика начать и продолжить дело, требующее огромных физических, душевных затрат, решимость и мужество выполнять так называемые «слоновые задачи»: «Глаза страшат, а руки делают»; «Муравей не велик, а горы копает».
Пословицы содержат мысль о неэффективности одновременного выполнения действий разного содержания, о важности концентрации сил на одном предмете: «Либо ткать, либо прясть, либо песни петь»; «Орать (пахать) - так в дуду не играть»; «За все браться - ничего не сделать».
В труде необходима полная отдача сил, добросовестность: «Дело шутки не любит»; «Делать как-нибудь, так никак и не будет».
Разносторонне развита в народных пословицах проблема негодности работников, во-первых, по причине «лени». Зафиксирован внешний, поведенческий признак ленивого человека (сонливость): «От лени опузырился (распух)»; «Кто ленив, тот и сонлив»; «Сонливый да ленивый - два родные братца»; «Сонливого не добудишься, ленивого не дошлешься».
Другой признак лени - болтливость: «Работа с зубами, а леность с языком».
Негодный работник - тот, кто не умеет достичь нужного результата: «У него дело из рук валится»; «Работа в руках плеснеет (гниет)». Либо тот, у кого несерьезное отношение к жизни: «Лентяй да шалопай - два родных брата».
Фиксация презрения к лени, воспитание негативного отношения к плохим и ленивым работникам выражены в поговорках. характеризующих поведение человека в труде и потреблении (в отношении к еде): «Ленивый к обеду, ретивый к работе»; «Ест руками, а работает брюхом».
Пословицы содержат и представление о формах взаимосоответствия требований профессии и человека, идею индивидуально-психологических различий людей в труде, в учении: «Пошел бы журавль в мерщики, так не берут, а в молотильщики не хочется»; «Кто дятла прозвал дровосеком, а желну бортником?», «Всяк годится, да не на всякое дело»; «Волк- не пастух, свинья - не огородник»; «Молодой - на битву, старый - на думу»; «Приставили козла к огороду»; «Стрельба да борьба - ученье, а конское сиденье - кому бог даст»; «Иной охоч, да не горазд, иной и горазд, да не охоч».
Есть идея, отстаивающая право человека на индивидуальный стиль деятельности, на творческую самостоятельность и своеобразие: «Мастер - мастеру не указ»; «Кто как знает, тот так и тачает»; «Всякий мастер про себя смастерит».
Народная мудрость зафиксировала представление о ценности профессионального мастерства, об особом уважении среди людей мастеров своего дела: «Не кует железа молот, кует кузнец»; «Не топор тешет, а плотник»; «Не работа дорога - уменье»; «Из одной мучки, да не одни ручки»; «Коли не коваль, так и рук не погань»; «И медведь костоправ, да самоучка»; «Не учась и лаптя не сплетешь»; «Кто больше знает, с того больше и спрашивается».
Интересны «формулы» народного опыта, относящиеся к процессу, методам обучения мастерству, ремеслу: «Учи других и сам поймешь»; «Мудрено тому учить, чего сами не знаем».
Подчеркнута особая сложность работы учителя-мастера: «Всяк мастер на выучку берет, да не всяк доучивает».
Есть идея возрастных ограничений при наборе учеников ремеслу: «Старого учить, что мертвого лечить».
Глубокая и очень важная мысль содержится в пословице: «Недоученый хуже неученого». На языке современной психологии можно здесь говорить о формировании неадекватной завышенной самооценки, уровня притязаний у «недоучки», о снижении «порога бдительности» у него, что может привести к несчастным случаям или низкому качеству работы, может быть причиной конфликтов в трудовом коллективе.
В пословицах можно обнаружить следы древности, наводящие на мысль о том, что это фонд многослойной, многовековой народной памяти, не случайно сохранившейся, но имевшей особую функциональную роль в жизни людей. Так, например, поговорка «Он на этом собаку съел» в наше время (как, вероятно, и в XIX в.) понимается так, что данный человек в данном деле - мастер, познал все его тонкости, ему нет в нем равных. Здесь можно увидеть следы тотемизма, ибо «собака» в древности выступала в роли тотема (в то время, когда ее удалось впервые приручить и она стала помощницей охотников и скотоводов). Мы уже писали о том, чтобы овладеть тайными свойствами, качествами тотема, лучшее средство - его съесть. Собак было не принято потреблять в пищу у славян, их можно было съесть только с магической целью. Утраченное со временем мифическое значение образа собаки и процедуры ее поедания в данной поговорке заменилось другим - устройчивым значением - приобретения особого опыта применительно к конкретному делу.
Другой пример - свидетельство эпохи анимизма: «У него лень за пазухой гнездо свила». Здесь причина дефекта трудоспособности - «лень» представляется в виде невидимого, мифического существа, поселившегося на теле человека, аналогично «криксе», заставляющей ребенка плакать, «трясце» - причине болезни и пр.
Пословицы и поговорки живучи и потому, что создают яркий наглядный образ, играющий функцию некоторого эталона социального поведения: «Есть - так губа титькой, а работать - так нос окован»; «Тит, поди молотить! - Брюхо болит. - Тит, поди кисель есть! - А где моя большая ложка?»; «Собака собаку в гости звала. - Нет, нельзя, недосуг. - А что? - Да завтра хозяин за сеном едет, так надо вперед забегать, да лаять».
Здесь, по сути, в этих сценках содержатся «диагностические портреты», помогающие разобраться в людях, дать им общественную оценку как членам общества, как труженикам.
Другой вариант «живучих» пословиц - выражения, использующие минимум слов, максимально обобщенные, пригодные для разных типовых ситуаций, имеющие глубокий смысл, фиксирующий народный опыт в виде легко запоминающихся словесных «формул»: «Учи других и сам поймешь». Здесь, в частности, содержится замечательная мысль о том, что двигателем общественного познания является необходимость воспроизводить новые поколения тружеников. Можно быть хорошим мастером-исполнителем, но не понимать до конца тонкости своего дела. Проблемы, неясности вскрываются именно при обучении, при передаче своего мастерства.
Конечно, и сама лингвистическая форма пословиц содействует их запоминанию и применению многими поколениями. Имеется в виду их поэтический, размерный ритм, музыкальность фразы, повторяющиеся обороты речи. Это часто строчки стиха: «Хочешь есть калачи, так не сиди на печи»; «Каков строитель, такова и обитель».
Понятно, что критерий сохранности в народной памяти пословиц и поговорок, как свидетельство полезности их использования в жизненной практике, еще не является достаточным основанием для прямого перенесения их значения в сферу научно-психологического знания о труде. Необходимо каждый случай соотнести с системой современных психологических представлений, учитывая исторический контекст, социально-исторические условия жизни народа. Так, пословица «Кто к чему родится, тот к тому и пригодится» еще не означает общепринятого понимания «прирожденности профессиональных способностей». Здесь, может быть, скорее отражена реальная ситуация выбора профессии, передачи ремесла, профессии по наследству в условиях сословного общества и отсутствия начальной грамотности детей трудящихся, что создавало реальные препятствия свободного выбора профессии, жестко социально регламентировало профессиональное будущее обстоятельствами рождения человека. Такая трактовка опирается па разносторонне и богато представленное указание роли учения, мотивация (охоты) в профессиональной успешности.
Итак, пословицы, поговорки - это не только способ хранения и передачи морально-нравственных норм и ценностей, важных для общественной трудовой жизни в условиях, когда население в своей основной массе не владеет письменностью. Это знаковые (вербальные) орудия для фиксации социального опыта, необходимого для воспитания новых поколений тружеников, для выбора наиболее рациональных способов организации коллективного и индивидуального труда, подбора и оценки работников.
В целом мир пословиц и поговорок - богатая кладовая народного опыта, источник сведений не только для писателей и лингвистов, но и для этнопсихологии, психологии труда и ее истории.

Задание к § 9

1) Дайте интерпретацию пословиц и поговорок в контексте системы понятии и проблем психологии труда: а) «Старая кобыла борозды не портит»; б) «Крои да песни пой; шить станешь-наплачешься»; в) «Дай боже, все самому уметь, да не все самому делать»; г) «Рассказчики не годятся в приказчики»; д) «На одном месте лежа и камень мохом обрастает»; е) «Своя воля страшней неволи»; ж) «И дурак праздники знает, да будней не помнит»; з) «Хлеб за брюхом не ходит»; и) «Не боги и горшки обжигают».

Глава II. Психические регуляторы труда, отраженные в памятниках материально-производственной культуры и письменности

§ 10. Психологическое знание о труде в памятниках XI-XVII вв.

Летопись, как известно, «молчит» о простом человеке и тем более его труде, описывая в основном деяния правящей верхушки общества. Из работ специалистов-историков, реконструирующих «двор и дом» древнерусской «рядовой» семьи [67], мы узнаем, что в IX-XIII вв. городская усадьба-«двор» - практически не отличалась от сельской, да и сам город часто был: просто некоторым относительно плотным скоплением дворов - «сельцом» и т. д. Доставляемые археологами сведения о планировке типичного дома проливают некоторый свет на распределение трудовых функций между членами семьи и между семьями. Уже то обстоятельство, что при некоторых немногих вариациях имеет место достаточно определенная устойчивая планировка интерьера дома, который часто был для рядового горожанина-ремесленника одновременно и жильем и мастерской, говорит о том, что в сознании людей существовали определенные представления о должной структуре «рабочего места» или «рабочей зоны», если выражаться современным языком. Так, главным элементом интерьера избы была печь (к ней приноравливалась вся прочая планировка помещения). Угол напротив печного устья, где женщины не только стряпали, но и пряли, получил со временем название «бабий кут» (угол) или «середа» [67. С. 19]. Угол по диагонали от печи (а печь располагалась в одном из углов - справа или слева от входа в помещение - парадная часть избы или «красный угол», где ставили стол, лавки, где ели, сажали гостей. Четвертый угол предназначался для мужских работ. Здесь располагалась, в частности, длинная скамейка со спинкой - «коник», мог находиться гончарный круг и т. п. К дому могло быть пристроено помещение-мастерская для специальных работ. Археологи открыли, например, остатки производственных сооружений - зольников и чанов для обработки, дубления кож, металлургических, гончарных, кузнечных горнов и др. В качестве отдельной хозяйственной постройки на дворе могла быть плавильная печь - домница и т. п.
Устойчивость функционального распределения частей избы-мастерской, а также усадьбы в целом являлась признаком материальной, вещественной фиксации некоторых деятельностных норм, норм трудовой деятельности (в отношении организации и последовательности трудовых действий).
В XIII-XV вв., судя по раскопкам археологов, встречаются и крупные усадьбы, включавшие, например, три жилища, две мастерские и семь прочих служебных построек (по М. Г. Рабиновичу. С. 30), принадлежавшие «боярину», но населенные «его людьми» или городскими ремесленниками. В отношении богатых домов известно, что в них могли быть «светлицы» - «специальные светлые помещения, предназначенные для женских тонких работ: вышивания, художественного тканья и иных рукоделий» [67. С. 38].
Эволюция обычного жилища-мастерской состояла в том, что «бабий кут» отделялся перегородкой и возникала кухня [67. С. 114], делались пристройки, увеличивалась площадь дома, вместо «однокамерного» делались «пятистенники» (избы с капитальной перегородкой внутри), «трехкамерные» дома и т. д. Функционально распределение площади богатых господских домов могло предполагать в дальнейшем - в XVIII-XIX вв. - и танцевальный зал, и «бильярдную» и «говорильню» («диванную»), и «кабинет», и «удобства», но вместе с тем молчаливо говорит об отношении к субъекту материально-производительного и обслуживающего труда то обстоятельство, что в «достаточном» господском, городском доме, по публикуемым в XIX в. рекомендациям, «специальных комнат для житья слуг нет: повар и кухарка отгораживают себе закуток в кухне, прачка - в прачечной, лакей и горничные спят в комнатах, кто где устроится...» [67. С. 118].
Но вернемся к началу рассматриваемого периода истории нашей страны - к XI-XIII вв. Он характеризуется развитием феодальных отношений, при которых крестьяне (смерды) оказывались во все более тесной зависимости от феодалов- собственников земли (бояр, князей и представителей церкви).
Основу сельского хозяйства составляло пахотное земледелие. На юге пахали плугом (или ралом), на севере - сохой. Земледелие выполняло настолько важную роль в хозяйстве русского государства, что засеянное поле называлось «жизнью», а основной злак - «житом» [31. С. 62]. Использовалась уже «переложная» система, при которой отдельные поля не засеивали, чередовали посевы яровых и озимых. То есть уже в эти далекие годы сложились основы хозяйствования, сохранившиеся вплоть до XIX в. Наряду с земледелием занимались и скотоводством.
Мелкие крестьянские хозяйства (семьи) объединялись в общины, которые на основе круговой поруки платили дань, отвечали за преступления. В общину входили и сельские ремесленники (кузнецы и др.).
Древнерусское государство укреплялось благодаря развитию ремесел, торговле и военным походам князей. По летописям до XIII в. на Руси насчитывалось 224 города [71]. По данным археологов, в древних русских городах Х-XIII вв. можно было насчитать до 64-х специальностей ремесленников, занимавшихся изготовлением изделий на продажу. Среди них: кузнецы по железу, домники, оружейники, бронники, щитники; мастера по изготовлению шлемов, стрел, замочники, гвоздочники; котельники (литейщики), кузнецы меди, литейщики крестов-складней, волочильщики медной, серебряной, золотой проволоки, серебренники, мастера по изготовлению тисненых колтов и других изделий с чернью, сережники, златокузнецы; древоделы, огородники (строители крепостей), городники, мостники, столяры, токари, бочары, резчики по дереву, кораблестроители-ладейники; каменщики, каменосечцы (скульпторы-декораторы), жерносеки, кровельщики; живописцы; кожевники, усмошвецы, мастера по изготовлению пергамена, мастера по изготовлению сафьяна, сапожники; седельники, тульники, скорняки, шорники; ткачи, опонники, портные-швецы, мастера по изготовлению набивных тканей, красильники; гончары, кирпичники, корчажники, мастера по изготовлению поливных плиток и писанок, игрушечники; эмальеры (перегородчатая эмаль), мозаичники, стеклодувы, мастера по изготовлению стеклянных браслетов, крестечники (выемчатая эмаль); косторезы, гребенщики, лучники, камнерезы (мелкая каменная резьба), гранильщики; писцы книжные, златописцы, миниатюристы, переплетчики, иконники; масленники [71. С. 509]. Здесь не упомянуты профессии, представители которых осуществляли обслуживающие функции (повара, возчики, скоморохи, гусляры и пр.), а также профессии, требовавшие особого таланта и подготовки (архитекторы, лекари и пр.).
Специальности выделялись в то время не по принципу отдельных технических приемов, а по принципу изготовления отдельных предметов. Поэтому один мастер должен был владеть и ювелирным делом и кузнечным и уметь работать с кожей и пр. Например, «щитник» - ремесленник, изготовлявший щиты, пользовался деревом, которое обрабатывалось теслом, пилой, ножом, сверлом; имел дело с кожей и соответствующими инструментами (шилом, особыми ножами); использовал медь и железо и инструменты для их обработки (молотки, наковальни, зубило, заклепки) [71. С. 505].
Свободные городские ремесленники объединялись в артели под руководством старшины. Были также вотчинные ремесленники и монастырские. Монастырские ремесленники подчинялись, в частности, Уставу Федора Судита, введенному в Киеве в XI в. Устав содержал систему наказаний ремесленников за возможные промахи в работе. Так, например, «О усмошивцы: аще небрежением преломить шило или ино что, имъ же усмь режут, да поклонится 30 и 50 или 100... Аще на потребу възметь кожю или усние и, не съблюдае, режеть и не прилагаеть меры сапожныя... сухо да ясть» [71. С. 499]. В «Житии Феодосия» имеется аналогичное требование по отношению к строителям - «древоделателям»: если кто «... аще исказит древо, или перерубит не в лепоту... сухо да ясть» [20. С. 56]. Таким образом, предполагается некоторая психологическая модель стимуляции аккуратности, внимательности в работе (устрашение перспективой еды «всухомятку»).
Развитие Древнерусского государства, его культуры было на два столетия задержано разгромом монголо-татарскими полчищами русских городов в 1237, 1240 гг. Русский народ ценой своей крови создал возможность Западной Европе продолжать хозяйственное и культурное развитие. Последствие монголо-татарского нашествия для Руси, в частности, состояло в массовом разорении и сельского и городского хозяйства. Погибли или попали в плен квалифицированные ремесленные кадры, были утрачены многие ценные технологические приемы, ремесленные изделия стали более грубыми, упростились. Сложные виды ремесла возродились лишь через 150- 200 лет (резьба по камню, скань, чернь, перегородчатая эмаль, полихромная поливная керамика и др.) [31. С. 128]. Замедлилась тенденция развития товарного производства, превращения ремесла в мелкотоварное производство. Почти сто лет понадобилось для восстановления «домонгольского» уровня народного хозяйства. Понятно, что в этот тяжелый период погибли ценнейшие памятники письменности, материальной культуры, что послужило основанием для историков XVIII, XIX вв. считать и домонгольский период истории Руси отсталым и в корне отличающимся от развития западноевропейских государств. Широко известны были русские клинки, кольчуги, изделия златокузнецов, изделия с эмалью, резьбой по кости [31. С. 65]. В этот период народ создал и выдающиеся произведения литературы, живописи, зодчества. В Х в. был создан новый эпический жанр - героический былинный эпос. Городское население (ремесленники) участвовало в управлении городом, в городском вече (особенно в XII-XIII вв.).
Памятники русской письменности и материальной культуры Древней Руси еще ждут своих исследователей - историков психологии. Поэтому, не претендуя на системность и полноту анализа этих источников, остановимся на некоторых отдельных примерах, которые могут служить иллюстрацией представленности в общественном сознании людей психологических знаний о человеке - субъекте труда.
В древнейшем своде летописей «Повесть временных лет» (пергой половины XI в.) можно найти описание двухэтапного диагностического исследования личности военачальников, проведенного в целях обоснования государственного прогноза и решения: продолжать ли войну с ним или откупиться любой данью? (Для нас несущественно, вымысел здесь или правда, с точки зрения гражданской истории: важно, что в сознании писавшего была отрефлексирована идея о связи личностных свойств и личностных реакций в типичных (модельных) обстоятельствах, идея о связи личности и деятельности; и это есть историко-психологическая, психологическая правда.) Речь шла о войне Святослава с греками, в которой Святослав выиграл битву. Царь греков, согласно летописи, созвал к себе своих бояр на совет и сказал им: «Что створим, яко не можем противу ему стати?» Бояре посоветовали проверить, что за человек Святослав, что он любит, к чему склонен, насколько воинствен. Решили послать к нему «мужа мудра», который должен был наблюдать за поведением Святослава и его отношением к подаркам: «Глядай взора и лица его и смысла его». Оказалось, что Святослав к драгоценностям равнодушен, но к оружию имеет склонность и любовь. На этом основании было решено войну с ним прекратить и согласиться на любую дань [84. С. 15].
В той же летописи описаны события, из которых становится понятно, что автору ясна роль информации в принятии решения и некоторые механизмы психологического - рефлексивного, как теперь бы сказали, управления людьми. Речь идет о сказании о «белгородском киселе». Печенеги обложили русский город, и в нем уже начался голод. Но осажденные нашли чисто психологическое решение в этой безвыходной ситуации. Собрали остатки зерна, отрубей, сделали «цежь» - раствор, из которого варят кисель, налили его в бочку и поместили в колодец. То же самое сделали с остатками меда, поместив «медовую сыть» в другой колодец. Пригласив печенегов, осаждаемые показали, что нет смысла стеречь город, ибо горожане кормятся «от земли». Послы увидели, попробовали «пищу», взяли с собой. В итоге печенеги «подивишася» и «всташа от града, въсвояси идоша» [84.С. 19, 20].
Другим примером использования психологических знаний в управлении людьми может быть литературный памятник «Послание Данила Заточенаго к великому князю Ярославу Всеволодовичу», который относят к первой четверти XIII в. Этот текст, вероятно, имел функцию «рекомендации» руководителю в целях внести коррекцию в стиль его правления и состояние дел в княжестве. Многие рекомендации относятся к области межличностного восприятия, к «подбору кадров», как мы теперь говорим. В начале текста-гимн разуму, мудрости. Затем текст посвящен тому, чтобы привлечь внимание читателя - власть имущего, т. е. преследуется цель установления контакта с ним, стимулировать читателя к внимательному отношению к сообщению. В конце - самоуничижение автора, славица князю. Но эта форма - лишь обрамление главной мысли, состоящей в том, что князь (руководитель) должен уметь разбираться в людях, уметь видеть за внешностью, богатством, возрастом внутреннее содержание человека, его ум или глупость и окружать себя умными людьми: «...Не возри на внешняя моя, но вонми внутренняя моя. Аз бо есмь одеяниемъ скуден, но разумом обилен; юнъ возрастъ имыи, но стар смыслъ вложихъ вонь» [84. С. 138-145]. Князю советуют собирать храбрых и умных людей. «Умен муж не вельми бывает на рати храбръ, но крепокъ в замыслех» (там же).
В области политической XIV-XVII вв. - время укрепления русского единого государства, эпоха возрождения русской культуры (живописи, зодчества и др.). В области сельского хозяйства - это время дальнейшего развития феодальных отношений, закрепления крестьян во власти феодалов. В городах получает дальнейшее развитие ремесленная организация; несмотря на то что практически нет прямых свидетельств цеховой организации ремесленников в русских городах этого времени, по косвенным данным историки все же придерживаются мнения о том, что в России развитие ремесла шло принципиально тем же путем, что и в Западной Европе, но с учетом отставания, вызванного монголо-татарским игом. Так, Б. А. Рыбаков выделяет три этапа в развитии ремесленных организаций: на первом этапе ремесленники селятся в городах по профессиональному признаку, территориально объединяются в слободы, улицы, выбирают своих старейшин (или сотников). Внешние признаки: празднование в честь своего христианского патрона-покровителя ремесла, создание патрональной церкви. Нет препятствий для вступления в организацию ремесленников, ибо ее члены заинтересованы в пополнении. С психологической точки зрения это симптом развития профессионального самосознания, сознания причастности к общности определенного рода, а значит, и симптом фиксации представления о профессиональных качествах человека [71. С. 738].
Второй этап выделяется в условиях, когда ремесленники вступают в жесткую конкуренцию между собой, когда они работают на рынок и передают продукцию через купцов-посредников. Здесь возникает более жестокая эксплуатация учеников и подмастерий мастерами, создаются препятствия подмастерьям заниматься самостоятельно ремеслом и поэтому требуют от подмастерий особо высоких навыков, уменья сделать пробное (образцовое) изделие. Цех становится кастой, очень трудно детям из других слоев народа стать мастером. Начинается борьба мастеров и подмастерий. Вводятся ремесленные уставы, регламентирующие способ работы, количество учеников, длительность рабочего дня, количество рабочих дней в неделю и пр. Все члены цеха искусственно поставлены в равные условия труда и сбыта продукции.
Третий этап в развитии ремесленных организаций относится к периоду зарождения мануфактур. В России - это конец XVII в. В недрах ремесленного производства зарождается торговый капитализм. Мастера превращаются в скупщиков и предпринимателей, использующих наемный труд, сами уже не работают как ремесленники. В этот период понятие «цех» сливается с понятием «территориальный район». Основные элементы цеховой организации (выборная администрация, касса взаимопомощи, цеховые собрания и пр.) вырождаются и утрачивают свое значение. Но в России цеховое устройство ремесла оставалось вплоть до начала XX в. Оно закреплено «Ремесленным положением» 1785 г., в котором было выделено сословие ремесленников. В России, правда, в этот период цеховые организации не вводили строгой регламентации размеров производства, количества мастеров и подмастерьев [31].
Рассматриваемый период истории еще ждет своих исследователей из числа психологов труда. При выборочном анализе письменных источников этого времени можно остановиться, например, на высказываниях Нила Сорского (конец XV - начало XVI в.) о путях овладения «страстями» - неблагоприятными состояниями, как теперь бы сказали. Он дает, в частности, «трудотерапевтическую» рекомендацию: «Твори что-либо рукоделия, сим бо лукавые помыслы отгоняются» [57. С. 92]. В «Домострое» (XVI в.) находим идею сообразовывать выбор направления трудового обучения с личными качествами подрастающего человека: «... учити рукоделию матери дщери, а отцу сынове, кто чего достоин, каков кому просуг бог даст» [84. С. 273]. Здесь же, в «Домострое» указано, каких подбирать людей для ведения домашнего хозяйства: «...А людей у себя добрых дворовых держати, чтобы были рукоделны: кто чему достоин и какому рукоделию учен. Не вор бы, не бражник, не зерщик, не тать, не разбойник, не чародей, не корчмит, не оманщик...» [8. С. 225].
«Стоглав» (XVI в.) - сборник постановлений «стоглавого собора»-содержал, в частности, свод правил организации иконописного дела, который по сути был направлен на сохранение монополии духовенства на изготовление икон и запрещал ремесленникам частное их производство, дабы охранять живопись от самовольства, «плотского» изображения Христа и пр. Отмечалось, что не всякий человек может стать иконником, а только избранный богом, почти святой, угодный и послушный церкви: «Подобает бо быти живописцу смирну и кротку, благоговейну, не празднословцу, ни смехотворцу, ни сварливу, ни завистливу, ни пияницы, ни убийцы, но паче же всего хранити чистоту душевную и телесную со всяким опасением, не могущим же до конца тако пребыти по закону женитися и браку сочетатися» [21. С. 104].
И приведенная выше выдержка из «Домостроя» и текст об иконописце из «Стоглава» построены в форме предъявления общих требований к работнику. Такого рода документы в XX в. стали называть профессиограммами, психограммами (если, как в приведенных случаях, в них содержатся именно психологические требования к человеку-работнику). Нетрудно заметить, что в указанных «психограммах» очень выражен личностный подход - свойства личности (пусть иной раз в форме отрицательных суждений «не оманщик», «не празднослов» и т. п.) даны более детально, чем указания на операциональную подготовку (чему «учен»), а что касается иконописца, то здесь «критерии отбора» чисто личностные. Личностный подход при анализе требований деятельности к человеку, очевидно, исторически первичен, хотя в XX в. психологам и пришлось «ставить вопрос» о нем, бороться за него.

§ 11. Петровские преобразования и психологическое знание о труде

Сразу же оговоримся, что названный период в жизни страны совершенно не разработан в истории психологического знания о труде, в то время как есть веские теоретические основания ожидать здесь некоторого взлета психологической рефлексии, поскольку перед людьми возникали задачи освоения новых, непривычных видов деятельности. Это неизбежно порождает трудности, в частности, психологического порядка и, как закономерное следствие, осознание психологических условий успеха-неуспеха.
Главным событием хозяйственной и политической жизни начала XVIII в. были реформы Петра I, которые основывались на достижениях товарного капитала, купцов и в то же время проводились в условиях феодального крепостничества, власти дворян. Петровские реформы содействовали созданию и развитию крупных мануфактур, но в отличие от стран Западной Европы не на основе свободного наемного труда, рынка труда, а на основе труда подневольного, труда крепостных, приписанных и фабрикам и мануфактурам [31; 79].
Реформа армии (создание регулярной армии) и создание военного флота, развитие русских мануфактур, новых видов производства требовали обученных кадров рабочих и знающих специалистов. Таких знатоков своего дела приглашали из других стран, посылали учиться за границу русских людей. В 1717-1718 гг. ранее существовавшая система ведомств - приказов - была устранена и взамен были образованы коллегии, в том числе Коммерц-, Мануфактур- и Берг-коллегии. Для воспроизводства грамотных кадров, необходимых армии, флоту, промышленности, стала необходимой массовая подготовка кадров, в связи с чем создается система светской школы, на основе которой затем открываются медицинские, инженерные, кораблестроительные, горные, штурманские, ремесленные школы [31. С. 347]. Пока еще не изученные в контексте истории психологии труда письменные источники этого периода могут содержать богатые сведения, важные для подготовки кадров (сведения о психологических особенностях труда разных профессионалов, особенностях профессионального обучения и пр.). Материалы «указов», «инструкций» и других письменных источников этого периода должны непременно стать особым материалом для историков в области психологии труда.
Поскольку образ мыслей самого Петра и отражал умонастроение передовых деятелей той эпохи, и придавал деятельности сподвижников определенное содержание, направление, обратимся к его письмам, «бумагам», указам. Так, построенные корабли подвергались строгой оценке, причем в комиссию, как теперь бы сказали, экспертов, входил и сам Петр («Петр Михайлов») наряду, например, с Феодосием Скляевым, Александром Меньшиковым, Гаврилой Меньшиковым: «Мы нижеподписавшиеся... 10 кораблей на Ступине Италианского дела осматривали и разсуждение о них делаем такое...» Далее среди очень скрупулезных указаний чисто технического характера встречаются и некоторые проблески, как теперь бы сказали, эргономической оценки кораблей, а именно указывается, что нужно непременно переделать из соображений удобства: «Надлежит зделать кубрюх (кубрик.- Е. К. и О. Н.), вместо нынешних галарей, который зело лутче, крепче и покойней» [61. С. 452]. «Покойней» - это уже чисто психологический аргумент; «...фордеки обнизить и шкотами загородить...», «Руйпортом быть неудобно, понеже корабли не зело лехкия и на гребли удобны не будут» [Там же. С. 452]. В другом аналогичном документе - «Мнении о Воронежских кораблях» - читаем, в частности, «... на корабле девичья монастыря рур правления на верху быта долженствует ради неудобства палубы» [Там же. С. 22].
У самого Петра систематически обнаруживается положительное отношение к умелости, мастерству людей, независимо от их звания и чина. Так, в «Мнении о некоторых судах Воронежского флота» мы узнаем, что «корабль, который строил Мастер Най, есть лутчий из всех» [Там же. С. 357], а некоторое время спустя в деловом письме Ф. М. Апраксину Петр среди прочего не приминет заметить - «Осипу Наю поволь строить, где он хочет...» (С. 366). И это не случайность. Особое благоволение к людям, владеющим мастерством, Петр обнаруживает и в более общей форме, и достаточно часто; так в «Привилегии» о рудах и минералах от 10 дек. 1719 г. обещаются большие преимущества всем, кто «искать, копать, плавить, варить и чистить всякие металлы...» может, причем соизволяется всем и каждому, дается воля, «какова б чина и достоинства он ни был» [80. С. 164]. Отмечается, что «мастеровые люди таких заводов, которые подлинно в дело произведутся, не токмо от поборов денежных и солдатской и матрозской службы, и всякой накладки освобождаются, но и во определенные времена за их работу исправную зарплату получать будут» [80. С. 166].
Мысль о «человеческом факторе» проскальзывает даже при описании «воинских артикулов» (действий с ружьем): «Мушкет на караул (всегда подобает приказывать, когда на караул солдат мушкет держит, чтоб большой палец на курке, а большой перст назад язычка в обереженье были») [61. Т. I, С. 350]; «В обережение» - идея безопасности в отношении солдата.
Есть проблеск идеи о том, что одни качества (личностные, как теперь бы сказали) человека являются в своем роде опорными для других (обученности, навыков, умений, выражаясь по-современному): «Понеже в России манифактура еще вновь заводится, и уже, как видно... некоторые из Российского народа трудолюбивые и тщательные ко оной фабрике шерсть прясть и ткать научились, а красить, лощить, и гладить, и тискать, сукон пристригать, и ворсить еще необыкновенны, и для того всех тех мастерств договариваясь с мастерами обучать из Российского народа безскрытно, дабы в России такого мастерства из Российских людей было довольное число» (Указ 17 февр., 1720 г. [80. С. 1961). В указе от 30 апреля 1720 г. имеется ход мысли, свидетельствующий о том, что при определенных условиях Петр видел зависимость между результатами обучения ремеслу и мотивацией учения: «принимать во учение из посадских детей таких, которые сами собой к той науке охоту возымеют» [80. С. 211].
Встречается даже в своем роде психогенетическая гипотеза, спроектированная на область деловой подготовки молодежи, в указе об отрешении «дураков» от наследства (1722, апрель, 6 дня): «Понеже как после вышних, так и нижних чинов людей движимое и недвижимое имение дают в наследие детям их таковым дуракам, что ни в какую науку и службу не годятся, а другие не смотря на их дурачество, но для богатства отдают за оных дочерей своих и свойственниц замуж, от которых доброго наследия к государственной пользе надеятся не можно, к томуж и оное имение получа беспутно расточают... Того ради...» предлагается свидетельствовать указанных лиц в Сенате. «И буде по свидетельству явятся таковые, которые ни в науку, ни в службу не годились и впредь не годятся, отнюдь жениться и за муж итить не допускать...» [80. С. 463].
Идея связи личности и деятельности (устойчивых душевных свойств человека и его действий) отрефлексирована настолько ясно и детально, что в «тайных статьях», данных П. А. Толстому, посланному к турецкому «салтану» с дипломатической миссией, Петр дает весьма подробную программу изучения личности «салтана», и его приближенных - «главнейших в правлении персон», причем это делается не походя, а именно в первых двух «статьях», а уж в последующих дается программа выяснения состояния дел с налогами, доходами, казной, торговлей в названной стране, а также «с употреблением войск какое чинят устроение», о флоте и пр.
Что касается «персон», то «какие у них с которым государством будут поступки в воинских и политических делах...», ... «о самом салтане, в каком состоянии себя держит и поступки его происходят, и прилежание и охоту имеет к воинским ли делам или по вере своей каким духовным и к домовым управлениям, и государство свое в покое или в войне содержать желает, и во управлении государств своих ближних людей кого над какими делами имеет порознь, и те его ближние люди о котором состоянии болши радеют и пекутца: о войне ли или о спокойном житии и о домовом благополучии, и какими поведениями дела свои у салтана отправляют, через себя ль, какой обычай во всех государей, или что через любовных его покоевых» [62. С. 30]. И далее предписывается П. А. Толстому узнавать, что любят и «кому не мыслят ли учинить отмщение» [Там же. С. 31].
После пунктов о хозяйстве, армии и флоте Петр снова возвращается к «психологическим» вопросам: «к народам приезжим в купечествах склонны ль, и приемлют дружелюбно ль, и которого государства товары в лутчую себе прибыль и употребление почитают» [Там же. С. 33]. Затем следует много тонкостей о военных намерениях «салтана» и «начальнейших» персон. Из рассматриваемой программы нетрудно реконструировать некоторую психологическую модель государственного деятеля и социально-психологическую (типовую) модель населения соседней страны, которыми руководствуется Петр. В эту модель входят прежде всего, выражаясь современным языком, ценностные представления, отношения к людям и вещам, намерения, неотреагированные эмоции («не мыслят ли учинить отмщение»), потребности, способы и стиль межлюдского взаимодействия, решения вопросов.
Непростое виденье личности человека Петр обнаруживает и в грамоте к Иерусалимскому патриарху Досифею, в которой, приглашая двух-трех человек, «епископского сана достойных» (на Азовскую митрополию), в своем роде предъявляет комплекс требований к этим «кадрам»: просит избрать «житием искусных, и свободных науках ученых и в Словенском речении знаемых» и «постоянного житья всеисполненных» [61. С. 473]. Здесь учтены и свойства мотивации, и опыт жизни, и образованность, и знание языка того населения, с которым придется работать. Предполагается, что чисто «профессиональная» подготовка (знание церковной службы) - это уж компетенция Досифея. Тем не менее Петр обусловливает и это обстоятельство, указывая такое «интегральное» требование: «из архереев или из архимандритов или из священномонахов, епископского сана достойных» [Там же], - такого рода «кадры» не могут не знать службы.
Петр ясно отдает отчет в том, что формирование нужной умелости это есть процесс, требующий времени и, естественно, соответствующей деятельности, поэтому он считает нужным часть флота выделить для чисто тренажерных функций, как теперь бы сказали, а именно, в инструкции Ф. М. Апраксину (январь 1702 г.) он пишет: «Учинить два крюйсера ради опасения и учения людей, чтоб непрестанно один был с море, также и галер по возможности, а наипаче для учения гребцов, что не скоро зделаетца» [62, С. 2]. Если объединить разрозненные высказывания Петра об учении, обучении, то складывается совсем неплохой комплект предполагаемых им психологических условий учения, обучения: личностные качества (например, «тщательность», «трудолюбие»), мотивы («охота»), упражнения, повторение действий, как это видно из только что приводившегося отрывка.
Выделение не только результативных и операциональных сторон деятельности, но и личностных свойств человека и именно, прежде всего направленности личности Петром не случайно и воспроизводится в самых разных ситуациях. Так, в своего рода квалификационной характеристике, как теперь бы сказали, «волонтеров», посылаемых для обучения «в чужие края», Петр выделяет ('как и в грамоте о епископах) три блока (что знать, что уметь и к чему стремиться), а также два уровня - программу-минимум и программу-максимум, выражаясь современные языком, научиться, образоваться самим и (максимум) еще и знать, как делать суда и уметь научить других: «1. Знать чертежи или карты морские, компас, также и прочая признаки морския. 2. Владеть судном как в бою, так и в простом шествии, и знать все снасти, или инструменты к тому надлежащия: парусы и веревки, а на каторгах и на иных судах весла и прочия. 3. Сколько возможно искать того, чтобы быть в море во время бою, а кому не лучится, ино с прилежанием искати того, как в тое время поступить...» [61. С. 117]. «4. Естли же кто похочет впредь получить себе милость болшую по возвращении своем, то к сим вышеописанным повелениям и учениям научились знати, как делати те суды, на которых они искушение свое примут» [Там же. С. 1181. Далее в пункте пятом сказано о желательности того, чтобы по возвращении в Москву смогли научить солдат или своего «знакомца», или «человека своего». Итак, здесь мы видим программу не только обучения, но и самовоспитания и формирования определенных жизненных перспектив личности специалиста.
В одном из указов (1720 г., 5 февр.), ориентированных на привлечение вольных работников для «канальной перекопной работы, которая будет делана от Волхова в Неву», Петр обнаруживает отличное понимание того, что человек мотивируется в труде не только оплатой, но и свободой, отсутствием притеснений: «...Понеже отнюдь никому на той канальной работе ни в чем никакой неволи и обиды не будет... а неволею и задержанием отнюдь никого работать не заставят» [80. С. 181]. Указы, разумеется, не обязательно исполняются. Понимая это, Петр в свое время издает указ о «хранении прав гражданских» (1722, 17 апреля), в котором, оговорив, что «зачем всуе законы писать», подчеркивает важность соблюдения писаных законов.
Одним из эффектов отдаленных последствий петровских преобразований было, в частности, издание в конце XVIII в. книги, в которой, в частности, были описаны наиболее распространенные и важные профессии - речь идет о десятитомной книге «Зрелище природы и художеств» (Спб., 1784 - 1790) (художествами называли практические занятия, профессии - от «худог» - умелый, искусный, рукодельный).
* * *
XVIII в., его вторая половина (особенно период правления Екатерины II), с одной стороны, сопровождаются дальнейшим развитием мануфактур, а с другой - превращением крепостных крестьян по сути в рабов, так как они оказываются полностью бесправными под властью помещиков или капиталистов-купцов, к которым их приписывают как крепостных.
Только в первой половине XIX в. крепостное право приходит к кризисному положению, ибо вольнонаемный труд оказывается гораздо более производительным на фабриках, использующих машины, паровые двигатели, чем труд подневольный, каторжный. Но уже во второй половине XVIII в. прогрессивные отечественные деятели Н. И. Новиков, А. Н. Радищев пытаются доказать своим современникам преимущества отмены крепостного права и использования повсеместно труда вольнонаемного.
Как отмечает М. Туган-Барановский [79], насаждение мануфактур не всегда заканчивалось их удачным развитием. Мануфактуры часто не выдерживали конкуренции кустарного производства (по сути - ремесленного). Это происходило потому, что на мануфактуры приходили сезонные рабочие - крепостные крестьяне, которых отпускали помещики в города на заработки для уплаты ими оброка вместо барщины. Производство на мануфактурах было основано на разделении ручного труда, особых сложных орудий труда не требовалось, Поэтому крестьяне в роли временных рабочих быстро осваивали технику производства и, возвращаясь в село, заводили свое кустарное производство, которое оказывалось производительнее и качественнее, ибо крестьяне здесь были более мотивированы - работали на себя.
Мануфактуры стали недосягаемы для ремесленников, кустарей только с момента трансформации их в машинные фабрики, использующие паровые двигатели и машины - орудия взамен ручных инструментов. В России это произошло лишь к середине XIX в.
Система принудительного труда на фабриках и горно-металлургических заводах, эффективная во времена Петра I, оказалась реакционной в первой половине XIX в. Государство, считая чугуноплавильное производство особо важным для страны, проявило особую заботу о нем (в отношении помощи заводчикам в обеспечении их рабочей силой). Но рабочие были на заводах в состоянии почти полного рабства, работали из-под палки и не имели никаких надежд на улучшение своего материального положения [79. С. 67].
Именно эти чугуноплавильные заводы и оказывались в состоянии упадка по сравнению с хлопчатобумажными фабриками, где использовался вольнонаемный труд [79. С. 67].
Производство на мануфактурах и машинных фабриках XVIII - первой половины XIX в. носило хищнический характер по отношению к рабочим. Работа проводилась в тяжелых гигиенических условиях, по 14 часов и более в сутки; о здоровье и тем паче развитии личности никто не заботился. Но в отношении обученных квалифицированных рабочих заводчики беспокоились и переманивали их [79].
Таким образом, в рассматриваемый период велико значение мастерства трудящихся, будь то крестьянин-землепашец, ремесленник-кустарь, рабочий мануфактуры или машинной фабрики. Поэтому при поиске и анализе исторических источников, вероятно, можно рассчитывать на интересные находки, связанные прежде всего со способами фиксации профессионального опыта и способами передачи профессионального мастерства, с идеями и принципами трудового воспитания.
В своде правил поведения, составленном из суждений разных авторов по указанию Петра I, «Юности честное зерцало» (1717 г.) вопросам трудового воспитания уделено немало внимания: «Всегда время пробавляй в делах благочестивых, а праздней и без дела отнюдь не бывай, ибо от того случается, что некоторые живут лениво, не бодро, а разум их затмится и иступится, потом из того добра никого ожидать можно, кроме дряхлого тела и червоточины, которое с лености тучно бывает» [9. С. 36].
В записках Ф. С. Салтыкова - сподвижника Петра I, которые он назвал «Пропозиции», имеется глава «О мастеровых всяких людях и промышленниках» [9. С. 54-55]. Здесь он предлагает ввести в России 7-летнее обучение учеников ремеслам, учредить процедуру присвоения звания мастера. Записные мастера должны содействовать повышению качества продукции, ибо: «незаписанным мастерам и незасвидетельствованным чтоб не быть, понеже всякие мастерства в том тратятся от несовершенства» [9. С. 55). Это предложение означает, что если в России и был институт цеховой организации, то он был не развит либо касался не всех ремесел, в отличие от Западной Европы. Иначе автор не предлагал бы Петру I введение системы ремесленного ученичества, как новшества.
Интересные для психологии труда мысли содержатся в работах государственного деятеля Петровской эпохи В. Н.Татищева (1686-1750). В. Н. Татищев приветствовал и активно осуществлял петровские реформы. Он был главным правителем сибирских и уральских заводов, занимался просвещением не только дворянских, но и детей рабочих заводов. В «Инструкции «О порядке преподавания в школах при уральских казенных заводах», составленной Татищевым, отмечается, что детей 8-ми лет направленно ремеслам учить не стоит, «разве сам кто к чему охоту возымеет» [9. С. 87]. Ремесленное обучение должно было следовать за общим начальным образованием. Вероятно, автор имел в виду, что маленькие дети еще не в состоянии определить свои склонности и потому ремесленное обучение должно начаться позже. Уделяется внимание режиму труда и отдыха учащихся, особенно малолетних (5-6 лет). Эти дети, по мысли В. Н. Татищева, учиться могут, но сидеть не должны более 2-х часов «сподряд», «дабы вдруг сидением не отяготить и науки им не омерзить» (там же).
Дается психологическая характеристика учителя. Учитель должен быть «благоразумен, кроток, трезв, не пианица, не зерщик, не блудник, не крадлив, не лжив, от всякого зла и неприличных, паче же младенцем соблазненных поступков отдален...» (там же).
В трактате «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ» (1878 г.) В. Н. Татищев высказывает мысль о том, что и разум и способности «без научения... без привычки или искусства приобретены быть не могут», «чтобы человек был разумен, он с детства должен учиться» [9. С. 69]. Среди всех наук в качестве «главной» науки выделяется наука, «чтоб человек мог себя познать» [9. С. 70], имеется в виду, знать то, что полезно и вредно - «непотребно человеку». На вопрос о том, что означает пословица «век жить - век учиться», дается такой ответ: каждый день в разговорах с людьми узнаешь новое, особенно если общаешься с людьми учеными, если же пойдешь к ремесленникам, то и у них «всегда увидишь новые обстоятельства...» [9. С. 73].

§ 12. Психологическое знание о труде в сочинениях М. В. Ломоносова и А. Н. Радищева

Если культура есть совокупность достижений людей в материальном и духовном производстве, умственном, нравственном развитии и общественном устройстве и если труд, таким образом, не может не быть ее существенным условием и звеном, то характеристика места и значения М. В. Ломоносова в отечественной культуре была бы неполной, если бы мы не приняли во внимание его идеи и разработки, относящиеся к вопросам психической регуляции труда как важнейшей стороны человеческой активности.
Существенное специфическое основание для рассмотрения затронутого вопроса состоит в своеобразном складе личности самого Ломоносова, что ставит его на особое место среди людей, мнение которых о труде и его психологических особенностях может представлять историко-культурную, а следовательно, и актуальную ценность.
Реконструируя склад личности Ломоносова, выделим следующие его особенности, существенные в контексте задачи уразумения его взглядов на психологические составляющие и факторы труда.
1. Широкое понимание Ломоносовым труда вообще как созидательной деятельности в любой области науки и практики. Слова «труд», «труждаться» он применяет и к рудокопу, и к полководцу, и к живописцу, и члену Императорской Академии Наук, и к мореплавателю, и т. д.
2. Уважительное отношение к человеку как субъекту труда, доверие к его инициативе и интеллекту. Наряду с тем, что Ломоносов в необходимых случаях разрабатывает подробные предписания о выполнении каких-либо работ, он сознательно оставляет те или иные стороны труда «на произволение» людей, занятых им.
Давая подробнейшие рекомендации к снаряжению экспедиции по освоению «Сибирского океана» (Северного морского пути), Ломоносов считает нужным в заключительном разделе отметить: «Сии предписанные для показанного морского путешествия пункты наблюдать господам командирам со всякою исправностью; однако смотря по обстоятельствам, имеют позволение делать отмены, служащие к лучшему успеху, что полагается на их благорассуждение и общее согласие, которое им паче всего рекомендуется, чтобы единодушным рачением и якобы единым сердцем и душою внимали, прилежали и усердствовали...» [44. Т. VI. С. 535].
Излишне говорить, что приведенные высказывания характеризуют не только стабильное отношение Ломоносова к людям, занятым делом, но и вполне определенные взгляды на вопросы управления людьми - психологии управления, как мы бы сказали.
3. Отношение к всякому труду «без гнушения», а точнее, уважительное отношение ко всякому труду: «...предостеречь мне должно, дабы кто не подумал... якобы я с некоторыми нерассудными любителями одной своей должности с презрением взирал на прочие искусства. Имеет каждая наука равное участие в блаженстве нашем» [44. Т. II. С. 368].
4. Глубокая личная (мотивационная и операциональная) включенность в разнообразные виды труда, сопровождающаяся соответствующей умелостью. Идет ли речь об «учинении проекта» нового «Регламента» Академии Наук или об изготовлении цветного стекла, о написании трагедии по повелению ее императорского величества или о проведении химических, физических опытов, анализах солей, «пробах» руд по «ордеру» академической канцелярии, Ломоносов обнаруживает и глубокое понимание общественного смысла, перспективного значения творимого, и дотошность, настойчивость, изобретательность в исполнении дела.
5. Неуемная любознательность, необычайная широта и активность интересов. Эта сторона личности М. В. Ломоносова многократно отмечена и общепризнана.
6. Широкая и детальная осведомленносгь в мире труда. Обсуждая вопросы физики, химии, физической химии, Ломоносов очень часто делает экскурсы в соответствующие области практического труда, обнаруживая дотошное знание подробностей.
Рассматривая различные химические «операции», называет кондитеров, работу в солеварнях, в «заведениях», изготовляющих селитру, вспоминает оружейников, стеклоделов, «пробирных мастеров», гончаров, «кирпичников», «мастеров фарфоровых изделий, прачек, ремесленников, делающих из свинца сурик и др.
Описание области труда, даваемое Ломоносовым, оказывается подчас поразительно скрупулезным и многоохватным. Он принимает в расчет и внутреннюю - психологическую - сторону труда, и внешние средства, инструменты, производственные условия. Можно подумать, что он читал современные нам работы по эргономике, в которых провозглашается комплексный подход анализа систем «человек-средства труда- производственная среда». Вот фрагменты, характеризующие профессиографический, психографический (как теперь бы сказали) подход Ломоносова к труду: «Рудоискатели прежде, нежели руд и жил искать начинают, смотрят и рассуждают наперед положение и состояние всего места, причем следующие вещи примечают...» [44. Т. V. С. 431] - и далее следует подробнейшее описание признаков, дающих возможность предположительной оценки месторождения, дополненное соображениями о том, нет ли неприятеля, наводнений, «ядовитого воздуха» или какого-нибудь иного «противного случая» [44. Т. V. С. 431].
Отнюдь не забывал отец российской науки о том, что в наши дни принято обозначать «человеческим фактором». Это тем более ценно, что писалось все это в условиях сословно-классового общества.
«Труждающиеся» у Ломоносова не только совершают рабочие движения, но «рассуждают», «видят», «примечают», проявляют «осторожность», имеют «надежды», «изволение» или «произволение», печалятся, радуются, проявляют мужество и т. д. Некоторые разделы его сочинения о «рудных делах» изложены (и даже озаглавлены) буквально в таких терминах, как «осторожность горных людей», «надежды рудокопов», «надежды от положения жил», «надежды от жильных материй» и т. д. Иначе говоря, технология часто изложена как бы глазами человека, непосредственно включенного в труд с его муками и радостями, а не с позиции стоящего в стороне (или «надстоящего») наблюдателя-регистратора. Подобного рода психологические «антропоцентрические» интерпретации труда часты и в общих оценочных суждениях Ломоносова, например: «...людей, которые бедственными трудами или паче исполинскою смелостию тайны естественные испытать тщатся, не надлежит почитать предерзкими, но мужественными и великодушными» [44. Т. III. С. 23].
7. Гармоничное сочетание теоретического и практического творческого ума. Это утверждение едва ли нуждается в специальном обосновании - весь неподдающийся охвату вклад М. В. Ломоносова в отечественную культуру говорит об этом как нельзя более красноречиво.
Перейдем от характеристики личности М. В. Ломоносова к рассмотрению его научных представлений, которые можно отнести к области психологии труда.
В целом материалы сочинений М. В. Ломоносова, дающие основание реконструировать его научные представления, относящиеся к области, именуемой в наши дни как «психология труда», можно упорядочить прежде всего в виде совокупности следующих тем.
1. Построение эмоционально насыщенных образов-целей (и, следовательно, «смыслов») труда и вопросы его стимулирования. В научных сочинениях, публичных выступлениях, заметках, «мнениях» и разработках Ломоносов неизменно ярко рисует ценностные представления, которые кяк бы призваны задать мотивационную основу той или иной полезной деятельности. В результате возникает целая система «смыслов» труда. Это и «умножение счастья человеческого рода», и «слава и польза («вечное удовольствие») отечества», и преодоление тягостных состояний («умаление скуки»), «облегчение работ», «отвращение препятствий», в том числе благодаря использованию приспособлений, «махин», удобство и безопасность труда, экономическая выгода, удовольствие («увеселение») от нахождения истины, страсть «насыщать свой дух приятностью самого дела» и многое другое.
Наряду с позитивными ценностями Ломоносов с необходимой долей иронии или сарказма называет своего рода антиценности, в частности те нежелательные варианты человеческой активности на профессионально-трудовых постах, с которыми надо, по его мнению, бороться или которых следует избегать.
Смыслы труда тонко дифференцируются. Если речь идет о научной работе в лаборатории, то Ломоносов подчеркивает, что «труды предпринимаются не для получения выгоды, но ради науки» [44. Т. II. С. 5691 Если речь идет о практической стороне дела, то он акцентирует то, что «меньшим трудом и иждивением (затратами. - Е. К; О. Н.) лучшее действие производит» [44. Т. II. С. 365].
Поучительно, что причину необходимости работ по улучшению труда Ломоносов усматривает в первую очередь не в выгоде, но в заботе о здоровье людей и их безопасности.
Проектируя крупное предприятие (например, освоение «Сибирского океана» или «исправление» Санкт-Петербургской Императорской Академии Наук), Ломоносов детально разрабатывает систему стимулирования занятых соответствующими делами людей, в частности способов их «ободрения», преодоления утомления и т. д.
Особенно интересны с психологической точки зрения рекомендации на случай вынужденного зимовья («Если боже сохрани, судно повредится...»). Он дает предписания по устройству зимовья, общей организации поведения («всячески быть в движении»), борьбе с цингой и наряду с этим советует действовать «...ограждаясь великодушием, терпением и взаимным друг друга утешением и ободрением, помогая единодушием и трудами, как брат брату, и всегда представляя, что для пользы отечества все понести должно и что сему их подвигу воспоследует монаршеская щедрота, от всея России благодарность и вечная в свете слава» [44. Т. VI. С. 532].
В затронутых материалах существенно вовсе не то, насколько «вечными» являются рекомендации Ломоносова. Важно другое: он располагал исторически конкретным истинным знанием о психике занятого трудом человека и был при этом не просто академическим «держателем» этого знания, но применял его в практике рационализации труда.
2. Вопросы волевой саморегуляции труда. Соответствующие идеи Ломоносова закономерно связаны с его представлением о трудящемся как человеке, которому многое доверяется на его «произволение», «рассуждение». Так, он отмечает: «При искании жил не надлежит скоро от дела отставать, когда кто нескоро до руд дойдет, ежели многие признаки их на том месте показывают» [44. Т. V. С. 440].
3. Вопросы проектирования средств и условий труда с учетом психологических особенностей людей. Сочинения Ломоносова изобилуют предложениями разного рода средств труда, причем очень часто эти предложения обосновываются ссылками на особенности психики человека. Интересен с точки зрения психологии труда как науки проект «особливого самопишущего компаса», который можно рассматривать не только как навигационный прибор, но и как первый известный нам самопишущий прибор (в проекте) для психологических исследований трудовой деятельности - деятельности рулевого («правящего») на судне [44. Т. IV. С. 150-152].
Предлагая еще один навигационный инструмент, Ломоносов приводит в пользу его рациональности чисто психологический довод: «Для умаления скуки точного разделения целого квадранта для получения большей исправности сие средство за лучшее почитаю» [44. Т. IV. С. 135]. С позиций современного психолога, это отнюдь не слабый довод, поскольку вопрос «умаления скуки» переобозначенный в современных терминах, входит в структуру актуальнейшей проблемы коррекции неблагоприятных функциональных состояний человека в труде.
Предлагая новый способ «находить и наносить полуденную линию», Ломоносов опять-таки опирается на психологические доводы: «Обыкновенный способ требует раздвоения внимания наблюдателя, именно последний должен и следить за движением звезды и отмечать время; а наш не требует часов, не отвлекает внимания и ничем иным не отвлекает зрение, занятое одним делом» [44. Т. IV. С. 3951. Вот превосходный пример использования психологических знаний о свойствах внимания - распределении («раздвоении») и отвлечении его - при проектировании средств труда. Из ограничений, которые психологические особенности человека накладывают на вещественные условия и средства труда химика-исследователя, исходит Ломоносов и при обсуждении оборудования химической лаборатории; оборудования не должно быть слишком много, так как «химик не может быть в достаточной мере осмотрителен, если поставит опыты в количестве, превышающем то, какое может быть охвачено вниманием его мысли» [44. Т. II. С. 569].
Как известно, свойственная нашему времени специализация областей науки и техники давно уже привела к тому, что средства труда проектируют одни люди, а о субъектном - психологическом - «факторе» труда знают и думают другие, что в свою очередь породило множество проблем делового «стыкования», «психологического» и «инженерного» проектирования. В силу исторических обстоятельств и специфических личных качеств Ломоносов сочетал в одном лице и конструктора техники и знатока человеческой психологии, поэтому для него не существовало деление «человек» и «техника». В своих проектах он умел также учитывать сферу делового взаимодействия людей (социально-психологические явления, как теперь говорят).
4. Вопросы проектирования больших систем с учетом психологических особенностей труда. К числу соответствующих проектов М. В. Ломоносова можно отнести документы, касающиеся «исправления» Академии Наук (ее, кстати, Ломоносов сам подводит под понятие «система») и освоения Северного морского пути.
Требования профессии к человеку отличаются в работах Ломоносова весьма тонкой нюансировкой в зависимости от специфики деятельности.
С точки зрения методологии проектирования больших систем (неизбежно включающих «человеческий фактор») особый интерес представляет то, что Ломоносов уделяет специальное внимание общим основаниям и принципам проектирования. Проводимые ниже утверждения встречаются в его материалах трижды, причем один раз они сформулированы им на латинском языке.
В связи с «исправлением» Академии Наук эти основания сводятся к следующим положениям:
- необходимо отвлекаться от ситуации в том виде, как она сложилась к настоящему времени, и заботиться о некоторой обобщенности устанавливаемой системы;
- предусматривать самообеспечение системы и ее внешний полезный выход;
- разумно использовать имеющийся опыт (свой и зарубежный);
- строить оптимальные межлюдские отношения в системе;
- дифференцированно подходить к оценке деловой активизации людей в системе;
- неукоснительно и точно осуществлять порядок распределения руководящих функций в системе;
- равномерно, пропорционально, целесообразно распределять материальные ресурсы [44. Т. 10. С. 14-16].
5. Вопросы оптимизации межлюдских отношений в труде. Соответствующие идеи высказываются Ломоносовым, как мы уже не раз имели возможность убедиться, по поводу любого мало-мальски важного дела, будь то проверка кунсткамеры, постройка зданий, работа Академии или работа в лаборатории.
В заметках для себя он пишет: «На людей, имеющих заслуги перед республикой (общим делом. - Е. К; О. Н.) науки, я не буду нападать за их ошибки, а постараюсь применить к делу их добрые мысли» [44. Т. 1. С. 107]. И еще: «Ошибки замечать не многого стоит; дать нечто лучшее - вот что приличествует достойному человеку» [44. Т. 1. С. 129].
Как мы могли заметить, психологическое знание о труде и трудящемся М. В. Ломоносов учитывал и порождал не для академических деклараций, а для делового применения. В этом состоит важная и поучительная для современных психологов специфическая черта великого ученого, определяющая его место и долю участия в нашей науке.
А. Н. Радищеву (1749-1802) принадлежит выдающееся место в истории отечественной передовой общественной мысли второй половины XVIII в. Он первый в нашей стране революционер, выступивший публично на борьбу с самодержавием и крепостничеством с проповедью идеалов буржуазно-демократической республики.
А. Н. Радищев опирался на передовые идеи французских деятелей просвещения (прежде всего Гельвеция), а также отечественных ученых-материалистов (М. В. Ломоносова и др.).
Психологические представления о труде и роли труда в жизни личности являются органичной частью системы материалистической философской концепции А. Н. Радищева.
В главном труде его жизни «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищев рисует картины жизни крестьян в условиях крепостного права.
В главе «Любань» А. Н. Радищев оказывается в роли интервьюера, беседующего с пашущим крестьянином. Он описывает старательность крестьянина, легкость, с которой он манипулирует сохой.
Материал беседы представлен так, чтобы читатель был причастен к событиям и убедился в разнице труда на себя, труда свободного, которым был занят крестьянин, и труда подневольного, при отработке барщины, а также в различном положении крестьян, принадлежащих помещикам (с их неограниченной хищнической эксплуатацией крестьян), и крестьян «казенных», озабоченных фиксированным размером оброка [68. С. 56-57].
В главе «Крестьцы» А. Н. Радищев обращается к своим детям с наставлениями им к будущей жизни и показывает читателю, одновременно какими целями, способами и принципами он сам руководствовался в их воспитании. Оказывается, что, несмотря на то, что дети его - дворяне, они умеют доить корову, варить «щи и кашу», они быстро бегают, могут поднимать тяжести «без натуги», умеют «водить соху», вскопать грядку, владеют косою и топором, стругом и долотом» [68. С. 111]. Зачем эти умения нужны в жизни? Чтобы суметь «заставить сделать» и быть снисходительным к погрешностям, зная трудности исполнения. Он отмечает необходимость в физическом развитии и поддерживании тела в крепком, здоровом состоянии, ибо укрепляя тело, одновременно укрепляем и дух.
Деятельная позиция в жизни рекомендуется им как средство преодоления недуга, болезни. Если нет аппетита, нездоровится, нужно привести себя в движение, поголодать, довести себя до усталости и тем самым вернуть аппетит и хороший сон. Человеку необходимо равновесие рассудка и страстей; последнего можно достичь только трудом, трудолюбием.
Нужно «трудиться телом» и тем самым управлять волнением, страстями; «трудиться сердцем», упражняясь в соболезновании, милосердии (чтобы страсти имели благое, нравственное начало); необходимо «трудиться разумом», упражняясь в отыскании истины, тем самым «разум управлять будет вашею волею и страстями» [68. С. 114].

§ 13. Предреформенная Россия XIX века:
А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский о психологических аспектах труда

Трудами А. И. Герцена, В. Г. Белинского, Н. А. Добролюбова, Н. В. Шелгунова, Д. И. Писарева, Н, Г. Чернышевского заложен был фундамент материалистической философии в России 60-х гг., который был далее развит И. М. Сеченовым и другими представителями отечественного естествознания.
Представления о труде и его роли в развитии личности были органичной частью общего философского мировоззрения, характерного для революционеров-демократов.
Общим для всех революционеров-демократов 40-60-х гг. XIX века являются следующие положения: материалистический монизм в решении психофизиологической проблемы, утверждение о несводимости (в то же время) психики к физиологии, постановка проблемы личности как важнейшей психологической проблемы, тезис об обусловленности психических процессов качествами личности; представление о формировании личности под определяющим влиянием условий ее жизни и деятельности, конкретно-исторических условий жизни человека, тезис о ведущей роли активности личности в становлении ее отношений к действительности, тезис о проявлении, выражении качеств личности человека через его действия, поступки, через деятельность; признание независимого существования внешнего мира в человеческом познании; требование единства чувственного и логического в познании, неправомерности отрыва теории от практики, знания от жизни [75. С. 50].
Эти положения составили основу материалистической философской традиции в отечественной культуре, которая оказала огромное влияние на формирование мировоззрения передовых слоев представителей отечественной мысли, несмотря на то, что философская позиция революционеров-демократов была ограничена рамками антропологического материализма и свойственного ему преувеличения роли субъективных факторов в понимании движущих сил истории. Вклад русских революционных демократов в развитие передовой общественно-политической и научной мысли в дореволюционной России был исключительно велик, и именно революционные демократы стали подлинными властителями дум всех передовых людей России не только своего времени, но и в последующую эпоху [75. С. 50].
Для истории психологии труда представляют интерес не только общефилософские и общепсихологические воззрения революционеров-демократов, но и их понимание сущности трудовой деятельности человека.
Так, в творчестве А. И. Герцена, по мнению Б. М. Теплова [78], центральное психологическое понятие - «действие», ибо только в деятельности смысл человеческой жизни. В книге «Кто виноват?» (1842) А. И. Герцен пишет: «Совершенное отсутствие всякой определенной деятельности невыносимо для человека. Животное полагает, что все его дело - жить, а человек жизнь принимает только за возможность что-нибудь делать» [14. С. 205]. В статье «Диалетантизм в науке» А. И. Герцена находим: «В разумном, нравственно-свободном и страстно-энергетическом деянии человек достигает действительности своей личности» [15. С. 71].
В деятельности человека формируются его отношения к действительности, окружающим, к себе и своему месту в мире, формируется личность, главный стержень которой Герцен видит в отношении человека к жизни. Так, в ответе одному из корреспондентов «Колокола» А. И. Герцен писал: «Хотите, я Вам открою секрет моей философии? Он может равно пригодиться для частной и для общей жизни. Вся тайна заключается в тексте: «Марфа, Марфа, печешься о мнозе, едино же есть на потребу». Узнать, определить для себя это единое и оставить все: отца, мать и прилепиться к нему, за ним следить со всей настойчивостью, страстью, ревностью, к которой человек способен, допуская всему остальному меняться, изменять, уклоняться» [16. С. 124].
Признавая активность личности как важное основание действенной позиции человека-созидателя, а не созерцателя, А. И. Герцен показывает зависимость внутреннего мира личности от внешних обстоятельств ее жизни. Эта зависимость социального, исторического, экономического порядка «призывает человека продолжать начатое его отцами, ему естественно привязаться к тому, что его окружает...» [17. С. 111-112]. И эта зависимость, казалось бы, святая святых, «внутреннего ядра» личности жизни не отрицает понятия свободы и активности личности. Свобода, активность понимается как сознательно подчиненная обстоятельствам жизни. Герцен критически и с сомнением относится к пониманию «ядра личности», якобы содержащего в себе необъяснимую внутреннюю активность человека. Такая полная свобода личности от обстоятельств жизни представляется Герцену вариантом сумасшествия. Он развивает эти взгляды в рассказе «Еще из записок одного молодого человека» (1838 г.) [18. С. 455].
Но человек, по Герцену - не пассивный продукт действия среды. Он может ей подчиниться и стать ее полным выразителем, но может осознать действительность и противостоять влияниям среды. «Сильные и настойчивые люди достигают и того, что «создает около себя то, чего нет» («Кто виноват?» ч. II. 1845) [14. С. 112].
Способности и одаренность человека, по Герцену, - продукт активной деятельной работы по развитию у себя природных задатков. Чем сильнее у человека потребность в их развитии, чем более сознательно он работает над собой, тем выше результаты. «Все-таки странно, что почти все сильные люди, большие поэты и мыслители происходят не из класса богачей, распивающих вино, а из класса рабочих. Где вы видели, что у богатых было больше всего талантов?» [19. С. 37]. Б. М. Теплов [78] сумел из сопоставления разных работ А. И. Герцена реконструировать его более или менее целостную непротиворечивую психологическую концепцию и в ней выделил главное - вполне осознанный А. И. Герценом подход к психологии с точки зрения исторического развития. Для А. И. Герцена психология была не самоцелью, а средством объяснения деятельности людей, их сложной зависимости от условий жизни. Пороки и язвы общества, таким образом, в своей главной причине оказывались продуктом не просто действий отдельных преступников с их индивидуальными особенностями, но порождением объективных условий общественной жизни, которую следует в корне менять, чтобы добиться устранения порочного поведения людей.
Признание важнейшего значения обстоятельств жизни в определении психики, личности людей - основа психологических взглядов Н. Г. Чернышевского: «Жизнь рода человеческого, как и жизнь отдельного человека, слагается из взаимного проникновения очень многих элементов», среди которых для Н. Г. Чернышевского важен «материальный быт: жилища, пища, средства добывания всех тех вещей и условий, которыми поддерживается существование, которыми доставляются житейские радости или скорби» [86. С. 356?. Н. Г. Чернышевский считал, что от обстоятельств жизни зависят и умственные и нравственные качества людей.
Для Чернышевского природные свойства людей, такие, как темперамент, врожденные склонности к медлительности или подвижности, маскируются обстоятельствами жизни, к которым приспосабливается человек.
«Природный темперамент вообще заслоняется влияниями жизни, так что различить его несравненно труднее, чем обыкновенно предполагают» [87. С. 889].
Образ жизни, деятельности формирует привычки, из которых складываются особые качества личности. Привычки, имеющие важное реальное значение, различны у разных сословий или профессий по различию образа жизни [87. С. 890]. Таким образам формируются профессионально-важные качества, профессиональные способности, если использовать терминологию 30-х гг. XX в. По Н. Г. Чернышевскому, профессионально важные качества формируются в процессе длительного выполнения трудовой деятельности.
Внутренним двигателем деятельности человека, согласно Н. Г. Чернышевскому, являются потребности. В качестве присущей человеку потребности выступает потребность к деятельности. Только в деятельности возникает «феномен приятности или удовольствия» [88. С. 27]. «Источником удовольствия непременно должна быть какая-нибудь деятельность человеческого организма над внешними предметами» (там же). Отсюда отношение Чернышевского к труду и праздности: «Праздность есть отсутствие деятельности: очевидно, что она не может производить феномена так называемого ощущения» [88. С. 271-272]. В светской жизни «нет нормальной деятельности, т. е. такой деятельности, в которой объективная сторона дела соответствовала бы субъективной его роли, нет деятельности, которая заслуживала бы имя серьезной деятельности» [88. С. 272]. Поэтому светский человек «принужден создавать себе взамен нормальной деятельности фиктивную». Трудовая деятельность в отличие от других видов жизнедеятельности имеет, по Чернышевскому, признак серьезности, общественной ценности, трудности, которую нельзя не уважать.
Категория труда занимает одно из центральных мест в системе взглядов Н. Г. Чернышевского. В конкретной осязаемости идеал труда, с точки зрения социалиста, образец организации труда, обстановки труда, в которой облагораживается личность человека, мы видим на примере швейной мастерской Веры Павловны в романе «Что делать?» [89].
Принципы организации работ, подбора работниц, взаимоотношений управляющего (Веры Павловны) и работниц, принципы оплаты труда, организация режима труда и отдыха, преодоление монотонности в труде, формирование чувства коллективизма, нравственное совершенствование работниц, активное участие работающих в управлении, преодоление отчуждения труда, характерного для капиталистического производства - вот вопросы, которые обсуждаются Чернышевским в форме рассказа о деятельности Веры Павловны, о нововведениях в мастерской.
В романе «Что делать?» Н. Г. Чернышевский приблизил к жизни, показал возможную реализацию философских, эстетических и социалистических идей, в общей теоретической форме высказанных им в работах «Антропологический принцип в философии» [88]. «Основания политической экономии (по Миллю)» [90], в диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности» [91], «Капитал и труд» [85].
Последняя работа [85] содержит критерии нормального, идеального труда с точки зрения общества, с позиции субъекта труда. В качестве научного обоснования этих критериев используются и психофизиологические представления о человеке, его деятельности.
Представления Н. Г. Чернышевского как лидера революционеров-демократов 60-х гг. оказали значительное влияние на передовые слои русской интеллигенции, деятелей, разрабатывавших вопросы социологии и экономики труда в 70- 80-е гг. XIX в.

Литература к разделу I

1. Маркс К. Подготовительные работы для «Святого семейства» // Маркс К.Энгельс Ф. Соч. М.-Л., 1930. Т. III. С. 628-629.
2. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 г. // Маркс К.., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 560-566.
3. Маркс К; Энгельс Ф. Немецкая идеология // Собр. соч. М., 1955. Т. III. С. 7-544.
4. Ленин В. И. О брошюре Юниуса // Полн. собр. соч. М., 1980. Т. 30. С. 6.
5. Ленин В. И. Развитие капитализма в России // Полн. собр. соч. М., 1958. Т. 3. С. 1-609.
6. Анисимов А. Ф. Этапы развития первобытной религии. М.; Л., 1967. С. 31-32.
7. Антипов Г. А. Историческое прошлое и пути его познания. Новосибирск, 1987.
8. Антология педагогической мысли Древней Руси и Русского государства XIV-XVII вв. М., 1985.
9. Антология педагогической мысли в России XVIII в. М., 1985.
10. Бризон П. История труда и трудящихся (пер с. франц.). Пг., 1921.
11. Бюхер К. Работа и ритм (пер. с нем.). М», 1923.
12. Виноградов Н. Н. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. // Живая старина. Спб., 1909. Т. 2. Вып. 3. С. 4.
13. Геллерштейн С. Г. Психология труда в историческом аспекте // Вопр. психологии. Материалы Второй Закавказской конференции психологов. Ереван, 1960.
14. Герцен. А. И. Кто виноват? // Полн. собр. сочинений и писем. Пг., 1919. Т. IV. С. 194-394.
15. Герцен А. И. Дилентантизм в науке // Избранные философские произведения. М., 1948. Т. 1. С. 71.
16. Герцен А. И. Письма к путешественнику // Полн. собр. сочинении и писем. Пг., 1919. Т. 13.
17. Герцен А. И. С того берега // Избранные философские произведения. М., Госполитиздат, 1948. Т. 2. С. 32-33.
18. Герцен А. И. Еще из записок одного молодого человека // Полн. собр. сочинений и писем. Пг., 1918. Т. 2. С. 435-467.
19. Герцен А. И. Письмо к М. Мейзенбург, 4 окт. 1857 // Полн. собр. сочинений и писем. Пг., 1919. Т. 9. С. 37-39.
20. Гессен. В. Ю. К истории ремесленного труда в Древней Руси (10-15 вв.) //Архив истории труда в России, выпускаемый Ученой комиссией по исследованию истории труда в России. Пг., 1922. Кн. 4. Ч. I. С. 47-56.
21. Гессен В. Ю. К истории ремесленного труда в Древней Руси // Исторические сборники. Труд в России. Л., 1924. Кн. 11-12. Ч. I. С: 98- 105.
22. Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX века. М., 1986.
23. Даль В. Пословицы русского народа. Сборник В. Даля. М., 1957.
24. Данилевский В. Очерки истории техники XVIII-XIX вв. М.; Л., 1934,
25. Дмитриева М. А. и др. Психология труда и инженерная психология. Л., 1979. С. 7-10.
26. Елеонская Е. Н. Сельскохозяйственная магия. М„ 1929.
27. Зеленин Д. К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. М.; Л., 1937.
28. Зрелище природы и художеств. Спб., 1784-1790 (в 10 тт.).
29. Зыбковец В. Ф. Дорелигиозная эпоха. К истории формирования общественного сознания. М., 1959. 248 с.
30. Из истории русской психологии. М., 1961.
31. История СССР с древнейших времен до конца XVIII века /Под ред. Б. А. Рыбакова. М., 1975.
32. История СССР (XIX- начало XX в.). Учебник под ред. И. А. Федосова. М., 1981.
33. Казаков В. Г. Разработка конкретных проблем в отечественной психологии труда на первых этапах ее развития // Психол. журнал. 1983. № 3. С. 87-98.
34. Климов Е. А. Введение в психологию труда. М., 1986.
35. Климов Е. А. Психологическое знание о труде в сочинениях М. В. Ломоносова // Вестн. Моск. ун-та. Серия 14. Психология. 1986. № 3.
36. Кондаков Н. И. Логический словарь. М., 1971.
37. Котелова Ю. В. Из истории советской психологии труда // Вопр. психологии, 1967. № 5.
38. Котелова Ю. В. Очерки по психологии труда. М., 1986.
39. Коц Е. Несколько слов об арестантском труде // Архив истории труда в России. Пг., 1923. Кн. 6-7.
40. Кузин М. Ф; Егоров Н. И. Полевой определитель минералов. М., 1983.
41. Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1937.
42. Левитов Н. Д. Психология труда. М., 1963.
43. Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М., 1931.
44. Ломоносов М. В. Полн. собр. соч. В 10 т. М.; Л., 1950-1957.
45. Ломоносов М: В. Полн. собр. соч. М.; Л., 1955. Т. IV. С. 395.
46. Ломоносов М. В. Полн. собр. соч. М.; Л., 1952. Т. VI. С. 170.
47. Лоос В. Г. Промышленная психология. Киев: Техника, 1974. 230 с.
48. Майков Л. Н. Великорусские заклинания // Зап. Русск. геогр. общества по отд. этнографии. Спб., 1869. Т. 2. С. 527-561.
49. Мифы народов мира. Энциклопедия: В 2 т. М., 1980.
50. Мунипов В. М. Проблемы изучения истории взаимодействия психологии труда со смежными науками // Методология историко-психологического исследования. М., 1974.
51. Никольский Н. М. Дохристианские верования и культы днепровских славян. М., 1929.
52. Никольский Н. М. История русской церкви, 4-е изд. М., 1988.
53. Новиков Н. В. Образы восточнославянской волшебной сказки. Л., 1974.
54. Носкова О. Г. Психологические знания о труде и трудящемся в России конца XIX- начала XX в.: Автореф. канд. дис. М., 1986.
55. Нуаре Л. Орудие труда и его значение в истории развития человечества (пер. с нем.). Киев, 1925.
56. Окладников А. П. Утро искусства. Л., 1967.
57. Очерки по истории русской психологии. М., 1957.
58. Очерки истории техники в России с древнейших времен до 60-х гг. XIX века. М., 1978.
59. Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в России. М., 1988.
60. Петровский А. В. История советской психологии. Формирование психологической науки. М.,1967.
61. Петр I, имп. Письма и бумаги Петра Великого. Т. 1 (1688-1701). Спб., 1887.
62. Петр I, имп. Письма и бумаги Петра Великого. Т. 2 (1702-1703). Спб., 1889.
63. Платонов К. К Вопросы психологии труда. М., 1962.
64. Платонов К. К. Казаков В. Г. Психология труда в CCCР//Work psychology in Europe, Warszawa, 1980.
65. Покровский Б. А. Ступени профессии. М., 1984. 343 с.
66. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946.
67. Рабинович М. Г. Очерки материальной культуры русского феодального города. М., 1988.
68. Радищев А. П. Путешествие из Петербурга в Москву // Избранные философские и общественно-политические произведения. М., 1952.
69. Развитие русского права в XV- первой половине XVII века. М., 1986.
70. Рихтер И. И. Железнодорожная психология. Материалы к стратегии и тактике железных дорог // Железнодорожное дело. 1895. № 25-32. 35, 38, 41- 48.
71. Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948.
72. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1981.
73. Семенов С. А. Первобытная техника (опыт изучения древнейших орудий изделий по следам работы). М.; Л., 1957.
74. Семенов С. А. Развитие техники в каменном веке. Л., 1968.
75. Смирнов А. А. Развитие и современное состояние психологической науки в СССР. М., 1975.
76. Соловьев Ю. И. История химии в России. М., 1985.
77. Тайлор Э. Б. Первобытная культура (1-е изд. - 1871) (пep. с англ.). М., 1989.
78. Теплов Б. М. Психологические взгляды А. И. Герцена / Философские записки. М., 1950. Т. 5.
79. Туган-Барановский М. Русская фабрика в прошлом и настоящем. М, Московский рабочий, 1922. 424 с.
80. Указы Петра Великого, имп. Спб., 1780.
81. Утопический социализм в России. Хрестоматия / Составители: А. И. Володин, Б. М. Шахматов. М., 1985.
82. Федорова М. Е., Сумникова Т. А. Хрестоматия по древнерусской литературе. М., 1986.
83. Фоминых В. П., Яковлев А. П. Ручная дуговая сварка. М., 1981.
84. Хрестоматия по древней русской литературе (XI-XVII вв.). Составитель: проф. Н. К. Гудзий. М., 1962.
85. Чернышевский П. Г. Капитал и труд // Полн. собр. соч. В 15 т. Т. VII. М., 1939.
86. Чернышевский Н. Г. Сочинения Т. Н. Грановского. Т. I // Полн. собр. соч.: В 15 т. Т. 3. М., 1947.
87. Чернышевский Н. Г. Статьи, приложенные к переводу «Всеобщей истории» г. Вебера // Полн. собр. соч.: В 15 т. Т. 10. М., 1951:
88. Чернышевский Н. Г. Антропологический принцип в философии // Полн. собр. соч.: В 15 т. Т. 7. М., 1950.
89. Чернышевский Н. Г. Что делать? М., 1947.
90. Чернышевский Н. Г. Основания политической экономии Д. С. Милля // Полн. собр. соч.: В 15 т. Т. IX. М., 1949.
91. Чернышевский Н. Г. Эстетические отношения искусства к действительности // Полн. собр. соч. В 15 т. Т. 2. М., 1939.

РАЗДЕЛ II. ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ О ТРУДЕ В КОНЦЕ XIX - НАЧАЛЕ XX ВВ.

§ 14. Некоторые особенности социально-экономического развития страны

Развитие капитализма и связанных с этим нетрадиционных форм машинного производства в России конца XIX - начала XX в. сопровождалось губительным ростом несчастных случаев. В 80-90 гг. XIX в. в печати появляются многочисленные публикации, в которых рассматривается статистика таких случаев на заводах и фабриках России в целом, в отдельных отраслях производства, а также в сельском хозяйстве, на железных дорогах. Например, по данным Д. П. Никольского, на южных металлургических заводах «При 43.000 рабочих в 1907 г. было 22.156 несчастных случаев. На каждую тысячу рабочих приходилось 515 несчастных случаев... то есть в течение 2-х лет не остается ни одного не потерпевшего рабочего...» [127. С. 173?. Именно в таком виде встала перед российским обществом проблема соответствия человека и его работы в рассматриваемый период. Это неизбежно породило идеи о соответствующих причинах и практических мерах, дало толчок конкретным исследованиям и проектам в области оптимизации труда и производства, породило некоторые представления о структуре соответствия человека и объективных требований деятельности.
В этот период мы видим многие существенные варианты выходов из создавшегося сложного положения - и серию предложений, проектов по рационализации, преобразованию внешних (как социальных, так и предметно-технических) условий труда, и рекомендации, идеи в области формирования профессионально ценных качеств (включая личностные качества), а также умений, навыков, в частности, приемов самоорганизации трудовой деятельности, саморегуляции состояний работника, и рекомендации по оказанию помощи людям в деле выбора профессии, подходящих занятий, и предложения, рекомендации по отбору, подбору работников для той или иной работы, области труда. Возникают и специальные исследования, в частности экспериментальные, направленные на расширение, уточнение психологической составляющей знаний о трудящемся человеке.
* * *
Становление крупного машинного производства в истории отечественной экономики тщательно исследовано В. И. Лениным в его книге «Развитие капитализма в России» [1]. Главный вывод, к которому пришел В. И. Ленин, состоит в указании на то, что в 80-90 годы XIX в. капиталистическая мануфактура в России «...с громадной быстротой перерастает в крупную машинную индустрию» [1. С. 542]. Последняя «на глазах» становится определяющей формой хозяйствования. Обобщив большой статистический материал, В. И. Ленин показал, что в это время происходит быстрый рост фабричных центров, фабричного населения. Он показал также, что капиталистическое предприятие вносит радикальную перемену в технику и технологию производства, производит подлинный «технический переворот», «выбрасывает за борт ручное искусство, преобразует производство на новых, рациональных началах, систематически применяет к производству данные науки» [1. С. 544].
Общая характеристика изменений сельскохозяйственного труда при введении машинного производства в условиях капиталистических производственных отношений сводится В. И. Лениным к следующему: повышается производительность труда, труд обобществляется, требуется кооперация взамен индивидуальной формы работы; возникает иерархия в разделении труда - вычленяются «полные рабочие», «полурабочие» и «рабочие малой мощи» (т. е. дети подростки); виды работы и разная «пригодность» работников учитываются при найме и расстановке рабочей силы (критерии отбора - физическая сила, выносливость, ловкость, сообразительность, квалификация); труд становится более интенсивным; растет травматизм рабочих, стихия в организации труда заменяется продуманной системой хозяйствования [Там же. С. 172]. В. И. Ленин убедительно показывает, как крупная машинная индустрия и в земледелии, и в промышленности «... с железной силой выдвигает требования общественного контроля и регулирования производства» [Там же. С. 192], что в свою очередь ведет к необходимости научного обоснования этого контроля, регулирования, т. е. к развитию наук о труде.
Итак, можно утверждать, что в России 80-90 гг. XIX в. и особенно в начале XX в., как и в США и в странах Западной Европы, могла и должна была сформироваться потребность в развитии научных знании об управлении предприятием, трудовым сообществом. И, как показывает анализ отечественных публикации, соответствующая система знаний формировалась как вполне оригинальная, подчас предвосхищая возникновение соответствующих идей в других странах, а отнюдь не только используя их.
Возвращаясь к работе В. И. Ленина, необходимо отметить, что он на основе изучения положения трудящихся в земледелии, на кустарных предприятиях, на крупных предприятиях, использующих машинные двигатели, орудия, показывает формирование в России внутреннего рынка труда в результате обезземеливания крестьян в пореформенную эпоху. Он говорит о ломке сословных границ, регламентировавших ранее выбор профессиональных занятий. Тем самым создаются предпосылки более свободного, чем прежде, выбора профессии молодежью и обострение трудностей, связанных с этим свободным выбором. Введение сложных машин требует в целом большого числа квалифицированных рабочих для их создания и обслуживания, а это не может не обострять внимание общества к проблемам профессионально-технического обучения.
Наконец, В. И. Ленин отмечает, что развитие капитализма сочетает в себе одновременно с прогрессивными тенденциями (рост производительности труда, требования к повышенной квалификации и более высокому общему уровню развитости, образования рабочих, развитие общественной сознательности трудящихся, вовлечение в сферу труда женщин и подростков, ломка патриархальных традиций и пр.) и отрицательные тенденции. К ним В. И. Ленин относит рост эксплуатации трудящихся, безмерное удлинение рабочего дня, образование резервной армии труда (безработных); рост травматизма и профессиональных болезней рабочих и т. д. Все это, с одной стороны, порождает обострение отношений между трудом и капиталом, проявляющееся в стихийном рабочем революционном движении, и, с другой стороны, порождает попытки общественности внести научно обоснованные формы регламентации труда в целях предотвращения травматизма и обеспечения охраны здоровья трудящихся.
Особая тяжесть положения трудящихся в России рассматриваемого периода связана с крайне несовершенным их юридическим статусом. В результате забастовочного движения конца 70-гг. правительство вводит один за другим фабрично-заводские законы: о работе малолетних (1882 и 1885 гг.); «Правило о найме рабочих на фабрики и заводы...» и «Правило о взаимоотношениях рабочих и фабрикантов» (1886); «Закон о продолжительности и распределении рабочего времени...» (1897); «Закон об ответственности предпринимателей за увечья рабочих...» (1903) и другие. Для осуществления государственного надзора за соблюдением фабричных законов в 1882 г. была учреждена фабрично-заводская инспекция [107. С. 173]. Для сравнения: в Англии фабричные законы были введены в 40-е гг. XIX в., в Германии - в 70-е годы [107].
Введение фабричного законодательства, несмотря на его несовершенства, способствовало широкому общественному обсуждению «рабочего вопроса» и стимулировало, в частности, научные исследования в области человеческого фактора труда. Институт фабричного надзора, насколько это следует из документов, определяющих права и обязанности фабричных инспекторов, круг их задач, должен был выполнять контрольные, профилактические и исследовательские функции, направленные на поиск и систематизацию путей совершенствования, организации труда и управления на капиталистическом предприятии, урегулирование взаимоотношений между рабочими и предпринимателями, способствовать оздоровлению труда и охране жизни и здоровья рабочих [107].
Анализ социально-экономического развития России конца XIX - начала XX вв. позволяет в итоге выделить те области общественной практики, в которых могла складываться потребность в научных, и в частности, психологических знаниях о труде и трудящемся (и, где эти знания, следовательно, могли порождаться), а именно: 1) организация труда и управление производством на капиталистическом предприятии; 2) общественная и фабричная медицина, работа по охране жизни и здоровья работающих; 3) народное образование, профессионально-техническое обучение, содействие молодежи в выборе профессии.
Будучи порождены не чистой логикой теоретической мысли, не умозрением, но потребностями практики, психологические идеи, исследования и опирающиеся на них проекты, акты внедрения науки в практику характеризуются признаком междисциплинарности и во всяком случае многоаспектности, комплексности. Так, например, «Железнодорожная психология» - труд видного деятеля железнодорожной службы России Ивана Ивановича Рихтера [159] охватывает вопросы и того, что сейчас называют «организационное проектирование», и анализ условий безопасности труда, и надежности работы персонала, и разработку правил подбора и обучения служащих, и многое другое.
Если упомянутая работа И. И. Рихтера в своем заглавии содержит указание на область психологии, то многие работы других авторов, органично включающие психологические идеи и даже специальные исследования, не содержат номинальных указаний на психику или психологию.





Глава III. Идеи учета субъектных факторов труда при проектировочных подходах к сфере труда

§ 15. Технико-психологическое проектирование средств труда в промышленности

Первый поток исследований человеческого фактора труда, обусловленный тревогой в связи с ростом аварий, несчастных случаев, катастроф, был неспецифическим и имел характер научной разведки, а именно, речь идет о развернувшихся в 80-90 гг. широким потоком статистических исследованиях. Анализ статистики несчастных случаев проводится как по отношению к России в целом, так и по отношению к отдельным видам производства. Много публикаций было посвящено анализу травматизма персонала железных дорог, городских дорог (конных и паровых), рудников, шахт. В конце XIX- начале XX вв. начинают внедряться в промышленность электрические машины, электроосветительные устройства, что несет с собой новые виды несчастий и соответственно порождает статистические исследования. По свидетельству Г. А. Бейлихиса [13. С. 65], в Женеве в 1896 г. в издании Союза русских социал-демократов под названием «Непериодический сборник» была опубликована статья Д. Кольцова «Машина. Работник», в которой приводились данные о губительном росте промышленного травматизма в России и особенно в тех видах производства, где внедряются новые машины. По сути дела, речь идет о постановке проблемы «человек-машина» в том ее аспекте, который касается охраны жизни и здоровья рабочего.
Для того, чтобы статистика могла дать сведения о причинах несчастных случаев, важно было обеспечить условия сопоставимости результатов многочисленных исследований разных авторов. В этих целях И. Д. Астрахан [10] разработал карточку регистрации несчастных случаев, которая служила своего рода программой изучения и описания каждого случая. В ней нашли отражение представления автора, о тех наиболее частых факторах, которые способствуют происшествиям. Здесь среди прочих значительное внимание автора занимают такие обстоятельства, как уровень общего образования и профессиональной квалификации (по признаку стажа работы по данной специальности), степень привычности исполняемых занятий, длительность непрерывной работы и возможное влияние производственного утомления, влияние перерывов в работе, алкоголя. Эксперты, как рекомендует И. Д. Астрахан, должны были учитывать подробнейшим образом обстоятельства и «ближайшие причины» и соотносить их с косвенными сведениями о самом работнике, о его здоровье, умелости, состоянии его работоспособности в период, предшествующий травме, а таже соотносить со всеми косвенными бытовыми условиями, которые могли способствовать ухудшению рабочего состояния человека.
Данные статистики несчастных случаев, построенной на основе выявления причин каждой травмы, показывали, что причины могут быть разными: и нарушение предписаний, инструкций рабочим, по разным мотивам, и их усталость, и организационные дефекты, и опасность самого производственного процесса.
В условиях массового производства машин, орудий труда становится очевидным, что опираться на интуитивные знания о человеке-работнике уже недостаточно. Для инженеров важно было знать биомеханические характеристики человека, которые можно было учесть в совершенствовании орудий труда, организации труда. Приходилось анализировать и сопоставлять параметры «работоспособности» машин и «живых орудий». Интуитивные знания начинают заменяться научными представлениями о человеке. Так, В. П. Горячкин (основоположник отечественной земледельческой механики, впоследствии - почетный академик АН СССР и ВАСХНИЛ, годы жизни – 1863-1935 гг.) пользовался работами И. М. Сеченова, посвященными психофизиологии и биомеханике рабочих движений человека [175; 176].
Н. А. Шевалев (1911) предложил, называть область знаний и практических мероприятий по созданию технических способов предотвращения несчастных случаев не просто «техникой безопасности», но «социальной техникой», ибо речь шла об отрасли практики, связанной и с техническими науками и опирающейся в то же время на знания социальные [215. С. 92]. Напомним, что проблема оптимизации труда в рассматриваемый исторический период воспринималась и оценивалась по ее самому сильному, впечатляющему компоненту - вопросу борьбы с авариями, травматизмом. Термин Н. А. Шевалева «социальная техника» подчеркивал общественный, гуманный характер задач и целей рассматриваемой области знания и практики. И хотя этот термин не «прижился» в дальнейшем, его выдвижение и обсуждение - симптом того, что гуманная ориентация инженерно-проектировочной деятельности на рассматриваемом участке была осознана вполне четко и определенно. Инженеры видели перед собой не только технику, но и работающего при ней человека, легко выходили за рамки оперирования количественными сведениями о производстве, труде, человеке и оперировали соображениями качественного характера, обнаруживали то, что называется комплексным подходом к рассматриваемым вопросам.
Многие отечественные специалисты считали, что первой и важнейшей мерой борьбы с несчастными случаями должна быть забота об их предотвращении, заложенная в самом «первоначальном устройстве» фабрики, завода, мастерских, рабочих мест (Г. Галахов, 1867; В. Л. Кирпичев, 1883; В. П. Литвинов-Фалинский, 1900; М. С. Орлов, 1883; Н. А. Шевалев, 1911 и др.). Если мы проанализируем «Обязательные постановления Московского губернского по фабричным делам присутствия, касающиеся правил предупреждения несчастных случаев и ограждения здоровья и жизни рабочих при производстве работ на фабриках и заводах Московской губернии», принятые в 1896 г. [136], то увидим здесь целую систему требований к условиям, средствам труда, его организации. При этом если реконструировать идеи, лежащие в основе этих требований, то среди них легко обнаруживаются и соображения психологического толка.
Указанный выше документ как бы ориентирован на некоторые исправления и дополнения к реализованному, действующему техническому проекту производства. Вот отдельные выдержки:
«20. Все действующие в мастерских машины и механизмы должны быть ограждены в опасных местах.
21. Каждый рабочий должен быть ознакомлен с опасностями, связанными с его работой и с предосторожностями, какие он должен соблюдать для предупреждения опасностей...
25. Фабричные помещения должны быть во время работы освещены; дневным светом или искусственным светом настолько, чтобы движущиеся части машин и приборов были ясно видимы...
62. Для немедленной остановки двигателя, в случае несчастья где-либо, между рабочими валами и помещением паровой машины должна быть устроена сигнализация.
63. Перед приведением двигателя в действие должен быть дан сигнал (свисток или звонок и т. п. ), хорошо слышный во всех рабочих помещениях...»* ?136].

* Речь идет о неэлектрифицированном производстве. Типичным было такое положение в цехе, мастерской - по всему цеху (вверху) тянутся рабочие валы, соединенные с паровой машиной, общей для всего цеха, а каждый станок соединен с этими валами приводным ремнем. Таким образом, цех был как бы наполнен ременными передачами, каждая из которых - источник опасности (не говоря уже о других источниках).

Нетрудно увидеть, что приведенные правила предполагают некую психологическую модель трудящегося: зная об опасности, он может соответственно менять поведение, использовать «предосторожности». Но саморегуляция, свойственная опытному, взрослому человеку, не безгранична в своих возможностях, поэтому опасные места надо механически ограждать. Человек должен быть здоров - иметь нормальную координацию движений, нормальный слух, нормальную речь, нормальное зрение. Поскольку производственные процессы осуществляются в необозримом пространстве (работают на станках в одном помещении, а паровой двигатель, приводящий их в движение, включают и выключают в другом), нужна общепонятная и ясно воспринимаемая сигнализация, индикация производственной ситуации; поскольку зрительная ориентировка имеет важное значение (тем более в зашумленном помещении), должно быть достаточное освещение и т. д.
Представляет существенный интерес составленный В. И. Михайловским [154] «Проект обязательных постановлений о мерах, которые должны быть соблюдаемы промышленными заведениями для сохранения жизни и здоровья рабочих во время работы и при помещении их в фабричных зданиях». Ценность разработки В. Н. Михайловского состоит в том, что, не ограничиваясь учетом самых разнообразных мер по коррекции условий и средств труда, он фактически выдвигает такие требования, которые предполагают задачи специального проектирования техники с учетом особенностей человека. Рассмотрим отдельные фрагменты его проекта по разделу «Паровые котлы»:
«п. 65. Манометры и водомерные трубки должны быть так расположены, чтобы кочегар мог с места его работы у паровика свободно наблюдать за теми и другими, и все водоуказательные краны должны быть вполне доступны для их продувки.
п. 66. Манометры должны быть снабжены красною чертою или иными указаниями, обозначающими высшее допускаемое в котле рабочее давление пара.
п. 67. Водомерные трубки должны быть ограждены предохранительными оправами, не стесняющими наблюдения в них уровня воды, и снабжены указаниями, обозначающими низший допускаемый уровень воды.
п. 68. Все контрольные приборы, предохранительные клапаны и приборы, служащие для питания котлов водою, должны быть доступны, удобно расположены для наблюдения и пользования ими и всегда содержимы в исправном состоянии» [154. С. 609].
п. 92. Помещение двигателя должно быть соединено с мастерскими посредством особой сигнализации, дабы, с одной стороны, машинист мог предупреждать рабочих ясными и понятными для них сигналами о пуске двигателя в ход, с другой же стороны, рабочие мастерских, в случае необходимости, могли бы подать машинисту сигнал к немедленной остановке двигателя... сигналы должны быть ясные и понятные для работы и подаваемы из машинного отделения в мастерские за 5 минут - первый сигнал и за 1 минуту до пуска двигателя в ход - второй сигнал, хотя бы в мастерских и не все рабочие были в сборе» [154. С. 614].
Что это, как не инженерно-психологические требования к разработке системы средств труда оператора-технолога определенного рода? Здесь мы видим все существенные структурные элементы такой разработки - и требования к системе средств отображения информации, и требования к органам управления, и требования к средствам взаимодействия с другими работниками. Еще ранее в своем проекте В. И. Михайловский говорит о необходимости хорошей освещенности приборов, «дабы кочегар мог ясно видеть их показания», о санитарно-гигиенических требованиях к рабочим помещениям, об окраске опасных мест в яркий цвет, о требованиях к одежде работающих и пр.
В основе рассматриваемых рекомендаций лежит вполне определенная модель деятельности и психики работника. Работа кочегара требовала бдительного и постоянного наблюдения за приборами, ясного представления незримой производственно-технологической ситуации, разумного принятия решений и быстрых действий по отношению к органам управления и социально ориентированным сигналам. Очевидно, что по своему содержанию и функциональному оснащению труд кочегаров паровых котлов может быть отнесен к одной из первых профессий операторского типа - к профессии оператора-технолога.
Рассмотренные два документа имели значение лишь совета-рекомендации, а не обязательного предписания, закона и поэтому не могли быть широко внедрены на предприятиях. Но тем не менее они создавали важную информационную основу для организаторов производства и, очевидно, инженеров-конструкторов, проектировщиков техники.
В рамках того направления мысли, которое наиболее соответствует современным представлениям об инженерной психологии и эргономике, в рассматриваемый исторический период прежде всего можно выделить, как отчасти отмечалось, работы коррективного характера по созданию предохранительных приспособлений, препятствующих соприкосновению работника с опасными зонами среды, оборудования (создание кожухов, решеток, носимых средств индивидуальной защиты - очков, спецодежды,), работы по совершенствованию сигнализации и предупреждающей - яркой - окраски опасных мест. Для популяризации этого рода мер в промышленности устраивались выставки коллекций предохранительных приспособлений, выставки в музеях [151; 200].
Но кроме того, как тоже отчасти отмечалось, возникали и идеи, рассчитанные на определенное изменение деятельности конструкторов, проектировщиков оборудования. В связи с этим представляет ценность доклад П. К. Энгельмейера «О проектировании машин. Психологический анализ» [229], в котором он при перечислении правил, которым нужно следовать для успеха изобретения и его широкой реализации, предлагал учитывать человека не только как потребителя (что также важно и о чем мы поведем речь несколько ниже), но и работника: после того как конструируемая машина уже проработана по принципиальной технической идее, по назначению, главным размерам, начинается стадия пространственной компоновки машин, в процессе которой возможно и необходимо «...озаботиться тем, чтобы уход, осмотр, смена деталей были удобны» [229. С. 8]. Работа П. К. Энгельмейера была опубликована в 1890 г., а рассмотренный выше проект В. И. Михайловского в 1899 г., то есть заведомо раньше тех сроков, к которым традиционно относят зарождение идей и подходов инженерно-психологического проектирования [154].
При анализе производственных ситуаций принимались в расчет такие психологические тонкости, как факторы, снижающие бдительность работника. Так, В. Л. Кирпичев подчеркивал особую опасность новых машин «с плавным движением и отсутствием стука» [85. С. 279]. Краткого прикосновения к ремню привода было достаточно, чтобы подбросить рабочего к потолку, оторвать часть конечности. В. Л. Кирпичев отмечал, что в металлообработке по характеру рабочих движений нужны не рычаги управления станком, а маховички. Им высказана интересная мысль о будущих фабричных машинах - в них будет, по мнению В. Л. Кирпичева, иметься сервомотор, и «двигатель будет принужден в точности подражать движению руки машиниста», машинист будет держать двигатель «в узде» [85. С. 296]. Здесь выражена гуманистическая мечта о выходе человека из под рабства машины, о превращении машин из очевидного источника несчастий в послушных помощников человека. Речь идет о разумном конструировании машин, о приспособлении машины к человеку - машина должна строиться не как властелин, а как средство труда.
Учет особенностей человека как потребителя промышленной продукции так же рассматривался как предмет заботы изобретателей машин. По мнению П. К. Энгельмейера, заботясь о конкурентоспособности продукции предприятия, конструкторы должны были стараться придавать изделиям привлекательный вид, отвечающий назначению изделия и особенностям публики, как предполагаемого потребителя [229]. В наши дни соответствующие подходы к делу связываются с терминами «художественное конструирование», «дизайн».
Рассмотренные нами тексты позволяют сделать вывод также и о познавательных средствах, которые применялись в изучении и описании труда людей на производстве. Очевидно, что преобладали методы наблюдения и более или менее «житейско-психологической» интерпретации. Инженеры, писавшие о труде рабочих, обнаруживали достаточно хорошее знание содержания труда, трудовых действий, часто - мотивов деятельности, но поскольку главная их цель состояла в разработке предложений, проектов, собственно психологическое знание о труде не фиксировалось в принятых для науки формах, оставаясь промежуточным знанием, обслуживающим собственно проектировочную деятельность.

* * *

Задание к § 15

Ниже приведены отрывки из фантастического романа А. А. Богданова, написанного в 1908 г. (герой романа оказался на планете Марс). Попытайтесь на основании описываемых автором предметных условий деятельности реконструировать - на основе фантастического проекта этих условий - некоторые психологические особенности героя как соответствующего субъекта труда.
«Я решил поступить просто на фабрику и выбрал на первый раз, после обстоятельного сравнения и обсуждения, фабрику одежды.
Я выбрал, конечно, самое легкое...
В прежние времена марсиане приготовляли ткани для одежды приблизительно таким же способом, как это делается у нас... Толчок к изменению техники дан был необходимостью увеличивать все более и более производство хлеба... химики направили свои усилия... на синтез новых веществ... Когда это удалось им, то за короткое время во всей отрасли промышленности произошла полная революция...
Наша фабрика была истинным воплощением этой революции. Несколько раз в месяц с ближайших химических заводов по рельсовым путям доставлялся «материал» для пряжи в виде полужидкого прозрачного вещества в больших цистернах. Из этих цистерн материал при помощи особых аппаратов, устраняющих доступ воздуха, переливался в огромный, высоко подвешенный металлический резервуар, плоское дно которого имело сотни тысяч тончайших микроскопических отверстий. Через отверстия вязкая жидкость продавливалась под большим давлением тончайшими струйками, которые под действием воздуха затвердевали уже в нескольких сантиметрах и превращались в прочные паутинные волокна. Десятки тысяч механических веретен подхватывали эти волокна, скручивали их десятками в нити различной толщины и плотности и тянули их дальше, передавая готовую «пряжу» в следующее отделение. Там на ткацких станках нити переплетались в различные ткани, от самых нежных, как кисея и батист, до самых плотных, как сукно и войлок, которые бесконечными широкими волнами и лентами тянулись еще дальше, в мастерскую кройки. Здесь их подхватывали новые машины, тщательно складывали во много слоев и вырезали из них тысячами заранее, намеченные и размеренные по чертежам разнообразные выкройки отдельных частей костюма.
В швейной мастерской скроенные куски сшивались в готовое платье, но без всяких иголок, ниток и швейных машин. Ровно сложенные края кусков размягчались посредством особого химического растворителя, приходя в прежнее полужидкое состояние, и когда растворяющее, вещество, очень летучее, через минуту испарялось, то куски материи оказывались прочно спаянными, лучше, чем это могло быть сделано каким бы то ни было швом. Одновременно с этим впаивались везде, где требовалось, и застежки, так что получались готовые части костюма - несколько тысяч образцов, различных по форме и размеру...
Я работал поочередно во всех отделениях фабрики... Физических движений требовалось очень мало...» [24. С. 266-269].

§ 16. Идеи согласования особенностей человека и техники в сельскохозяйственном труде

Россия рассматриваемого периода была, как известно, страной по преимуществу аграрной. К 1913 г. было зафиксировано свыше 800 заводов, изготавливающих сельскохозяйственные машины и орудия [56]. В создании и испытании новых машин принимались во внимание не только их производительность, но и некоторые особенности обслуживающего персонала. При экспертной оценке машин приводились доводы относительно требуемой квалификации работников и удобств работы при той или иной машине. Организовывались опытные станции, полигоны, на которых проверяли и сравнивали различные варианты сельскохозяйственных машин. Так, еще в 1829 г. в «Записках для сельских хозяев, заводчиков и фабрикантов, издаваемых М. Павловым», описывается процедура экспертизы (с применением, как теперь бы сказали, производственного эксперимента) трех разных молотилок-шотландской конной и двух видов ручной. Анализируя результаты эксперимента, М. Павлов, в частности, пишет: «Притом 5 человек, поставленные к шотландской машине, могут работать день без усталости, а поставленные при каждой ручной, такой тяжелой работы, для производства которой и в четверть часа нужно работающим переменяться, в целый день никак не вынесут» [146]. Таким образом, учитываются особенности работоспособности, утомляемости работников. Окончательное заключение дается с использованием таких понятий как «искусство» и «произвол» работников, а именно предпочтение отдается той молотилке, которая, как теперь бы сказали, берет на себя не только основные энергетические функции, делая работу менее тяжелой, но и некоторые функции регуляции технологических процессов, то есть в большей степени приближается к автомату: «Впрочем решительно сказать можно, пока цилиндры шотландской машины, забирающие хлеб соразмерно скорости движения барабана независимо от искусства и произвола работника, не будут заменены чем-либо лучшим ковша, в который хлеб опускается совершенно зависимо от работника и несоразмерно скорости движения тех частей машины, которые молотят, превосходство во всех отношениях и особенно для больших имений остается на стороне шотландской» [146. С. 285]. В приведенном отрывке любопытно и то, что возможные изменения в технике также поставлены в связь с некоторыми предполагаемыми свойствами работника - как бы намечается тенденция совершенствования техники по пути высвобождения ее от зависимости от работника. Ценна здесь не эта тенденция, а то, что обсуждение качеств техники ведется в неразрывной связи с мыслью о работающем человеке.
Большой интерес представляет брошюра С. К. Ончукова «Как предохранить себя от несчастии при работах на сельскохозяйственных машинах» (М., 1905). Она, в частности, содержит примеры анализа рабочего места с учетом изучения трудовой деятельности и соответствующие проектные предложения, как теперь бы сказали, эргономического или инженерно-психологического характера. Приведем отдельные места из этой брошюры: «Большинство несчастных случаев на жатках происходит от того, что сиденье, устроенное для рабочего, погоняющего лошадей, до крайности неудобное. Оно очень не глубоко, края его ничем не огорожены, подножки нет. Поэтому рабочий сидит на нем так неустойчиво, что достаточно бывает сильного толчка, чтобы погонщик упал; а тут уже несчастья не миновать: будет жатка тащить упавшего вперед и пилить своими ножами» [138. С. 351. «...Часто рабочие падают вправо под ножи, когда лошади чего-то испугаются и понесут, а рабочий не удержится на сиденье». [138. С. 36]. «... Нередко рабочие падают с сиденья и при смирных лошадях. Устанет от долгой работы погонщик, неосторожно повернется, лошади дернут и попал под жатку...
Рекомендации:
1. Выбирать жатки с сиденьями, что поудобнее. Если нет в продаже жаток с такими сиденьями, которые имели бы спинку и бока, то, ведь, всегда можно заказать своему же деревенскому кузнецу сделать их из прутового железа. Тогда можно глубже сидеть и будет за что держаться в случае необходимости.
2. Пьяных - не допускать.
3. Не оставлять детей без присмотра (погонщик может не заметить, а они -во ржи)» [138. С. 37].
Как видим, рекомендации основаны, на конкретном изучении рабочей позы, рабочего места, особенностей обстановки, движений и восприятия работника (автор рекомендаций подумал, в частности, о том, за чем наблюдает работник и что он может не заметить). Как бы ни был прост технический проект - и пусть он рассчитан на смышленного сельского кузнеца, здесь мы имеем все структурные признаки того подхода, который позднее стали называть инженерно-психологическим или эргономическим -. изучение труда, в частности, его психологических составляющих, изучение фактов соответствия - несоответствия человека и техники, разработка предложений по изменению средств и условий труда сообразно особенностям работающего человека.
Очень скрупулезный и наполненный, как и в предшествующих случаях, гуманистическим подходом к делу анализ, например, конного плуга находим в работе К. К. Вебера «Земледельческие машины и орудия» (1896; 1897): «...Рукоятки служат для управления плугом во время работы и поворачивания его по окончании загона. Для успеха работы весьма важно, чтобы рукоятки по своей высоте соответствовали бы росту рабочего, а по расстоянию ручек - ширине плеч его, чтобы по возможности облегчить ему управление плугом и избегнуть в то же время лишнего налегания его на рукоятки... Для удобного приноравливания плуга к пахарям различного роста некоторые заводы строят плуги с рукоятками, позволяющими изменять высоту и расстояние ручек в известных пределах при помощи особых приспособлений. Одна рукоятка - недопустима, так как одной рукой вполне управлять плугом нельзя... Ручки рукояток, за которые приходится браться пахарю, должны быть деревянные, так как железные ручки в стужу слишком охлаждаются, от них поздно осенью и раннею весною руки пахаря легко коченеют, что затрудняет управление плугом»: [33. С. 32-33].
Идея проектирования рабочего места труженика сельского хозяйства в целях оптимизации, гуманизации его труда, как теперь, быть может, сказали бы, четко и образно выражена в романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?»: «... день зноен, но им, конечно, ничего: над тою частью нивы, где они работают, раскинут огромный полог; как продвигается их работа, продвигается и он-так устроили они себе прохладу!». Есть даже идея нетрадиционного распределения функций между человеком и техникой: «Почти все делают за них машины», а люди «почти только ходят, ездят, управляют машинами» [210]. Ценный оттенок мысли в первом из приведенных отрывков состоит в том, что трудящиеся сами создают себе комфортные условия труда. Иначе говоря, здесь мы находим неявную - и по сей день не часто встречающуюся - предпосылку настолько высокого уважения и доверия к трудящемуся, что акты его саморегуляции и рационализаторского творчества в труде считаются само собой разумеющимися.

Задание к § 16

Ниже приведены два отрывка - а) сатирический «антипроект» (М. Е Салтыков-Щедрин. История одного города. [169]) и б) позитивный утопический проект (С. М. Степняк-Кравчинский. Сказка о Мудрице Наумовне. Впервые опубл. в Лондоне в 1875 г. без имени автора и с ложными легальными выходными данными - по соображениям конспирации [1941). Сравните приводимые отрывки и вычлените из них комплекс позитивных идей - психологически ориентированных оснований - организации труда, отстаиваемых авторами.
а) «В каждой поселенной единице время распределяется самым строгим образом. С восходом солнца все в доме поднимаются; взрослые и подростки облекаются в единообразные одежды (по особым, апробированным градоначальником рисункам), подчищаются и подтягивают ремешки. Малолетние сосут на скорую руку материнскую грудь; престарелые произносят краткое поучение, неизменно оканчивающееся непечатным словом; шпионы спешат с рапортами. Через полчаса в доме остаются лишь престарелые и малолетние, потому что прочие уже отправились к исполнению возложенных на них обязанностей. Сперва они вступают в «манеж для коленопреклонении», где наскоро прочитывают молитву; потом направляют стопы в «манеж для телесных упражнении», где укрепляют организм фехтованием и гимнастикой; наконец, идут в «манеж для принятия пищи», где получают по куску черного хлеба, посыпанного солью. По принятии пищи выстраиваются на площади в каре, и оттуда, под предводительством командиров, повзводно разводятся на общественные работы. Работы производятся по команде. Обыватели разом нагибаются и выпрямляются; сверкают лезвия кос, взмахивают грабли, стучат заступы, сохи бороздят землю, - все по команде. Землю пашут, стараясь выводить сохами вензеля, изображающие начальные буквы имен тех исторических деятелей, которые наиболее прославились неуклонностию. Около каждого рабочего взвода мерным шагом ходит солдат с ружьем и через каждые пять минут стреляет в солнце...
Но вот солнце достигает зенита, и Угрюм-Бурчеев кричит: «Шабаш!». Опять повзводно строятся обыватели и направляются обратно в город, где церемониальным маршем проходят через «манеж для принятия пищи» и получают по куску черного хлеба с солью. После краткого отдыха, состоявшего в маршировке, люди снова строятся и прежним порядком разводятся на работы впредь до солнечного заката. По закате каждый получает по новому куску хлеба и спешит домой лечь спать» [169. С. 167-168].
б) «Работники сами по себе господа и хозяева. Вот почему будущий порядок мы часто будем называть работницким... При работницком порядке землю не делят на клочки, а владеют и работают на ней миром... Когда же работают миром, обществом, на мирской земле, тогда машины заводить очень выгодно, потому каждая община владеет многими тысячами десятин. А от машины выгода огромная. Один человек сделает с машиной по крайней мере в 5 раз больше, чем с простым орудием, каким теперь работают...
Кроме того, при работницком порядке увеличивается самая сила рабочих, потому что никто не надрывается над работой, все едят хорошую пищу, спят вволю...
...Народ будет работать несравненно меньше, чем теперь... не только не будет ни бедных, ни богатых, но не будет ни ученых, ни неученых, потому никто не захочет быть ниже других, а всякому будут доступны все науки и искусства, которыми теперь овладели богатые... При работницком порядке науками и искусствами будут заниматься только те, кто любит их, кто к ним способен, потому от них не будет никакой выгоды. Не будет тупоголовых ученых, бездарных писателей и художников...
Вот толпа возвращается с работы, но ни на чьем лице не видно усталости: работа непродолжительна, да и ту почти всю делают машины. Все веселы и говорливы, точно вернулись с праздника...
А вечером они рассыпаются по зеленым полям водить хороводы и играть в разные игры. Другие собрались около своих товарищей, внимают они словам их, и восторг выражается на их лицах, ибо великие и сокровенные тайны природы открывают им мудрые товарищи...
Там рабочие восхищаются невиданной картиной, которую создал их товарищ в часы досуга, чтобы усладить зрение друзей своих.
А там стоит человек и читает какой-то сверток. Кругом него толпа большая, чем вокруг всех прочих вместе, и слушают они, боясь проронить один звук из его чудных слов. Как живые, проходят перед их взором дивные картины, и дыхание спирается у них в груди, и нет конца их восторженным крикам, когда кончил чтец...
Велико счастье этих людей...» [194. С. 500-503].

§17. Человек и техника в отечественном воздухоплавании

Важное значение следует придать исследованиям трудовой деятельности в области воздухоплавания, пилотирования летательных аппаратов. Первые шаги по изучению деятельности воздухоплавателей относятся к началу XIX в. [84]. В своем рапорте о подъеме на воздушном шаре еще в 1804 году академик Я. Д. Захаров писал, в частности: «...На сей высоте делал я наблюдения над самим собою, над электрическим веществом и магнитом... Сам я на сей высоте не чувствовал ни малейшей перемены, кроме того, что уши как будто были заложены... вообще я был весьма спокоен, весел, не чувствовал никакой в себе перемены и никаких неприятностей... я надеюсь, что буду иметь случай повторить все сии опыты с большей точностью» [84. С. 13-22].
Метод «наблюдения над самим собою» тщательно применял позднее знаменитый летчик - автор первой в мире «мертвой петли» - П. Н. Нестеров, сочетая этот метод со своеобразным естественным экспериментом в воздухе. Полагаем, что такой подход к психологическому изучению труда принципиально не хуже часто практикуемых ныне опросных методов и может правомерно входить в целостную систему средств изучения обсуждаемого вида труда.
Большой вклад в изучение лётного труда внес С. П.Мунт [цит. по: 84. С. 29; 30; 31-38; 40-42; 45; 50; 80]. В его комплексную программу были включены показателе «силы произвольной мускулатуры», тактильной и болевой чувствительности. В целом ряде публикаций мы видим результаты, по существу, профеосиографических подходов к лётному труду (М. А. Рыкачев, 1882; Н. А. Арендт, 1888; Н. Е. Жуковский. 1910; П. А. Кузнецов, 1910; Н. Духанин, 1911; М. Н. Никифоров, 1912; А. Н. Витмер, 1912; В. Н. Образцов, 1916 и др. [цит. по: 84?.
Что касается воздухоплавательной техники, то в общественном сознании представлены скорее идеи приспособления человека к технике, чем техники, которая представлялась достаточно совершенной, к человеку. Тем не менее еще в 1875 г. Д. И. Менделеев делал некоторые предложения. «Для достижения высших слоев атмосферы г-н Менделеев предложил прикреплять к аэростату герметически закрытый, сплетенный, упругий прибор для помещения наблюдателя, который тогда будет обеспечен воздухом и может безопасно для себя делать определения и управлять шаром» (1875). В 1880 г. Д. И. Менделеев высказывается об устройстве «доступного для всех и уютного двигательного снаряда», имея в виду гондолу аэростата [84. С. 23].
В 1884 г. В. Д. Спицын высказывает следующую проектную идею в отношении авиационной техники, исходящую из психологических соображений: «произвести опыты замены чувствительности человеческого организма при полете - электрическими приспособлениями, кои сделали бы воздухоплавательный прибор, по возможности, автоматичным» [цит. по: 84. С. 24].

Задание к § 17

Ниже приводятся отрывки из статей П. Н. Нестерова (по [84, С. 69-73]). Попытайтесь дать им интерпретацию в терминах предмета, метода и результата психологического исследования.
«Милостивый государь, господин редактор, прежде всего приношу вам свою благодарность за заметку в вашей газете о моем полете. Она, кажется, единственная, которая близка к истине, так как вами был избран совершенно правильно источник для освещения события, а именно, один из моих товарищей, которые хорошо знают меня, и, конечно, только они могли правильно объяснить мои побуждения...» [84].
«Иногда приходится планировать на очень маленькую площадку, что возможно при очень крутом повороте, т. е. при большом крене и беря на себя руль глубины, а между тем при планировании каждому «инстинктивно» кажется, что руль глубины должен быть на снижение.
И много еще разных интересных положений можно найти, когда «инстинктивное» движение может погубить авиатора. Вот для доказательства своих взглядов я проделывал, как некоторые называют, опасные фокусы, или «трюки»... виражи с креном до 85 градусов, пологие планирующие спуски, при которых останавливался винт на «Ньюпоре», заставлял аппарат скользить на крыло или на хвост и выравнивал его, чтобы быть готовым ко всему и, наконец, для окончательного доказательства, как пример поворота аэроплана одним только рулем глубины, я сделал поворот в вертикальной плоскости, т. е. «мертвую петлю».
Благодаря подобным опытам, мне не страшно .никакое положение аппарата в воздухе, а мои товарищи теперь знают, что нужно сделать в том или ином случае...
Свой опыт я не производил до сего времени только потому, что сначала еще не выяснил всех положений, в которых я мог бы очутиться в случае упадка духа во время исполнения; а затем я ожидал свой аппарат, который я мог бы по-своему урегулировать.
Получив недавно аппарат Ньюпор, сборки завода Дукс и сделав на нем не более 10 часов, я решился, наконец, выполнить свою мечту... За все время этого 10-секундного полета я чувствовал себя так же, как и при горизонтальном повороте с креном градусов в 70-80, т. е. ощущаешь телом поворот аэроплана, как, например, лежа в поезде, чувствуешь телом поворот вагона.
Я очень малокровный; стоит мне немного поработать, согнувшись в кабинке «Ньюпора», и в результате от прилива крови - сильное головокружение. Здесь же я сидел несколько мгновении вниз головой и прилива крови к голове не чувствовал; стремления отделиться от сидения тоже не было, и ноги давили на педали...».
Вообще я не понимаю иных полетов, кроме полетов с разнообразными скольжениями, крутыми виражами. Только такие полеты и вырабатывал в истинном смысле слова воздушных людей, которые так необходимы... И, по всей вероятности, эти «мертвые петли» и другие сопутствующие им воздушные явления сделаются обязательными предметами авиационных курсов» [84].

§ 18. Технико-психологическое проектирование средств труда в системе железнодорожного транспорта

Для истории психологии труда, инженерной психологии, эргономики особенный интерес имеет постановка проблемы «человек и техника на железнодорожном транспорте». Здесь эти вопросы становятся объектами постоянного внимания инженеров, особенно в 80-е г. XIX в. в связи с ростом железнодорожных аварий, несших с собой огромные материальные и человеческие потери.
В структуре научно-технического прогресса России XIX в. железнодорожный транспорт занимал столь же приоритетное место, какое отводится освоению космоса в XX в. Именно в железнодорожном деле и организаторы производства, и исполнители разных работ сталкивались с наиболее нетрадиционными и неожиданными ситуациями: новые потоки информации, новые скорости, новые объемы несчастий, новые представления о цене ошибок и т. д.
Очень ярко идеи конструктивного подхода на психологической основе заявили о себе уже в сфере средств железнодорожной сигнализации. Сеть русских железных дорог включала и государственный и частный секторы. На частных дорогах пользовались особыми способами сигнализации. В результате на узловых станциях, где пересекались владения разных компаний, один и тот же по значению сигнал дублировался двумя, тремя разными техническими способами (фонари разного цвета, семафоры) [94]. Неупорядоченность технической фантазии простиралась настолько, что, как отмечено в работе М. И. Крживицкого (1913) одни и те же по значению сигналы на разных дорогах давались очень разными средствами - фонарями с различными стеклами - бесцветными, молочными, зелеными, желтыми, синими, красными, полосатыми [94. С. 246]. Все это создавало большие трудности для машинистов паровозов. Положение казалось настолько запутанным, что высказывались даже мнения о том, чтобы вообще отказаться от этих видов сигналов. Но специальное анкетное обследование, проведенное М. И. Крживицким, показало, что эти сигналы нужны - начальникам станций для контроля, машинистам - для уверенности, что путь свободен. Автор предложил установить единообразие сигналов на всех дорогах страны, несмотря на то, что, как показывали расчеты, это требовало затрат до 1 млн. руб.
Аналогичное предложение о необходимости стандартизации семафорных и стрелочных сигналов сделал инженер Ш. [217] (инициалы в публикаций не раскрыты) еще в 1900 году. Он писал: «Положение крыла семафора под углом 45° кверху употребляется на очень немногих дорогах и означает предупреждение о близком подходе поезда или требование остановки у станции, где остановка не назначена расписанием. На всех прочих дорогах это может означать разве только поломку светофора» [217. С. 280]. «Зеленый огонь в стрелке (иногда синий, лиловый, белый-матовый) - поворот, белый (прозрачный) - прямая: таков обыкновенный сигнал; но на одной южной дороге значение этих цветов обратное...» [217. С. 280]. Очевидно, что машинист, командированный на малознакомую дорогу, может, не подозревая худого, оказаться в аварии.
Итак, приходилось выдвигать идею унификации сигналов и бороться за ее реализацию (хотя в наши дни она может представляться сама собой: разумеющейся). Но дело заключалось не просто в самой по себе унификации сигналов. Было осознано, что далеко не любые сигналы оптимальны или пригодны, чтобы их сделать едиными, общезначимыми.
В 1911 г. С. Канель опубликовал работу, из которой известно, что он изучил около 40 красных стекол, используемых на разных станциях. Внешне по цветовому тону они варьировали от «светло-красного до темно-красного, почти черного цвета» [72. С. 39]. На основании экспериментального исследования, учитывавшего восприятие цвета и днем и ночью, был выделен лучший цветовой тон - темно-красный, получаемый при окрашивании стекла солями меди.
Наиболее удачной и последовательной попыткой психофизиологического обоснования построения железнодорожной сигнализации можно считать работу С. Н. Кульжинского (1904 г.). Он анализирует оптические обманы и их причины, конкретно обсуждает практические ситуации с сигнализацией на дорогах (белый сигнал легко спутать с обычной лампой, освещающей станцию, слишком частое использование зеленого цвета ведет к его игнорированию «агентами» и т. п.). Автор считает, что использование только оптических сигналов не достаточно, ибо они плохо действуют в тумане, они не усиливаются. Поэтому важно использовать и звуковые сигналы (духовые рожки, свистки, колокола и др.). Автор обсуждает и значение «быстроты восприятия сигналов» [96. С. 327], которая снижается при утомлении, при долгом разыскивании сигнала (в наши дни говорят «обнаружение» сигнала), при трудном выделении его среди других объектов (скажем, когда стекло кабины машиниста загрязнено), при сильной вибрации. В результате дается целая серия рекомендаций по оптимизации сигналов, их пространственному расположению, по использованию в ночное и дневное время и т. д.
Если мы обратимся к статье С. Н. Кульжинского «Основные начала железнодорожной сигнализации» [96], то убедимся, что вслед за Гельмгольцем автор выделяет три группы причин оптических обманов:
1) «Причины обмана вне нас»; здесь он имеет в виду случаи преломления, отражения света, создающие иллюзии смещения предметов и пр.
2) «Причины физиологические»; здесь имеется, например, в виду кажущееся увеличение и изменение форм белых предметов на черном фоне, кружки издали (черные на белом) могут казаться шестиугольными, тонкие линии на контрастном фоне кажутся раз в пять-шесть толще и т. д.
3) «Причины психологические»; когда прозрачен воздух, предметы кажутся гораздо дальше, в легком тумане - гораздо ближе. Далее приводится обсуждение ряда известных иллюзий восприятия.
Автор отмечает, что с ростом скорости движения поездов повышается значение «быстроты восприятия сигналов». При этом он ссылается на работы Гельмгольца, а именно на его утверждение о том, что быстрота ощущений определяется не только скоростью проведения возбуждения по нервам (25 - 30 м/сек), а может быть равной нулю при утомлении, при долгом разыскании сигнала,, при трудном выделении его от других предметов и т. д. В этой связи далее разбирается обстановка, при которой происходит процесс наблюдения сигналов железнодорожным машинистом, ведущим быстрый и тяжелый поезд. При скорости 60 верст/час наблюдение пути и сигналов возможно только через ветровое стекло, а оно загрязненное (это неизбежно, так как из трубы летит гарь, стекло обдает паром из машины; зимой весь этот налет еще и обмерзает). Автор добавляет еще указание о влиянии вибрации на восприятие. Рядом авторов проводились исследования акустических сигналов на транспорте: Лачинов В. Л. «О колоколе-семафоре» (1884); «Зачем русские железные дороги собираются вводить колокольную сигнализацию?» (1887); «Опыты над электроколокольной сигнализацией» (1887); «Преимущества акустических сигналов» (1884); «Сигнальный паровозный колокол» (1895).
В 1914 г. в Петрограде был основан «Журнал сигнализации, централизации и блокировки», программа которого включала вопросы проектирования и оценки средств сигнализации в связи с безопасностью железнодорожного движения.
Учитывая ограниченные возможности восприятия человека в условиях возрастающих требований профессионального труда машинистов, создавались технические средства, заменяющие. или дополняющие органы чувств работников. Так, с 1890 г. по указанию Министерства путей сообщения на паровозах вводились приборы - указатели скорости движения, так как визуальная оценка скорости оказывалась уже недостаточной, ошибки приводили к авариям [208; 193]. Работа экспертов при оценке состояния рельсового пути, опиравшаяся ранее исключительно на визуальное наблюдение и ручные промеры, оснащалась приборами автоматической регистрации некоторых важных параметров [63; 135].
Исходя из идеи о том, что сложившиеся навыки человеку трудно перестраивать (а не из соображений поклонения техническому стандарту), возникло и находило реализацию требование унификации органов управления паровозами, способами. управления ими. Отмечалось, что переход работников на новые типы паровозов проводил к авариям в результате ошибочных действий машинистов с органами управления паровозом! [216]. Инженер Ш. (возможно, М. Шерементьевский) писал в 1990 году: «...Тендерные ручные тормоза обыкновенно устраивают так, что будучи затянуты, требуют для оттормаживания некоторого, довольно значительного усилия; однако есть такие паровозы, где на ходу тормоз отпускается сам, иногда тотчас же, как только помощник выпустит рукоятку из рук... Рычаги перемены хода почти всегда дают передний ход, когда выложены вперед (то есть к трубе), и обратно; но на двух дорогах были, вероятно, есть и теперь, паровозы с противоположным устройством» [216. С, 259]. Данная публикация - одна из первых, где внимание инженеров обращается на конструирование рабочего места с точки зрения особенностей именно человеческого фактора, а именно, - членов паровозной бригады. В этой же работе есть идея рационализации сиденья, которое «гасит» тряску и противодействует утомлению работников.
Технически вооружался и труд администраторов, в частности, дежурных по станции, для которых Калабановский (инициалы в публикации не указаны) предложил в 1914 г. «доску-схему» (прообраз современных мнемосхем), облегчающую оперативную регистрацию прибывающих и отходящих от станции составов [71]. При этом не только разгружалась память дежурного, но и создавались возможности быстро и точно ориентироваться в аварийных ситуациях на участке пути и принимать административные решения по их устранению и предотвращению на основе достаточно адекватных знаний. По своему назначению и внешнему воплощению доска-схема Калабановского может рассматриваться как прообраз соответствующих современных средств отображения информации.
Автор обосновывает необходимость доски-схемы, давая некоторую психограмму работы дежурного по станции (необходимость многое помнить, знать; наличие напряженных ситуаций). Доска-схема описывается примерно так - на ней отмечены пути данной станции с указанием направления движения, узловые станции, депо. По доске-схеме перемещаются квадратики, обозначающие поезда, и разными цветами обозначено состояние паровоза (нормальное, рабочее или требующее ремонта). Манипуляции дежурного с доской-схемой состоят в следующем: осведомившись по телефону или аппарату у распорядительной станции, какие товарные поезда она уже выпустила и какие предполагает выпустить в ближайшее время, дежурный ставит на соответствующие места квадраты-поезда и отмечает на них мелом номера поезда и паровоза. Далее дежурный, руководствуясь отчасти графиком, отчасти собственным опытом... передвигает квадраты-поезда в направлении, соответствующем; их действительному движению (проверяя себя при всякой возможности справками у станций).
Описанная доска была построена и успешно применена на практике «к 3-му отделению службы движения Екатерининской железной дороги» [71]. Автор высказывает и идею последующей автоматизации предложенного им средства: «В идеале можно представить себе такую чисто механическую зависимость, при которой действительное движение поездов автоматически передается механизму доски и с полною точностью воспроизводится на ней. Но пока, это, разумеется, не более, чем фантазия» [71. С. 283]. Как хорошо известно, именно эта «фантазия» и распространена в наши дни повсеместно на железных дорогах.
Весьма ценно, с принципиальной точки зрения, следующее замечание С. Н. Кульжинского: «Полное... устранение инициативы агентов вряд ли может считаться пока удобным, так как железнодорожная эксплуатация, как всякое коммерческое предприятие, требует известной гибкости организации, гибкости, которой автоматы дать не могут, и которая всегда останется отличительной чертой личной инициативы» [96. С. 327-328]. Уповая на повышение интеллигентности и нравственного уровня «агентов», С. Н. Кульжинский пишет, что «существует для каждого данного случая предел, далее которого в развитии автоматичности идти не следует» [96. С. 328]. Эти соображения он приводит в связи с тенденциями установки таких приборов, которые обеспечивают включение тормозов, если машинист оставит без внимания сигналы об остановке. Таким образом, здесь мы видим уже зародыш конфликта двух и сейчас противоборствующих тенденций (исключения человека из производственных систем, с одной стороны, и оптимального распределения функций между человеком и машиной, с другой).
На стыке технического и организационного проектирования находятся работы, направленные на рационализацию некоторых отдельных сторон административной деятельности за счет внешних средств. Так, например, Н. Г. Дикушин (1910) изобретает специальный аппарат для контроля поездных бригад. А. Эрлих (1910), А. Мазаренко (1910) изобретают технические средства - повторители семафоров, с помощью которых записывается время смены показателей семафора и тем самым оказывается возможным при анализе дорожных происшествий пользоваться объективными данными, учитывая извечный антагонизм между паровозными бригадами и станционными службами.
Для контроля работы сторожей-обходчиков и на железной дороге, и на предприятиях разрабатывались и применялись специальные технические средства, контролирующие труд сторожа (различные приборы-регистраторы, ярлычки и пр.,, которые следовало отмечать в разных пунктах маршрута обхода). В ряде работ (А. Г. Соколов, 1912; Г. А. Тираспольский, 1908; В. Н. Шегловитов, 1908) приводятся описания приборов, предназначенных для регистрации приходящих и отходящих или простаивающих на станции вагонов и поездов. Таким образом, трудовая функция контроля и управления не только выделялась, но и была объектом своего рода механизации и автоматизации.
Итак, приведенные только что данные свидетельствуют о том, что в хозяйственной жизни России уже в 80 - 90-х гг. XIX в. не только существовала сфера проектирования машин, орудий труда, технических средств сигнализации, но обсуждались также вопросы эффективных способов эксплуатации, удобства и безопасности их использования человеком в процессе труда. Таким образом, можно говорить о выделении для исследования круга вопросов, аналогичных современным проблемам анализа и проектирования систем «человек и техника», «человек и машина», проблемам психологии труда и инженерной психологии.

Задание к § 18

Прокомментируйте в терминах современной психологии те доводы, основания, которые автор «доски-схемы» (мнемосхемы) Калабановский (в источнике инициалы не указаны) приводит в ответ на вопрос: что может дать доска-схема начальнику отделения железной дороги:
1) ...она сразу даст наглядное представление о насыщенности известного участка и позволяет быстро определить число четных и нечетных поездов, находящихся на этом участке; 2) ...она осведомляет начальника отделения о скоплении поездов на главных... станциях; 3) ...она сообщает ему о невыведенных со станции составах; 4) ...она указывает на состояние депо, основного и оборотных и позволяет почти мгновенно решить, следует ли посылать паровозы или возвращать их резервом из оборотных депо; 5) ...она может служить... средством постоянного контроля за дежурным по отделению... (чтобы он не отлынивал от своих обязанностей); 6) ...раз усвоив несложную технику обращения с доской, дежурный по отделению и сам будет манипулировать с нею не за страх, а за совесть, так как оценит помощь, которую ему окажет схема, позволив наглядно, не утруждая своей памяти, видеть все, что ему нужно для его распорядительной работы. В этом отношении для неважного дежурного по отделению доска сыграет роль конденсатора, постепенно втягивая его в дело и заставляя его следить за малейшими изменениями в движении поездов... Делая известные предположения и затем проверяя их справками и вместе с тем стараясь вникнуть в причины неосновательности своих предположений, дежурный по отделению в конце концов мажет выработать в себе то, что является искусством распоряжаться движением» [71. С. 282].

§ 19. Идеи проектирования режимов и условий труда

Прежде всего полезно указать на процессы в своем роде «аптипроектирования» или стихийного (в смысле - направленного против трудящегося и поддерживаемого таким силами, которым трудно было противостоять) проектирования и создания неблагоприятных режимов и условий труда. На 1877 г., по данным Ф. Ф. Эрисмана, рабочий день в производстве длился от 8 до 18 часов в сутки [233]. По данным А. А. Вырубова, проведенные в 1884 г. расследования Главного инспектора железных дорог по поводу 8-ми крупных происшествий с поездами в России показали, что, например, в одном случае так называемый виновный находился к моменту происшествия на службе уже 21 час, другой - 23 часа 45 мин., третий 21 час [42, С. 682].
По закону 1897 г. длительность рабочего дня для взрослых была ограничена 11 1/2 часами, ночная работа - не более 10 часов, а сверхурочная работа - не более 120 часов в год по взаимному соглашению сторон. Но этот закон был отменен циркуляром в 1898 г. Особенно тяжелым было положение работающих детей и подростков. Несмотря на законодательное ограничение их рабочего дня 6 часами в сутки (по закону 1892 г.), в 1897 г., по данным С. В. Курина, фактически труд учеников ремесленных заведений г. Москвы в среднем продолжался 14 часов в сутки, а в пекарнях их отдых и труд чередовались в течение суток через короткие промежутки времени [144. С. 84].
Вот как характеризуются условия среды, условия труда в такой передовой отрасли хозяйства по тем временам, как железнодорожное дело, причем речь идет о труде важнейшего работника - машиниста паровоза: «...Зимой - машинист одет в тяжелую шубу (он до того тяжел и неповоротлив, что на промежуточных станциях затрудняется сойти с паровоза для его осмотра. В сильные морозы и метели он возвращается иногда в депо и там уж сходит с паровоза. Это положительно обледеневшее чучело, а между тем ему вверялись сотни жизней пассажиров,... Летом в жару - железная будка накаляется и представляет собой орудие пыток машиниста. Многие несчастные случаи с поездами и с паровозной прислугой обусловливаются именно неблагоприятными условиями работы машинистов» (В. А. Арциш, 1912). Вот отрывки из обвинительного акта (1915), состоявшегося в связи со смертью двух рабочих кожевенного и шубно-овчинного завода товарищества «Б. Л. Шабловский и К°» (Вятская губерния). В этом акте проскальзывает характеристика, образа жизни и режима труда и отдыха рабочих: «...часть рабочих спала в спальной, но там у них не было ни матрацев, ни войлоков, более же 2/3 рабочих спало в мастерских на подостланных овчинах...» [цит. по: 206. С. 83].
Неудивительно, что позитивные проекты исходили подчас уже не от науки и не от администрации, а от бастующих рабочих: 8 часов работы, 8 часов отдыха, 8 часов сна (так называемый «американский» принцип). Можно указать ряд авторов, которые печатно пропагандировали необходимость сокращения рабочего дня со ссылками на работы И. М. Сеченова (В. Голгофский, 1908, В. Ф. Ставропольский, 1906, М. С. Уваров, Л. М. Лялин, 1907). Приходилось даже бороться за восстановление традиции отдыха в 7-й день недели - именно это делал И. А. Сикорский, ссылаясь на рост нервных расстройств населения (1887).
Вообще говоря, принцип чередования труда и отдыха, смены видов трудовой нагрузки является, казалось бы, чем-то само собой разумеющимся и во всяком случае, давно использовался в народной жизни. В форме специального правила он встречается в работах социалистов-утопистов (Ш. Фурье, Р. Оуэна), в трудах отечественных революционеров-демократов (Н. Г. Чернышевский, Д. И. Писарев). Описанная выше ситуация поучительна в связи с соображением о том, насколько далеко способен идти один человек против другого ради наживы - пусть под флагом научно-технического и общего прогресса.
И. М. Сеченов в результате своих исследований имел основание назвать чередование в работе органов «активным отдыхам» и дал впервые научно-экспериментальное обоснование принципу активного отдыха. Он показал позитивную роль перерывов в работе и важное значение отношения человека к делу, значение интереса [177].
Ф. Ф. Эрисман говорил о необходимости «поставить работника, при самом выполнении его работы, в наилучшие условия» (1877). Подобный конструктивный подход требовал дальнейшей научной разработки научных критериев нормального трудового процесса. Критерий нормы в организации режима труда определялся Ф. Ф. Эрисманом следующим образом; «Если по прекращении работы и после некоторого времени покоя работавшие органы вполне возвращаются к прежнему своему состоянию, то, значит, труд им по силам, не оказывает вредного влияния и может быть продолжаем, в известных пределах, до наступления физической старости» (1877). В большинстве школ России было в свое время принято предложение Ф. Ф. Эрисмана о максимальной длительности урока - 45 минут и времени перемены 15 минут. Распорядок дня в учебном заведении рассматривался на основе экспериментального изучения не только применительно к общеобразовательной школе, но и профессиональным, техническим училищам (А. П. Нечаев, 1904).
Вернемся к весьма острой ситуации с режимами труда и отдыха трудящихся. В условиях, когда максимальная длительность рабочего времени оказывалась законодательно ограниченной и эти ограничения приходилось соблюдать, на первый план выступала проблема определения интенсивности труда, количества требуемой от человека работы. Какой «урок» (норму выработки) следовало считать оптимальным? Каков максимально допустимый предел работы, который еще не приведет к переутомлению, травмам, авариям? Для Е. М. Дементьева (1983) вопрос «...о количестве работы, степени ее напряженности на фабриках есть краеугольный камень всего вопроса об экономическом, санитарном и нравственном благосостоянии рабочих» [60. С. 97], а понятие «количество труда» включало всю совокупность условий работы, делающих труд в большей или меньшей степени неприятным [60. С. 58-59]. Мысль состояла в том, что одна и та же работа, выполняемая в течение одного и того же времени оказывается «гораздо легче и приятнее в просторном, светлом помещении с чистым воздухом, чем в том случае, когда она совершается в помещении грязном, темном, переполненном несносной и вредной пылью или зловонными испарениями» [60. С. 58-59]. Критерий оптимальности количества труда Е. М. Дементьев формулирует вслед за Ф. Ф. Эрисманом так: «Умеренное количество труда, не истощающее силы организма, с надлежащим отдыхом для восстановления его потерь...» [60. С. 98]. Е. М. Дементьев отдавал себе отчет в том, что этот критерий слишком неопределенен, что это, как он сам же и говорил, «растяжимая формула, которая допускает множество цифровых решений...». Следует признать, что и до сих пор далеко не для всех видов профессионального труда разработаны удовлетворительные показатели тяжести, напряженности, сложности труда. И в настоящее время эти вопросы - в числе актуальных.
А. А. Вырубов (1898) полагает, что при разработке рекомендаций по профилактике утомления нельзя ограничиваться только нормированием рабочих часов, так как норма не учитывает индивидуальной выносливости, существенно колеблющейся, и тех случаев, когда служащие фактически не отдыхают во время часов отдыха (плохая организация быта). Интересно замечание А. А. Вырубова по-поводу диагностики истинного переутомления в отличие от симуляции. Он придает здесь решающую роль данным анамнеза, а именно, в каждом случае «...нужно выяснить обычное отношение человека к его трудовым обязанностям, знать установленное распределение часов работы и отдыха, условия интенсивности движения на дороге» (речь ведется о персонале железных дорог) [42. С. 717]. Сама по себе позиции А. А. Вырубова интересна тем, что фактически, независимо от помыслов автора, направлена против возможных тенденций бюрократизации решения вопросов режимов труда, против идеи огульности, «единости» режимов как некоего блага. И уж во всяком случае эта позиция построена на предпосылках гуманности и уважительного отношения к трудящемуся. А. А. Вырубов полагает, что за несчастья на железной дороге, вина за которые возлагается на служащего, находившегося в состоянии утомления или переутомления, должны нести ответственность руководящие лица. Персоналу должно вменяться в обязанность ставить администрацию в известность о своем плохом самочувствии до начала работы, то есть контроль за психическим - функциональным, как теперь бы сказали, состоянием трудящегося доверяется ему самому и возлагается на него самого. Это, в сущности, очень высокий взлет мысли А. А. Вырубова, поскольку речь идет о некоем проекте обеспечения внутренних условий труда, а не только внешних. В случае если работники не предупреждают вовремя руководство о своем состоянии и становятся виновниками происшествия, то вся ответственность должна, по В. В. Вырубову, накладываться на них. В целом же А. А. Вырубов предлагал целый комплекс мер: законодательное нормирование труда и отдыха, соответствующий врачебный контроль, прицельные исследования признаков переутомления в периоды повышенной нагрузки работников, самоконтроль состояния работоспособности самих железнодорожных «агентов».
Комплексностью же характеризуются и предложения М. С. Уварова и Л. М. Лялина (1907) - помимо обеденного перерыва устраивать утренний и вечерний перерывы с гимнастикой «...для устранения вредных последствий однообразных поз» [201]. Они считали полезным и целесообразным устройство «рекреационных зал», то есть специальных помещений для отдыха рабочих на предприятиях (ну чем не идея современных комнат «разгрузки», «зон» отдыха или кабинетов релаксации, если вспомнить, что релаксация по-русски означает расслабление?). Таким образом, в организацию промышленного производства переносились идеи, развитые П. Ф. Лесгафтом (1888 и др.) в его работах, посвященных пропаганде необходимости физического воспитания в школах [1061. Подвижные игры, гимнастика должны были помимо прочего снимать утомление, связанное с долгим сидением, статическими нагрузками.
Что касается собственно стационарных предметных условий труда, «среды», то некоторые существенные требования к созданию такой среды содержатся и в принятых в 1896 г. «Обязательных постановлениях Московского губернского по фабричным делам присутствия, касающихся правил предупреждения несчастных случаев и ограждения здоровья и жизни рабочих при производстве работ на фабриках и заводах Московской губернии» [136] и в «Проекте обязательных постановлений о мерах, которые должны быть соблюдаемы промышленными заведениями для сохранения жизни и здоровья рабочих во время работы и при помещении их в фабричных зданиях» (1899), подготовленном В. Н. Михайловским [154]. Правда, оба документа, несмотря на то, что содержат слово «обязательный» (честь авторам!), не имели законодательного статуса и не воспринимались как обязательные, но все же несомненно давали определенные ориентиры организаторам и проектировщикам производства. В первом из документов требование хорошей освещенности сопровождено, например, указанием количественной нормы - «3/4 кв. аршин стеклянной площади окон на 1 кв. сажень площади пола, при возможно равномерном распределении света». Требовалось освещение также лестниц и проходов. В проекте В. И. Михайловского формулируются требования к вентилируемости помещений, чистоте и сухости воздуха, требование удаления пыли и газов по мере их образования в производственном помещении, сказано, что все рабочие помещения «должны иметь по возможности среднюю температуру», если это условиями процессов производства допускается [154].
Следует обратить внимание на работу В. А. Арциша «Об усовершенствованной паровозной будке.» (1912) [8]. Рассмотрев историю создания разных вариантов паровозных будок и дав картину особенностей деятельности машиниста, сообразно которой была создана и испытана новая закрытая будка, автор сообщает и о психологических эффектах ее внедрения:
«Машинисты работали и зимой, и летом. Им нравилось. В зимнее время они работают в пиджаках, без теплого платья, и после 12 часов работы не устают; говорят, что еще могут работать, потому, что работают налегке; они вовсе не простуживаются, в свободное время читают газету и не уходят с паровоза, потому что им тепло и удобно» [8. С. 120].
Разумеется выше описаны в основном проблески имевшегося позитивного опыта. В целом условия труда рабочих в описываемый период да и в позднейшие периоды оставляли желать много лучшего.

Задание к § 19

Ниже приведены два отрывка, характеризующие изменение требований к работнику - первый отрывок из работы В. А. Арциша (1912), второй из современной (1974) работы по инженерной психологии. Укажите сходные и различающиеся особенности этих описаний.
1. «...Обязанности машиниста по уходу и обслуживанию паровоза с течением времени значительно усложняются, так как мощность паровоза постоянно возрастает; скорость движения поездов увеличивается, протяжение тяговых участков, густота движения и вместе с тем обилие всевозможных сигналов также увеличивается. Все это, вместе взятое, требует весьма напряженного внимания и очевидно, что эти новые усложнения, падающие на одно и то же лицо, необходимо как-то компенсировать, необходимо уменьшить работу машиниста в другом отношении, необходимо улучшить по крайней мере самое местопребывание машиниста на паровозе настолько, чтобы он не тратил бесполезно своей энергии на борьбу с неблагоприятными условиями погоды. Нужно помнить, что на паровозе машинист проводит почти половину своей жизни и что роль машиниста на паровозе та же, какая капитана на пароходе» [8. С. 115].
2. «...увеличение скорости движения, характерное для современных локомотивов, ведет к увеличению нагрузки зрительного анализатора машиниста «шумовой» информацией (мелькание шпал, деревьев, строений и т. п.), к утомлению его и торможению, распространяющемуся на другие области коры. Плавное покачивание усиливает этот эффект. В результате машинист нередко засыпает...
Система контроля состояния бодрости машиниста, выявление гипнотических состоянии и степень их выраженности должны дополняться системой регистрации динамики состояния машиниста...
Для поддержания состояния бодрости машиниста и надежности его работы имеет определенное значение гигиеническая обстановка рабочего места... На электровозе ЧС-2, например, теплый поток воздуха от обогревателя идет в лицо машинисту, сушит слизистые оболочки, создает резь в глазах, ускоряет утомление и развитие гипнотического состояния. В то же время со стороны спины идет поток холодного воздуха, вызывающий неприятные ощущения, отвлекающие внимание машиниста от наблюдения за путями»...
«Испытательные рейсы показали, что у большинства машинистов латентные периоды контрольной реакции становятся стабильными и укладываются в первую группу уже после 10-15 повторений» (после опытного внедрения предложенной «системы контроля состояния бодрости машиниста») (145. С. 133-185).



§ 20. Идеи организационно-психологического проектирования

Организационно-психологические подходы, то есть подходы к осмыслению и преобразованию организации труда в связи с соображениями психологического порядка, в рассматриваемый период представлены в публикациях многоаспектно и деловито, начиная от рационализации отдельных административных функции и кончая идеями глобальных преобразований общества, включая непроизводственную сферу. Начнем с последних.
Для общественного сознания России рассматриваемого периода не была новостью идея рабочего самоуправления. Так, В. В. Берви-Флеровский в своей работе «Положение рабочего класса в России» (1-е изд. - Спб., 1868; 2-е - 1872) писал:
«...Известно, что во время Пугачева уральские заводы действовали без всякого участия горного начальства. Только человек, совершенно незнакомый с заводской жизнью, может считать утопической идею управления заводов рабочими» [16. С. 450]. Автор всю жизнь подвергался преследованиям царского правительства. Некоторые работы В. В. Берви выходили анонимно (Н. Флеровский - псевдоним).
На основе обследования судеб талантливых учащихся земских школ (автор не пожелал себя назвать: А. А. Л-на. О даровитых выпускниках земской народной школы, 1906 г.), проявивших себя в области физики, математики, скульптуры, живописи, музыки, литературного творчества и т. д. (причем ни одному из обследованных учащихся не удалось продолжить образование соответственно своим способностям), выдвигалась идея устранения сословных и классовых преград между школами разного типа, идея о том, что благоприятные природные данные - основы таланта - могут до конца жизни остаться неразвитыми, если человек не будет иметь возможность заниматься соответствующими видами деятельности [98. С. 99-102]. Рядом авторов выдвигались идеи, отвергавшие целесообразность ранней специализации учащихся в низших и средних профессиональных учебных заведениях, подчеркивалась мысль о том, что «призвание» как выражение особых склонностей, интересов, способностей к определенной сфере деятельности, складывается постепенно по мере обучения и опробывания человеком своих сил в разных ситуациях. Приходилось специально подчеркивать мысль о том, что не существует призвания к тяжелым, вредным для здоровья видам фабричного труда [108].
К идеям организационно-проектировочного характера, порожденным нуждами производства, но ориентированным на преобразования вне его, можно отнести и такие - поскольку несчастные случаи неустранимое, неизбежное зло, сопряженное с промышленным развитием страны, основной путь борьбы с этим злом - организация страховых обществ, обеспечение материальных вознаграждений увечным рабочим, проведение законов об ответственности предпринимателей за увечья рабочих, создание фонда помощи рабочим, пострадавшим от увечий.
Имея в виду железнодорожный транспорт, С. И. Траустель (1909) полагал, что главный путь улучшения дел - это улучшение положения служащих, забота об их быте, создание для них прав, сообразующихся с ответственностью.
Что касается организационного проектирования внутри собственно производственной сферы, то здесь можно выделить следующие взаимодополняющие подходы - выдвижение отдельных идей, предложение организационных систем и, наконец,, рационализаторские предложения по поводу отдельных сторон деятельности организатора производства (администратора).
Так, возникла полезная идея «проектирования обязательств» [201], которые должны стать своего рода нормами, законами для многих лиц в системе производства, поскольку «междучеловеческие отношения» оказывались очевидным фактором несчастных случаев (один человек мог стать причиной несчастий для других - включить машину, не подумав, чти движущиеся ее части окажутся в данный момент опасными для непредупрежденных об этом людей и пр.). Высказывалась и своего рода идея права вето, которым должен был располагать фабричный инспектор, чтобы не разрешать учреждение и открытие, пуск новых фабрик, заводов, в которых изначально - в «первоначальном устройстве» не предусмотрены меры безопасной работы [107].
Идеи комплексного, системного подхода в организационно-психологическом проектировании со всей определенностью выражены в «Железнодорожной психологии» И. И. Рихтера (1895 г.), когда он говорит о необходимости обновления правил организации эксплуатационной службы железных дорог и построения новых правил, устанавливая нормальную соразмерность «средств и операций», учитывающих возможности персонала дороги («личных орудий»). Это предложение обосновывается ссылкой на постоянное влияние» причин духовного свойства», связанных с неустойчивостью и качественной неудовлетворительностью персонала дороги [159. С. 225].
Важнейшей мерой исправления неблагополучного положения с кадрами железных дорог в России И. И. Рихтер считал изменение организации управления, изменение дисциплинарного устава. Он отмечал, в частности: «... не от служащего зависит устранение недостатков технической организации наших дорог, дефектов административного строя или сложности делопроизводства...» [161. С. 334]. В очерке «Психология и делопроизводство» [162] он отмечает, что правильная организация какого-либо предприятия предполагает решение двух вопросов: «подбора потребного персонала и надежной организации самого производства» [162. С. 237]. Анализируя то, что сейчас назвали бы потоками информации в системе документооборота, И. И. Рихтер отмечает очень большой объем работ - в год более 1,5 млн. сношений посредством документов. И. И. Рихтер разработал «систему нормальной классификации сношений», при которой процесс исполнения бумаг должен был осуществляться «с минимальной затратой сил и времени» [162. С. 2371.
Введение новых видов производства и новых технологий предполагало сравнение возможных разных форм организации труда и выбор предпочтительной формы, иногда - ее коррекцию, частичное преобразование как частный вариант проектирования.
В изучаемый период в России применялись следующие разные формы организации труда: групповая работа (артель, бригада); индивидуально организованный труд; узко распределенный труд групповой при последовательной передаче изделия из рук в руки. На основании специального анализа И. Н. Бутаков (1916) приходит к выводу, что для ремонтных паровозных мастерских не подходят выгоды узкой специализации работ, так ярко проявляющиеся при массовом фабричном производстве. Ремонтные работы по своему уникальны всякий раз, и поэтому в мастерских выгоднее использовать труд опытных высококвалифицированных рабочих, которые сами умеют построить план своей работы с учетом се характера. И здесь выгоднее использовать работу ремонтников группами в 3-5 человек. С теоретической точки зрения в контексте психологии труда здесь важна идея признания за рабочим права и способности самостоятельно спланировать свой труд [29].
В 80-90 гг. XIX в. обсуждался вопрос о том, чтобы вместо поездных бригад, закрепленных за определенным паровозом, вводить «сменные» или «двойные» бригады. Сложности такой реорганизации были связаны с психологическими факторами (установление контроля за членами бригады, обеспечение у них чувства ответственности, поиск возможностей стимулирования труда и создания положительного отношения к труду).
Вопросы организационного проектирования касались труда руководителя, а не только рабочего. Еще в 1874 г. Д. И. Журавский расценивал умение решать задачи распределения деловых функций между «агентами» как одно из главных в мастерстве администратора. Для И. И. Рихтера (1895) деятельность по распределению деловых функций между работниками оказывалась, среди прочих, важной составляющей всего того целого, что должен был обеспечить дисциплинарный устав на железной дороге. И. И. Бутаков (1917) поставил на обсуждение вопрос об установлении критерия оптимального количества людей в бригаде в ремонтных паровозных мастерских. Основой такого критерия, по его мнению, является «оптимальное число ответственных подчиненных, с которыми начальство может входить в непосредственное соприкосновение без ущерба существенному условию удобства управления» [29. С. 166]. «Удобство управления» в свою очередь определяется им как «... возможность и глазом, и голосом, и примером влиять па вверенную... горсть людей» [29. С. 167]. Вводя посредников в лице «низшей администрации», пишет он, «мы расчленяем толпу, разряжаем её внутреннее напряжение» [29. С. 177]. Понятно, что автор отстаивает интересы работодателей, но нас здесь интересует собственно акт организационно-проектировочной мысли и те психологические основания - признаки психологической модели работника, на которые эта мысль опирается. (Не исключено и то, что довод о «напряжении толпы» ориентирован просто на читателя, «на публику»).
Такая административная функция как выбор или проектирование форм, систем поощрения и наказания людей в производстве тоже по необходимости опирается на ту или иную неявную психологическую модель трудящегося [29. С. 178]. Е. М. Дементьев (1893) полагает, что заработная плата должна учитывать наряду с важностью производства совершаемого рабочим процесса - «его искусство, знания и тому подобные условия» [60. С. 127]. Иначе говоря, зарплата должна поощрять субъективный фактор как некую самоценность. В. Фесенков (1917) полагает, что зарплата должна побуждать работника совершенствовать профессиональное мастерство, повышать результаты труда (то есть служить действенным мотивом трудовой деятельности, если выразиться современным языком). В. Фесенков полагает, что при постройке дорог следует премировать такие результативные показатели, как качество, скорость и дешевизну работ [205. С. 29].
Как Д. И. Журавский (1875), так и И. И. Рихтер (1895) рассматривали правила поощрения и наказания как важный элемент дисциплинарного устава железнодорожных служащих, который проектируется, устанавливается администрацией на основе рационального основания. Для И. И. Рихтера это, в частности, одно из средств обеспечения преданности служащих (то есть, определенного личностного отношения, как сказали бы современные психологи) делу железнодорожной корпорации. Важно, что И. И. Рихтер пользуется словом «корпорация», то есть «сообщество» (а не бездушное техническое чудище - предприятие, то есть нечто кем-то предпринятое). Система поощрения и наказания, как и правила «продвижения» служащих по лестнице все более престижных специальностей, должна в целом обеспечить стабильность состава служащих (следовательно, устойчивую положительную мотивацию труда), качественную работу «агентов». Об этом писал Э. С. Пентка (1910).
В целях обеспечения интереса рабочих к делам фирмы в целом делались попытки привлечь их к участию в прибылях предприятия (И. И. Рихтер, 1882 и др.).
В проекте В. И. Михайловского (1899), на который мы не раз ссылались, содержится комплексное предложение, которое. предполагает задать нужную организацию действий работников через некое техническое преобразование.
«п. 177. В случае работы на одной машине вдвоем или большим числом рабочих, необходимо принять особые меры предосторожности для преждевременного пускания в ход станка, могущего иногда быть роковым для сотоварищей. Поэтому здесь лучше так устраивать, чтобы двое рабочих участвовали в пускании машины, например, один бы освобождал собачку, шпильку, закладку, в то время как другой действовал бы на переводной рычаг» [154]. Таким образом, машина не может быть пущена, когда это пытается делать один из работающих, но только когда все занятые около нее. Фактически это есть требование спроектировать органы управления так, что они по необходимости задают некую кооперацию действий работающих.
Вопросы технического оснащения деятельности администратора в новых условиях рассмотрены нами в других разделах пособия (о проектировании средств и условий труда).

Задание к § 20

Ниже приведены краткие высказывания различных авторов. Распределите содержащиеся в них идеи по следующим аспектам: а) организационное проектирование, б) техническое проектирование, и) общие соображения о важности субъективного фактора труда.
1. «В то время, как долговечность каждого рельса и каждой шпалы составляет предмет столь же тщательных, сколько важных, статистических исследовании, личный состав наших дорог представляет собой «незнакомца», судьба которого до сих пор не признавалась предметом, достойным изучения...» (И. И. Рихтер, 1895).
2. «...В русско-японскую в 1904 г. машинисты отказывались вести поезда на Дальний Восток без закрытых будок. Срочно были сделаны около 600 закрытых будок... Этот вопрос рассматривался на Техническом Совещании под председательством Н. К. Гофмана и был выработан единый для всех дорог и родов отопления тип будок» (В. Л. Арциш, 1912).
3. «Умный администратор, очищенный от личного самолюбия, не будет даже заявлять прямо своих идей, но постарается навести на них своих подчиненных с тем, чтобы они приняли эти идеи за свои собственные, полюбили их и тем успешнее приложили на пользу предприятия» (Д. И. Журавский, 1874).
4. В прениях С. Э. Козерадский добавил следующее: «...Окна в задней части контрбудки, направление на тендер... должны быть такой величины, чтобы машинист мог пользоваться ими, не вставая. ... Машинисту удобнее в пути сидеть. Сейчас на многих паровозах регулятор делается так, что можно управлять им сидя» (по В. А. Арцишу, 1912).
5. Служащие должны получать «отчетливое представление о хозяйственной роли их в производстве, как бы скромна ни была эта роль, и о степени участия их в достижении вырабатываемых хозяйственных ценностей» (по И. И. Рихтеру, 1915).
6. Помимо нарушений «душевного равновесия», вызванных обстоятельствами трудовой деятельности, источниками «внутренних катастроф» могут быть и события частного характера. Чтобы нейтрализовать их влияние на результаты деятельности служащих, нужно дать работникам право просить о временном отстранении их от работы (по И. И. Рихтеру, 1895)

Глава IV. Идеи оценки и прогнозирования профессиональной пригодности людей

§ 21. Идеи учета субъектных факторов труда при беспроцедурном подборе человека для работы

Развитие нетрадиционных форм труда, наиболее явно представленное в железнодорожном деле, в нарождающейся авиации, а также в наиболее сильно развивающихся направлениях промышленности и сельского хозяйства подняло со всей остротой вопросы взаимосоответствия человека и его работы. Статистика всякого рода аварий, катастроф, увечий, несчастных случаев делала трудности развития мира труда совершенно очевидными, а соответствующие задачи - насущнейшими.
Сама по себе идея подобрать подходящего человека для дела давно порождена народным сознанием, отражена, как известно, в фольклоре и легко воспроизводится даже при распределении функций в детском сообществе, занятом трудом. Вопрос поставим так: какое место в общей системе оптимизационных мероприятий, направленных на область труда, придается селекции людей, отбору. Интересен и другой вопрос - как понимается структура соответствия человека и его работы (что чему должно соответствовать, что считается главным при оценке такого соответствия - психофизиологические качества или качества личности, или то и другое в определенной степени и т. д.).
Так, крупный отечественный психолог Д. Ф. Лазурский отрицательно относился к идее отбора людей для разных сфер деятельности, полагая такую задачу негуманной. Психология индивидуальных различий, по его мнению, должна содействовать развитию личности, а не выступать в качестве средства сортировки людей по способностям [99а. С. 11-12]. И можно думать, что Л. Ф. Лазурский основным ядром структуры соответствия-несоответствия человека и требуемого занятия считал способности. Но это было не единственное фактически существовавшее понимание дела. В условиях роста забастовочного движения по мере. развития капитализма в России и особенно во время I мировой войны союзы работодателей составляли «черные списки», в которые заносили политически неблагонадежных рабочих, зачинщиков стачек. Итак, имеешь социалистические убеждения - не пригоден работать на «наших» предприятиях. Это ведь тоже идея отбора подходящих - неподходящих. Но ядром структуры профпригодности здесь неявно полагаются политические убеждения, образ мыслей, идеалы, отношение к самодержавию и пр., то есть определенные свойства направленности личности, а не способностей или опыта.
В ряде документов, ориентированных на упорядоченье производства, мы видим, что предусматривались и другие компоненты структуры соответствия - несоответствия человека и работы - здоровье физическое и психические, опыт, квалификация, признаки пола и др. Задачи подбора подходящих работников И. И. Рихтер, как мы не раз увидим далее, не отрывает от комплекса задач организации производства. Одна из ценных особенностей позиции И. И. Рихтера по вопросу отбора работников состоит в том, что он отнюдь не рассматривает предприятие как нечто стабильное, к чему надо приспособить кадры. Нет, само предприятие, если оно плохо организовано, может быть непривлекательным для человека. Более того, железнодорожное предприятие, он, по-видимому, не случайно называет «железнодорожной корпорацией», то есть сообществом людей, которое может быть организовано и хорошо и плохо [159]. Обратимся к документу «Обязательные постановления московского губернского по фабричным делам присутствия, касающиеся правил предупреждения несчастных случаев и ограждения здоровья и жизни рабочих при производстве работ на фабриках и заводах Московской губернии» (приняты в 1896 г.). Здесь идея отбора подходящих работников представлена как сама собой разумеющаяся:
«22. Для работы на машинах не должны допускаться эпилептики, страдающие головокружениями (по удостоверению фабричного врача) и глухонемые».
75. «Уход за привязами и передачами, сшивка и перешивка ремней, снимание и надевание ремней, а равно все операции по смазке и содержанию приводов и передач в исправности, могут быть поручаемы только опытным взрослым рабочим...» [136].
Иначе говоря, имеются в виду грубые нарушения психического здоровья, выражающиеся в нарушениях моторики, опыт и достаточный возраст (как гарантия упорядоченного поведения, саморегуляции, вероятно, а также гарантия ответственности). В названном документе идеи отбора подходящих людей сочетаются с требованиями к производственной среде и средствам труда, о чем речь пойдет в своем месте.
В опубликованном в 1899 г. документе, составленном В. И. Михайловским, - «Проект обязательных постановлений о мерах, которые должны, быть соблюдаемы промышленными заведениями для охранения жизни и здоровья рабочих во время работы и при помещении их в фабричных зданиях» [154] читаем:
«п. 42. Необходимо строго следить, чтобы рабочие в нетрезвом состоянии совсем не допускались в помещения, где проводятся работы...
п. 43. Необходимо наблюдать, чтобы лица, страдающие головокружениями, судорогами, обмороками, падучей, а равно имеющие тугой слух и иные недуги и значительные телесные недостатки - не принимались на работы, при которых сии лица могли бы подвергаться опасности при обыкновенных условиях работы... (например, при механических станках, на значительных углублениях, на лесах, высоких подмостках, при передвижении тяжестей и т. д.)...
п. 45 ...рабочего допускать к самостоятельной работе только тогда, когда он вполне освоится с машиной...
п. 46. Необходимо следить, чтобы каждый рабочий был занимаем лишь на том станке или тою работой, которая ему поручена...
п. 47. ...малолетним не поручать накладывание ремней и прочее... и вообще те работы, где может произойти большая опасность от рассеянного или несерьезности в работе.
п. 48. Следует наблюдать, чтобы женщинам не поручались работы, где: а) родом одеяния стеснялась бы необходимая быстрота и ловкость в работе, или б) представлялась бы значительная опасность, или в) требовались бы значительные усилия.
п. 49. Необходимо все ответственные, трудные и требующие значительного навыка работы поручать лишь лицам взрослым, опытным и вполне надежным.
п. 91. Уход за машинами-двигателями может быть поручаем только лицам мужского пола, не моложе 18 лет... хорошего и трудового поведения и которые вполне ознакомлены с этим делом и сознательно и точно могут исполнять свои обязанности».
В этом документе по сравнению с первым видна большая детализация признаков, по которым оценивается приемлемость работника, встречается даже указание на возможность «сознательного» исполнения обязанностей, указаны признаки и временных состояний (нетрезвое состояние), и устойчивых признаков человека «хорошее и трудовое поведение», подчеркивается уровень квалификации («значительный» навык, «точное» исполнение, «вполне ознакомлены с этим делом», допускать к машине, когда «вполне освоился» с ней и т. д.)„ Проект не посягает на «род одежды» женщин, а делает его признаком отбора женщин для видов работ. Так же как предыдущий документ и даже в более разработанном виде, проект В. И. Михайловского сопрягает в один комплекс и вопросы отбора, сливаемые с вопросами расстановки кадров, и вопросы улучшения, проектирования условий и средств труда и взаимоотношений в труде, о чем ниже.
Поскольку речь шла об обслуживании практики, то комплексность подхода к делу задавалась (без всякого методологического «насилия») многосторонностью самих практических ситуаций, в то время как «рубежи» профессиональной компетенции специалистов (инженеров, врачей, юристов), занимавшихся делом рационализации сферы труда, не были еще ярко обозначены и не были, главное, укоренены в сознании их.
Идея отбора человека для работы предполагает пусть не явно выраженную, но хотя бы подразумеваемую психограмму работы - представление о том, какими личными качествами должен быть так или иначе наделен человек, чтобы соответствовать требованиям работы, деятельности. Наиболее развернутые психограммы мы встречаем по отношению к наиболее необычному роду деятельности - воздухоплаванию. Примечательно, что в этих психограммах можно усмотреть и требования к познавательным процессам, и к моторике, к эмоционально-волевым и нравственным качествам личности.
Как видно из предшествующих документов, хотя идея отбора, подбора человека для работы представлялась самоочевидной и даже многоаспектной (начиная от «ничьей» проблемы «рода одежды» или сугубо врачебной задачи оценки психического здоровья и кончая проблесками упоминания о сознательности, свойствах личности), тем не менее часто идея процедур отбора не выделялась здесь как самостоятельная. Предполагалось, что врач знает, как. оценить здоровье, а организатор производства - опыт, «хорошее поведение», надежность, рассеяность, несерьезность в работе и прочие качества субъекта труда.
Профотбор как таковой часто выглядит либо как беспроцедурный, либо как стихийный, естественный, хотя эти термины и не применяются. Так, например, И. И. Рихтер констатирует некий симптом естественного, как теперь бы сказали, отбора - большой процент «ежегодной убыли служащих и крайне сокращенный период служебной их деятельности» [161, С. ЗЗЗ], констатирует факт «неустойчивости железнодорожной корпорации». Он отмечает в качестве причин - отсутствие требований, определяющих квалификацию специалиста при приеме его на службу и при смене должности (это как бы проблеск подхода к идее расстановки кадров), вместе с тем отмечает и такое условие, как «малую привлекательность службы», обусловленную моральными и материальными причинами, отсутствием перспектив профессионального продвижения и недостаточным учетом опыта, деловых заслуг человека при повышении его по службе. Надежды возлагаются на уменье и способность администратора проницательно видеть качества человека. Так, Д. И. Журавский, отчетливо сознавая важность задачи подбора подходящих кадров, в 1874 г. пишет: «...Выбор хороших деятелей требует от администратора даже совершенно особых способностей, в которых техники не имеют надобности, требуется особый дар проницательности, который позволяет угадывать, оценивать людей до предварительного выбора» [66. С. 164].

Задание к § 21

Ниже приведены отрывки высказывании профессио-психографического толка, сделанных людьми, имевшими отношение к воздухоплаванию (подъем на аэростатах, управление аэропланами). Постарайтесь из этих высказываний выделить и упорядочить перечень психологических требовании к воздухоплавателю (по возможности, в терминах современной психологии), чтобы можно было представить и оценить, как в данном случае в рассматриваемое историческое время мыслится структура соответствия - несоответствия человека и требований деятельности; высказывания цитируются по [84].
М. А. Рыкачев (1882): «...Управление шаром требует тех же качеств, которые необходимы морякам: быстроты соображения, распорядительности, сохранения присутствия духа, осмотрительности, внимательности, ловкости» [84. С. 23].
В. Д. Спицын (1884): «...Чтобы человек мог утилизировать искусство полета птиц для окончательного покорения воздушного океана и для своих быстрых перемещении, необходимо... постараться приучить организм экспериментаторов при безопасных для жизни условиях подчинять своей воле устроенный для летания снаряд. Для этого главным образом потребуется умение вовремя и по нужному направлению перемещать центр тяжести всего прибора и центры сопротивления воздуха...» [84. С. 24].
Н. Е. Жуковский (1910): «...При современном состоянии аэропланов далеко не всякий может летать: требуется очень большое внимание, согласие всех движений, находчивость и хладнокровие...» [84. С. 43].
П. А. Кузнецов (1910): «Все движения пилота должны быть сознательными, уверенными, и тогда аппарат будет во власти авиатора. После продолжительных упражнений вы будете уметь как-то внутренне ощущать, в горизонтальном ли положении двигается аэроплан, поднимается ли он или опускается... Вы как бы приобретаете необходимое чувство равновесия в воздухе, инстинкт и чутье птицы...» [84. С. 47].
Л. Н. Витмер (1912): «...беспечность и удаль очень часто идут в ущерб холодной осмотрительности, столь необходимой для воздухоплавания...» [84. С. 65].
Г. Е. Шумков (1912): «Для того, чтобы авиатор соответствовал своему назначению, он должен удовлетворять следующим требованиям:
I. Стремление к воздухоплаванию. Первым ценным качеством для авиатора является его неудержимое стремление летать, летать, несмотря на громадный риск, связанный с каждым полетом...
II. Умение... управлять машиной во всех ее деталях, умение, связанное с точностью, скоростью выполнения и выдержанностью в работе.
III. Сплоченность. На аппаратах, где сложность механизма требует работы не одного, а многих лиц, необходимым условием кроме умения является сплоченность, согласованность работы, понимание общего долга и взаимных обязанностей...
IV. Учет собственных сил и здоровья... не по ложному самочувствию или по вере на авось, а по свидетельству специалистов, основанному на исследовании организма...
V. Экономия собственных сил... человек ...должен изучить и пользоваться умело не только машиной, но и собственным нервно-психическими силами» [84. С. 67- 68].

§ 22. Идеи учета субъектных факторов труда с применением некоторых процедур оценки профессиональной пригодности человека

Что касается специальных освидетельствовании, проверок, испытании персонала в связи с предполагаемой, поручаемой деятельностью, то необходимость их, скорее всего, была осознана, по-видимому, применительно к развитию воздухоплавания: первый запрет к полету на основании медицинского освидетельствования относят к 1847 г. [84. С. 22].
В 1895 г. вопрос об испытаниях персонала со всей отчетливостью ставится по отношению к лицам, обслуживающим паровые машины. При этом речь идет о проверке уровня технических знаний работников. Вопрос об испытаниях ставится в неразрывной связи с идеей подготовки, обучения кадров. Причину неблагополучного состояния с кадрами В. А. Рождественский видит в том, что персонал, обслуживающий паровые машины, долгое время выписывался из-за границы, и иностранцы хотели сохранить монополию на всех важных участках железнодорожного дела: «...Нашим машинистам приходилось обучаться уходу за паровыми машинами самоучкой, тайком, подмечая многие приемы и запоминая их чисто механически, не давая себе ясного отчета или объясняя все по-своему, часто ошибочно... Машинисты-самоучки из простых, часто безграмотных слесарей - нередко горькие, неисправимые пьяницы, а кочегары - простые чернорабочие, способные таскать топливо и бросать его в топку котла, да механически приученные следить за паром и водой. Вот обычный, за немногими исключениями, служебный персонал при паровых машинах и котлах, получающий при этом ничтожное содержание. Никому и в голову не приходит проверять уровень технических знаний и развития этих лиц или предъявлять к ним какие-либо определенные заранее требования в этом смысле» [163. С. 2].
В 1891 г. появились «Указания и правила...», утвержденные министром путей сообщения, а именно, «указания качеств и знании», требующихся от этого персонала. Но, по мнению В. А. Рождественского, они остаются без применения и использования.
Из работы Н. А. Романова «Об освидетельствовании лиц, поступающих на железнодорожную службу и о периодическом переосвидетельствовании служащих» (1898) узнаем следующее: «Еще в 1877 г. министр путец сообщения приказал освидетельствовать всех служащих, имеющих отношение к сигналам, и не допускать на службу лиц, страдающих дальтонизмом, куриной слепотой, слабым зрением. На 2-м съезде железнодорожных врачей (М., 1881) было признано желательным оценивать также слух и общее состояние здоровья всех принимаемых на железнодорожную службу [164. С. 187]. Это было реализовано очень в малой степени (только на Рязанско-Узловской железной дороге). На съезде врачей и представителей казенных железных дорог (Пб., 1886) была особая секция, которой было поручено выработать «Правила врачебного освидетельствования поступающих на железную дорогу и состоящих на оной». Из числа психологически значимых показателей «Правила» «включали оценку общего состояния здоровья и слуха. 20 июня 1893 г. опубликовано постановление министра путей сообщения о «Правилах врачебно-санитарной службы на железных дорогах, открытых для общественного пользования» [164. С. 183]. Здесь предписывается врачебное освидетельствование при поступлении на службу, ежегодное освидетельствование и освидетельствование после некоторых перенесенных болезней. В 1897 г. был составлен перечень заболеваний, которые важно было учитывать при приеме людей на службу. Непосредственное отношение к категориям психологии имеют указания на психические заболевания всех видов, ослабление зрения и слуха.
Рубежным событием в рассматриваемой области была работа А. А. Вырубова, в которой он предложил методики и процедуры - «правила» - определения остроты зрения, цветной слепоты и остроты слуха у железнодорожных служащих (1898). При этом предписывались достаточно строгие условия опыта-испытания, представление о которых можно создать из следующего отрывка «правил»:
«Острота зрения определяется с помощью таблицы пробных шрифтов, составленных, по метрической системе. Таблица должна быть освещена керосиновой лампой с 10-линейной горелкой; свет должен быть полный, пламя должно находиться на уровне строки (нижней) мельчайшего шрифта, на 25 см в ту или другую сторону от крайней буквы и настолько же сдвинуто вперед от плоскости таблицы. Пламя должно быть прикрыто от глаз испытуемого...» и т. д.
Среди должностей служащих были выделены должности 1-й категории - все должности, имеющие отношение к собственно движению, - и были указаны некоторые нормативы зрения и слуха (с разделением правого и левого органа). Автор обнаруживает понимание того, что опыт компенсирует недостатки органов чувств: «7. При переосвидетельствовании старослужащих, занимающих должности 1-й категории, требование от зрения несколько понижается, но острота его должна быть как на один, так и на другой глаз не ниже половины (0,5) без коррекций стеклами» [41. С. 149].
Слух предлагалось исследовать при помощи шепотной речи и камертона, при этом у лиц на должностях первой категории предлагалось исследовать и «способности ориентирования в отношении места происхождения» звука, направления звука. Острота слуха определяется дробью, числитель которой обозначает расстояние в метрах, с которого испытуемый слышит шепотную речь, а знаменатель - есть взятая за единицу норма - 6 метров. И здесь также принимается в расчет компенсаторное отношение между работой органа чувств и опытом: «При поступлении на железнодорожную службу на должности 1-й категории требуется острота слуха на одно ухо не менее 5/6 взятой нормы, а в другом не менее 4/6 при условии правильного ориентирования в отношении звуков.
При освидетельствовании старослужащих 1 категории требуется острота слуха не ниже 3/6 на каждое ухо» [43. С. 150].
Как видим, здесь работает не принцип психологии «уха, горла, носа», а принцип, предполагающий виденье работника как некоей целостности.
Можно указать на попытки построения процедурного подхода при отборе и расстановке кадров, ориентированные на учет сложных личностных качеств.
Н. Мельников (1909) предлагает следующие процедуры проведения аттестации руководящих лиц на железных дорогах: 1) работник дает ответы на вопросы, выработанные управлением и изложенные на бланках аттестационных листов. Итоги ответов должны быть выражены балльной оценкой. Атестационные листы, по мнению Н. Мельникова, могли бы храниться в управлении и служить основанием при сравнении качеств служащих и выборе кандидатов на повышение (наряду с учетом собственно формальных признаков образования); 2) оценка работнику должна даваться не по его словам, но по делам. Предлагалось использовать и статистический способ оценки, основывающийся на определенной форме записей о деятельности каждой станции, каждого отделения с указанием всех недочетов и происшествий по вине служащих, учетом жалоб и пр. Соотнося эти оценки с размером работ станции, можно вывести коэффициент уклонения от средней величины, полученной от сводки данных по всем станциям дороги. На основе такой «оценки деловых качеств служащих» (термин Н. Мельникова) могли бы вводиться премии или вычеты при уклонении от определенных норм [114. С. 185].
Сами деловые качества не обозначаются в виде какого-то перечня. Просто предполагается, что если есть успех деятельности, значит, есть и нужные качества руководителя. Проверка этих качеств предполагается не в модельном тесте, а в системе реальных трудовых ситуаций.
Аналогичный же подход, основанный на пробе сил в естественных трудовых ситуациях, предлагает Э. С. Пентка (1910) применительно к низшим агентам» на участке службы тяги: «При приеме необходимо быть крайне внимательным и осторожным, дабы не принять человека не подходящего». На что же следует обращать внимание? Во-первых, он не рекомендовал принимать на работу неграмотных, а также лиц несовершеннолетних, не прошедших воинской повинности: советовал вовремя избавляться от неподходящих агентов (по правилам принятый рабочий мог быть уволен в течение года, рассматриваемого как испытательный срок). Главный совет Э. С. Пентки состоит в том. чтобы «агенты были вполне опытны, довольны своим положением и надеялись таковое улучшить». Следовало добиваться, чтобы «агенты» дорожили своим местом. Последнее обеспечивалось правилом приема со стороны только на самые низшие должности. Все служащие образовывали своеобразную очередь: они поднимались со ступеньки на ступеньку служебной лестницы по мере роста квалификации и освобождения соответствующих выше расположенных мест. Такого рода иерархия видов труда вводилась на каждом участке: для поездных бригад, ремонтных мастерских, для службы станционных работников и т. п. В ученики рекомендовалось брать «лиц не моложе 16 лет, вполне здоровых и крепкого сложения, окончивших низшее училище и преимущественно детей или родственников своих же мастеровых».
Особые требования Э. С. Пентка рекомендовал предъявлять при приеме на работу машинистов паровозов. Здесь помимо большой опытности и общих высоких нравственных качеств требовалась еще «находчивость, быстрая сообразительность и хладнокровие». В качестве некоей квази-процедуры для обеспечения соответствующей задачи отбора Э. С. Пентка предлагал готовить как можно больше машинистов и помощников машинистов, «чтобы этим путем укротить их спесь и фантазию, появляющуюся при малом их количестве» [147, С. 32]. Это что-то вроде меры борьбы с некоторыми личностными проявлениями рабочих - своего рода антиличностный - тем не менее личностный - подход.
Специальному подбору, при котором, в частности, учитывалось состояние нервно-эмоциональной сферы, подвергались кандидаты в летные школы [153]. Обсуждалась необходимость введения профессионального отбора с точки зрения «физической пригодности» и для служащих военно-морского флота [14], для персонала подводных лодок [5].
1-й Совещательный съезд железнодорожных врачей (Спб., 1898) одобрил предложения А. Г. Орлова о введении освидетельствования поступающих в технические и железнодорожные училища по слуху, зрению и общему состоянию здоровья, ибо выпускники этих училищ направлялись на должности, связанные со службой движения поездов [139а].
Ряд авторов видел во введении подбора и испытаний персонала средство повысить производительность труда в 3-4 раза и предупредить возможные аварии, несчастные случаи, происходящие по причине использования негодных работников [7; 38; 39; 159; 163].
И. И. Рихтер, не отрицая мер по учету при подборе кадров частных, психофизиологических особенностей людей, считал более важными для железнодорожных «агентов» высокие нравственные качества, такие, как «мужество, присутствие духа, верность долгу и правдивость» [159. С. 426]. Он имел в виду не просто разовое мероприятие, но говорил о системе подбора служащих, выражающейся в «...условиях поступления, прохождения и увольнения лиц, посвящающих себя железнодорожной эксплуатации» [159. С. 445].
По мнению Н. Мельникова, аттестация должна выявлять и воспитывать в служащих «чувство хозяина» по отношению к железной дороге. Таким образом, идеи отбора, подбора, аттестации кадров сочетались и с идеями личностного подхода в его воспитательном аспекте. Частные психофизиологические особенности человека изучались в своего рода лабораторном модельном эксперименте или в естественном (как это делалось в воздухоплавании, для чего использовались подъемы на аэростатах, в ходе которых обязательно проводились врачебные обследования разного рода); для оценки знаний полагались приемлемыми испытания типа опросов, экзаменов. Что касается сложных личностных качеств («нравственные качества», «преданность железнодорожной корпорации» и др.), то для их оценки придумывались определенные организационно-производственные - естественные в своем роде - условия, в которых нужные качества и развивались, и могли оцениваться. В отношении воздухоплавательных специальностей имели место прямые призывы установить «теоретические и практические испытания, дающие гарантию, что кандидаты годны для изучения этого дела»-Н. Духанин (1911) - при этом имелись в виду не только физические качества и умственная подготовка, но и «душевные», «моральные» качества, «способности» [цит. по: 84. С. 50].




Задание к § 22

Реконструируйте позитивные идеи учета человеческого фактора во взаимоотношениях администратора и подчиненных, опираясь на сатирический «антиобразец» разветвленного алгоритма таких взаимоотношении, представленный в нижеследующих отрывках (М. Е. Салтыков-Щедрин. История одного города. 1869-1870):
«Прежде всего замечу, что градоначальник никогда не должен действовать иначе, как через посредство мероприятий. Всякое его действие не есть действие, а есть мероприятие. Приветливый вид, благосклонный взгляд есть такие же меры внутренней политики, как и экзекуция. Обыватель всегда в чем-нибудь виноват, и потому всегда же надлежит на порочную его волю воздействовать. В сем-то смысле первою мерою воздействия и должна быть мера кротости. Ибо ежели градоначальник, выйдя из своей квартиры, прямо начнет палить, то он достигнет лишь того, что перепалит всех обывателей и как древний Марий, останется на развалинах один с письмоводителем. Таким образом, употребив первоначальную меру кротости, градоначальник должен прилежно смотреть, оказала ли она надлежащий плод, и когда убедится, что оказала, то может уйти домой; когда же увидит, что плода нет, то обязан, нимало не медля, приступить к мерам последующим. Первым действием в сем смысле должен быть суровый вид, от коего обыватели мгновенно пали бы на колени. При сем: речь должна быть отрывистая, взор обещающий дальнейшие распоряжения, походка неровная, как бы судорожная. Но если и затем толпа будет продолжать упорствовать, то надлежит: набежав с размаху, вырвать из оной одного или двух человек, под наименованием зачинщиков, и, отступя от бунтовщиков на некоторое расстояние, немедля распорядиться. Если же и сего недостаточно, то надлежит: отделив от толпы десятых и признав их состоящими на правах зачинщиков, распорядиться подобно как с первыми. По большей части, сих мероприятии (особенно если они употреблены благовременно и быстро.) бывает достаточно; однако может случиться и так, что толпа, как бы окоченев в своей грубости и закоренелости, коснеет в ожесточении. Тогда надлежит палить» [169. С. 191-192].

§ 23. Идеи подбора - «приискания» - работы, профессии для человека

Идея подбора работы для человека является, несомненно, более гуманной, чем мысль о селекции людей для социально фиксированного вида работы, поскольку она предполагает манипуляцию не людьми, а вариантами возможного выбора трудовых жизненных путей, следовательно, может допускать и некоторую разумную свободу и творческое отношение самого субъекта труда к делу такого выбора. Некоторые явления описываемого рода проявлялись в организации группового труда.
Артельный труд широко использовался в России, в частности рассматриваемого периода не только при выполнении временных кустарных работ, заказов, но и в рамках предприятий. Приверженцы народнических взглядов, такие, как, например, Н. В. Левитский, пропагандировали артели не только как способ повышения производительности труда, но и как форму организации его, имеющую важное воспитательное значение, состоящее в «...развитии чувства собственного достоинства и взаимной солидарности» работающих [12. С. 94]. Е. М. Дементьев описал пример артельного труда набойщиков на текстильной фабрике. Он отмечал, что артельщики распределяли работу сообразно способностям ее членов. Заработная плата устанавливалась так, чтобы при одинаковом усердии заработки всех могли быть приблизительно равными (при условии равной квалификации). Разница определялась количеством прогулов и «разницей усердия за день» [60. С. 150].
Однако в условиях производства речь могла идти скорее о некоторых вариантах выбора функций, работ в рамках внутрипрофессионального разделения труда, а не о вариантах свободного выбора профессий. Что же касается собственно вопроса выбора профессии, то он в наиболее полной форме представлен в связи с проблемами учащейся молодежи.
В работе, автор которой пожелал скрыться за псевдонимом «Кающийся энциклопедист» (1900) [77], отмечено, что в дореформенной России вопрос о выборе профессии по настоящему волновал лишь молодежь из разночинцев, тогда как дворянские дети об этом серьезно не думали, ибо они могли в любой момент оставить традиционную для них службу (военную, государственную) и жить за счет имений.
Дети из бедных семей не имели свободы выбора профессий, так как были в большей части неграмотными. Поэтому их профессиональная судьба зависела от произвола помещиков, либо они «наследовали» профессиональное занятие семьи. Жесткая традиция наследования семейной профессии сохранялась местами вплоть до 1917 г.
Особенно ограниченные возможности были у девушек. Сфера приложения их труда - гувернантки при условии необходимой образованности, а в прочих случаях - прислуга либо работа на фабриках, в деревне, при этом тяжелый неквалифицированный труд. Будущая жизнь зависела не от выбора профессии, а от возможности более или менее удачно выйти замуж.
В последней трети XIX в. картина резко меняется. Реформа 1861 г. создала условия формирования рынка рабочей силы, способствовала (пусть и далеко не полностью) ломке сословных границ. Развитие капитализма, крупного машинного производства и связанное с ним появление многих новых профессий, появление в 70-80-е г. широкой сети профессиональных школ, осознание важности приобретения профессиональной квалификации, как необходимого условия обеспеченного будущего, - все это поставило проблему определения будущего жизненного пути каждого человека достаточно остро. Содействие в выборе профессии рассматривалось в двух направлениях: а) помощь в трудоустройстве и б) помощь в выборе профессионального учебного заведения.
Содействием в трудоустройстве занимались благотворительные организации, которые заботились о том, чтобы как-то ограничить рост преступности, нищенствования, распространившихся особенно широко с развитием капитализма. В 1897 г. был создан журнал «Трудовая помощь», в котором обсуждалась и эта проблематика.
Первые «Городские посреднические бюро», в которых можно было получить бесплатное указание работы, возникли в конце XIX в. (в Москве в 1897 г.) [18]. Несколько позднее подобные бюро, биржи труда были созданы практически во всех крупных промышленных центрах страны: Петербурге, Риге, Вильно, Уфе, Самаре, Тобольске, Томске и др. Эти общественные организации должны были избавить лиц, ищущих работу, от необходимости обращения в частные конторы по найму рабочих, где бессовестно эксплуатировали и унижали клиентов [44]. Важной причиной создания таких бюро была осознанная капиталистами потребность в изучении и рациональном использовании рынка труда. В годы первой мировой войны в России биржи труда получили статус государственных организаций. На этой организационной основе появилась возможность проведения работы по оказанию помощи в выборе профессии и «приискании труда» для подростков [228].
Второй вопрос - о выборе профессионального учебного заведения молодежью, оканчивающей общеобразовательную школу, - не мог не волновать педагогов, видевших задачу школьного образования в подготовке учащихся к трудовой жизни. «Кающийся энциклопедист» [77] выделяет четыре варианта выбора профессии, сложившиеся в практике обыденной жизни: 1) выбор профессии соответственно семейной традиции; 2) выбор профессии по случаю, наугад; 3) выбор профессии по призванию; 4) выбор профессии по расчету.
Нарушение сословных традиций сделало первый вариант «редчайшим», по мнению автора, и таким же непригодным, как и второй - «по случаю». Третий вариант автором отвергался, ибо он не был обеспечен однозначным пониманием призвания и методами его научного установления. Поэтому приемлемым оставался лишь четвертый вариант-выбор профессии в результате решения задачи, требующей учета следующих факторов: а) потребностей рынка труда; б) условий избираемой деятельности, сознательного учета ее трудностей; в) требований профессии и своих возможностей по их удовлетворению, а также оценки предполагаемых форм вознаграждения усилий в труде; г) оценки своих материальных и физических ресурсов при выборе профессиональной школы как средства овладения высотами профессионального мастерства. Следует признать, что указанные факторы (а, б, в, г) настолько существенны, что и по сей день - по прошествии чуть ли не столетия и множества больших и мелких социальных бурь - к указанному пониманию дела, в сущности, не прибавлено ничего, кроме новых слов и оборотов речи, переобозначающих все те же реальные обстоятельства.
Что касается идеи «профессионального призвания», то здесь можно выделить несколько существовавших в литературе подходов. Представители первого из них. рассматривали призвание как следование в выборе занятий свойствам личности, ее способностям, потребностям, «прирожденных ее физическому и духовному организму» (Л. Крживицкий, 1909). Предполагалось, что эти особенности личности должны могущественно и властно призывать к занятиям в определенной сфере человеческой деятельности. А человек должен был лишь прислушиваться к «внутреннему голосу» своего «я», внимать ему. Детерминация поведения связывалась с биологически обусловленными потребностями, влечениями. Занимая правильную, на наш взгляд, позицию, «Кающийся энциклопедист» показывает несуразность подобных представлений на примерах существования патологических влечений, асоциальных наклонностей алкоголиков, больных клептоманией, пироманией и др. [77. С. 84]. Он подчеркивает, что личность должна быть воспитана в соответствии с социальными нормами, требованиями, а не биологически обусловленными влечениями.
Представители другого направления подчеркивали мысль о том, что «призвание» как выражение особых склонностей, интересов, способностей к определенной сфере деятельности складывается постепенно по мере обучения и опробывания человеком своих сил в разных занятиях. Поэтому они выступали против ранней специализации учащихся в профессиональных учебных заведениях (низших и средних). Более того, выдвигалась идея о том, что благоприятные природные данные человека - основа таланта - могут остаться до конца жизни в неразвитом, скрытом состоянии, если не будет условий для их развития, если человек не будет иметь возможность заниматься соответствующими видами деятельности. На этой основе возникали далеко идущие предложения социально-проектировочного характера, о чем было сказано в соответствующем разделе.
Наконец, представители третьего подхода рассматривали «призвание» как следование гражданскому долгу, подчинение профессиональной деятельности - всего своего жизненного пути - высшим идеалам служения народу, борьбе за его счастье (А. В. Мастрюков, 1909; 1911; 1916; П. П. Блонский, 1917). Лишь при такой общей направленности личности предполагалось возможным избежать ограниченности «узкого профессионализма», найти путь к истинному счастью в жизни, иметь гарантии профессионального успеха, творческого роста.
В связи с этим последним подходом в понимании призвания А. В. Мастрюков провел анкетное обследование с целью выяснить, насколько осознанно московские студенты выбрали для себя профессию, насколько активной является их жизненная позиция. Исследование проводилось в годы реакции после разгрома революции 1905 г. Опубликовано в 1911 г. [112. С. 149-173]. Оказалось, что большая часть всех ответивших учащихся (500 ответов из 10 тысяч разосланных анкет) или вообще не задумывались над вопросом выбора профессии, либо относятся к нему равнодушно, так как убеждены, что от их личной активности мало что зависит в профессиональной деятельности. Все, по их мнению, определяется внешними обстоятельствами. Особенно пассивными оказались девушки, жизненные планы которых целиком связывались с замужеством. Эти материалы послужили для горячих проповедей - обращений А. В. Мастрюкова к учащейся молодежи, пафос которых заключался в призывах к борьбе за выработку активной жизненной позиции, в признании того, что личное счастье, удовлетворенность собой, трудом являются итогом творческого поиска способов быть полезным обществу, народу. Лишь в меру осознания человеком своего места и роли в обществе развертываются его таланты, способности., Если человек активно относится к жизни, сознательно выбирает профессию, он творит себя, свое будущее. Каждый человек оказывается в этом смысле одаренным, и степень развития его одаренности зависит от того, как он построит свою жизнедеятельность, свое отношение к обществу [112].
Близких взглядов на призвание придерживался и П. П. Блонский [22].
Таким образом, имелись прогрессивные авторы в дореволюционной России рассматриваемого периода, которые проблему выбора профессии, согласно идеалам и традициям российских революционеров-демократов, включали в более широкую проблему формирования человека-гражданина, борца за народное счастье. Речь шла не просто о содействии в выборе профессии конкретному человеку, как относительно изолированному от общества индивиду, в достижении его личных профессиональных успехов.
В России с 80-х гг. XIX в. систематически выпускались справочники, «Адрес-календари», «Студенческие альманахи», указывавшие место расположения учебных заведений, правила приема, программы, профиль специальностей. Справочник Каге предназначался специально для женщин, желающих получить высшее образование (1905)*. Но помимо самых общих сведений, ориентирующих в сложившейся системе профессиональных учебных заведений, важно было дать молодежи представление и о самих профессиях, которые можно в этих заведениях приобрести, о содержании профессионального труда. В соответствии с сознаваемой общественной потребностью этого рода для подростков выпускались популярные издания, такие, как книга К. К. Вебера «Рассказы о фабриках и заводах», выдержавшая с 1871 по 1912 годы 9 изданий. Вопросам ориентации молодежи в мире наук и областей их практического применения, а также знакомству с соответствующими факультетами университетов и институтов были посвящены книги Н. И. Кареева (1897), Л. И. Петражицкого (1907).

*Инициалы автора не указаны.

Важно иметь в виду, что в изучаемый период истории именно книги, печать были для людей наиболее важным каналом информации о производстве, общественных процессах.
В связи с наличием сословных и классовых ограничений доступа широких народных масс к высшим учебным заведениям особую остроту приобретала проблема содействия самообразованию трудящихся [209]. Среди других вопросов здесь рассматривались и вопросы о выборе профессии.
Н. А. Рыбников полагал, кроме этого, необходимым разрабатывать и публиковать сведения о разных профессиях [167]. Особенности составления этих «сведений» состояли в том, что в них в популярной и занимательной форме излагались существенные для выбора профессии данные, обстановка, в 'которой человек работает, требуемые знания и умения, трудности профессии и ее привлекательные стороны, пути освоения профессии и требования профессии к личности опытного работника. Так, в сборнике «На распутье» (М., 1917), который открывался статьей Н. А. Рыбникова «Психология и выбор профессии», было опубликовано 22 таких описания профессий, относящихся к числу «интеллигентных» и требующих высшего образования. Здесь приведены описания таких профессий, как актер, музыкант, художник, архитектор, работник дошкольного воспитания, народная учительница, учитель средней школы, работник внешкольного образования, ученый, журналист, священник, кооператор, статистик, фабричный инспектор, чиновник, коммерсант, медик, агроном, ветеринарный врач, коммерческий служащий, железнодорожный служащий, инженер, почтово-телеграфный чиновник, моряк. Описания профессий составлены представителями указанных видов труда под редакцией Н. А. Рыбникова [121].
Чтобы действенно помочь молодежи в работе по самопознанию, самоанализу, самовоспитанию, Педагогический Музей в Москве планировал научное изучение юношества.

Задание к § 23

Реконструируйте идеи, содержащиеся в приводимом ниже отрывке из романа-утопии А. А. Богданова «Красная Звезда» (написан в 1908 г.) и выразите в форме научного (а не художественного) описания.
«Я видел машины и работников, - сказал я, - но самой организации труда совершенно себе не представляю. Вот об этом мне хотелось бы расспросить вас.
Вместо ответа техник повел нас к маленькому кубической формы строению... Таких строений было еще три... Их черные стены были покрыты рядами блестящих белых знаков: это были просто таблицы статистики труда. Я уже владел языком марсиан настолько, что мог разбирать их. На одной, отмеченной номером первым, значилось:
«Машинное производство имеет излишек в 968757 рабочих часов ежедневно, из них 11325 часов труда опытных специалистов»...
«Нет недостатка работников в производствах: земледельческом, горном, земляных работ, химическом...» и т. д. (было перечислено в алфавитном порядке множество различных отраслей труда).
На таблице второй было написано:
«Производство одежды имеет недостаток в 392685 рабочих часов ежедневно, из них 21380 часов труда опытных механиков для специальных машин и 7852 часа труда специалистов-организаторов»...
- Почему излишек труда точно указан только в машинном производстве, а недостаток повсюду отмечен с такими подробностями? - спросил я.
- Это очень понятно, - отвечал Мэнни, посредством таблиц надо повлиять на распределение труда: для этого необходимо, чтобы каждый мог видеть, где рабочей силы не хватает и в какой именно мере, тогда при одинаковой или приблизительно равной склонности к двум занятиям, человек выберет то из них, где недостаток сильнее...
В то время, как мы таким образом разговаривали, я вдруг заметил, что некоторые цифры таблицы исчезли, а затем на их месте появились новые. Я спросил, что это значит.
- Цифры меняются каждый час, - объяснил Мэнни, - в течение часа несколько тысяч человек успели заявить о своем желании перейти с одних работ на другие. Центральный статистический механизм все время отмечает это, и каждый час электрическая передача разносит его сообщения повсюду» [24. С. 237-238].

Глава V. Идеи проектирования и формирования субъектных факторов труда

§ 24. Идеи формирования познавательных составляющих деятельности и умственных качеств человека - субъекта труда

Следует признать, что в рассматриваемый период не было и еще не могло быть одностороннего культа исполнительно-двигательного навыка или автоматизма трудовых действий. За единичными исключениями, которые по тем временам следует считать явлением во многом положительным, поскольку оно было связано с осознанием и выделением проблемы навыков и умении как таковых, осознанием самого феномена «автоматичности» действий, люди, озабоченные улучшением труда и производства, как правило, проникали мыслью за «фасад» видимых явлений и «с порога» видели в знаниях, умственных качествах человека условие успешности его труда. Если мы взяли бы программные положения даже руководства нашей страны недавнего времени - скажем 60-70-е гг. нашего века, то мы бы увидели призывы к улучшению нравственного и физического, но, увы, - не умственного воспитания трудящихся. А в 1900 г. в докладе А. Д. Юдина на съезде деятелей по сельскохозяйственному образованию [235] подчеркивается необходимость обучения учащихся низших сельско-хозяйственных училищ особому мышлению, умению решать задачи, возникающие в хозяйстве, развивать наблюдательность, понимание «значения и смысла» сельско-хозяйственных явлений, а не просто воспитывать трудолюбивых работников, владеющих практическими навыками. По мнению А. Д. Юдина, стране нужен «думающий хозяин» [235, С. 349].
В 80-е г. XIX в. в России стало широко распространяться внедрение «ручного труда» как самостоятельного учебного предмета в общеобразовательной школе. И в начале XX в. соответствующие вопросы обсуждались широко и с разных позиций. В ручном труде учащихся видели «физический труд, важный для обеспечения гармонического развития личности учащегося, знакомство с азбукой физического труда, усвоение навыков, свойственных многим ремеслам», основу промышленного и ремесленного образования, способ доставления промышленности фабричных рабочих (П. И. Христианович, 1912). Имели место и тенденции переоценивания биологических факторов в развитии личности, выразившиеся в рекомендациях подбирать виды труда в соответствии именно с ними (А. А. Дернова-Ярмоленко, 1917). Особенно интересны работы В. И. Фармаковского (Одесса, 1911) и П. И. Христиановича (М., 1912), посвященные воспитанию «деловой способности», «педагогике дела». Так, П. И. Христианович описал психологическую структуру «главнейших элементов деловой способности», необходимых для всякого рода дел и занятий. Деловая способность понималась им как сложное образование, не сводимое только к обученности, знаниям. Речь шла о совокупности умений и качеств личности, которые складываются в жинедеятельности ребенка, а именно: уяснение конечной цели работы и удерживание ее в памяти в процессе всей работы, умение планировать работу, придерживаться определенной последовательности при выполнении отдельных частей ее, «навык обнимать предмет или работу во всем ее объеме; навык и потребность непременно оканчивать раз начатое дело; способность поддерживать постоянное внимание... сосредоточивать мысли на своей работе» [207. С. 16?. На основе этого представления о сущности «деловой способности» были сформулированы принципы преподавания труда в начальной школе и продемонстрирована возможность и эффективность их использования на опыте организации трудового обучения в Екатеринославской школе для детей низших железнодорожных служащих. П. И. Христианович исходил из предпосылки и был убежден, что элементы «деловой способности» могут быть развиты, воспитаны в специальных упражнениях. Он отмечает, что «деловая способность» хорошо развита у сельских детей, так как они вовлечены в домашний труд и в 12 лет - уже работники. Проблема - с городскими детьми. Проблема еще и в другом, в том, как выработать деловую способность:
«Научить читать и писать всякий сумеет, а выработать способности и качества, без которых человек в жизни беспомощен, это уже дело более способных людей» [207. С. 44]. «Ручной труд» в школе должен, по его мнению, использоваться как воспитательное средство, а не как подготовка к конкретному ремесленному труду.
Из доклада С. А. Владимирского «Об образовательном значении практических занятий в мастерских технических школ» (1890) [40. С. 193-210] узнаем, что, обучаясь, ученики, выполняли заказы от фабрик, заводов, изготавливали реальную промышленную продукцию. При ее изготовлении от ученика требовались не только исполнительские навыки, но и умение самостоятельно планировать работу, контролировать свои действия, сознательно - с учетом определенных свойств - подбирать инструмент, приемы обработки и т. д. В слесарно-ремесленном училище вопрос о рациональности выбора форм различных инструментов и приемов обработки был введен в экзамен по практическим занятиям.
Преподаватели технических школ подчеркивали роль сознательности обучения, важности адекватного представления учеников о процессе труда, его продукте, о назначении этого продукта. Так, С. А. Владимирский отмечал среди недостатков «операционного» метода производственного обучения, как важнейший, то, что ученикам трудно представить •практическое назначение той операции, того навыка, которые они осваивают на учебных моделях, и это приводит к формальному отношению их к учебе, снижает интерес, и одновременно возникают трудности с выбором освоенных навыков для выполнения реальных практических задач. Поэтому (то есть опираясь по крайней мере и на указанные соображения психологического толка) С. А. Владимирский объединил в методике обучения слесарному делу достоинства операционного и предметного методов обучения.
Важность некоторых гностических составляющих труда рабочих была явно отрефлексирована в Проекте В. И. Михайловского (Проект обязательных постановлений о мерах, которые должны быть соблюдаемы промышленными заведениями для охранения жизни и здоровья рабочих во время работы и при помещении их в фабричных зданиях - 1899 г.). («п. 77. Необходимо внушать кочегарам строгое соблюдение предписываемых для них правил и требовать внимательного наблюдения за малейшими изменениями в работе котла» [154. С. 596-676]. Ориентировка на основе правил - это функция не сенсомоторная, но интеллектуальная.
Роль сознания в овладении пилотажным мастерством подчеркивал П. Н. Нестеров. Он самостоятельно нашел принципиально отличный от традиционного и вместе с тем более эффективный способ ориентировки летчика в полете (Как я совершил «мертвую петлю». Петербургская газета, 1913. 4, 5 сент.): «У нас требуют в конструкции аппарата непременно «инстинктивного» управления. Вот это-то инстинктивное управление и послужило причиной гибели многих товарищей и коллег по авиации...
Мною доказано, что в случаях скольжения необходимо против инстинкта повернуть аппарат в сторону скольжения, чтобы последнее перешло в планирование...
По какой-то ошибке человек позабыл, что в воздухе везде опора и давно ему пора отделаться от привычки определять направления по отношению к земле...» [122].
И. И. Рихтер (1915) в одной из своих работ специально останавливается на вопросе о «целевых представлениях агентов» (в данном случае - служащих железных дорог) и их значении для правильного исполнения ими своих обязанностей. Он подчеркивает, что служащие должны считать целью своей работы не время, проведенное на службе, а степень выполненности своих обязанностей. При этом служащие должны получить «отчетливое представление о хозяйственной роли их в производстве, как бы скромна ни была эти роль, п о степени участия их в достижении вырабатываемых хозяйственных ценностей» [162. С. 233-239]. Подчеркивание приведенной мысли свидетельствует о том, что Рихтер обеспокоен здесь по сути дела такими тонкими образованиями, как содержание профессионального самосознания служащих, управляющего их поведением. При этом для него разумеется само собой, что соответствующие целевые представления могут быть сообщены «агентам», сформированы у них.
Д. И. Журавский (1875), обсуждая сущность умения руководить, ведет речь не только о том, что административной деятельности нужно и можно обучать, но и об особенностях «умственных условий» этой деятельности. Умственную деятельность администратора Д. И. Журавский разбивает на три главных направления: «административное», «хозяйственное» и «контрольное». Он полагает, что умение понимать людей и управлять ими основано на врожденной способности, которая однако развивается занятиями определенного рода: «Очевидно, что занятие вещами или мыслями менее развивает эту способность, чем занятия, успех которых зависит от деятельности других людей» [67. С. 227].
П. К. Энгельмейер (1890) проводил мысль о необходимости упражнения, воспитания специальных видов творческих способностей, свойственных представителям разных профессий. Речь шла не об общей одаренности, но о разновидностях творчества в деятельности поэта, управляющего, конструктора. В каждом случае специальных творческих способностей предполагалось возможным определить относительно простые их составляющие, поддающиеся развитию в особых упражнениях. Например, технику-проектировщику машин необходимо среди прочего «конструктивное воображение», которое можно развить, «упражнять» занятиями в начертательной геометрии. Творческие способности представлялись П. К. Энгельмейеру вариантом «умственной умелости», воспитываемой в упражнениях, аналогично воспитанию «ручной ловкости» [229; 230]. Эта идея близка мысли П. Ф. Каптерева об умственных способностях, как аналоге ручной ловкости [73, С. 364], но реализуется на примере конструктивно-технического мышления - нового объекта для человековедческой мысли того времени. Воспитание технического творчества, по мысли П. К. Энгельмейера, должно стать принципом обучения, а не только почином отдельных педагогов. Обсуждаемые идеи получили развитие в книгах П. К. Энгельмейера «Теория творчества» (1910) и «Творческая личность и среда в области технических изобретении» (1911), а также в докладах съезду русских деятелей по техническому и профессиональному образованию в 1889-90 гг.: «О проектировании машин. Психологический анализ» [229]; «О воспитании в техниках творчества (самодеятельности)» [230].
У учащихся технических школ, по мнению П. К. Энгельмейера, нужно формировать «критический взгляд» для обнаружения недостатков конструкций, подлежащих устранению. Необходима «живость в преподавании, свобода в ответах учеников, в выборе тем, задач»; необходимо «изложение законов и правил, так, чтобы самое правило уже напрашивалось уму ученика, как вывод из сообщаемых фактов» [230].
Апелляция к уму, самостоятельности человека, оптимизм в отношении возможностей его развития - очень характерный штрих передовой общественной мысли рассматриваемого исторического периода. И это нашло обобщенное и несколько приподнятое выражение в следующих словах Д. И. Менделеева: «Насажденная и окрепшая промышленность дает возможность развиться всем сторонам народного гения, если его окрылит и укрепит в самосознании истинная наука» [115. С. 281].

Задание к § 24

В приведенных ниже отрывках из работы П. И. Христиановича («Опыт устройства общеобразовательной школы с целью большей подготовки учащихся к жизни». М., 1912) выделите основные идеи и сопоставьте их с аналогичными идеями по аналогичному поводу, содержащимися в каких-либо работах авторов нашего времени (по вашему выбору):
О целях обучения школьников труду - «1. Выработать умение работать и вообще научить учащихся дисциплинировать свою волю. 2. Дать некоторые сведения, непосредственно необходимые в жизни. 3. Способствовать физическому развитию. 4. Развивать уважение и расположение к черному труду» [207. С. 13].
«Способность делать дело, это основная сила, так сказать, разум дела. Знание - это результат специального образования. Деловая же или трудовая способность - дело отчасти природы, отчасти школы, во всяком же случае увеличение или уменьшение ее зависит от воспитательной стороны общеобразовательной школы, и поэтому развитие этой способности должно быть одной из главных ее забот» [Там же. С. 13]. Способность эту правильнее называть не трудовой, а именно деловой, так как под первой обыкновенно подразумевается трудовой навык, как бы механического характера, под второй же - способность в обширном смысле слова делать всякое дело, включая туда и всякого рода отвлеченные, научные работы, следовательно - способность не только исполнительного, но и созидательного характера» [Там же. С. 14]. «...Для уменья делать разные дела требуются более или менее одни и те же их основные элементы. В этом отношении является полная аналогия со способностью правильно мыслить: умеющий хорошо думать об одном, может думать и о другом» [Там же. С. 15].

§ 25. Идеи формирования исполнительных составляющих деятельности человека --субъекта труда

В развивающемся капиталистическом хозяйстве России 80-90-х годов XIX в. дело профессионального образования превращается из складывавшегося по вековым традициям в ремесленном производстве в дело, требовавшее рациональной, научной основы. Особые трудности, с которыми сталкивались деятели вновь создаваемых профессионально-учебных школ, состояли прежде всего в том, что требовалась огромная творческая, первопроходческая работа по установлению содержания и методов обучения профессиям. Здесь уже недостаточно было опираться на систематизированный опыт отдельных преподавателей. Нужны были и обобщенные принципы рационального построения программ и методов обучения, ибо иначе нельзя было перенести опыт преподавания одного ремесла, профессии на другие их виды.
Поскольку система неспешного ремесленного и индивидуального обучения заменялась системой организованного воспроизводства кадров профессионалов с определенными сроками обучения и гарантированной профессиональной квалификацией, осознавалась потребность в разработке социально-фиксированных представлений о человеке, труде, факторах успешности труда и формирования профессионального мастерства, т. е. потребность в знаниях о. предмете рассмотрения и воздействия в системе подготовки кадров.
Практика профессионального обучения в профессиональных учебных заведениях сильно стимулировала прежде всего постановку проблемы навыка. Особое внимание этот вопрос привлек, по-видимому, по трем причинам.
Во-первых, секреты профессионального мастерства обычно связывали с доступными глазу исполнительно-двигательными компонентами деятельности, поведения. Сфера практической активности называлась искусством. Сами искусные работники часто не могли (как известная сороконожка из сказки Уолта Уитмена) ни рассказать, ни показать в замедленном темпе то, что они умеют делать - искусство при этом распадалось, исчезало. В этом смысле показательно сообщение преподавателя ремесленного училища А. И. Лоначевского. Речь шла о кузнеце, который всю жизнь делал подковы в совершенстве и при необыкновенной быстроте. А. И. Лоначевский пригласил его в училище, чтобы он показал свое мастерство ученикам: «Что же вы думаете? Не сумел показать! Как только заставишь его делать подкову, то у него руки так и забегают, только в глазах мелькают, ничего не разберешь. Говорю ему: ты медленнее работай, чтобы ученики могли следить, нам ведь не к спеху. Вот он берет молоток и с расстановкой ударяет раз, другой, третий и... сбился! Он не может медленно делать, потому что производит работу только навыком» [108. С. 173]. Сейчас бы психолог сказал, что изготовление подковы и демонстрация исполнительных компонентов трудового действия, а тем более сообщение об ориентировочной основе действия - это совершенно разные деятельности ( с разными целями, средствами, результатами, системами ориентировки и контроля). А. И. Лоначевский волен был видеть здесь нечто иное. Но во. всяком случае ему принадлежит честь предложить мыслящей публике определенное рабочее понятие о навыке, построенное на жизненных примерах его проявления. Он не нашел в психологической и педагогической литературе тех лет однозначного научного понятия «навыка» и отметил, что не знает рецептов, правил обучения навыкам. Он убежден, что «навыки» существуют, но их природа составляет еще пока загадку, поле будущих исследований. Он указывает лишь конечный результат, к которому должно стремиться профессиональное обучение для обеспечения мастерства, предлагал непременно добиваться у воспитанников ремесленных училищ такого уровня овладения профессиональным мастерством, когда работа может выполняться без активного участия сознания, «навыком» - навыки обеспечивают большую производительность труда, и рабочий может получить большее вознаграждение за труд при меньших усилиях. Каких-либо принципов, способов формирования навыков он предложить не мог.
Во-вторых, инженеры, врачи-гигиенисты связывали с владением совершенными навыками работы надежды на обеспечение безопасности работы.
В-третьих, можно предположить, что проблемы навыка были осознаны наиболее отчетливо и остро именно в профессиональной, а не общеобразовательной школе потому, что в последней не возникало жестких требований доводить навыки до высокого совершенства, хотя сама по себе идея навыка была, например для П. Ф. Каптерева (1915) [73. С. 364], очевидной, но как бы не заслуживающей статуса предмета самостоятельного изучения.
Педагоги-практики профессиональной школы ориентировались во многом на собственный жизненный опыт. В результате одни авторы понимали под «навыком» бессознательное «автоматическое» выполнение требуемых действий и считали этот признак выражением высшей меры совершенства навыка, .как, например, А. И. Лоначевский, другие, напротив, видели в автоматичности действий серьезный дефект приобретенного опыта, главную причину несчастных случаев. Последний взгляд пропагандировал П. Н. Нестеров [122]. Если с каждым из взглядов связывать именно ту область действительности, которую имели в виду их сторонники, и воздерживаться от неправомерных обобщений, то спорить здесь не с чем: в пределах «своей» области приложения каждый из этих взглядов адекватен действительности (там, где навыки ценны, они нужны, там, где мешают - вредны; это истина).
Приходится констатировать некоторый отрыв практики профессионального обучения от научной психологии, физиологии. Преподаватели ремесел в технических училищах, как правило, имели технологическое, техническое образование, а не естественно-научное или гуманитарное, что вполне понятно. Этим, возможно, был затруднен перенос знаний, объяснительных концепций, наработанных в науке, в сферу профессиональной практической педагогики. В частности, в трудах И. М. Сеченова содержались научные представления о структуре навыка, о роли чувствования в движениях, о процессе автоматизации навыков, роли сознания в регуляции движений; эти полезные знания можно было бы с успехом применить в обучении профессиональным навыкам. Но обращение к результатам такого рода исследований в среде инженеров-педагогов было скорее исключением, чем правилом.
«Тайна», длительное время окутывавшая проблему профессиональных практических навыков, служила оправданием представлений о том, что ремесло - это искусство, которое нужно осваивать годами и десятилетиями. Выдающимся шагом вперед на пути научного обоснования методов обучения в профтехническом деле стала «операциональная» система обучения, получившая в международном обиходе название «Русской системы». Она была создана коллективом преподавателей Московского Высшего Технического училища под руководством инженера-педагога Д. К. Советкина в 60-е г. XIX в. Благодаря этому достижению Россия 70- 80-х гг. занимала лидирующую роль в вопросах профессиональной педагогики среди стран Европы и США. Эта система демонстрировалась на международных выставках в Лондоне в 1862 г., в Париже в 1867 г., Вене - 1873 г., Филадельфии - 1876 г., снова в Париже - в 1876 г., Лондоне - 1876 г., Антверпене - 1878 г., где была удостоена многочисленных наград. По примеру МВТУ были организованы «школы ручного труда» в Вашингтоне в 1880 г., в Чикаго, Толедо, Балтиморе - в 1884 г., в Филадельфии - в 1885 г.
Суть рассматриваемой системы (мы характеризуем ее на основании статьи С. М. Шабалова «К вопросу об истории Русской системы производственного обучения и ее влиянии за рубежом» [214]) сводилась к следующему. Собственно организации производственного обучения предшествовали следующие этапы работы:
а) изучение соответствующего вида профессионального труда с целью выделения основных производственных операций (пооперационный анализ), требующихся своеобразных способов работы, приемов использования орудий труда (примеры операций слесарного дела: правка листового металла, гибка, резка; опиливание плоскости, разметка и т. п.);
б) выделение умений, из которых складывается мастерство при овладении каждой операцией; анализ существенных условий, составляющих основу данного умения (например, при правке металла молотком надо сообразовывать силу удара с глубиной, скажем, вмятины или выпуклости и расстоянием точки удара от наиболее углубленного места этой вмятины и пр.);
в) создание условий для организации упражнений на соответствующих учебных моделях (например, правка - на обрезках листового металла, опиливание плоскости на металлических брусках, подобранных для этого мастером и пр.).
Вместо обучения производству отдельных предметов, вещей ученик осваивал на учебных моделях сами по себе умения, соответствующие выделенным операциям. В результате он осваивал азы профессионального мастерства за существенно более короткий срок, ибо количество основных производственных операций оказалось неизмеримо меньшим, нежели количество вещей, деталей, узлов машин, которые должен был уметь изготавливать профессионал. С экономической точки зрения существенно и то, что начальная неумелость не приводила к порче собственно изделий (например, ученик-слесарь «гнал в стружку» все же модель, бросовый материал, а не вещь, в которую мог быть вложен значительный труд на предшествующих этапах обработки).
В одних случаях выделить основные производственные операции было проще, в других сложнее. Так, например, при освоении столярного мастерства ученикам предлагалось изготовить одно соединение - «один угол» - оконной рамы (соединить определенным образом две деревянных планки), а не всю раму. Фактически создавались условия для того, чтобы ученик отвлекался от несущественных для овладения профессиональными навыками варьирующих обстоятельств, признаков (размера изделия, порядка следования операций при его изготовлении, сочетания узлов, формы готового изделия и пр.). Оказалось, что овладение знаниями о «второстепенных» обстоятельствах указанного рода проще, нежели освоение самих приемов работы, способов применения рабочего инструмента, на которых важно дать возможность сосредоточиться ученику в самом начале. Освоив базовые умения при овладении профессиональным мастерством, ученик легко освоит и порядок следования операций, и требования к размерам и пр.
Следует отметить, что выделенные выше этапы работы представляют собой этапы создания программы и методики производственного обучения применительно к соответствующей профессии (сколько профессий, столько программ и методик должно быть в идеале). Это обстоятельство требует творческого отношения к делу самих преподавателей, и успех дела определялся часто их квалификацией и опытом. Тот анализ, который проводил инженер-педагог в роли исследователя-составителя программы обучения и учебных заданий, а также в роли человека, разрабатывающего и реально подготавливающего к учебному занятию необходимый модельный материал, оставался скрытым для публики, а авторы «Русской системы» не описывали процесс этой работы, а также и самих предполагаемых учебных действий учащихся. Учебные модели, т. е. заготовки и части конструкции, подлежащих, например, токарной или слесарной обработке в начальной форме и в форме требуемого результата учебных упражнений, рассматривались как неотъемлемая часть «Русской системы» производственного обучения конкретному ремеслу и сами по себе оценивались как изобретения. Не случайно модели для обучения по этой системе приобрела Парижская Консерватория искусств и ремесел, Германская Королевская школа механических искусств (в Богемии). Образцы моделей были изготовлены в МВТУ и подарены Бостонскому технологическому институту (по С. М. Шабалову).
Идея моделей нашла выражение и в форме своего рода тренажерных устройств - например, модели, воспроизводящие способ сцепки вагонов, сконструированные инженером Витлоком [35] (инициалы автора не указаны), применявшиеся для обучения железнодорожного станционного персонала; применялись так называемые «инструкционные вагоны», позволявшие наглядно ознакомиться с конструкцией паровоза и его отдельными приборами, органами управления [69]; учебные постройки на специальных полигонах - опытных площадках - для освоения приемов строительного искусства; здесь ученики могли убедиться в неправильности или правильности расчетов, в последствиях применения тех или иных строительных материалов и пр. [46].

Задание к § 25

Опишите на языке современных понятий и дайте оценку предложению Н. А. Арендта (1888):
«Сущность вопроса заключается, очевидно, не в том, чтобы пролететь как можно дальше, а в том, чтобы, несмотря ни на какие обстоятельств, лететь всегда туда, куда это нужно. Поэтому и человеку, намеревающемуся изучать летание, нет надобности стремиться непременно к тому, чтобы упражняться на более или менее значительном пространстве, а можно удовлетвориться и пространством более или менее ограниченным... первые попытки изучения приемов парения возможно производить и на аппаратах несвободных.
Представим себе высокий, в несколько сажень, качели, к поперечине которых прикреплен посредством каната, приволоки или цепи построенный, хотя бы по принципу австралийской белки или согласно чертежу, воздухоплавательный аппарат с сидящим на нем или в нем учеником-воздухоплавателем... Когда аппарат будет оттянут или приподнят с подходящей (смотря по направлению ветра) стороны качель и затем предоставлен собственной своей тяжести, то воздухоплавателю предоставится свободный простор с полнейшей для себя безопасностью попасть в любую избираемую им точку, находящуюся внутри круга, очерченного концом веревки, и хотя сотни раз повторять попытки направлять свое качение, падение или полет туда, куда ему это нужно... Как только человек научится переноситься при всевозможных обстоятельствах с одной стороны качель на другую... так, чтобы связывающая его с качелями веревка была во все время перелета не помянута, воздухоплавание станет уже. не мечтою, не утопией, а настоящим, свершившимся фактом...» [6. С. 27-28].

§ 26. Идеи совершенствования качеств личности человека - субъекта труда

Поскольку озабоченность организаторов производства и профессионального образования проблемами человека как предмета познания и руководства была продиктована не их осведомленностью в научной психологии, но трудностями повседневной практики, то эти организаторы не испытывали той «порчи», которая может быть связана с аналитическим, функционалистским подходом к рассмотрению психики, поведения, сознания, на который так легко ступает профессионально организованная (и в этом смысле - научная) психология. Достаточно сказать, что в 1886 г. появились «Правила о найме рабочих на фабрики, заводы и мануфактуры, а также особенные правила о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих» [107]. Этот закон был введен вследствие участившихся стачек, вызванных злоупотреблениями властью со стороны фабрикантов. Согласно закону, при найме рабочим выдавались расчетные книжки и в них оговаривались условия найма. Выполнение сторонами установленных правил проверяли фабричные инспекторы. Фактически фабричные инспекторы получили и некоторые полицейские функции, а именно должны были заблаговременно узнавать о готовящихся «беспорядках» на фабриках и сообщать об этом полиции и союзам работодателей. Участникам сложных производственных отношений скорее всего и в голову не могло прийти, что учиняет «беспорядки», бастует отдельная психическая функция - восприятие, память, мышление, воображение и пр. - ясно, что предметом рассмотрения и воздействия становился человек как целое, то есть как личность, субъект общественной и трудовой активности.
При рассмотрении ситуаций взаимодействия человека с техникой вполне естественным образом в поле зрения организаторов производства попадали не только познавательные, исполнительно-двигательные функции, но и личностные, субъектные свойства.
Иначе говоря, если в наши дни, по прошествии столетия приходится слышать призывы к культивированию личностного подхода в психологии труда и инженерной психологии, то отсюда не следует, что до таких вещей в XIX в. «не додумались»; в то время скорее «не додумались» еще до того психологического анатомирования трудящегося человека, когда он незаметно исчез, превратившись в «сенсорные входы», «моторные выходы», «каналы информации» и пр.
В «Проекте обязательных постановлений...» В, И. Михайловского (1899) наряду с такими парциальными предметами рассмотрения, как «слабое зрение», «тугой слух» встречаются и более интегральные характеристики: «лица хорошего и трудового поведения»; «лица надежные»; «несерьезность в работе», связанная с недостаточным возрастом и опытом; автор выходит и на рассмотрение своего рода микроэлементов социальной структуры групп работающих - при совместной работе нескольких человек по подъему или переноске тяжелых предметов предписывается назначать старшего, «распоряжающегося и руководящего действиями остальных...»; нередкие указания на ограничения работ по признакам возраста, пола, опыта также в сущности, предполагают некий - как бы понятный сам собой - интегральный «портрет» работника.
Отдавая должное вопросам отбора работников по частным признакам, И. И. Рихтер считал, однако, более важными для железнодорожных «агентов» (служащих) высокие нравственные качества, такие, как «мужество, присутствие духа, верность долгу и правдивость» (1895). Н. Мельников (1909), предлагая способ аттестации кадров, учитывающий показатели успешности труда (администраторов), отмечает, что аттестация должна выявлять и воспитывать в служащих «чувство хозяина» по отношению к предприятию (в данном случае - железной дороге).
Нельзя не отметить подходы, связанные с использованием определенным образом организованного труда в деле развития и сохранения нравственных устоев личности в практике перевоспитания лиц с асоциальным поведением в тюрьмах, работных домах (где использовался принудительный труд), в колониях для малолетних преступников. Соответствующие вопросы обсуждались в журналах «Тюремный вестник», «Трудовая помощь» и др. Труд применялся как лечебное средство в учреждениях для калек, в психиатрических клиниках. Основанием служил эмпирически установленный факт улучшения состояния калек, изувеченных, душевнобольных при занятии их общественно полезным трудом.
Прогрессивные отечественные авторы - К. Д. Ушинский, Н. И. Пирогов, П. Ф. Лесгафт, П. Ф. Каптерев и др. - придавали огромное значение труду в нравственном развитии личности и сохранении ею лучших человеческих качеств в течение всей жизни. Такое отношение к труду вполне соответствовало идеалам русской революционной демократии 40- 60 гг. XIX в., развивавшимся А. И. Герценом, В. Г. Белинским, Н. А. Добролюбовым, Д. И. Писаревым. Наиболее развернуто идеи о развитии и воспитании человека в связи с трудом проводились в работах Н. Г. Чернышевского, в частности, в его романе «Что делать?», статьях «Антропологический принцип в философии», «Капитал и труд», «Основания политической экономии Д. С. Милля» и др. И это не случайно, так как представление об идеальном, достойном человека труде, труде как основном виде деятельности, определяющем весь образ жизни человека, свойства его характера и возможности развития его личности, служило обоснованием необходимости социального переустройства общества.
К. Д. Ушинский взял на вооружение идеи революционеров-демократов о том, что далеко не всякий труд оказывает благотворное влияние на личность человека, но лишь обладающий определенным рядом признаков: труд должен быть свободным, человек должен сам приниматься за него по сознанию необходимости; труд должен быть общественно-полезным; разумно организованным, т. е. организованным в соответствии с особенностями и возможностями человека. Но чтобы использовать труд как воспитательное средство, следует сформировать у учащихся основные предпосылки самой возможности трудиться, общие составляющие трудоспособности. В целом же трудовое воспитание понимается как основа формирования и сохранения нравственности, гражданской позиции и всех высших истинно человеческих достоинств личности.
Итак, мы видим, что общественное сознание России рассматриваемого периода достаточно явно было пронизано оптимизмом в отношении возможностей воспитания человека как личности, личностный подход был не чужд и организаторам производства, идея неслучайной связи труда и личности встречается в самых разных вариантах (чтобы человек хорошо работал, он должен иметь некоторые личностные качества; личность может формироваться в труде; нужно заботиться о формировании личностных качеств в деле организации труда и др.).
Обсуждая специфику труда администратора, Д. И. Журавский (1874), работу которого мы упоминали (.см. с. 115), говорит о роли таких личностных качеств, как «дурной характер», «недостатки нравственности», «самолюбие», «славолюбие», и замечает, что определенные недостатки личности администратора «... становятся подводным камнем, о который легко разбивается предприятие, несмотря на высокие технические познания администратора» [66. С. 163].
В. И. Спирин, обсуждая вопрос о целях, средствах и способах, в частности, нравственного развития учеников в низших сельскохозяйственных школах (1898 г.), следуя, как легко заметить, буржуазно-классовым установкам в профессиональном воспитании, тем не менее выделяет в качестве объекта перечень не парциальных (функциональных), но именно личностных качеств хорошего, с его точки зрения, работника: «честность, откровенность, вежливость, послушание, трудолюбие, сдержанность и терпеливость» (особенно подчеркивается значение «исполнительности» и вред развития излишнего «самолюбия» в ученике, которое «... не позволяет ему мириться с действительностью жизни») [187. С. 281].
Личностный подход и известный оптимизм в отношении воспитания личности отчасти проскальзывает и в связи с развитием психологических взглядов на деятельность воздухоплавателя, пилота. Надо сказать, что в этой области при ясном, ярком и очень дифференцированном понимании роли личностного фактора в деятельности доминирует идея отбора, даже своего рода отбористский экстремизм: «...Летчиков, слабых духом, пора вовсе выставить из авиации...» - пишет Е. Н. Крутень (1917) [84, С. 88]. Вместе с тем встречаются идеи весьма тонкого - психокоррекционного, как сейчас бы сказали, - подхода при формировании личности летчика. Так, В. М. Ткачев в своей рукописи замечает:
«...наши летчики выпускались из школы в отряды недоученными и недовоспитанными... летчики страдали двумя недугами: неуверенностью в летном материале и недоверием к самому себе». Отмечая у летчиков «недоверие к самому себе и боязнь летать», В. М. Ткачев замечает, что «все летчики внешне держались героями, а кто и как себя чувствует в том или другом случае в полете, оставалось сокровенной психологической тайной каждого, потому что об этом летчики не говорили друг другу. Каждый лишь старался побороть и себе глубоко засевшие в душу недоверие и страх» [84. С. 48]. Путь преодоления указанных негативных проявлений на личностном уровне автор видит в постепенном подводящем обучении (ссылается при этом на опыт освоения трюков в цирках, в кавалерии).

Задание к § 26

Из числа приводимых ниже фрагментов выделить те, которые предполагают (то есть на основании которых можно реконструировать) ориентацию на изменение, ( коррекцию свойств личности человека - субъекта труда.
1. Д. И. Журавский (1875) призывает всех, кому приходится быть в роли администратора, относиться к подчиненным «внимательно, справедливо, снисходительно, нужно подавлять в себе свое самолюбие, гордость, умерить в себе тщеславие ...невоздержанность в оскорблении других и все нравственные недостатки, отталкивающие ближних ...нужно стараться возбуждать к делу, не надоедая служащим» [67. С. 228].
2. Во время подготовки и проведения крестьянской реформы 1861 г. сельскому духовенству (по данным Н. М. Никольского, 1988) были даны директивы «поучать» прихожан, но «как бы исполняя свою всегдашнюю обязанность проповедничества» и отнюдь не показывая вида, что оно действует по приказу правительства. В проповедях сельский клир должен был внушать прихожанам, чтобы они «соблюдали верность государю и повиновение начальствам», платили оброки и подати и несли повинности «неуклонно и добросовестно», чтобы в случаях обиды и недовольства не распространяли «беспокойства», но «с терпением ожидали от начальства исправительных распоряжений и действий правосудия». Когда была обнародована реформа, жестоко обманувшая ожидания крестьянства, опять был призван на помощь сельский клир, которому было предписано внушать крестьянам в проповедях и в частных беседах, что крестьяне «должны войти в свое новое положение с благодарностью и с ревностным желанием оправдать попечение и надежду государя...» [133. С. 414].
3. По И. И. Рихтеру (1895), «личная уязвимость» повышается в результате «преждевременного износа физических и моральных сил» в условиях чрезмерного напряжения труда и недостаточного отдыха. При этом люди вынуждены работать в состоянии переутомления, которое «увеличивает в геометрической пропорции число нарушений правильности движения, постепенно и неудержимо поражая все волевые процессы, ослабляя апперцепцию представлений и уничтожая в корне все элементы творчества» [159. С. 4441.
4. По И. И. Рихтеру (1895), личная уязвимость служащих существенно повышается при нарушении их «душевного равновесия». Среди прочих (и частности, физиологических) причин таких нарушений указывается влияние отрицательных эмоциональных переживаний, негативно окрашенных чувств. В работе железнодорожных служащих источником таких чувств может быть страх за себя, свою семью в случае ошибочного действия. В связи с этим И. И. Рихтер рекомендует относиться к подчиненным «попечительно», «гуманно». Помимо нарушений «душевного равновесия», вызванных обстоятельствами трудовой деятельности, источниками «внутренних катастроф» персонала могут быть и события частного характера. Чтобы централизовать их влияние на результаты деятельности служащих, И. И. Рихтер предлагал дать право работникам просить о временном отстранении их от работы [159].

§ 27. Идеи улучшения труда в связи с саморегуляцией человека как субъекта

Вопрос о месте, роли, возможностях саморегуляции человека и группы людей (как «совокупного» субъекта труда) обострился в последнее десятилетие XIX в. в связи с неуемной тенденцией органов управления в разных социальных сферах регламентировать («заорганизовывать») все и вся. Здесь мы не будем обсуждать причины этой тенденции, но должны отметить, что и народное сознание и даже некоторые памятники книжности издавна очень высоко - в одном ряду с «нездешними» силами - ставят способности самостоятельной инициативы и произвольной активности человека: «На бога надейся, а сам не плошай»; «Душа самовластна, заграда ей вера» [133. С. 94].
Разумеется, обилие несчастных случаев, катастроф, наблюдавшееся в связи с промышленным развитием России конца XIX - начала XX вв., сильно подрывало надежду на возможности человека, противостоящего технике, и породило ряд частью необходимых, частью избыточным мер, предполагающих чисто внешние по отношению к субъекту труда средства регуляции его поведения и деятельности (начиная от запретов, ограждений опасных мест и кончая детализацией инструкций, предписаний работающим). Но все же в рассматриваемый период в идеологии организаторов производства немалое место занимает мысль о собственном разумении и произволении человека, непосредственно занятого производственным трудом. Отчасти это обнаружилось уже в материалах, представленных в предыдущем разделе: в самом деле сама апелляция к личности есть признание некоторой автономности человека.
И. И. Рихтер в его «Железнодорожной психологии» (1895), рассматривая проблему производственного травматизма и аварийности вполне комплексно, т. е. учитывая материальную, предметную обстановку, гигиенические условия труда, организационные, в том числе и социально-психологические факторы, вместе с тем учитывает и такие факторы, как отношение человека к делу, умение рабочих поддерживать в себе устойчивое, сосредоточенное, бдительное состояние, а не просто их общую профессиональную подготовку и индивидуальные особенности.
Г. Е. Шумков внес значительный вклад в исследования особых состояний человека в экстремальных ситуациях. Во время русско-японской войны он служил в действующей армии войсковым врачем и одновременно вел наблюдения за состоянием бойцов на разных этапах боя, их психикой, изучал способы владения собой, способы преодоления страха. Он, в частности, описал специфические особенности чувства тревоги и его особого влияния на психику и поведение бойца, которое следует учитывать, по Г. Е. Шумкову, командному составу армии и самим бойцам для овладения своим состоянием. Идея самоуправления своим состоянием, «умелого пользования своими собственными нервно-психическими силами» проводится Г. Е. Шумковым и в отношении деятельности летчиков (в его статье «Психофизическое состояние воздухоплавателей во время полета» (1912). Он говорит здесь о том, что медицина, психофизиология человека располагают арсеналом средств, советов, руководствуясь которыми можно успешно бороться с «вредными условиями», «болезненными явлениями организма, такими, как усталость, болезнь от качки, горная болезнь, можно рационально расходовать собственные силы летчика в полете» [221, С. 67- 78], П. Ф. Каптерев («О лени», 1903 г.), А. Ф. Кони («Задачи трудовой помощи. Письмо редактору», 1897 г.), А. Л.Щеглов («Современное состояние эргометрии в психофизиологии и ее ближайшие задачи», 1909 г.) предполагали не только выявлять дефекты или преимущества утомляемости ученика, но ставили задачу создания умений подавлять в себе ощущения усталости, преодолевать их и тем самым укреплять волевые качества - основу высокой работоспособности.
Принципиально важным представляется положение П. Ф. Каптерева (1915) о путях развития способностей, состоящее в том, что внешнее воспитательное обучающее воздействие оказывается безрезультатным, если не организует самостоятельную деятельность учащегося [73].
Принцип «активного отдыха», обоснованный И. М. Сеченовым (1903-1904), также допускает возможность сознательной саморегуляции работоспособности [177]. При обсуждении генезиса произвольных действий у ребенка И. М. Сеченов намечает функциональную структуру сознательно регулируемого человеком целенаправленного действия, имеющего признаки - необходимые и достаточные - для выполнения трудовых заданий [182. С. 621].
П. И. Христианович (1912 г.). обсуждая вопросы «ручного труда» и формирования у детей «деловой способности», говорит, в частности, и о формировании потребности волевого самоконтроля и способности регулировать познавательную активность: «навык и потребность непременно оканчивать раз начатое дело; способность поддерживать постоянное внимание ...сосредоточивать мысли на своей работе» [207. С. 16].
Разумеется, трудовая школа не могла в целом преодолеть классовых барьеров, несмотря на прогрессивность замыслов отдельных ее деятелей. Капитализм нуждался в кадрах, способных к самостоятельной творческой организаторской работе, требовал от педагогов мобилизации усилий для подготовки людей, способных продвинуть научный и технический прогресс. Но это требование касалось школ для детей состоятельных родителей, тогда как дети пролетариев должны были стать послушными исполнителями. Тем не менее организаторы производства, труда не могли не увидеть, что известная мера саморегуляции рабочего человека как субъекта труда есть условие, без которого, успех предприятия невозможен.
П. Ф. Лесгафт считал главной задачей общего образования развить у молодых людей те качества, которые требуются условиями любой работы. Любой вид труда (умственного и физического), согласно П. Ф. Лесгафту. требует сознательно применять свои силы, рассчитывать их применительно к виду работы, распоряжаться временем, точно учитывать свойства и качества обрабатываемого материала. Основой этих умений является степень владения своим поведением, способность сознательного («по слову») управления движениями, органами чувств, умственными процессами (см. его статьи: «Значение физического образования в семье и школе» (ответ П. Ф. Каптереву, 1898 г.)) ?105?. Обсуждаемые качества можно направленно развить в детях, полагает П. Ф. Лесгафт, через игры, занятия ручным трудом, специальные гимнастические упражнения. «Физическое образование» служило у него не просто условием гармонического развития личности ребенка, но было средством подготовки молодежи к трудовой жизни, средством формирования общих предпосылок трудоспособности. Таким образом, если П. Ф. Каптерев видел главный стержень трудоспособности в развитии волевых качеств, в умении подчинять свои желания, потребности, интересы трудовой задаче, то для П. Ф. Лесгафта таким внутренним стержнем, основой являлась скорее «техническая» сторона деятельности - способность качественного выполнения сознательно регулируемых (с помощью речи, языка) действий. П. Ф. Лесгафт подчеркивал необходимость развития моторики, органов чувств, навыков сознательного управления своим телом, а также навыков планирования, подчинения действий цели, отраженной в образном представлении человека-деятеля [106].
Очень отчетливо и настойчиво ставятся задачи самоконтроля и саморегуляции применительно к деятельности администратора. Еще в 1875 г. Д. И. Журавский («Заметки, касающиеся управления технико-промышленным предприятием» [67]), выделяя ряд контрольных функций в труде администратора, писал, что тот должен контролировать и самого себя, вспоминая по временам цель, к которой он стремится, обозревая все распоряжения, к тому клонящиеся, уже сделанные, и какие предстоит сделать; и вообще, он должен обозревать весь ход дела. При этом он должен обдумывать, достаточно ли контролируют себя самих старшие агенты управления и «имеются ли порядки, дающие к тому возможность» [67. С. 216]. Здесь, как видно, речь идет о формах, способах самоконтроля деятельности руководителей всех уровней, об организации «сверху» таких мер, способов самоконтроля. Эту цель должны помочь реализовать «срочные ведомости» о ходе дел. Их заполнение потребует с необходимостью от управляющего самоконтроля его непосредственных обязанностей. Таким образом, предлагается полезное внешнее средство для упорядочения обсуждаемой внутренней функции самоконтроля.

Задание к § 27

Из приводимых ниже отрывков «Обязательных постановлений Московского губернского по фабричным делам присутствия...» («Московские губернские ведомости», 1896. 24 февр.) выделите те, которые предполагают некоторую долю саморегуляции рабочих, и те, которые предполагают иные основания:
«18. Работа допускается только на машинах, приборах и орудиях, находящихся в исправном виде...
20. Все действующие в мастерских машины и механизмы должны быть ограждены в опасных местах.
21. Каждый рабочий должен быть ознакомлен с опасностями, связанными с его работой, и с предосторожностями, какие он должен соблюдать для предупреждения опасностей...
23. Правила предосторожности от несчастных случаев должны быть вывешены в мастерских и прочитываемы механиком или его помощником каждому неграмотному при поручении ему работы на незнакомой маши не...» [136].

Глава VI. Исследования, обслуживающие cферу труда (психологический аспект)

§ 28. Некоторые предваряющие представления

Не исключено, что эффект отставания изысканий от проектов (проекты задают изыскания) во времени является вполне закономерным и не специфичным только лишь для рассматриваемого здесь исторического периода. По крайней мере в те годы в контексте развития психологического знания о труде дело обстояло не так, что авторы фундаментальных и прикладных исследований каким-то таинственным образом знавшие, что именно нужно исследовать, накапливали знания, а проектировщики разного рода, пользуясь этими знаниями, порождали более или менее реалистические проекты, рекомендации, которые затем некто практически внедрял во славу фундаментального знания.
Дело обстояло иначе: развивающееся хозяйство страны ставило общество перед огромными трудностями, часом казавшимися кому-то неодолимыми (это прежде всего, как не раз отмечалось, бьющее в глаза количество катастроф, увечий и прочих несчастий в сфере труда), в ответ на эти трудности нужно было оперативно придумывать - проектировать - какие-то меры, средства, опираясь на опыт и здравое разумение, одновременно - и, следовательно, уже с отставанием - начиная необходимые и возможные изыскания, исследования; затем, если эти исследования проясняли возникшую проблему, можно было поправлять принятые меры, совершенствовать придуманные средства или придумывать дополнительные, новые. Это - во-первых.
Во-вторых, и практик-проектировщик, и исследователь часто объединялись в одном лице, поскольку практик, столкнувшись с производственными трудностями, не мог уповать на мобилизацию сил прикладной или фундаментальной психологии - таковых в обществе часто не оказывалось.
В-третьих, по каким-то причинам, в рассмотрение которых мы здесь не входим, занятия научными изысканиями отнюдь не были исключительным делом только работников высших учебных и академических учреждений. Как мы далее увидим, капитальный многолетний труд по классификации профессий, предполагающий огромную аналитическую работу, не говоря уже о сборе соответствующего эмпирического материала, выполнил С. М. Богословский, который после окончания медицинского факультета Московского университета в 1894 г. сначала работал (единственным) врачем на Черноморском побережье Кавказа, затем в течение нескольких лет - врачем текстильной фабрики одного из уездов Московской губернии (был уволен за публикацию сведений о заболеваемости рабочих фабрики); с 1900 г. он - земский врач Богородского уезда Московской губернии. Книга его - «Система профессиональной классификации», в которой упорядочены 703 вида производств и промыслов (для сравнения - принятая в то время в Европе классификация Бертильона [237] включала 194 их вида) была издана Московским губернским земством в 1913 г. [25].
Разработку «Железнодорожной психологии», новой интегральной области знания, призванной рассматривать все существенные вопросы эксплуатационной железнодорожной службы, касающиеся человека, сделал инженер И. И. Рихтер, работник аппарата управления Петербургско-Варшавской железной дороги, занимавшийся по долгу службы статистикой. Он но собственной инициативе собирал сведения по разным вопросам железнодорожного дела, упорядочивая их на карточках с помощью разработанной им еще в 1882г. классификационной системы. К 1912 г. у него накопилось до 20 тысяч карточек, а рабочая библиотека насчитывала свыше 3 тысяч томов. Много лет И. И. Рихтер редактировал журнал «Железнодорожное дело», в котором он выступал с работами, посвященными учету человеческого фактора в эксплуатации дорог. В ряде номеров этого журнала за 1985г. (№№ 25-32, 35, 38, 41-48) публиковалась названная выше работа.
Наиболее проницательные и сочувственно относящиеся к рабочему народу представители профессиональной науки - такими были, например, И. М. Сеченов, Ф. Ф. Эрисман и другие - откликались постановкой необходимых исследований на те трудности, по поводу которых металась в поисках ответов передовая общественная мысль. Соответствующие вопросы мы рассмотрим в связи с проблематикой профессиоведения, работоспособности и утомления в §§32, 33.
Врач А. Л. Щеглов на заседании Русского Общества Нормальной и Патологической Психологии в Петербурге в 1909 г. изложил программу нового направления науки, названного им «эргометрией» [224]. Под эргометрией он понимал область знания, призванную изучать работоспособность. При этом он, врач, говорит не только об организме: проблему работоспособности он ставит как «... основной вопрос нашей психической личности» (224. С. 23). Названную область он понимал как достаточно широкоохватную, учитывающую особенности и работника, и условий труда, и возможности воспитания и самовоспитания.
Инженер С. Канель [72] провел тщательное исследование в полевых условиях, приближенных к лабораторным (сейчас бы это могли назвать - «естественный инженерно-психологический эксперимент»), чтобы получить ответ на вопросы о том, насколько виден красный семафорный огонь, от чего зависит его видимость, какой оттенок красного цвета наиболее хорошо воспринимается (не только днем, но и ночью). Для определения точной видимости разных стекол был изготовлен восьмигранник вроде тиары, который мог вращаться - поворачиваться - вокруг огня семафора. В каждую грань были вставлены разные стекла. Испытуемые смотрели издали на стекла, показываемые в неизвестном им порядке и в условленные моменты времени отмечали «характеристичность» впечатления красного цвета. Установлены новые, неожиданные факты и зависимости.
Преподаватель ремесла в техническом училище А. И. Лоначевский не нашел в психологической и педагогической литературе тех лет однозначного научного понятия для фиксации того явления, которое он выделил, наблюдая деятельность опытных работников и начинающих, учащихся. Сам он тоже не нашел возможным выразить свое обретение в абстрактной форме, а вместо этого дал три конкретных примера-описания, содержащие признаки навыка в его понимании - различные формы участия сознания в действиях (человек может или не может одновременно с выполнением трудового действия - вязания - отвлекаться на что-либо иное); отличие «навыка» от знания «фактически - различение ориентировки и исполнения); трудности, связанные с попыткой человека осознать свой давно и прочно освоенный способ действия (соответствующий пример к § 25 см. на с. 133). Фактически А. И. Лоначевский провел аналитическую работу над материалом своих наблюдений и выделил еще в 1890 г. существенные признаки навыка, хотя сделал это вне общепринятой для науки формы представления результатов своего поиска и под «обманчивым» названием публикации «О причинах, влияющих на избрание поприща деятельности оканчивающими ремесленные училища» [108. С. 169-174].
Педагогический Музей в Москве планировал научное изучение психологии юношества в связи с проблемой выбора профессии. С этой целью был организован отдел «юношествоведения». В рамках данного направления было сделано немало. В 1916 г. были опубликованы книги Н. А. Рыбникова «Деревенский школьник и его идеалы. Очерк по психологии школьного возраста», «Идеалы гимназисток. Очерк по психологии юности». Эти публикации были основаны на опросных (анкетных) исследованиях.
Итак, диапазон психологических по содержанию исследований, ориентированных на производство, труд, выбор профессии, а соответственно и психологических знаний о человеке как субъекте труда (профессионально функционирующем или формирующемся) был весьма широк. И авторами их были отнюдь не обязательно «официальные» психологи. Что касается так называемой «академической» (официально-научной) психологии, то она обычно не снисходила до хозяйственных проблем и, по-видимому, не могла быть существенно полезной ведущим силам прогрессирующего общества.
Ценной особенностью специалистов, озабоченных развитием хозяйственных предприятий (а это были, как отчасти отмечалось, инженеры, врачи, фабричные инспекторы, юристы), была направленность на комплексное виденье встающих проблем. Их не останавливал «заколдованный круг» «своей» специальности. Более того, врачи акцентируют идею «социальной» или «общественной» медицины (Н. А. Вигдорчик, 1906), идею «социальной техники», а не просто «техники безопасности» (Н. А. Шевалев, 1911), инженеры акцентируют идеи о том, что человек - не машина, а субъект деятельности, управляемый сознанием (И. И. Рихтер, 1895); юрист А. Ф. Кони (1897) поднимает вопросы воспитания личности и т. д. Поэтому совершенно не случайно, что продукты изысканий, исследований, обследований, аналитической и систематизирующей работы соответствующих специалистов имеют многостороннее - междисциплинарное и, в частности, собственно психологическое значение.
Трудности в сфере производства, профессиональной деятельности порождали, стимулировали отнюдь не только научный поиск, но и некие оправдательные вымыслы, конфабуляции, псевдознание: так, Совет съездов промышленности и заводских предприятий, по свидетельству «Русских ведомостей», нашел, что «...труд взрослых рабочих не подлежит нормировке; здесь должна быть предоставлена полная свобода труда» [9. С. 698] - это есть идея передачи рабочих в произвол предпринимателей, «обосновываемая» ссылкой на принцип свободы труда.
Анализ причин несчастного случая представлялся малопонятным делом. И даже очень основательный юрист В. П. Литвинов-Фалинский не удержался в связи с этим от утверждения несколько агностического толка, заметив, что такой анализ связан с «непреодолимыми затруднениями» (см. его книгу: Фабричное законодательство и фабричная инспекция в России. 1900).
Описанные выше обстоятельства еще раз напоминают, что развитие нашей науки неверно было бы понимать как в основном саморазвитие идей, концепций, влияние идей на идеи и пр. Не следует, по-видимому, также видеть развитие психологии труда просто как «отпочкование» ее вместе со «всем» психологическим знанием от философии. В рассматриваемом случае развитие психологического знания о труде и трудящемся есть прежде всего следствие ориентировки думающих людей на возникающие трудности в обществе.

Задание к § 28

Ниже приведены краткие высказывания некоторых авторов. Постарайтесь распределить их по следующим темам, разделам: а) психология профессий; б) психология трудовой деятельности или субъекта труда (индивидуального или группового) в определенных типичных ситуациях; в) психологические аспекты работоспособности, утомления; г) психологические вопросы формирования (обучения, воспитания, самовоспитания) профессионала; д) психологические вопросы профессионального самоопределения на этапе выбора профессии, обдумывания профессионального будущего; е) общетеоретические, методологические вопросы психологии трудовой деятельности.
1. «Начертательная геометрия... должна, главным образом, развивать конструктивное воображение, а не умение решать типовые задачи (по теоремам)...» (П. К. Энгельмейер, 1890).
2. «Таким образом, мы должны заниматься разбором междучеловеческих отношений в большей степени, нежели чисто научно-медицинскими вопросами, и без этого рассмотрения мы не можем предложить рациональных мер для устранения несчастных случаев» (М. С. Уваров, Л. М. Лялин, 1907).
3. «Мы сперва рассмотрим отдельные психологические процессы, соответствующие тем или иным моментам рассматриваемых профессий, возникающие одновременно и параллельно моментам ремесла, в зависимости от условий окружающей среды, и, в то же время, постараемся показать причинную их связь: совокупность признаков, определяющих психологическую характеристику отдельных групп и лиц, входящих в состав каждой профессии, иначе сказать - их коллективную и индивидуальную психологию... Этого нельзя достигнуть при сравнении психологических и физических процессов, но вполне возможно при избранной нами постановке вопроса, где моральные причины, действующие в сфере ремесла, являются возбудителями психических процессов» (И. И. Рихтер, 1895).
4. «Для наилучшего развития преобладающих способностей в более зрелом возрасте служит сама профессия, если она соответствует преобладающим способностям и склонностям» (В. П. Вахтеров, 1913).
5. «...при моральном заинтересовывании нужно делать пожертвования не денег, что очень не трудно, а пожертвования своего собственного «я», что вообще говоря не легко...» (Д. И. Журавский, 1875).
6. «...Когда призвание найдено, мы имеем склонность преувеличивать значение нашей профессии, украшать ее всеми цветами радуги» (В. П. Вахтеров, 1913).
7. «Мы должны... изучить себя, чтобы... знать, какую работу мы можем давать себе с уверенностью, что будет выполнена нами должным образом ...чтобы выработать себе норму рабочего дня, наиболее подходящую нашему организму, как рабочей машине» (А. Л. Щеглов, 1909).
8. «1. Какие способности преобладали у вас в детстве? 2. В каком возрасте проявилась каждая из способностей? 3. Были ли эти способности развиты или заглохли? 4. Соответствует ли ваша настоящая профессия преобладающей склонности или избрана случайно?» (В. П. Вахтеров, 1913).
9. «...Конструктивное воображение, т. е. такое, которое по частностям строит целое... Оно... технику создает образ машины, когда он пересматривает только чертежи ее частей. Конструктивное воображение есть уже почти творчество» (П. К. Энгельмейер, 1890).
10. «...мы должны изыскать возможно более элементарное, а следовательно, и универсальное мерило, которое давало бы нам возможность видеть и оценить не столько валовое количество сложной работы, которую способно произвести в данный момент данное лицо и в производстве которого участвует масса факторов, сколько самую напряженность психических процессов, их динамическое состояние, как одно из наиболее важных и ценных условий нашей деятельности» (А. Л. Щеглов, 1909).
11. «При распределении рабочих по занятиям и одновременно по месту рождения, нередко получаются такие группы, где на одном каком-либо занятии встречаются уроженцы не только одной губернии, но даже исключительно одной ограниченной местности губернии. К числу таких типичных случаев принадлежат рогожники - исключительно уроженцы Мосальского уезда Калужской губернии, точильщики фарфоровых фабрик - уроженцы Бронницкого уезда Московской губернии» (Е. М. Дементьев, 1893).

§ 29. Вопросы изучения и классификации профессий

Первой областью знания, которая посчитала своим делом изучение разных видов труда и их упорядочение, была профессиональная гигиена. Если мы обратимся к одному из первых фундаментальных отечественных руководств в этой области, к книге Ф. Ф. Эрисмана «Профессиональная гигиена или гигиена умственного и физического труда» (Спб., 1877), то легко заметим, что автор считает предметом своего внимания и заботы отнюдь не только организм, но человека как целое, включая его «внутреннее удовлетворение своими занятиями», «душевное спокойствие». Автор рассматривает такого рода факторы как «важные условия физического благосостояния» [233. С. 91], указывая, таким образом, еще и на психосоматический аспект дела.
Для Ф. Ф. Эрисмана и других передовых деятелей той части отечественной медицины, которая называла себя «общественной медициной», рабочий человек - не только и не столько «работающий организм», «живая машина», «живое орудие», но личность, требующая гуманного обращения, достойная уважения и права на жизнь, здоровье; личность, сознательно регулирующая свой труд и отражающая в своем сознании условия собственного существования. Поэтому для Ф. Ф. Эрисмана важное значение имело отношение рабочего к труду (как теперь бы сказали, его мотивация, обусловленная печатью «отчужденности» от средств производства), осознание им общественной ценности труда. Труд должен обеспечивать, по мнению Ф. Ф. Эрисмана, «нормальные отправления умственных способностей», нравственной стороны человеческой жизни (Там же. С. 9).
Под руководством Ф. Ф. Эрисмана Е. М. Дементьевым и А. В. Погожевым в 1875-1885 гг. было проведено уникальное обследование более 1000 фабрик и заводов Московской губернии, итоги которого были опубликованы в 17 томах [65]. Обследование фабрик и «детальных профессий» проводилось по обширной программе. Она определялась представлением о наиболее распространенных факторах труда, приводящих к профессиональной патологии. К таким факторам Ф. Ф. Эрисман отнес следующие: «Положение тела, которое мы принимаем при работе, характер движений, необходимых для выполнения ее, свойства той среды, в которой совершается работа, состав и свойства обрабатываемых предметов и необходимых для работы орудий, наконец, продолжительность труда и душевное состояние, в которое он приводит работника» [233. С. 1]. Как видим, автор, выделяя здесь факторы профессиональной вредности, имеет в виду сам процесс трудовой деятельности. Предполагалось, что причины будущих патологических изменений нужно искать в особенностях функционирования органов и систем работающего человека. Вот почему в поле зрения исследователей, выступающих, казалось бы, от имени санитарии и гигиены, попадали не только физико-химические, микроклиматические условия производственной среды (неблагоприятная температура, влажность, запыленность воздуха, промышленные яды и пр.), но сами занятые трудом люди с их поведением, действиями, образом жизни, «душевным состоянием». Таким образом, изучение профессий, предпринятое Е. М. Дементьевым и А. В. Погожевым, является не чисто санитарным в современном узком значении этого слова, но и входящим в контекст истории психологических знаний о труде и трудящемся.
По замыслу Ф. Ф. Эрисмана, профессиональная гигиена, как научная дисциплина, должна была упорядочить виды труда, сгруппировать их по принципу выделения более или менее одинаковых опасностей, вследствие приблизительно одинаковых условий, при которых совершается работа» [233. С. 10]. Но поскольку, как мы видели, в эрисмановской гигиене предусматривалось и вполне органичное место психологическим вопросам и поскольку основной принцип поиска патогенных факторов предполагал анализ живого процесса работы, то постановка Ф. Ф. Эрисманом вопроса о систематизации профессиографического знания представляет интерес и как факт истории психологии труда.
Ф. Ф. Эрисман разделил все виды занятий на две большие группы по преобладанию «физического» или «умственного» труда. Группа физического труда далее рассматривалась им по четырем разделам: а) работа в мастерских, на заводах, фабриках, рудниках; б) сухопутные и морские войска, флотский экипаж; в) сельское население, занимающееся земледелием и скотоводством, и г) служащие на железной дороге. Работники группы физического труда, полагал он, находятся в особенно тяжелом положении и должны быть в первую очередь предметом внимания науки, ибо они «подвергаются многочисленным антигигиеническим моментам, не имея, однако, возможности защититься от них собственною инициативою» [233. С. 11]. Заметим, что корень «рабочего вопроса» Ф. Ф. Эрисман видел в плохих условиях жизни трудящихся, а его преобразовательные идеи простирались вплоть до идей революционной социал-демократии.
В годы, последовавшие за опубликованием цитированной книги Ф. Ф. Эрисмана, предпринимались попытки создания вариантов классификации профессий, выделения профессиональных групп работников, подверженных особым видам профессиональных заболеваний (например, П. И. Куркин. К вопросу о классификации профессий, 1901). Проект усовершенствованной классификации профессий был разработан П. И. Куркиным и С. М. Богословским. Он был обсужден Х Пироговским врачебным съездом и в более разработанном виде одобрен I съездом фабричных врачей в Москве в 1909 г.
Окончательное завершение всего труда и подготовка его к публикации принадлежат С. М. Богословскому. Его книга «Система профессиональной классификации» была издана Московским губернским земством в 1913 г. Эта работа по количеству единиц описания, детальности разработки вопроса оставила далеко позади европейские варианты профессиональной классификации. В этой работе отражены знания о мире профессий, накопленные в течение почти четырех десятилетий конца XIX - начала XX вв. в России. В связи с этим рассмотрению данного труда мы посвящаем отдельный (следующий) параграф.
Профессиональной гигиене принадлежит и еще одна важная приоритетная позиция в контексте вопросов профессиоведения и психологии труда - именно здесь, в этой области был разработан принцип выявления причин и проявлений профессионального утомления через изучение особенностей трудовой деятельности, трудовой нагрузки. Этот принцип в последующие годы и десятилетия активно использовался, например, в советской психотехнике и психофизиологии труда 20-30 гг. (С. Г. Геллерштейн, 1926, 1929; И. Н. Шпильрейн, 1925, 1928, а также др.). И в настоящее время он не утратил своего методологического значения. Его важность подчеркивается в форме «принципа конкретности» в изучении работоспособности оператора (А. С. Егоров и др., 1973). В свое время (1877 г.) Ф. Ф. Эрисман, имея в виду лиц умственного труда, писал: «Болезни, которые поражают людей, занимающихся умственным трудом, должно искать, главным образом, в области тех органов, которые больше всего работают и, следовательно, наилегче подвергаются опасностям, - т. е. в области головного мозга и нервной системы вообще» [233. С. 21]. Аналогичного рода подход реализовался и в отношении тех видов труда, в которых преобладали физические усилия, нагрузки.
Сколько-нибудь серьезная озабоченность вопросами охраны здоровья людей, занятых профессиональным трудом, «неизбежно приводит к вопросам такого рода: «Что есть нормальный трудовой процесс?», «Каковы признаки, критерии нормального трудового процесса (т. е. безопасного и, быть может, благотворного для человека)?», «Как связаны состояния работающего человека и материальная обстановка, средства труда?»
Критерий нормы в организациии профессионального труда понимался Ф. Ф. Эрисманом следующим образом: «Если по прекращении работы и после некоторого времени покоя, работавшие органы вполне возвращаются к прежнему своему состоянию, то, значит, труд им по силам, не оказывает вредного влияния и может быть продолжаем, в известных пределах, до наступления физической старости» [233. С. 1].
Оценка степени неблагополучия условий труда конкретной категории работников осуществлялась им по показателям двух видов: во-первых, по состоянию человека и его функций после произведенной ежедневной работы и по требуемому отдыху (в соответствии с приведенным выше высказыванием), также по степени накапливания в течение более или менее длительных периодов жизни негативных изменений в организме вследствие систематического недостаточного отдыха после работы (об этом можно судить по тому, какой отдых требуется для возврата к оптимальному состоянию в этих случаях); во-вторых, оценка степени неблагополучия условий труда определенной разновидности работников осуществлялась по показателям заболеваемости и смертности (или средней продолжительности жизни). Показатель смертности для Ф. Ф. Эрисмана служит интегральной оценкой степени вредности профессиональных обстоятельств и связанных с ними условий всего образа жизни человека.
Кстати говоря, очень существенная для профессиоведения (и далее для теории и практики профориентации и профконсультации) идея об органичной связи профессиональной деятельности и образа жизни человека («ходячие» ныне формулы: «профессия - это образ жизни», «выбор профессии - выбор образа жизни» и т. п.) выражена Ф. Ф. Эрисманом со всей ясностью и определенностью: «...родом занятий человека определяется его положение в обществе и вообще вся жизненная обстановка его: от характера труда человека почти всегда и повсюду зависят размеры и обеспечение его доходов, количество материальных средств, которыми он располагает, а следовательно, и способ его питания, качество его жилища и одежды, характер его чувств и стремлений, его горе и радости, одним словом, вся его физическая, умственная и нравственная жизнь» [233. С. 2].
Возвращаясь к существовавшему в рассматриваемый исторический период пониманию взаимосвязанных вопросов об утомлении, работоспособности (как факторах, в частности, аварийности или безаварийной работы), с одной стороны, и представлениях о нормальности трудового процесса, с другой, необходимо отметить следующее. Хотя логически - «по происхождению» - эта тематика является профессиоведческой - она относится к сущности и особенностям труда в разных его профессиональных проявлениях, - она все же настолько разработана (ей посвящена обширная и значительная литература в рассматриваемый период истории России), что как бы «отпочковалась» от комплекса едва возникших общепрофессиоведческих идей, соображений и быстро превратилась в «самодостаточную» отрасль знания. Вот почему соответствующим вопросам мы посвящаем в дальнейшем параграф 32.
Наряду с изучением массовых, рабочих профессий промышленности немалое внимание уделялось изучению труда персонала железных дорог, летчиков (развивающаяся авиация, как и железнодорожное дело, заставляли общество часто содрогаться от аварий, катастроф). Вопросы истории психологического изучения труда (воздухоплавателей» с большой полнотой представлены в книге «К истории отечественной авиационной психологии. Документы и материалы» / Под ред. К. К. Платонова (М., 1981). Здесь мы обратим внимание на то, что в связи с развитием железнодорожного дела в России рассматриваемого периода, уже начиная с 70 годов были сильно продвинуты вопросы анализа, в частности, психологического - труда администратора или, выражаясь современным языком, вопросы психологии управленческого труда, Это связано прежде всего с именами Д. И. Журавского и затем И. И. Рихтера. Соответствующим вопросам посвящен отдельный параграф (§ 31).

Задание к § 29

Ниже приведено описание некоторых сторон профессиональной деятельности семейной артели, работающей на стане для ткания рогож (по Е. М.. Дементьеву - в сокращении. См.: Е. М. Дементьев. Фабрика, что она дает населению и что она у него берет. М., 1893). Это описание дает представление об одном из видов профессиографической информации, которая могла производиться в рассматриваемый исторический период. Как вы полагаете, каким методом получена данная информация? Какой метод применили бы вы?
- Артель называлась «станом». Рабочие, как правило, были из одной местности, были знакомы между собой, часто приезжала на заработки (на фабрику) целая семья. Каждый из 4-х членов артели имел свои определенные обязанности и кличку: «стоячий», «заводняжка», «ченоваха» и «зарогожник». Счет времени за неимением часов определялся по количеству сотканных рогож. Обычный порядок при изготовлении одного из видов рогож, так называемой «пластовки», состоял в следующем: «С 4-х часов утра работает стан и делает к 8 часам - «первую упряжку» - 7 рогож, после чего все завтракают, не прекращая, однако, работы, на ходу. С 8 часов ложится отдыхать «стоячий», причем его место заступает «зарогожник», а место последнего «заводняжка», проспав 5 рогож, т. е. 2 1/2-3 часа, он вновь принимается за работу с заводняжкой, отдыхать же ложится зарогожник, также на 5 рогож (2 1/2-3 часа). К 2 часам дня, во вторую упряжку делают следующие 10 рогож, а затем все садятся обедать (0,5 часа). Только накормив стан, ложится отдыхать также на 5 рогож ченоваха (жена главы стана), а за ней на такое же количество времени в 17 час - заводняжка. С 8 часов вечера все четверо работают вместе и делают к 2 часам ночи еще 10 рогож. Всего с обеда до ужина, «в третью упряжку» делается 20 рогож: В 3-м часу ночи стаи ужинает и в 2 часа 30 мин. ночи все ложатся спать» [60. С. 83].

§ 30. Система профессиональной классификации С. М. Богословского

Некоторые вводные положения, относящиеся к обсуждаемому вопросу, изложены в предшествующем параграфе. С. М. Богословский не случайно назвал свой труд «Система профессиональной классификации» [25]. Действительно, речь шла не об одной, а о семи взаимосвязанных классификациях - семи ярусах системы, построенных по разным классифицирующим признакам.
По замыслу автора, его книга (ссылка на нее дана в предшествующем параграфе) могла использоваться как справочное пособие, полезное при решении самых разнообразных практических и научно-исследовательских задач и предназначалась не только для санитарного врача, но и для экономиста и представителей других специальностей.
В первом из семи ярусов «Системы» в самом общем виде соотносятся представители населения и их профессиональные занятия. Интересно здесь прежде всего то, что занятия, профессии, даже отрасли хозяйства видятся автором не как самостоятельные сущности, в которые должно «вливаться» или «вытекать» («текучесть» кадров) население (именно такое бессубъектное виденье этих понятий господствует в современной литературе), а именно как виды занятого чем-то населения. Так, первый ярус обсуждаемой «Системы» - № 1 - называется «Классификация населения». Все население делится на два массива: А - население профессиональное и Б - население непрофессиональное. В том и другом массивах выделяются варианты пассивного (косвенного) отношения к профессиональным занятиям и активного (имеется в виду население, непосредственно занятое профессиональным трудом). Этот массив населения делится на отделы, составляющие достаточно крупные области общественного разделения труда. Многие из этих отделов современный читатель назвал бы отраслями народного хозяйства (так, у С. М. Богословского: «А. Добывающая промышленность; Б. Обрабатывающая промышленность; В. Транспорт; Г. Торговля; Д. Органы общественной организации (церковь, общее и местное самоуправление); Е. Обеспечение безопасности (охрана общественной безопасности и порядка); Ж. Свободные профессии (наука, литература и др. виды искусства, педагогика); 3. Личные услуги...» [77. С. 11]. Но в том то и дело, что для С. М. Богословского это не внешние по отношению к человеку структуры, а именно живые люди с их занятиями и образом жизни. Не случайно далее следует пункт: «... И. Нищие, воры, шарлатанство» (Там же). Поскольку существуют такие живые люди, они не могут не быть учтены в классификации «отрасли». Второй ярус «Системы» - № 2 - называется «классификация производств, промыслов и непромысловой деятельности». Здесь каждый из ранее (в классификации № 1) выделенных отделов делится на классы по признаку типа обрабатываемого человеком материала. Классы детализируются на подклассы. При этом указаны некоторые количественные признаки, например, «число производств». Так, отдел «Б. Обрабатывающая промышленность» имеет, скажем, класс «III. Обработка волокнистых веществ», который включает несколько подклассов. В числе их, например, «10. Изготовление нитей и тканей и отделка их. Число групп 8, число производств 117» и т. д. В ярусе № 3 («Номенклатура производств, промыслов и непромысловой деятельности») дается уже перечисление известных к тому времени видов производства, промыслов, упорядоченных в свою очередь по 39 классам, 70 подклассам, 196 группам. Здесь охвачено 703 вида производства и промыслов (для сравнения: классификация Бертильона, распространенная в Европе с 1895 г. включала 194 вида производств и промыслов). «Номенклатура» у С. М. Богословского это, увы, не просто «список названий», но список, включенный в определенную конструкцию. Приведем для примера краткий фрагмент «Номенклатуры»:

Отдел Б. Обрабатывающая промышленность
Класс III. Обработка волокнистых веществ

Подклассы
Группы
Производства, промыслы и непромысловые профессиональные деятельности
10. Изготовление нитей и тканей и отделка их
17. Обработка хлопка
1.Хлопко-бойное, хлопко-очистительное
2. Хлопко-прессовальное
3. Хлопко-сортировочное... (И так далее - у С. М. Богословского здесь указано 20 видов производств)

Ярус № 4 представляет собой группировку «детальных» или «видовых» профессий, объединенных по признаку условий, диктуемых производственным процессом. И это опять-таки не «список», но серия определенного рода описаний процесса труда, допускающих, в частности, и психологическую интерпретацию. Приведем для иллюстрации один фрагмент, сопряженный с ранее приводившимися примерами:

Отдел Б. Обрабатывающая промышленность
Класс III. Обработка волокнистых веществ
Подкласс 10. Изготовление нитей и тканей и отделка их
Группа 17. Обработка хлопка
Производство. Хлопкобойное, хлопкоочистительное

Когда семенные коробки хлопка растрескиваются, из них собирают хлопок, не захватывая самих коробок; собранный хлопок поступает в хлопкоочистительную машину, посредством которой волокна хлопка отделяются от семян. По очистке от семян хлопок прессуется под очень большим давлением в тюки призматической формы.
При собирании хлопка - работа на открытом воздухе, влияние погоды, зной, пыль смешанная, содержащая хлопок, мускульное напряжение при таскании тяжести, положение на ногах, соприкосновение с хлопком.
При чистке - смешанная пыль, землистая, грубая, хлопковая (волокна и др. части растений), соприкосновение с хлопком, опасность повреждения на машинах, сухой воздух, положение на ногах.

Профессии:
арканщик
джинщик
машинист
смазчик
рабочий по уборке семян
прессовщик
пилоточильщик

В ярусе № 5 приведен алфавитный список детальных профессий с указанием их основных признаков, например:

№№ п/п
Профессии
Санитарные признаки их



38
Браковщик пряжи
Замкнутое помещение, шерстяная пыль, напряжение зрения, стоячее положение, напряжение внимания



564
Гравер (ситце-набивное производство)
Замкнутое помещение, сидячее, согнутое положение, напряжение зрения, напряжение внимания, пары окислов азота при вытравливании рисунка азотной кислотой, соприкосновение с холодным металлом, раздражение кожи правой ладони давлением и трением инструмента, металлическая пыль, при гравировании на сплаве из висмута, свинца и сурьмы - соприкосновение со свинцом, пыль, содержащая свинец; напряжение пальцев рук и мелкие движения ими.

Нетрудно заметить, что автор видит и гностические и исполнительные компоненты труда, составляющие предмет интереса психолога-профессиоведа.
По замыслу С. М. Богословского, необходим полный перечень профессий с полной санитарной (как мы понимаем, термин «санитарный» мыслится автором широко) характеристикой каждой из них. Но такой труд был не по силам одному человеку. С. И. Богословский, опираясь на данные личного опыта и литературные источники, составил список из 5284 профессий, который можно было использовать в случаях необходимости для объединения разных детальных профессий по одному признаку профессиональной вредности или по комплексу таких признаков. Здесь учитывалось то обстоятельство, что одни и те же профессионально-вредные факторы могут встречаться в самых разных видах производства. Таким образом, нетрудно увидеть, что С. М. Богословский мыслил свой труд и как классификацию, и как информационно-поисковую систему (этого термина тогда еще не было), и как средство для оперативной выборки и перегруппировки данных - своего рода «бумажный компьютер» (пользуясь современными словами).
Алфавитный словарь профессий (ярус № 5 «Системы» С. М. Богословского) представляет чрезвычайный интерес для современной психологии труда, так как здесь приводятся характеристики не только физико-химических условий труда (среды), но трудовой нагрузки в рабочих профессиях, характеризуются рабочая поза, степень напряжения внимания, особенности моторики. Собранный здесь эмпирический материал представляет уникальный интерес для профессиоведения в плане изучения эволюции профессий (исторического профессиоведения, которого практически еще нет). По сути дела, описание «санитарных» (в интерпретации этого термина автором) признаков профессии отражает краткую характеристику физиологических и психологических функции человека на каждом данном трудовом посту. При этом читатель труда С. М. Богословского имеет возможность соотнести эту характеристику с так называемым «объективным» или предметным содержанием труда - его технологией, гигиенической обстановкой, найдя соответствующие данной (рассматриваемой сейчас) профессии разделы в ярусах № 3 и 4 «Системы», где характеризуются собственно производственные признаки труда.
Следует отметить тщательность разработки С. М. Богословским алфавитного перечня профессий. Например, одних только разновидностей профессии маляра названо более 20. При этом учтены детальные различия малярного дела в зависимости от видов производства, в котором маляр работает: машиностроение, производство художественной бронзы, производство линолеума, котельное производство; выделены маляр-живописец (производство вывесок), маляр в стекольном деле, маляр-рядский (иконостасное дело) и др.
Ярус № 6 «Системы» - «Группировка профессий по санитарным признакам» дана С. М. Богословским как проект, но не как законченный труд.
Обратимся сначала к примеру, показывающему специфику этого яруса (и сопряженному с одним из примеров, приводившихся ранее):

……………………
Работы в замкнутом помещении:
Напряжение пальцев рук и кистей и мелкие, однообразные движения ими.
Профессии: аграмантщица (аграмантное производство) алмазник (обработка драгоценных камней) бандажист (изготовление медицинского инструмента)
……………………
и т. д.

Учитывая, что в разных профессиях, относящихся к совершенно разным отраслям хозяйства, могут быть общими не только единичные признаки, по и их определенные сочетания, С. М. Богословский предлагает объединять профессии в «Комбинационные группировки». Это очень важно и для практического работника, поскольку ускоряет и облегчает ориентировку в необозримом массиве объектов рассмотрения, каждый из которых в свою очередь сложен, и для научного анализа мира профессий.
Наконец, последний ярус, № 7, «Системы» - классификация самих «санитарных» признаков профессиональной деятельности. Она представляет собой компактное упорядоченное изложение всех факторов труда, которые могут оказывать вредное действие на здоровье работника. Эта классификация признаков отражает технический уровень производства своего времени и достигнутый уровень знаний о труде и трудящемся.
Оценивая «Систему профессиональной классификации» С. М. Богословского в целом с точки зрения ее значения для истории отечественной психологии, психофизиологии труда и смежных наук, можно отметить следующее.
Эта работа является весомым вкладом в область профессиоведения, в систему научных знаний о мире профессий, которая полезна и необходима для большого круга наук, изучающих сферу труда, человека в труде, в частности, для психологии труда. Поучительна четкость, точность формулирования исходных посылок, основных понятий, которыми руководствуется и оперирует автор, например, таких, как «профессия», «занятие», «детальная профессия». Какую бы из современных работ мы ни взяли, и по сей день не так уж много - по существу - прибавлено к следующему определению С. М. Богословского (а, возможно, что-то и упущено):
«Профессия - есть деятельность, и деятельность такая, посредством которой данное лицо участвует в жизни общества и которая служит ему главным источником материальных средств к существованию» [25. С. 6]. При этом С. М. Богословский, говоря о путях выяснения профессии данного лица, замечает дополнительно, что исследователь должен убедиться, что .названная профессиональная деятельность «...признается за профессию личным самосознанием данного лица» [Там же. С. 7]. Можно подумать, что он сторонник деятельностного подхода в психологии наших дней. В отличие от «профессии» «занятие» рассматривается также в качестве деятельности для дохода, но являющейся не главным, а добавочным его источником. Кроме того, она не имеет признака специальности, то есть человек не владеет ею в совершенстве, она может быть и не единственной(в отличие от профессии) для данного человека, и сам человек признает ее не профессией, а занятием. Ценно, что С. М. Богословскому чуждо бессубъектное понимание деятельности, профессии, занятия - рассмотрение их вне сознания (самосознания) самого деятеля. Ни Ф. Ф. Эрисману, ни С. М. Богословскому не нужно было додумываться до идеи единства сознания и деятельности - это единство понималось как нечто само собой разумеющееся. Его еще никто не успел существенно расколоть.
Принципиальное значение для профессиоведения имеет представление С. М. Богословского о процессе образования «детальных», «видовых» профессий из «родовых», т. е., по сути дела, идея исторического, генетического подхода в пони мании мира профессий. Процесс образования профессий рассматривается во всей его сложности «... как реальное объективное выражение процесса разделения труда». Имеется в виду, что этот процесс происходит с разной скоростью в разных областях общественного труда, «движения его колебательные, так как образование детальных профессий не является продуктом действия одного какого-либо фактора, а целого ряда их, и притом действующих в одном направлении» [25. С. 7-8]. Речь идет и о разнонаправленных тенденциях дифференциации и интеграции профессий [Там же. С. 8]. С. М. Богословский отмечает отставание языка, названий видов профессионального труда от «неудержимого потока образования детальных профессий, усложнения жизни человеческого общества» [Там же. С. 9], что существенно затрудняет создание профессиональной классификации.
Не лишне в связи с этим заметить, что в 1931 г. С. Г. Геллерштейн [50] имел повод критиковать современные ому работы в области индустриальной психотехники - зарубежные и советские - за то, что профессии рассматривались как стабильные, «застывшие» образования (а соответственно этому пониманию строили в то время практику профессиональной консультации и ориентации молодежи, профессионального отбора). Необходимость отказа от механического, неисторического представления о мире профессий рассматривалась С. Г. Геллерштейном как одна из главных задач советской психологии профессий.
В работе С. М. Богословского получили развитие идеи Ф. Ф. Эрисмана и других прогрессивных деятелей отечественной «общественной медицины» о том, что функциональное строение и процесс осуществления трудовой деятельности обусловлены предметным ее содержанием, материальной обстановкой труда, техническими его средствами, технологией. На этой концептуальной основе и строится «санитарная» (а по сути очень комплексная) характеристика профессии. Этим пониманием и объясняется тщательное описание объектных составляющих труда (при полном уважении и к субъектным составляющим - вплоть до самосознания, как мы видели), использование соответствующих признаков в роли оснований для ряда профессиональных классификаций. Принцип обусловленности психических функций и процессов работника предметом, целью, орудиями, процессом и условиями труда применял Н. К. Гусев [58] в 30-е гг. XX в. в качестве основания классификации профессий для задач профессиональной ориентации и консультации, а в начале 70-х гг. - Е. А. Климов [86].
Возвращаясь к работе С. М. Богословского, следует отметить, что широта охвата вещественных и процессуальных факторов труда, которые предположительно могут оказать воздействие на состояние работника (скажем, могут быть причиной утомления, а при длительном влиянии - причиной предпатологических изменений в организме работающего человека), позволяет видеть в классификации «санитарных» признаков прототип схем психофизиологического анализа трудовой деятельности в публикациях 20-30-х гг. XX в., а также эргономического анализа деятельности –70-80-х гг.

Задание к § 30

Ниже процитирована группировка С. М. Богословским «санитарных» признаков профессиональной деятельности [25. С. 727-734]. Выделите пункты, которые вы полагаете устаревшими, не имеющими значения в контексте современной науки (эргономики, психофизиологии, психологии труда) и практики:
«А. I. Вредности, связанные с окружающей атмосферой. 1.1. Температура воздуха. 1.2. Влажность воздуха. 1.3. Чистота воздуха (пыль, пары, испарения, газы).
А.II. Вредности, связанные с обрабатываемым материалом: 11.1. Соприкосновение с веществами. 11.2. Загрязнение. 11.3. Промокание.
А. III. Вредности, связанные с самим процессом труда и орудиями, употребляемыми при работе;
III. 1.1. Положение вынужденное стоячее: 1) стоячее положение (т.е. «положение стоя» - Е. К., О. Н.); 2) положение на ногах с небольшой ходьбой; 3) согнутое вперед.
III. 1.2. Положение, сидячее: 1) сидячее свободное; 2) согнутое, наклоненное вперед; 3) согнутое, со сдавливанием груди и проч.; 4) прочее.
III. 1.3. Переменное положение: 1) на ногах с небольшой ходьбой; 2) сидячее и стоячее.
III. 1.4. Положение неправильно согнутое: 1) на коленях; 2) лежачее;
3) прочее.
III. 2. Напряжение при работе:
111. 2.1. Напряжение мускульной системы: 1) по преимуществу плечевого пояса; 2) рук и ног; 3) пальцев, рук и кистей; 4) мелкие, однообразные движения пальцами рук и кистями; 5) преимущественно тазового пояса;
6) всего туловища; 7) всего тела от таскания и возки тяжестей; 8) усиленная ходьба; 9) прочее.
III. 2.2. Напряжение других систем и органов: 1) напряжение дыхательных органов; 2) органов зрения (ослепляющий свет); 3) органов слуха (стук и шум); 4) обоняния; 5) вкуса; 6) осязания; 7) напряжение всей нервной системы; 8) раздражение кожи трением; 9) прочее.
III. 2.3. Напряжение внимания.
111.3. Вредное распределение времени работы: 1) ночная работа; 2) чрезмерно долгая работа; 3) неурегулированное время работы.
III. 4. Опасность повреждений: 1) от орудий производства и инструментов; 2) от животных; 3) от прочих причин.
Б. Профессиональные вредности, связанные с работой на открытом воздухе.
В. Профессиональные вредности, связанные с работами в замкнутом помещении и на открытом воздухе (к тем же рубрикам, что и в разделе «А», добавляется: влияние погоды; постоянная езда; опасность отморожения).
Г. Профессиональные вредности, связанные с работами в подземных галереях и под водой (здесь добавляется: отсутствие солнечного света, повышение атмосферного давления, быстрый переход от повышенного давления к нормальному)».

§ 31. Вопросы психологии отрасли хозяйства как психологии сообщества. Д. И. Журавский, И. И. Рихтер

В России, также как и в странах Западной Европы, к концу XIX в. развитие капиталистического хозяйства поставило на очередь дня вопросы совершенствования управления производством. Особенно остро эти вопросы стояли перед организаторами железнодорожного дела, так как управление транспортом требовало достаточно высокой культуры, продуманных форм взаимодействия разных служб. Не случайно именно в среде железнодорожных инженеров, администраторов раньше, чем в других отраслях производства, делались попытки систематизировать опыт управления персоналом. Одна из первых таких попыток принадлежит видному отечественному деятелю в области железнодорожного строительства - Дмитрию Ивановичу Журавскому, который еще в 1874 г. выступил в Русском Техническом Обществе с докладом «Техника и администрация» [66]. В 1875 г. тема обсуждения была им продолжена в статье «Заметки, касающиеся управления технико-промышленным предприятием» [67?. На основании разного характера профессиональных задач и соответственных требований, которые предъявляются к их исполнителю, Журавский делает вывод о том, что не каждый человек в равной мере обладает качествами, необходимыми в этих двух сферах деятельности, и потому «...отличный техник может быть дурным администратором...» [66. С. 162]. Он подробно останавливается на выяснении свойств личности, влияющих на успех деятельности техника и администратора, т. е., по сути дела, проводит сравнительный психологический анализ этих видов труда, или, если воспользоваться терминами хозяйственной психологии начала XX в., составляет сравнительные «психограммы» типичных представителей этих видов труда *.

*Термин «психограмма», по свидетельству В. Штерна, был введен в психологию лишь в начале XX века [239. С. 327].

Вторая его работа [67] посвящена сущности умения руководить. Речь идет о том, что административной деятельности нужно и можно специально обучать. Журавский формулирует систему правил - принципов, которыми следует, по его мнению, руководствоваться, чтобы стать хорошим администратором или, как он выражается, «... чтобы осуществить идею хорошего администратора» [67. С. 201]. Деятельность администратора он разбивает на три главных направления (административное, хозяйственное и контрольное) и для каждого из них описывает необходимые функции и критерии их эффективного выполнения, тем самым указывая образец нормативной управленческой деятельности применительно к высшему уровню руководства.
Как это видно из приведенного выше материала, управленческая деятельность в изложении Журавского вся пронизана задачами, решение которых требует обоснованного учета психологических моментов - способностей людей, их развития, профессиональной подготовки, учета мотивов труда при выборе способов воздействия на служащих, управления их поведением, контроля и самоконтроля деятельности.
Работы Д. И. Журавского, таким образом, впервые в отечественной печати поставили в качестве особой проблемы вопросы организации и управления крупным предприятием.
Следует признать, что в интересующий нас исторический период вопросы учета человеческого фактора и совершенствования орудий труда, его условий и организации рассматривались теми или иными авторами в большинстве случаев как частные практические задачи, в решении которых знания о человеке, особенностях его функционирования в труде, о его качествах, а также знания о «междучеловеческих отношениях» использовались как результат систематизации собственного жизненного, производственного опыта авторов, опыта экспертов. Однако развитие практики железнодорожного дела привело к противоречиям и проблемам, для разрешения которых «здравого смысла» отдельных талантливых специалистов было уже недостаточно. Вместо более или менее «стихийно» сложившегося опыта отдельных специалистов требовалась научно обоснованная и научно упорядоченная система знаний о работающих людях. В этой связи заслуживают особого внимания работы И. И. Рихтера, в частности, серия его очерков, опубликованных в 1895 г. под общим названием «Железнодорожная психология. Материалы к стратегии и тактике железных дорог» (ж. «Железнодорожное дело», 1895. №№ 25-32, 35, 41-48). По сути дела, здесь предлагается вариант повой технической, как полагал сам И. И. Рихтер, дисциплины, дополнявшей существовавшую «технику безопасности железнодорожного движения», и намечена содержательная программа новой области прикладной психологии, призванной обслуживать эту техническую дисциплину.
На основании отечественных статистических данных, а также данных статистики европейских железных дорог и США И. И. Рихтер сделал вывод о «постепенном ослаблении вредных влияний причин материальных при сравнительном постоянстве причин духовного свойства» и объяснил это «постепенным улучшением состава вещественных аппаратов дороги, при значительной неустойчивости и качественной неудовлетворительности личных орудий...» [159. С. 225]. Поскольку автор рассматривает железнодорожную корпорацию как некую целостность, то при последовательной интерпретации термина «орудия» термином «личные орудия» обозначаются люди, включенные в корпорацию и исполняющие определенные функции.
Следствием подмеченного И. И. Рихтером обстоятельства является, по его мнению, необходимость периодического обновления правил организации эксплуатационной службы дороги и построения новых правил, научно устанавливающих нормальную «соразмерность средств и операций», учитывающих возможности «личных орудий» - персонала дороги.
Железнодорожная психология, как техническая дисциплина, и должна была выяснить, от чего зависит надежная работа персонала, что служит причиной нарушений нормального функционирования служащих и, далее, как устранить эти причины, какие меры могут противодействовать отрицательным влияниям на поведение служащих.
Конкретные задачи железнодорожной психологии соответствовали традиционной для инженера-практика постановке вопроса - поиску способов создания проекта более безопасного железнодорожного движения при заданной интенсивности и объеме грузооборота. Они включали в себя вопросы по управлению персоналом; принципы составления инструкций и инструктирования, принципы создания железнодорожной сигнализации, учитывающие ограниченные возможности восприятия и внимания человека, а также психофизиологические особенности зрения, слуха; составление правил сигнализации с учетом трудности перестройки смысловых связей между сигналом и его значением; распределение периодов труда и отдыха служащих с целью предотвращения выполнения ими трудовых обязанностей в переутомленном состоянии. И. И. Рихтер обратился именно к психологической науке, ибо объектом практических задач новой технической дисциплины оказалось управление процессами и результатами человеческого труда. В модели работающего человека, использованной Рихтером, психологические образования (настроение, чувства, состояния человека, его опыт, знания, навыки, индивидуальные особенности) являлись факторами, определяющими качество выполнения трудовых обязанностей. Другим основанием внимания автора к психологии служили успехи самой психологической науки, заявившей о себе к середине 80-х гг. XIX в. как о самостоятельной научной области.
Говоря о научно-психологических предпосылках своих исканий, Рихтер указывал на непродуктивность в исследовании психики человека в связи с задачами совершенствования железнодорожного дела подхода идеалистического (психологии В. Вундта) и предлагал психологам изучать зависимость психических процессов и переживаний человека от обстоятельств его труда, профессионального окружения.
Для идеалистической психологии вопрос о «влиянии внешней обстановки на психический строй служащих» был изначально лишен смысла. Для Рихтера он выступает в качестве бесспорного положения, которое может быть эмпирически доказано: «факт безусловной связи, существующей между организацией вещественных и личных аппаратов движения, может быть установлен двояким путем: во-первых, путем изучения коллективной и индивидуальной психологии железнодорожных служащих в зависимости от рода обслуживаемых ими аппаратов, функций последних и окружающей среды; во-вторых, сравнением психологии железнодорожных служащих за более или менее продолжительный период времени в связи с изменением организации вещественных аппаратов и их функций» [159. С. 444].
Несомненность закономерной связи между психикой человека и внешними материальными условиями его труда .вынуждают Рихтера поставить перед железнодорожной психологией задачу изучать именно эти связи, а не «параллельно и независимо протекающие физические и психические процессы» (традиционный предмет анализа вундтовской психологии), т. е. побуждает встать на путь материализма. Таким образом, новая область прикладной психологии, намеченная Рихтером, имела в виду не приложение к практике железнодорожного дела понятий и познавательных средств идеалистической психологии, она предполагала разработку новой материалистической причинной психологии.
Работы Рихтера можно рассматривать как оригинальный вариант систематизации знаний о научных основах организации труда и управления производством, разрабатывающийся независимо от первых публикаций Ф. У. Тейлора [240; 241] - признанного классика «научного управления», а также работ Г. Мюнстерберга [119; 120], которые принято рассматривать в качестве первого опыта систематического изложения задач и научно-методических основ хозяйственной психологии.
Для истории отечественной психологии труда рихтеровская «железнодорожная психология» интересна, как пример построения одной из первых программ психологической дисциплины, проблематика которой определялась не столько «приложением» к практике готовых знаний, накопленных академической наукой - психологией, сколько требованиями самой хозяйственной жизни.
В этой связи представляют интерес методологические установки «железнодорожной психологии» Рихтера, имеющие программный характер, то есть те потенциальные возможности развития, которые содержатся в ней, пусть часто и в неявной форме. Следующие положения, на наш взгляд, являются центральными:
1) как часть железнодорожной техники, железнодорожная психология призвана обеспечивать научное обоснование всех мероприятии, касающихся проектирования и организации труда служащих;
2) как психологическая дисциплина, обслуживающая практику железнодорожного дела, она должна проводить специальные научные исследования, отвечающие следующим принципам: а) наличие особого предмета, определяемого практикой организации труда, а именно - закономерные связи между душевными процессами, явлениями и «ремеслом»; б) стремление к материалистическому представлению о природе психических явлений; в) опора на данные физиологии, учение о функциях нервной системы, мозга; г) рассмотрение состояния нервной системы и психики человека в качестве определяющего фактора его поведения (и, в частности, трудового поведения); д) распространение принципа причинности на изучение человека как целостного образования с учетом всей сложности его психической организации, проявляющейся в труде; е) использование методов, позволяющих осуществлять изучение психических явлений в связи с условиями и процессами труда; ж) рассмотрение самих «ремесел», видов труда в их эволюции, обусловленной развитием техники железнодорожного дела.
В рассматриваемом контексте значительный интерес представляет работа И. И. Рихтера «Личный состав русских железных дорог. Патология, прогностика и терапия» (Спб., 1900). Здесь автор рассматривает мероприятия по управлению персоналом дорог как административные задачи.
В соответствии с гигиеническими принципами Рихтер выделяет показатели нормального функционирования работы всего персонала дороги, как целостного организма, показатели отклонения от нормы, меры устранения этих отклонений и профилактики. Главный признак патологии, с точки зрения Рихтера, - большой процент «ежегодной убыли служащих и крайне сокращенный период служебной их деятельности» [161. С. ЗЗЗ].
В «прогностике» Рихтер пытается выявить причины «неустойчивости железнодорожной корпорации». К ним он относит прежде всего отсутствие требований, определяющих квалификацию специалиста при приеме его на службу и смене должности; малую привлекательность службы, обусловленную моральными и материальными причинами; отсутствие перспектив профессионального продвижения и достаточного учета опыта, заслуг и т. п. при повышении по службе.
В «терапии» излагаются меры устранения и профилактики факторов, снижающих «жизнеспособность железнодорожной корпорации».
В завершении книги Рихтер разбирает проект дисциплинарного устава железнодорожных служащих Юго-Западных железных дорог. Он считает этот проект воплотившем в себе итоги поиска улучшений организации железнодорожного дела, ценит его направленность на повышение престижности железнодорожной службы, повышение устойчивости кадрового состава.
Таким образом, Рихтер начал с анализа факторов надежности труда отдельных работников, попытался их синтезировать, а затем знания об этой «единице» - работающем человеке - включил в более широкую концепцию, рассматривающую сферу деятельности всех служащих дороги как проявление целостной системы «организма».
В научно-психологических журналах рассматриваемого периода не обнаружено обсуждения проблем управления людьми на производстве.
Итак, в России 80-90-х гг. XIX в., как и в других капиталистических странах Европы, США, сложилась потребность в научном обосновании способов организации труда и производства. Эта потребность была затем в значительной мере активизирована популяризацией идей Ф. У. Тейлора в России начала XX века [7 и др.] Вместе с тем задолго до появления и рекламирования работ Ф. У. Тейлора (1903, 1911 и др.), еще в 70-90-х гг. XIX в. многие элементы «научного управления» уже существовали в практике хозяйственной жизни России и были отражены в соответствующих публикациях. И поэтому истоки проблемы «человеческих факторов труда» следует связывать не столько с именем Ф. У. Тейлора, сколько с условиями и потребностями развития капиталистического производства, требованиями общественной регламентации труда и управления производством в целом, с тенденциями планирования труда и производства в рамках отдельного предприятия и целой отрасли.
Содержание рассмотренных выше публикаций указывает па то, что в России конца XIX - начала XX в. происходил процесс формирования системы практических задач и связанной с их решением области знаний, имеющих аналоги с проблематикой современной психологии труда, психологии управления, индустриальной социальной психологии, организационной психологии.

Задание к § 31

Сопоставьте приводимые ниже отрывки и постарайтесь выделить некоторую общую для них историко-психологическую идею.
1. «Вопросы психологического изучения труда интересовали ученых давно. В нашей отечественной науке одним из первых ученых, исследовавших роль личною фактора в труде, был физиолог И. М. Сеченов. В своих статьях «Участие нервной системы в рабочих движениях человека» (1900) и «Опыт рабочих движений человека» (1901) он дал физиологические предпосылки для психологического изучения трудовых действии, а в статье «К вопросу о влиянии раздражения чувствующих нервов на мышечную систему» (1903-1904) поставил вопрос о роли активного отдыха в производительном труде» [102. С. 10].
2. «Развернувшееся социалистическое строительство в СССР... предъявляло исключительные требования ко всякому его активному участнику как личности с присущим ей строем потребностей, навыков, умении и способностей. Это явилось важнейшим фактором развития одной из главных отраслей психологической науки - психологии труда. В рассматриваемый период проблематика психологии и психофизиологии труда входила в компетенцию психотехники, особой ветви психологической науки...
Психотехника, как разновидность прикладной психологии, возникла в начале XX в. на Западе и получила теоретическое оформление в работах В. Штерна, Мюнстерберга, Гизе и других психологов-эксперименталистов. Объединение не связанных между собой до этого исканий в сфере прикладной психологии в систему психотехнических знаний произошло, вне всяких сомнений, в связи с движением в области научной организации труда (НОТ), зародившемся впервые в США (тейлоризм) и принимавшем во внимание наряду с объективными факторами трудового процесса и «человеческий фактор» труда» [149. С. 262].
3. «Мы не случайно будем говорить об истории советской психологии труда, так как до. Великой Октябрьской социалистической революции в России психологии труда как специальной отрасли психологической науки не существовало» [89. С. 53].

§ 32. Изучение общих и индивидуальных особенностей работоспособности и утомления

Рассмотрение названной темы мы уже начали в § 28 в связи с упоминанием о работе Ф. Ф. Эрисмана. В петербургском Психоневрологическом институте (основан В. М. Бехтеревым в 1907 г.) под руководством В. М. Бехтерева и А. Ф. Лазурского был выполнен ряд экспериментальных исследований, посвященных проблеме умственной работоспособности, утомления. Тематика их даже и по современным меркам была оригинальной и перспективной.
Так, И. Н. Спиртов экспериментально исследовал влияние музыки и цветных ощущений на мышечную работу [188; 190] и на кровяное давление [189; 191 (см. также 20)?. А. С. Азарьев изучал эффект чередования видов умственной работы [2]. М. А. Минцлова экспериментально установила феномен снижения оригинальности ассоциаций при умственном утомлении [116]; Топалов изучал влияние «сосредоточения» на мышечную работу [198]; А. Л. Щеглов показал дефекты умственной работоспособности, свойственные массе несовершеннолетних преступников [223].
Результаты этих исследований обсуждались в Русском Обществе Нормальной и Патологической Психологии при Военно-Медицинской Академии в Петербурге, публиковались в журнале «Вестник психологии, криминальной антропологии и гипнотизма»,основанном в 1904 г.
Для В. М. Бехтерева эти исследования, по-видимому, имели не только прагматическое значение; он рассматривал труд (его условия, содержание) как существенный социальный фактор развития, жизнедеятельности человека, как условие общественного прогресса [19].
Развернутая программа исследований личности в труде была намечена В. М. Бехтеревым уже после Октябрьской революции в работе Центральной лаборатории труда при Институте по изучению мозга и психической деятельности [21; 227].
Следует отметить работы в области изучения умственного утомления, проводившиеся под руководством А. П. Нечаева сотрудниками психологической лаборатории и слушателями воспитательских курсов при Педагогическом Музее военно-учебных заведений в Петербурге [123; 124; 126 и др.].
Вопросы умственного утомления разрабатывались школьными врачами, педагогами, судя по публикациям в журнале «Русская школа»; с 90-х гг. XIX в. обсуждались на Всероссийских съездах по педагогической психологии и съездах по экспериментальной педагогике.
Таким образом, очевидно, что в России, как и в странах Западной Европы, США во второй половине XIX в., а точнее, в 80-90 гг. формируется общественное движение за научное изучение труда в связи с задачами охраны здоровья трудящихся, задачами поиска способов оптимальной организации труда, в том числе и умственного труда, деятельности учащихся. Общими проблемами, существенно объединявшими целый ряд практических задач, были проблемы утомления и работоспособности человека.
К практически ориентированным исследовательским задачам указанного рода относятся, в частности, следующие: изучение работоспособности и утомления в целях профилактики профессиональных заболеваний и несчастных случаев, в целях рациональной организации труда на основе психофизиологических данных, а также классификации профессий в связи с особенностями влияния факторов труда на состояние организма трудящихся; разработка приемов диагностики, оценки особенностей работоспособности и утомляемости.
Вопрос организации труда и отдыха по времени обсуждался И. М. Сеченовым в его статье «К вопросу о влиянии раздражения чувствующих нервов на мышечную работу человека» [177]. В ней представлены результаты лабораторного эксперимента, в котором И. М. Сеченов сам был испытуемым. Эксперимент моделировал физический труд с помощью ручного эргографа. Исследователь мог сопоставить динамику результатов работы (усилия и временные характеристики движений) с динамикой субъективных ощущений человека в процессе работы. Результаты исследования имели важное значение и для теории отечественной психофизиологии труда, и для практики организации труда.
И. М. Сеченов, как известно, назвал чередование работающих органов принципом «активного отдыха» и дал впервые его физиологическое обоснование. Он показал роль перерывов в работе и важное значение отношения человека к делу, значение интересов.
Вопрос об утомительности однообразных монотонных движений обсуждался в отечественной литературе и до И. М. Сеченова: он был предметом специального анализа в диссертационной работе врача-гигиениста Е. М. Дементьева (1850-1918), итоги которой опубликованы в его книге «Развитие мышечной силы человека в связи с общим его физическим развитием», изданной в 1889 г. Здесь Е. М. Дементьев указывал на отрицательное влияние монотонии и гиподинамии (если использовать современные термины) на физическое развитие и здоровье работников прядильного и ткацкого производства, обслуживающих станки-автоматы [59, С. 185]. Сами термины «монотония», «гиподинамия» он не употреблял, однако можно говорить о постановке им этих проблем.
Исследование И. М. Сеченовым проблемы чередования видов работы, работающих органов, как способа повышения продуктивности труда, было продолжено А. С. Азарьевым [2].
А. С. Азарьев утверждал, что принцип «активного отдыха» для умственного труда не всегда эффективен и в некоторых случаях усиливает утомление и снижает работоспособность человека.
Вопросы рационального обоснования режима труда и отдыха школьников обсуждались также школьными врачами, педагогами и психиатрами. Первая отечественная работа в этом направлении, по нашим данным, принадлежит киевскому профессору психиатрии И. А. Сикорскому, который еще в 1879 г. опубликовал результаты исследования утомления школьников и установил рост ошибок в диктовках к концу учебных занятий [184].
Распорядок дня в учебном заведении экспериментально изучался А. П. Нечаевым применительно к общеобразовательной школе '[124], к профессиональным и техническим училищам [126]; А. В. Владимирским - в отношении к воспитанникам С.-Петербургского училища для глухонемых [36; 37]; Н. А. Бобровниковым - в отношении закрытых учебных заведений [23].
Проблема длительности работы и чередования ее с отдыхом тесно связана с вопросом определения количества работы.
Понятно, что более интенсивный труд должен больше утомлять и требовать более частых перерывов в работе, как отмечал И. М. Сеченов [177].
В условиях, когда максимальная длительность рабочего дня оказалась законодательно ограниченной (и за рубежом, и в России), на первый план выступила проблема определения интенсивности труда, количества работы. Какой «урок» (норму выработки) следовало считать оптимальным? Каков максимально допустимый предел работы, который еще не приведет к переутомлению, травмам и авариям?
Для представителей отечественной профессиональной гигиены, например для Е. М. Дементьева, вопрос «... о количестве работы, степени ее напряженности на фабриках есть краеугольный камень всего вопроса об экономическом, санитарном и нравственном благосостоянии рабочих» [60. С. 97]. Понятие «количество труда» включало для Е. М. Дементьева не только «продолжительность труда во времени, но и всю совокупность условий этой работы, делающих труд в большей или меньшей степени неприятным» [60. С. 58- 59]. Именно количество труда (как и тяжесть, напряженность, неприятность в целом) оказывалось интегральным фактором, отрицательно влияющим на здоровье рабочего. Отсюда вырисовывался физиолого-гигиенический критерий оптимальности количества труда. Е. М. Дементьев формулирует его, вслед за Ф. Ф. Эрисманом, так: «Умеренное количество труда, не истощающее силы организма, с надлежащим отдыхом для восстановления его потерь...» [60. С. 98]. Но Е. М. Дементьев отдавал себе отчет в том, что этот критерий слишком неопределенный, что это «...растяжимая формула, которая допускает множество цифровых решений, смотря по тому, какие величины будут поставлены в уравнение под все знаки, которыми означены гигиенические условия труда» [60. С. 98].
Таким образом, мы находим в профессиональной и школьной гигиене использование терминов «количество работы», ее «напряженность», «приятность», «легкость» и, наоборот, «неприятность», «трудность», но эти термины не несли еще в себе фиксированного научного содержания. Они были ближе к «житейским» терминам, понятиям, чем к научным, и в их использовании вырисовывалась постановка проблемы критериев оценки характера труда по выделенным признакам.
С развитием техники появились новые виды трудовой деятельности, успешность выполнения которых существенным образом зависела от состояния работоспособности человека. Следовало научно изучить своеобразие влияний особых условий деятельности на организм человека, его психофизиологические функции, действия. Такие особые условия труда сложились в авиации. В сборнике документов и материалов «К истории отечественной авиационной психологии» (под ред. К. К. Платонова, М., 1981) можно найти сообщения о работах С. П. Мунта (1899, 1903) - врача, первого отечественного исследователя влияния полета на организм и психику человека, разработавшего основы «гигиены воздухоплавания» [117]. В 1911 году при офицерской воздухоплавательной школе были созданы физиологические лаборатории [84. С. 55]. Свойства работоспособности, утомляемости летчиков оценивались в рамках медицинского освидетельствования поступивших в летные школы [84].
Поскольку Э. Крепелин в течение ряда лет преподавал психиатрию в Юрьевском университете и поскольку его работы были широко известны в России рассматриваемого исторического периода, кратко остановимся на них [91; 92]; они интересны тем, что в них сделана попытка экспериментального изучения «рабочей силы» применительно к умственному труду. В книге «Умственный труд» Э. Крепелин описал серию экспериментов, в которых он изучал рабочую силу испытуемых на модели счетных задач - «беспрерывном сложении однозначных чисел». О «рабочей силе» автор судил по результатам продуктивности выполнения тестового задания, которым испытуемый был занят несколько часов. Поскольку предметом изучения Э. Крепелина являлся конкретный человек, особенности его работоспособности в отличие от других людей (что соответствует его профессиональным установкам - установкам психиатра), то он не учитывал специфику утомления при различных видах труда.
Итак, выделенные экспериментальные факты, по мнению Крепелина, характеризуют «работоспособность» данного человека. «Работоспособность» понималась как некоторая характеристика функциональных возможностей, которая проявляется в разных видах занятий, но судить о ней самой нельзя непосредственно, возможна лишь косвенная оценка, полученная по материалам интерпретации выполнения актов поведения (тестовых заданий).
Предметом анализа являлись факты, доступные внешнему - объективному наблюдению. Экспериментальная модель позволяла, варьируя внешние условия деятельности, быта, судить о состоянии скрытых от непосредственного наблюдения психолога умственных функций, об умственной работоспособности человека. В этом своем качестве, на наш взгляд, работа Э. Крепелина, при всей механистичности его представлений о психике (как сумме функций) и деятельности (как сумме операций), может быть отнесена к работам материалистического направления, характерного для медицины, для естествознания, направления, которое в России названо историками психологии «эмпирическим» [149] и к которому относятся исследования Г. И. Россолимо, И. А. Сикорского, А. П. Нечаева и др.
В педагогике и психологии индивидуальных различий, ориентированных на ее задачи (в школе А. Ф. Лазурского), диагностика типа работоспособности, утомляемости проводилась в связи с учетом свойств личности в обучении. Так, А. Ф. Лазурский в 1904 г. включил оценку «умственной утомляемости» в «Программу исследования личности» [99].
Сложная картина видения сущности явлений утомления и работоспособности наиболее ярко, на наш взгляд, отображена была в докладе А. Л. Щеглова на заседании Русского Общества Нормальной и Патологической Психологии в Петербурге в 1909 г., посвященном изложению программы нового направления прикладной психофизиологии, названного им «эргометрией» [224], о чем мы отчасти говорили в §§26, 27. Центральным вопросом эргометрии должен был стать вопрос о работоспособности человека. Предлагалось изучать человека как «работника», ставить проблему повышения его работоспособности (там же). Человек в труде рассматривается как «живая машина», «двигатель» и в то же время, как отчасти отмечалось, А. Л. Щеглов указывает на своеобразие работоспособности человека, которая составляет предмет изучения не только гигиены, но и педагогики, включает вопросы «воспитания» и «самовоспитания» [224. С. 23].
Проблема повышения работоспособности, как центральная задача эргометрии, на деле разрабатывалась преимущественно лишь в форме изучения и измерения утомления, как биологического явления.
Сложности и противоречия эргометрии А. Л. Щеглова были закономерно связаны с уровнем развития естественнонаучного направления психологии и психофизиологии изучаемого периода.

* * *
Итак, проблема утомления и работоспособности человека имела в дореволюционной России почти 40-летнюю историю (если ее начинать с публикации книги Ф. Ф. Эрисмана в 1877 г. [233]). В этот период сложились основные подходы, обнаружившиеся так или иначе впоследствии, в частности, в советской психотехнике 20-30-х гг.
Выделив четыре признака исследований (предмет исследования; его методы; задачи, ради которых оно предпринимается, и предполагаемый объект воздействия), попытаемся соотнести эти признаки.
Можно выделить восемь основных типов задач, в контексте которых проводились в те годы разработки названной выше проблемы. Соответственно этим типам задач дифференцируются и объекты практического воздействия:
I. Профилактика аварий и несчастных случаев (объект воздействия - человек как работник и его труд, межлюдские отношения).
II. Повышение продуктивности, точности движений при возможно меньшей их утомительности (объект воздействия- движения, деятельность, поведение человека).
III. Определение нормального количества производительной и не приводящей к переутомлению работы (объект воздействия - граничный объем трудовых функций, нагрузок).
IV. Оптимизация режима труда и отдыха, чередования занятий (объект воздействия - функциональные возможности человека).
V. Поиск способов управления состоянием и действиями человека в особых условиях - в бою, в полете (объект воздействия - состояния тревоги, страха, заторможенности и пр.).
VI. Трудовое воспитание в общеобразовательной школе (объект воздействия - трудоспособность в ходе ее формирования и дефекты).
VII. Изучение причин профессиональных заболеваний и их профилактика (объект воздействия - общее состояние здоровья человека).
VIII. Диагностика работоспособности нервно-психических больных и поиск способов их лечения (объект воздействия - психическое и соматическое состояние душевнобольных).
Сообразно указанным выше задачам и объектам воздействия различаются собственно предметы исследования и сопряженные с ними методы, представление о которых (и о характере сопряженности предметов и методов) дает таблица.

Таблица
Соотношение предметов и методов исследования
по проблеме утомления и трудоспособности
(по публикациям конца XIX – начала XX в. в России)

№№ п/п*
Предмет исследования
Методы исследования
Источники (см. список в конце книги)
1
2
3
4
I
Личность, состояния, поведение, действия в зависимости от внешних и внутренних факторов труда
Статистика ошибок, их анализ; систематизация опыта практиков, опросы, анкетирование, объективное наблюдение, беседа
30; 42; 83; 130; 132; 137; 158; 159; 217 и др.
II
Движение работающего как "живой машины", деятельность как сложное поведение
Методы биомеханики, наблюдение анализ травм
42; 85; 138; 140; 175
III
1. Обменные процессы в организме трудящегося (при физической нагрузке)

2. Результаты труда и субъективные ощущения деятеля (при умственной нагрузке)
Метод изучения газообмена, энергетические подходы (непсихологические)
Метод самонаблюдения, анализ продуктов труда
104; 141; 224; 225 и др.


103; 110; 124
IV
1. Утомление в ходе выполнения трудовых действий
2. Работоспособность и утомление человека при выполнении заданий, замещающих физический труд
3. Работоспособность и утомление человека при выполнении заданий, замещающих умственный труд
4. Состояние, динамика физиологических и психофизиологических функций
Анализ результатов труда, самонаблюдение
Ручная эргография, самонаблюдение


Специальные тесты, имитирующие умственную работу

Оценки пульса, дыхания, биохимический анализ крови, метод газообмена, методы экспериментальной психологии, психофизиологии
103; 110; 124

177; 198



2; 3; 15; 36; 91; 184



104; 116; 123; 125; 155; 220
V
Состояние организма, особенности поведения, эмоциональные состояния человека в связи с факторами экстремальности в деятельности
Наблюдение, замеры психофизиологических функций, беседы
117; 221; 222
VI
Индивидуальные особенности умственной работоспособности
Наблюдение за деятельностью, анализ ошибок, самонаблюдение, методы экспериментальной психологии и психофизиологии; тесты имитирующие работу
74; 75; 103; 116; 123; 124; 125; 184; 204; 223; 225
VII
Суточное и длительное влияние труда на психическое и соматическое состояние трудящихся
Клиническое (медицинское) обследование, статистические методы, психофизиологическая интерпретация трудовых действий при гигиеническом изучении профессии, наблюдение, беседа
25; 60; 129 ;130; 131; 233
VIII
Индивидуальные особенности умственной работоспособности, состояние психических и психофизиологических функций, состояние больных в зависимости от отдельных внешних факторов труда
Тесты, имитирующие умственную работу, методы экспериментальной психологии и психофизиологии, оценка психофизиологических функций, наблюдение в лабораторно-экспериментальных или естественно-экспериментальных условиях
2; 4; 20; 91; 188; 189; 190; 191 и др.

*Римские цифры соответствуют обозначениям типов задач в тексте.

В исследованиях рассматриваемого периода работоспособность человека рассматривалась как его функциональные возможности осуществления конкретного вида трудовой деятельности. Понятие «трудоспособность» использовалось, во-первых, в значении, тождественном термину «работоспособность», например, при определении степени снижения возможностей выполнения профессиональных обязанностей у пострадавшего от производственной травмы [11]; во-вторых, в значении «возможность выполнения любого вида труда», как, например, в работах [74; 75; 106 и др.]. Работоспособность и трудоспособность не отождествлялись с продуктивностью деятельности. Продуктивность служила в роли внешнего признака, косвенно свидетельствующего о состоянии работоспособности, которое само по себе не дано в непосредственном наблюдении, исследовании. В рассматриваемый период истории не была разработана общепризнанная концепция работоспособности и трудоспособности, но так или иначе использовались представления о труде и трудящемся, призванные объяснять природу, происхождение, формирование и функционирование человека как трудящегося. Больше всего усилий было направлено на объяснение и диагностику состояний сниженного функционирования человека в труде, обозначаемого (состояния) с помощью категории «утомление».
В связи с задачей нормирования количества работы делались попытки определения границ обратимого снижения функциональных возможностей человека, за пределами которых начиналось то, что обозначали термином «переутомление» [103; 104; 124; 176]. Примером такого подхода может быть работа А. П. Нечаева, описанная в задании к данному параграфу. В большинстве других практических задач оказывалась возможной сравнительная оценка состояний работоспособности, которая сама по себе выступала в роли критерия оптимальности при выборе вариантов режима труда и отдыха, чередования видов занятий, а также в суждениях об индивидуальном своеобразии работоспособности у конкретных лиц. Таким образом, понятие работоспособности оказывалось фундаментальным, ибо отражало представление о человеке как «работнике», о его труде, путях и способах целенаправленного воздействия на процесс и результаты труда (см., например, работу А. Л. Щеглова 1909 г. [224]).
В работах специалистов-практиков - инженеров, педагогов, психоневрологов, врачей - можно отметить относительное соответствие предмета исследования объекту воздействия и соответствие методов предмету исследования (в приведенной на с. 104 таблице это видно в пунктах V-VIII). Так, например, Ф. Ф. Эрисман, В. М. Бехтерев и соответственно их ученики, последователи стремились в конечном счете улучшить состояние здоровья людей, и предметом их исследований были внешние факторы, отрицательно или положительно влияющие на организм человека. В работе инженеров и врачей, занятых предупреждением аварий и травм, объектом воздействия являлся труд человека-деятеля, и они пытались учесть в исследовании комплексно все внешние и внутренние факторы, которые могли быть причиной нарушений трудовой деятельности, влекущих за собой аварии, несчастные случаи [42; 128; 159; 201 и др.]. Педагоги, такие, как П. Ф. Каптерев [74; 75]; занимаясь направленным формированием основ трудоспособности учащихся, делали предметом изучения проявление существенных признаков трудоспособности в выполнении учебных занятий, выявляли дефекты трудоспособности - такие, как лень, - и разрабатывали действенные способы коррекции этих дефектов.
Несоответствие предмета исследования объекту воздействия обнаруживается главным образом в попытках решения задачи рационализации нормирования труда (см. пункты I - IV таблицы и соответственно типы задач на с. 103). Подобная оценка касается при этом преимущественно тех работ, авторы которых брались за регламентацию трудовой деятельности человека (объектом воздействия является труд), а способ оценки функциональных возможностей деятеля строился на характеристике состояния отдельных функций организма (физиологических, психофизиологических, психических) [104: 116; 125; 155; 220; 223; 225 и др.].
Другим проявлением только что охарактеризованной картины виденья объекта воздействия являлось отсутствие иерархической упорядоченности знаний о человеке, суждение или неявная презумпция о рядоположенности явлении, происходящих в работающем человеке. Примером может служить, в частности, трактовка понятия «утомление» Г. Лейтензеном [104]. Последний относит к проявлениям утомления следующее: 1) неприятные субъективные ощущения - сигналы нашему сознанию со стороны организма «о переходе через границу физиологии» [Ук. соч. С. 51]; 2) ряд явлений, которые могут быть объективно-научно учтены, а именно: а) утомление мышечной системы, б) утомление организма, проявляющееся в дыхании и кровообращении; утомление нервной системы, автоинтоксикация продуктами распада. Автор не выделяет наиболее существенных и специфичных для данного вида труда (или группы видов труда) проявлений утомления. Для него все названные категории явлений одинаково значимы при оценке функциональных возможностей человека в труде. Поэтому и предмет исследования, и методы изучения и оценки указанных функциональных возможностей (кратко обозначаемых термином «работоспособность») включали рядоположенные критерии. В результате исследователи оказывались в растерянности, если методы доставляли им противоречивые факты о признаках состояния работоспособности человека. Поэтому, говоря о перспективах физиологической и психофизиологической регламентации труда в будущем, авторы часто [104; 142; 224] констатировали наличие кризисной ситуации в области методов исследования утомления человека.
Выход из кризисной ситуации представлялся на пути научной разработки концепции утомления и создания адекватных методов его оценки [142; 224]. Сложная картина виденья сущности явлений утомления и работоспособности наиболее ярко, на наш взгляд, была отображена в докладе А. Л. Щеглова на заседании Русского Общества Нормальной и Патологической психологии в Петербурге в 1909 г., посвященном изложению программы нового направления прикладной психофизиологии, названного им «эргометрией» (подробнее см. [224]). Нет оснований преувеличивать значение работы А. Л. Щеглова в истории отечественной психофизиологии труда. Но, как нам представляется, появление программы «эргометрии» может быть свидетельством процесса образования нового уровня организации научно-психофизиологических и психологических исследований человека в труде, для которого (уровня) характерен переход от анализа частных вопросов, методов к выделению проблем, имеющих общий, фундаментальный характер для широкого круга практических задач в сфере труда.
Крайним выражением биологического редукционизма в решении вопросов нормирования и рационализации труда был «энергетический подход», представители которого видели в «методе газообмена» перспективный способ оценки не только физического, но и умственного труда [104; 141; 192].
Как мы могли видеть, разрыв, несогласованность между объектом воздействия (трудовой деятельностью человека) и предметом исследования проявился в публикациях специалистов-ученых в большей степени, нежели в работах специалистов-практиков (гигиенистов, инженеров, педагогов). Ученые пользовались научными представлениями и методическими средствами, надеясь «приложить» их к практике. Но уровень развития научных знаний о человеке, его деятельности (в той форме, как эти знания были представлены в головах ученых) был, вероятно, дальше от реальной действительности, нежели систематизированные - пусть во многом «житейские», зато комплексные - представления «практиков». Другими словами, отмеченный разрыв предмета изучения и предмета воздействия имел объективно-исторические причины.

Задание к § 32

А. Ниже приведено описание исследования А. П. Нечаева в кратком пересказе (с некоторыми цитатами) (см. А. П. Нечаев. Школьный день. [124. С. 53-81]). Дайте оценку этому исследованию (с учетом той условности, что исследование дается в пересказе; оценка должна считаться предварительной).
Автора интересует возможность выяснить соотношение между нормальной усталостью и количеством соответствующего ей труда. Способ исследования - наблюдения исследователя за самим собой. Конкретная цель - выяснить среднее количество часов нормальной умственной работы, влияние на работоспособность ежедневного числа рабочих часов, продолжительности сна, движений и отношений данного дня работы ко всему рабочему периоду. «Границей нормального количества умственной работы для данного дня я считал наступление такого состояния усталости, которое сопровождается характерным чувством «пресыщения трудом» и связано с вялостью мыслей, неодолимой ленью, полным падением интересов к делу, иногда сонливостью, тяжестью в голове, подергиванием лицевых мускулов» [124. С. 57?. Каждый день исследователь-испытуемый работал вплоть до охарактеризованного выше состояния, затем отдыхал до тех пор, пока не появлялось желание возобновить прежний труд или другой вид деятельности. Каждый день с точностью до 5 минут фиксировалась продолжительность работы, вид работы, паузы и все более или менее длительные колебания внимания. Работа делилась на трудную и легкую по степени умственного напряжения. Исследование (сбор эмпирического материала) длилось 100 дней.
Результаты. В среднем за день вся умственная работа могла составлять в среднем 6,5 часов (минимум-3, максимум-9), трудная работа- 4 1/4 часа (минимум - 1 1/2, максимум - 8 часов); худшие дни - понедельник, пятница, лучшие - среда, четверг; с ростом количества часов ежедневного сна увеличивалось количество напряженной умственной работы. Нормальным для рассматриваемого случая оказалось 37 1/2 часов напряженной умственной работы в неделю. Если напряженный умственный труд отсутствовал всю неделю, то нормальное, количество часов работы в неделю - 75.
Далее автор исследования приводит выводы и рекомендации (приводим близко к тексту):
1. Нельзя так распределять школьные занятия, чтобы вовсе не было умственного утомления, нужно заботиться только о том, чтобы утомление не было чрезмерным и наступало возможно позже.
2. Границей нормального умственного утомления следует признать появление чувства пресыщения трудом при занятии интересующим предметом. Количество труда, соответствующее этой степени утомления, можно считать нормой.
3. Нормальное количество работы в разные дни колеблется в зависимости от количества сна, движения, от степени напряженности данной работы.
4. Так как нельзя в точности установить количество работы, нормальной для каждого ученика в день, следует различать школьную работу и домашнюю и дать возможность школьнику выполнять домашнюю работу в разные дни недели.
5. Оценивая количество умственной работы ученика во время урока, нужно учитывать не только учебный предмет, но и метод преподавания.
6. За основу нормального количества умственной работы предлагается взять максимум напряженной работы, требуемой от учащихся во время классных занятий, и учитывать это количество, задавая работу на дом.
7. В борьбе с умственным утомлением важны не только паузы между уроками, но и правильное распределение труда в течение самого урока.
8. Паузы между уроками не должны обязательно заполняться гимнасткой [124].
Б. Обратитесь к таблице, приведенной в данном параграфе, а также предшествующему ей тексту и выделите (назовите) те виды задач, при исследовательском обеспечении которых применялся метод наблюдения (либо внешнего, так называемого «объективного», либо - самонаблюдения).

§ 33. Вопросы психологии труда в творчестве К. Д. Ушинского.
И. М. Сеченов и отечественная психология труда

Выдающийся педагог К. Д. Ушинский (1824-1879) взял на вооружение идеи революционеров-демократов о том, что далеко не всякий труд оказывает благотворное влияние на личность человека, но лишь обладающий определенным рядом признаков, а именно: такой труд должен быть свободным, человек должен сам приниматься за него по сознанию необходимости; труд должен быть общественно полезным, разумно организованным, то есть организованным в соответствии с особенностями и возможностями человеческого организма.
В статье «Труд в его психическом и воспитательном значении» (1860) К. Д. Ушинский на многочисленных примерах из жизни, литературы, истории показывает, что только свободный общественный труд может развить и поддерживать в человеке его высшие нравственные качества, чувство человеческого достоинства. Человек, лишенный, в силу разных жизненных обстоятельств, необходимости трудиться либо не воспитавший в себе потребности и удовольствия трудиться и живущий в условиях праздности, обречен, согласно К. Д. Ушинскому, на нравственную гибель, разрушение личности еще при жизни. Нельзя жить наслаждениями, они «приедаются», ведут к разврату, извращению мыслей и поступков, к формированию дурных, антиобщественных наклонностей. Поэтому одна из главных целей школьного и семейного воспитания состоит в том, чтобы «...готовить дитя к труду» [202]. Человек, по мнению К. Д. Ушинского, утративший или не нашедший для себя дела, труда, становится либо жертвой недовольства жизнью, мрачной апатии, либо оказывается жертвой добровольного самоуничтожения, опускается до детских прихотей или скотских наслаждений [202].
Огромное значение труда в жизни человека связывалось К. Д. Ушинским с «психическим законом», характеризующим динамику чувствований человека. Этот закон обосновывается им более тщательно в книге «Человек, как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии» (1868-1869). Согласно «психическому закону» наслаждения должны «уравновешиваться трудом». При этом способе значение имеют не сами продукты труда, а «внутренняя, животворная сила труда» [203].
Человек, который находится в состоянии напряженной трудовой деятельности, увлекающийся ею, обладает в этот период «высшим счастьем, которое не зависит от наслаждений и не подчиняется стремлению к ним» [203. Т. 9. С. 511].
Не удовлетворение желаний (что обычно считают счастьем), а цель в жизни, или «задача жизни», - является «сердцевиной человеческого достоинства и человеческого счастья» [Там же. С. 514].
Стремление человека к постоянной смене душевных состоянии, к беспрерывной душевной деятельности рассматривается как фундаментальная психологическая закономерность, о которой писал и Кант, отмечая, что «для человека важнее иметь цель жизни (задачу, труд жизни), чем достигать ее» [Там же. с. 514].
К. Д. Ушинский противопоставлял душевные явления материальным на основе механистического представления о материи, главным качествам которой является стремление к сохранению настоящего положения (движения или покоя).
Основой души человека у него являются стремления. Если использовать современную терминологию, то понятие души Ушинского соотносится с понятием личности, ее «ядра», представляющего собой иерархизированные потребностно-мотивационные образования, включающие в себя как ценности, убеждения, идеалы, так и ситуативные эмоциональные установки.
Общий закон, или «норма» душевной жизни, о котором говорит К. Д. Ушинский, по его словам, не является его собственным открытием или заслугой отдельных философов (И. Канта, в частности). «Идея счастья как мира и идея покоя как деятельности, к которой увлекается душа любовью», впервые высказалась в христианстве, причем в большей мере на практике, чем в теории [203. Т. 9. С. 559]. К. Д. Ушинский, как психолог, .видит в христианском учении идею, обобщавшую исторический многовековой опыт человечества. Идея счастья как любимой деятельности, противостоит представлениям о счастье как непрерывной цепи наслаждений.
Идея счастья как излюбленной свободной деятельности, по мнению К. Д. Ушинского, существовала в практической жизни народов Европы, в судьбах лучших представителей ее цивилизации. Ее можно рассматривать как результат проведенного К. Д. Ушинским психологического анализа истории религиозных учений, которые он рассматривал как неслучайные явления в истории человечества, но как идейные концепции, отвечающие определенным реально существующим потребностям человеческой души. Систематическое изложение такого анализа планировалось им в 3-м томе его «педагогической антропологии», который не был, к сожалению, написан.
Программа, которую он наметил, - весьма перспективна и для психологов наших дней: это вопрос о том, каково должно быть содержание деятельности (свободной и излюбленной), к которой стремится человеческая душа.
В контексте современных проблем психологии труда этот вопрос может звучать так: какой должна быть трудовая деятельность человека по содержанию, формам ее организации и способам исполнения, чтобы современный человек мог найти в ней цели, задачи своей жизни, полюбить ее, быть удовлетворенным ею? Этот вопрос по-разному, вероятно, должен решаться для детей, подростков, взрослых людей.
Ушинский разработал представление о волевых проявлениях в труде, которое имеет несомненную ценность и для современной психологии труда. Он выделил 3 рода врожденных стремлений человека (имея в виду их фундаментальный характер, связь с удовлетворением различных жизненных потребностей). Итак, это органические, душевные и духовные стремления человека. Душа - понимается как «принцип жизни в организме» или деятельность чувства и воли. Чувства поглощают как свою разновидность и явления сознания.
Базовое стремление человека (в отличие от животных) заключается в том, чтобы существовать для деятельности, а не наоборот, это «стремление к деятельности сознательной и свободной» [203. Т. 9. С. 521]. Стремление к насыщению и избеганию неприятностей - производные от базового.
В стремлении к свободной и сознательной деятельности человек сам ставит и осознает, как нечто важное для него, цель жизни. Значимость цели для человека в том, что она «...вызывает душу на деятельность ...вызывает душу на труд» [Там же. С. 522].
Труд должен быть деятельностью сложной, иметь препятствия, он должен быть труден. И только по пути к достижению таких трудных трудовых целей человек может быть счастлив.
Далее рассматриваются основные виды «фальшивых» жизненных путей, которые делают человека несчастным. Их два:
1) способ обойти трудности, и на этой основе возникают ложные увлечения и наклонности, которые принято обозначать словом «ленность». При этом развиваются стремления к перемене впечатлений, привычке, подражанию. Все эти «фальшивые стремления» Ушинский называет «слабостями воли».
2) «Заблуждения воли». В отличие от «слабости воли» они состоят не в том, что используются ложные средства достижения цели, но сами цели оказываются ложными, недостойными человека, презираемыми людьми, ненужными обществу.
Для психологии труда представляет интерес своеобразная «анатомия» лени (стремления человека к легчайшей деятельности) и ее форм (стремления к привычке, подражанию, развлечению и новизне).
Среди причин лени он выделяет физические, психофизические и психические. Физические причины связываются с реальными энергетическими ресурсами организма, которые можно направить на деятельность, требующую физических или душевных усилий. Эти ресурсы снижаются у детей в период их особенно интенсивного роста, в болезненном состоянии, в периоды поглощения и переваривания пищи, в условиях, когда в организме «перевешивают» процессы органические, растительные по отношению к процессам активной внешней деятельности.
К психофизическим причинам лени относятся многообразные следы (память) приятных телесных ощущений всякого рода.
К психическим причинам лени Ушинский относит воспитание пассивности взамен естественных вначале у детей стремлений к самостоятельной деятельности. Пассивность воспитывается и в случаях, если ребенка непрерывно развлекают и забавляют, не развивая его самостоятельной душевной деятельности.
Сюда относятся случаи формирования у детей неприятных эмоциональных переживаний, связанных с чрезмерными требованиями, непосильными для них.
Воспитание полезных культурному человеку привычек не должно делать из человека «машину», т. е. привычки не должны быть для педагога самоцелью, ибо приучая человека довольствоваться привычным, содействуют развитию душевной лени.
Подражание характеризует склонность людей заимствовать у других средства деятельности без собственных душевных усилий. Чем «сильнее душа», тем быстрее надоедает рутинная привычная деятельность, тем ярче стремление к оригинальности, к душевному труду максимальной наполненности» [203. С. 542].
В отличие от оригинальности, как итога самостоятельной душевной работы, «оригинальничанье» - результат пустого тщеславия. Это противопоставление интересно было бы учитывать в разработке проблемы индивидуального стиля деятельности.
Склонность к развлечениям рассматривается Ушинским как следствие стремления человека к пассивной деятельности, не сопровождаемой трудностями [Там же. С. 543]. Чем сильнее внутренняя самостоятельная работа человека, тем меньше он ищет развлечений. Интерес к новостям, сплетням, стремление к перемене мест, к смене впечатлений - обычно свойственны людям, «в душе которых не завелось обширной, свободной и любимой работы» [Там же. С. 544].
Душевная пустота, отсутствие любимого дела и связанного с ним интереса приводит к тому, что свойственное человеку любопытство не развивается в любознательность, но застывает в форме поверхностного удивления.
В отличие от подлинной ленности выделяется «кажущееся стремление к лени», которое может отражать реальные физиологические потребности организма в отдыхе, сне.
Ушинский говорит и о таком способе отдыха, как «перемена деятельности» (перемена физического труда на психический и наоборот) [Там же. С. 548].
Душевное наслаждение, которое человек испытывает, отдаваясь полному отдыху, Ушинский связывает не только и не столько с самим процессом отдыха и приятными телесными ощущениями (устранения боли, напряжения, тяжести), но и в большой мере с осознанием перспективы будущей деятельности, для которой важно восстановить силы. Человек, который вдруг лишается этой перспективы, будущего любимого труда, - несчастен* и не может с удовольствием отдыхать.

*Это замечание, вероятно, весьма важно иметь в виду в современной практике социально-трудовой реабилитации соматических больных и инвалидов.

Итак, в творчестве К. Д. Ушинского трудовая деятельность выделялась из всех других форм и видов деятельности людей, как играющая особую роль в историческом и онтогенетическом развитии человека.
Целительная и развивающая роль труда связана с такими его признаками, как общественно-ценный результат труда, свободный и осознанный характер труда, возможность проявления самостоятельности и творческого начала в труде.
Воспроизводство новых поколений трудящихся, как оказалось, требует особой воспитательной технологии, опирающейся на представления о «норме» трудовой деятельности и качествах человека - субъекта труда, а также на представления об отклонениях от этой нормы (проявлениях лени), их признаках, этиологии, способах профилактики и коррекции.
Опора на христианское учение не означает религиозного характера концепции К. Д. Ушинского, но отражает его внимание к историческому опыту человечества, накопленному в связи с потребностями подготовки будущих субъектов труда и зафиксированному в религиозной форме, веками господствовавшей форме идеологического воздействия.

* * *
Особое место и значение среди отечественных публикаций изучаемого периода имеют работы И. М. Сеченова (1829-1905) - выдающегося физиолога и одного из основателей материалистической линии психологии в России.
В условиях бурного развития капитализма в России, обострения классовых противоречий между трудом и капиталом определяющим направлением профилактической медицины в России 70-90-х гг. стала «общественная» (или «социальная») медицина. Важное значение приобрела входящая в нее профессиональная гигиена. Стремление к гигиенической регламентации производственных процессов с целью снижения профессиональных заболеваний, травматизма трудящихся с необходимостью привело к постановке проблем научного исследования физиологических процессов в организме работающего человека, ибо требовалось установить закономерности их нормального протекания и вредных для здоровья и результатов труда отклонений от нормы.
Именно эти проблемы физиологии человека в процессе труда начинает исследовать И. М. Сеченов в течение своего десятилетнего профессорства на медицинском факультете Московского университета. Как отмечает А. М. Брагин (1980), для И. М. Сеченова вообще был характерен повышенный интерес к злободневным вопросам общества [27. С. 41]. Так его диссертационная работа была посвящена актуальной для России теме - исследованию влияния на организм острого алкогольного отравления *. Книга «Рефлексы головного мозга» явилась актом борьбы за материалистическое мировоззрение, борьбы с религиозным идеалистическим взглядом на мир, борьбы столь важной в условиях революционного подъема 60-х гг. В 80-90-е гг. в передовых кругах отечественной интеллигенции все более остро и широко обсуждается «рабочий вопрос»; социальная медицина, профессиональная гигиена оказываются тесно связанными с. экономической борьбой рабочего класса.

*В 50-е гг. в стране возникло «трезвенное движение», уничтожавшее кабачки, боровшееся с пьянством.

Следует отметить также, что И. М. Сеченов был близко знаком с проф. Ф. Ф. Эрисманом еще с 70-х гг.; он руководил научными занятиями Н. П. Сусловой - будущей жены Ф. Ф. Эрисмана. И. М. Сеченов высоко ценил заслуги Ф. Ф. Эрисмана в создании отечественной гигиены труда, считал большой утратой и позором для России отстранение Эрисмана от преподавания в Московском университете и изгнание его за пределы России в 1896 г. (Сеченов И. М. Автобиографические записки, 1907, С. 194).
Изучение И. М. Сеченовым прикладных проблем труда, таким образом, не должно рассматриваться как единственный и первый прецедент научных исследований в данной области в России, а само обращение И. М. Сеченова к вопросам труда следует трактовать не как «поворот его творческой фантазии» или следствие внутренней логики развития его научной концепции, но, скорее, как результат внимания И. М. Сеченова к объективным, социально-значимым проблемам практики, которые сформировались и были отрефлексированы в общественном сознании независимо от работ и личности И. М. Сеченова.
Как отмечено выше, проблематика прикладных исследований И. М. Сеченова была тесно связана с задачами профессиональной гигиены. Так, он дает физиологическое обоснование длительности рабочего дня, которая не должна превышать 8 часов (1897); конструирует вместе с М. Н. Шатерниковым прибор для оценки процессов газообмена у человека при ходьбе (1896); описывает биомеханические особенности рабочих движений человека; указывает на принцип оптимальных условий для работы разных групп мышц с точки зрения характера самих усилий, которые совершает человек, организации движений в пространстве и времени (1899; 1901); ищет оптимум работы в условиях чередования видов нагрузки, рабочих органов, физиологически обосновывая принцип «активного отдыха» как способ повышения продуктивности работы; физиологически обосновывает также принцип перерывов в работе, дает научное объяснение природы утомления человека в труде, указывая на определяющую в нем роль центральной нервной системы (1903 - 1904).
Среди этих работ, однако, лишь последняя содержит обращение И. М. Сеченова собственно к психическим явлениям; в остальных случаях речь идет о функциональных системах, работающих относительно независимо от высших проявлений психики человека.
В этом смысле эти исследования являются, скорее, фундаментом для биологических наук о труде (физиологии, биомеханики труда), и оказываются, действительно, лишь предпосылкой собственно научно-психологических исследований труда. И если ограничиться только этими работами, то прав Н. Д. Левитов, действительно, здесь еще нет развернутой разработки представлений о психике человека и ее роли в его трудовом поведении [102].
Следует, однако, иметь в виду, что И. М. Сеченов выделяет для анализа разные уровни функционирования организма соответственно специфике обсуждаемой практической задачи. Так, в одном случае, при решении задачи определения максимально допустимой, физиологически безвредной длительности рабочего дня И. М. Сеченов упрощает представление о работающем человеке, анализируя работу одного его органа - сердца [176]. В другом случае, когда он обсуждает принципы рационального выполнения рабочих движений, им используется модель человека, как «живой машины» [175]. В третьем случае моделью работающего человека является сложное саморегулирующееся устройство, отражающее взаимоотношение состояний и свойств центральной нервной системы и чувствующих нервов [177]. Здесь используется понятие «заряжения энергией нервных центров» при раздражении чувствующих нервов. Нервные центры оказываются в роли «аккумуляторов энергии». Чувство усталости или, наоборот, неутомимости соотносится с уменьшением или увеличением запаса энергии в центральной нервной системе. В целом эта модель является аналогией, метафорическим описанием некоторых процессов в организме работающего человека, берущих начало в учении об электричестве.
Но у И. М. Сеченова можно найти и такие варианты общих представлений о человеке в труде, в которых высшим регулятором его поведения оказываются именно психические образования. Так, в статье «Участие нервной системы в рабочих движениях человека» (1900) И. М. Сеченов демонстрирует представление о работающем человеке так, как если бы требовалось создать машину, полноценно заменяющую человека в труде, машину, обладающую существенными человеческими качествами. Работающий человек здесь представлен следующим образом: «Рабочую деятельность всей нервно-мышечной механики можно сравнить с исполнением на фортепианах заученной пианистом пьесы. Струны будут мышцами; клавиши - нервными центрами; рычаги от них к струнам - нервами; а музыкант будет представлять неизвестного нам по природе агента, действующего из нервных центров по нервам на мышцы. При этом музыканта следует представлять себе неразрывно связанным с инструментом в одно целое...» [178. С. 150]. Для успешной работы музыканта - «верного и стройного исполнения пьесы» - требуется «...прежде всего состояние бодрствования с возможностью ежеминутного контроля игры чувством и сверх того уменье видоизменять темп игры в ту и другую сторону и управлять звуками по силе и продолжительности»; - так и для «агента» в теоретической модели И. М. Сеченова необходимы - «бодрствование, контроль движений чувством и регуляции движений по силе, быстроте и продолжительности» [Там же. С. 150]. Важным моментом в этой модели является вопрос о том, как же она запускается в действие, что движет поведением человека в работе? Ответ имеет общее значение для всякого произвольного поведения. По Сеченову, произвольные действия подчиняются потребностям: «Жизненные потребности родят хотения, и уже эти ведут за собой действия; хотение будет тогда мотивом и целью, а движения - действием или средством достижения целя» (Там же. С. 153]. Все действия, умения, способности, на которых строится любая трудовая деятельность - суть произвольные действия, которым человек обучается в онтогенезе по мере возникновения потребности в них, возникающей в определенных условиях жизнедеятельности.
Итак, можно зафиксировать, что И. М. Сеченов пользуется не одной, а несколькими моделями работающего человека. И это, вероятно, не случайность. Есть основания считать, что И. М. Сеченов намеренно упрощал картину предмета исследования, делая яркими наиболее существенные моменты и устраняя второстепенные. Причем эти упрощенные модели он использовал лишь в пределах рассмотрения конкретных практических задач, не перенося эти модели на другие случаи, в которых требовалось учесть уровень сознательной, целенаправленной, произвольной регуляции поведения человека. Вероятно, это был способ абстракции, устранения второстепенных и выделения существенных для данной задачи факторов. М. Г. Ярошевский специально подчеркивает мысль о том, что И. М. Сеченов использовал такого рода модели, как ориентиры, которые позволяли «исходя из того, что проверено естественно-научным опытом, продвигаться вперед в не имеющей надежных опорных точек области исследования психических явлений» [236. С. 381]. Этот прием описан и самим И. М. Сеченовым в первом варианте его статьи «Элементы мысли» (1878), переизданном в форме «Примечаний» ко второму варианту текста этой статьи в публикации 1903 г. [182]. Здесь он говорит о том, что в первых шести главах, обсуждая проблему развития психики ребенка, он сознательно пользовался упрощенным представлением о человеке, как «пассивном носителе нервно-психических процессов», как «вечном школьнике», или своего рода «машине, способной усваивать опыт». В седьмой главе он переходит к анализу активности мышления, и ему необходима новая модель - модель практической деятельности человека, в которой человек - активный деятель [182. С. 621]. Для истории отечественной психологии труда именно эта, последняя, модель имеет особое значение.
В тесной связи с общей моделью работающего человека находится представление И. М. Сеченова о произвольном действии, которое может быть и чрезвычайно сложным, но оно должно, как минимум, обладать признаками, необходимыми и достаточными для выполнения трудовых действий. Эти признаки приводятся при обсуждении И. М. Сеченовым генезиса произвольных действий у ребенка. Так, И. М. Сеченов намечает функциональную структуру сознательно регулируемого целенаправленного действия, состоящую из следующих элементов:
«1) побуждение к действию;
2) отличение себя от предмета, на который имеет быть устремлено действие;
3) сознание в себе силы или способности к действию;
4) различение субъективных и объективных условий действия, т. е. оценка положения и свойства предмета, рядом с оценкой собственных сил (т. е. по силам ли действие или нет), из чего определяется:
5) начало действия во времени;
6) самый способ действия и
7) результат» [182. С. 621].
Здесь особое внимание уделяется ориентирующей и регулирующей функции психики, сознания в процессе подготовки и выполнения произвольного действия.
Принципиальное значение для теории и практики психологии труда имеет учение И. М. Сеченова о чувствовании, как регуляторе движений. Мысли о контроле движений чувствованиями содержатся в работах И. М. Сеченова «Кому и как разрабатывать психологию?» (1873). «Рефлексы головного мозга» (1863), «Участие нервной системы в рабочих движениях человека» (1902), «Физиологические очерки» (1884). Особое внимание И. М. Сеченов уделял роли мышечного чувства, .«смутного», «темного», часто не доходящего во всей своей полноте до уровня сознания, но играющего важную роль не только в общем самочувствии, обеспечиваемом проприорецепторами от внутренних органов, не только о характере движений, но и выполняющего функцию «дробного анализатора пространства и времени» («Элементы мысли», 1903). В советской физиологии это учение было плодотворно развито в работах ученика И. М. Сеченова - А. Ф. Самойлова (1946); К. X. Кекчеева (1936; 1946). В психологии труда на основе идей И. М. Сеченова о роли мышечного чувства в восприятии времени С. Г. Геллерштейну удалось построить систему упражнений для спортсменов, в результате которой они могли реагировать на сигнал с заданным латентным периодом и оценивать временные интервалы с точностью до сотых долей секунды [52].
И. М. Сеченов отмечал, что способности органов чувств определяются не только их анатомическим устройством, но и развитием функциональных возможностей под влиянием потребностей и упражнений («Кому и как разрабатывать психологию?»). В работе «Элементы мысли» [182] И. М. Сеченов указывал, что то, что недоступно нашим органам чувств в настоящее время, возможно станет доступным в будущем. Для С. Г. Геллерштейпа [51. С. 843) эта мысль звучала, как признание принципиальной безграничности развития чувствующих способностей человека. Он указывает на свидетельства в эту пользу в фактах чрезвычайного развития органов чувств под влиянием профессии.
Общее представление о роли психики, сознания в регуляции действий позволило И. М. Сеченову создать плодотворное учение об автоматизации движений, составляющей основу формирования навыка. Всякое произвольное движение он считал «заученным» под влиянием условий, создаваемых жизнью. Причем решающее значение в развитии произвольных движений имеет, по его мнению, потребность в осуществлении этих движений. С. Г. Геллерштейн подчеркивал, что эта мысль не только не устарела, но должна быть признана «актуальной» и «злободневной» для современной педагогики труда, спорта [51, С. 724].
В статье «Кому и как разрабатывать психологию?» (1873) И. М. Сеченов намечает условия, необходимые и достаточные, по его мнению, для формирования двигательных навыков. К ним он относит пять следующих условий:
«При всяком заучивании нужно:
1) чтобы рука предварительно обладала известной степенью поворотливости, чтобы она умела увернуться в любую сторону, сгибаться и разгибаться во всех сочленениях;
2) чтобы она слушалась во всех этих движениях глаза...;
3) чтобы человек умел подражать показываемой ему форме движения;
4) чтобы он умел отличать хороший результат правильного движения от дурного результата неправильного и, наконец,
5) чтобы он упражнялся как можно более под контролем достижения нормального результата» [180. С. 299].
Первый пункт фиксирует необходимость целостной костно-мышечной системы, которая, однако, является лишь предпосылкой движения. В пункте втором речь идет о планирующей, ведущей роли зрения по отношению к мышечному чувству в построении движений. В третьем, четвертом и пятом пунктах отражены условия, психологически важные для процесса усвоения навыка: сознательное представление о требуемом способе работы, процессе ее выполнения и результатов действия и обеспечение обратной связи для обучающегося (т. е. сведений о полученном реальном результате действия).
Эти идеи можно рассматривать как психологические требования к построению тренировочных упражнении, которые могли быть использованы и современниками И. М. Сеченова - педагогами.
Исполнительным процессам в любых движениях, по образному выражению И. М. Сеченова, предшествует всегда «песня чувственных следов» [180. С. 281]. Отсюда следует практический вывод для профессиональной педагогики: необходимо организовать эти чувственные следы в обучении и сделать их, по возможности, объектом внимания, сознания ученика. Речь идет здесь, по сути дела, о создании ориентировочной основы действия, но не в вербальной форме, а в форме чувственных образов - эталонов (которые могут быть не только визуальными, но и тактильно-кинестетическими, проприоцептивными, слуховыми, вкусовыми). Эта идея выражена С. Г. Геллерштейном в разделе «Развитие профессионально-важных качеств» в книге «Научные основы обучения школьников труду» [53]. Как нам представляется, эта идея еще далеко не исчерпала своих конструктивных возможностей в деле совершенствования профессионально-технического образования.
Роль сознания в контроле заученных движений И. М. Сеченов демонстрирует в статье «Участие органов чувств в работе рук у зрячего и слепого» (1901) на примере действии опытной вязальщицы. Он показывает, что сознательный контроль остается при выполнении хорошо заученных навыков, но он осуществляется не в зрительной форме, а в форме осязания и мышечного чувства. Причем, если сознание сильно захвачено одновременно выполняющимися дополнительным занятием, например, чтением книги, то процесс вязания замедляется [181. С. 396].
Интересна мысль И. М. Сеченова о признаках совершенствования навыка, которые он видел не только в улучшении координации движений, но и большем торможении, задерживании движений [180]. Автоматизированный навык отличался Сеченовым от автоматически выполняемых движений. Если последние осуществляются как бы «машинообразно» и потому могут стать неадекватны изменившимся условиям, то автоматизированный навык предполагает возможность его тонкой сознательно волевой регуляции по скорости, выбору момента начала, конца, по способу выполнения [180. С. 283]. Вместе с тем И. М. Сеченов неоднократно отмечал, что в ряде случаев вмешательство воли и сознания в налаженное движение может оказаться вредным. Это замечание, эмпирическое по своему происхождению, нашло позже теоретическое подтверждение в работах Н. А. Бернштейна, посвященных уровневому строению и регуляции разных типов движений человека [17].
Особое значение имеет положение И. М. Сеченова о регулирующей роли чувствований в формировании и осуществлении действий, умений, в компенсации дефектов путем замещения зрения осязанием, мышечной чувствительности - зрением, развитое в работах «Кому и как разрабатывать психологию?» (1873); «Участие органов чувств в работах рук у зрячего и слепого» (1901). По свидетельству С. Г. Геллерштейна [51. С. 756], во время Великой Отечественной войны идеи И. М. Сеченова были активно использованы в практике восстановительной трудотерапии двигательных функций у раненых бойцов. В частности, С. Г. Геллерштейн опирался на мысль И. М. Сеченова о том, что согласованные движения глаза и руки становятся привычными в онтогенезе «в силу жизненной потребности и особенно трудовой деятельности». И глаз и рука имеют сходство функционирования, состоящее в том, что они «щупают» предмет. Отсюда при нарушении функций глаза либо руки эти их дефекты могут быть частично восстановлены в процессе осуществления трудовых действий, имеющих выраженную побудительную силу. Сохранные центральные механизмы взаимодействия глаза и руки в условиях трудовой деятельности способствуют восстановлению чувствительности и двигательных исполнительных функций руки, нарушенных при ранении. Система восстановительной трудотерапии, использующая среди прочих и эту идею оказалась высокоэффективной [54].
Идея взаимодействия органов чувств, высказанная И. М. Сеченовым, нашла отражение в фундаментальных исследованиях С. В. Кравкова [90] и в прикладных работах К. X. Кекчеева [81; 82]. К. X. Кекчееву удалось существенно ускорить процесс темповой адаптации глаз ночных летчиков-истребителей и других военных специалистов в годы Великой Отечественной войны при воздействии на вкусовой анализатор. Кроме того, важно отметить общий подход К. X. Кекчеева к функциям органов чувств, как трудовым действиям, отвечающим определенной цели, действиям, поддающимся в значительной мере направленной тренировке и зависящим от целого ряда факторов, обусловливающих общее функциональное состояние человека [82]. В статье, обобщающей цикл исследований военных лет, К. X. Кекчеев отмечает, что эти работы строились на основе идей И. М. Сеченова о взаимодействии органов чувств и их роли в деятельности человека, а также на работах Л. А. Орбели [80].
И, наконец, последним, весьма значимым для психологии и психофизиологии труда направлением исследований И. М. Сеченова является проблема оптимизации труда, его условий, способов работы, состояния работника. И. М. Сеченов пытался определить оптимальные условия выполнения разного рода трудовых задач. Такого рода аналитические исследования представлены в «Очерке рабочих движений человека» (1901), в лекциях в Московском университете по физиологии нервной системы (1899). В России эти работы были первыми в своей области и нашли внимательных читателей в лице врачей-гигиенистов и инженеров, занятых проблемами профилактики несчастных случаев на производстве, в частности, по причине неудобных, не соответствующих природе человеческих действий орудий труда, приспособлений [56; 57 и др.].
Экспериментальное исследование «неутомимой работы руки», выполненное И. М. Сеченовым совместно с М. Н. Шатерниковым на ручном эргографе, вызвало также интерес у современников. Помимо того, что И. М. Сеченов впервые обосновал экспериментально эффективность известного и прежде принципа чередования работающих органов (или принцип «активного отдыха»), в этой работе принципиально важное значение имел вывод о ведущей роли ЦНС в развитии явлений утомления. И. М. Сеченов показал, что психологическая сознательная регуляция и связанные с ней процессы (интерес к работе, настроение, эмоциональное переживание) оказывают, в сущности, то же активирующее влияние на продуктивность работы, как и раздражение током чувствующих нервов руки. Отсюда мы можем сделать вывод не только о том, что важно оценивать физиологические параметры ЦНС в исследовании утомления, но с неменьшим вниманием необходимо отмечать и субъективные переживания, состояние сознания исследуемого. Степень применимости принципа активного отдыха к умственному труду была подвергнута критике и экспериментальной проверке А. С. Азарьевым (1905), который показал, что эффект от смены вида занятия оказывается не всегда положительным и зависит от субъективной трудности этих занятий для работника и степени их привычности.
В итоге можно утверждать, что И. М. Сеченов действительно является одним из первых отечественных ученых (в области физиологии и психологии), кто заложил основы фундаментальных проблем не только материалистической психологии в целом, физиологии труда, но и психологии труда.
И. М. Сеченов в отличие от гигиенистов, идущих к научным обобщениям от эмпирического материала, во многих своих работах обсуждал различные аспекты произвольной целесообразной деятельности человека, которые в целом создают общую картину функционирования психических и физиологических систем работающего человека. И. М. Сеченов пользовался «аналитическим методом», останавливаясь на наиболее существенных моментах, объясняющих поведение человека в типичных, общих жизненных ситуациях (и, в частности, ситуациях, имеющих отношение к трудовой деятельности).
Суждения о психологических и психофизиологических аспектах труда буквально «рассыпаны» во многих его работах и не ограничиваются текстами, имеющими очевидную прикладную направленность. Это связано, как нам представляется, с тем, что И. М. Сеченов постоянно стремился в своих научных трудах, в публичных выступлениях не просто излагать сумму накопленных наукой фактов и закономерностей о человеке, но и демонстрировал их проявление на жизненных примерах. Его интересовали не отдельные «феномены», но психические и психофизиологические процессы деятельного человека как целого. В большинстве своем это - мысли, касающиеся проблем функционирования человека - субъекта трудовой деятельности.
Общее идеальное (модельное) представление о человеке, выполняющем трудовую деятельность, и о структуре отдельного трудового действия И. М. Сеченова оказалось адекватным теоретическим основанием для обсуждения (тоже в общем виде) типовых задач, имеющих важное значение для общественной практики, а именно: для формирования трудовых навыков, профессионально-важных свойств органов чувств; в связи с проблемой компенсации дефектов органов чувств и, наконец, для задач оптимизации условий и процесса труда (в целях достижения высокой и устойчивой продуктивности труда при функционировании систем организма человека, не выходящем за границы нормы).

Задание к § 33

Разумеется, К. Д. Ушинский и И. М. Сеченов - представители почти диаметрально отличных друг от друга областей знания и говорят, что называется, «совсем про разное». Но все же не сможете ли отыскать и указать то общее (пусть это будут неформулируемые допущения, «презумпции»), что объединяет этих авторов?

Заключение к разделу II

Итак, в России конца XIX - начала XX в. в работах специалистов-практиков обсуждались следующие задачи, требовавшие обращения к психологическим знаниям о труде и трудящемся:

1. Сфера рационализации труда и управления производством

Профилактика аварий и производственных травм (создание предохранительных приспособлений, безопасных машин; учет человеческих факторов в .проектировании фабричных зданий, мастерских, в организации труда и производства, в конструировании орудий труда, оборудования; совершенствование средств сигнализации).
Повышение производительности труда (регламентация труда во времени; рационализация рабочих движений, орудий, машин).
Совершенствование управления персоналом (подбор и продвижение персонала по службе, увольнение служащих; стабилизация состава служащих; обучение персонала; выбор форм поощрения и наказания в труде; профилактика производственных конфликтов; выбор степени разделения труда; аттестация деловых качеств руководителей; критерии и правила успешной организации труда администратора; способы контроля труда администратора и подчиненных).

2. Сфера охраны жизни и здоровья трудящихся

Профилактика профессиональных болезней, производственного травматизма, профессионального утомления, умственного утомления школьников; разработка гигиенических описаний и классификаций профессий; гигиеническая регламентация количества работы, временных параметров работы, условий труда, боевой, летной деятельности; экспертиза трудоспособности при приеме на работу, экспертиза трудоспособности увечных; экспертиза причин несчастных случаев; оценка индивидуальных особенностей утомляемости (в исследовании педагогов, криминалистов, психиатров, психологов).

3. Сфера подготовки кадров

Труд в общеобразовательной школе (использование труда как средства нравственного воспитания личности; формирование основ работоспособности ученика; коррекция дефектов работоспособности учащихся; цели и методы преподавания ручного труда в школе как особой учебной дисциплины; трудовое обучение как методический принцип школьного образования в связи с подготовкой молодежи к трудовой жизни.
Содействие молодежи в выборе профессии (сбор и публикация сведений о профессиях и профессиональных учебных заведениях; создание типологии профессий и типологии личностей в связи с выбором профессии молодежью; изучение личности молодого человека - «юношествоведение»; активизация самопознания молодежи; выработка активной жизненной позиции личности).
Проблемы профессионального технического образования (психологический анализ профессии как средство совершенствования содержания и методов обучения профессии;
модели и тренажеры в обучении профессии; принцип сознательности обучения и навык; научный анализ и выбор наиболее рациональных приемов работы профессионала в целях профессионального обучения; требования к учителю - преподавателю ремесла; цели и способы трудового профессионального воспитания).
Психологическое знание о труде оказывалось важной составляющей общественно-значимых проблем, имевших массовый характер. Эти проблемы не были продуктом только творческой фантазии отдельных талантливых ученых, но они были порождены объективными потребностями общественной жизни, потребностями, осознанными специалистами, занятыми их разрешением.
В России конца XIX - начала XX в. было крайне мало кадров собственно психологов. Разработка прикладных вопросов с помощью научной психологии осуществлялась, как правило, силами людей, пришедших в психологию из научно-практических областей (медицины, педагогики, инженерии), то есть людей, стиль мышления которых хранил традиции ориентации научного познания на запросы жизни, традиции «научно-технического» мышления. Благодаря этому большому (судя по представленным выше материалам) отряду специалистов-практиков в первые годы Советской власти широко развернулись научные и практические работы в области НОТ и управления производством и вообще наук, изучающих труд и человека в труде.
При сопоставлении выявленной совокупности практических задач и проблематики прикладных исследований в психологической науке России конца XIX-начала XX в. обнаруживалось, что лишь некоторая часть этих задач стала объектом внимания психологии. К ним относятся задачи школьной гигиены, проблема профилактики утомления при умственном и физическом труде, задачи педагогики. Это свидетельствует о том, что практика опережала науку и стимулировала ее развитие, формируя потенциальную область приложения научно-психологического знания.
Неравномерное развитие научно-психологических исследований отдельных проблем труда отражало динамику актуальных потребностей общества и степень соответствия им достижений психологической науки и смежных дисциплин. Так, в психологии основное внимание уделялось исследованиям проблем индивидуальных различий и утомления, проводившимся в русле функциональной психологии, тогда как проблемы психологии деятельности (индивидуальной и групповой), психологии мотивации, психологии человека как субъекта труда не стали еще предметом научной проработки в официальной психологии, но уже изучались и развивались специалистами-практиками (педагогами, врачами, инженерами).
Познавательный статус психологических знаний о труде, используемых авторами текстов, был разным. Встречаются тексты, авторы которых обходятся даже без житейской, обыденной психологической терминологии, а также работы, в которых систематизируется жизненный опыт практиков. Есть тексты, представляющие собой описание экспериментальных исследований, например, изучение особенностей восприятия сигнальных средств в железнодорожном деле [72]. Можно указать также достаточно большое количество работ, содержащих психологические знания о труде, органически включенные в ранее сложившиеся научно-практические дисциплины (профессиональную педагогику, профессиональную и школьную гигиену, травматологию, технику безопасности), Речь идет о работах П. К. Энгельмейера [229; 230], Ф. Ф. Эрисмана [233], С. М. Богословского [25], Д. П. Никольского [128] и др.
Психологические аспекты труда разрабатывались и в контексте психологических и психофизиологических концепций, например, в работах И. М. Сеченова, А. Ф. Лазурского и др. Важно отметить появление в изучаемый период проектов специальных научно-психологических дисциплин, призванных исследовать те или 'иные проблемы труда. А. Л. Щеглов [224] предложил выделить в рамках психофизиологии особое направление - «эргометрию», предметом изучения которой должна была стать «работоспособность человека», а Н. А. Рыбников не только наметил, по и начал плодотворно разрабатывать «юношествоведение» в целях содействия молодежи в выборе профессии [167]. Решению этой же проблемы посвящена психологическая концепция «господствующих стремлений личности» педагога В. Н. Вахтерова [31]. Симптоматично, что программы психологических исследовании труда разрабатывались не только психологами, но и далекими от психологии специалистами-практиками. Ярким примером может служить «железнодорожная психология» И. И. Рихтера, представленная им как проект новой области техники безопасности железнодорожного движения и одновременно нового направления прикладной психологии [159].
Такое разнообразие форм психологического знания о труде и трудящемся отражает процесс его перехода на стадию научного познавательного уровня. Собранный материал может служить подтверждением идеи о сосуществовании психологических знаний о работающем человеке в разных формах общественного сознания, а также о том, что между ними нет жесткой границы, но, напротив, происходит постоянный процесс взаимообогащения науки и практики, являющийся для науки источником, движущей силой познания и сферой приложения полученных результатов.
В целом накопленные в общественной практике изучаемого периода психологические знания можно рассматривать как определенный вклад в научную разработку проблемы формирования и функционирования человека - субъекта труда, что позволяет говорить о зарождении в России конца XIX - начала XX в. предпосылок и аналогов будущей психологии и психофизиологии труда и смежных психологических дисциплин: инженерной психологии, психологии управления, индустриально-педагогической психологии. Полученные факты можно рассматривать как свидетельство важной роли практики (практических разработок, практической нацеленности научных исследований, роли эмпирического анализа самой реальности, изучения процесса и результатов труда и человека в роли деятеля, работника) в построении и развитии психологической науки.
Научное (в том числе, психологическое) изучение труда и трудящегося проводилось разрозненно, без координации и финансирования со стороны государственного управления, в рамках сферы отдельных профессиональных и общественных объединений. Поэтому можно говорить о зарождении в исследуемый период психологии труда как определенной области научно-психологических знаний, еще не выделенных организационно в самостоятельную научную отрасль.
Психология труда в России формировалась не только под влиянием мировой психологической науки и других наук о труде и человеке, но ее своеобразие объясняется также и отечественными традициями: культурным и идейным наследием революционеров-демократов 40-60-х годов, традициями материалистической естественно-научной мысли, прогрессивными идеями представителей отечественной общественной (социальной) медицины, педагогики, техники.
Характеристика подходов, идей отечественной психологии труда дореволюционного периода может быть использована в дальнейшей разработке истории советской психологии труда, а также в упорядочении понятийного аппарата современной психологии труда с учетом ее истоков.

Литература к разделу II

1. Ленин В. И. Развитие капитализма в России // Полн. собр. соч. Т. 3. С. 1-609.
2. Азарьев А. С. В какой степени можно считать отдыхом смену одной умственной работы другою? // Вестн. психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. 1905. Вып. I.
3. Акопенко А. Ф. Влияние цветового ощущения на скорость психических процессов // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. ) 1898. № 7.
4. Акопенко Л., Лазурский А. О влиянии мышечных движений из скорость психических процессов. Доклад на научном собрании врачей С.-Петербургской клиники душевных и нервных болезней, 28 декабря 1896 г. // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. 1897. № 2.
5. Анискввич В. В. Физическая пригодность для службы на подводных лодках (пер. с фр.) // Медицинские прибавления к Морскому сборнику. 1907. №7.
6. Арендт Н. А. О воздухоплавании, основанном на принципах парения птиц. Симферополь, 1888 (цит. по кн.: К истории отечественной авиационной психологии. Документы и материалы. М., 1981).
7. Аронов М. Организация предприятий // Зап. Русского Технического Общества. 1913. Вып. 1. С. 1- 16; вып. 8-9. С 204-215.
8. Арциш В. А. Об усовершенствованной паровозной будке. Стенографический отчет по докладу в Русском Техническом Обществе 17 мая 1912 г. // Железнодорожное дело. 1912.
9. Астрахан И. Д. Новый проект рабочего законодательства с точки зрения врача // Общественный врач. 1906. № 7.
10. Астрахан И. Д. Регистрация несчастных случаев (повреждений) на фабриках, заводах и прочих промышленных предприятиях // Труды 1-го Всероссийского съезда фабричных врачей и представителей фабрично-заводской промышленности (1-6 апреля 1909 г. в г. Москве). М, 1910. Т. 1.
11. Астрахан И. Д. Принципы экспертизы увечных // Труды 1-го Всероссийского съезда фабричных врачей и представителей фабрично-заводской промышленности (1-6 апреля 1909 г. в г. Москве). М., 1910. Т. 1.
12. Безчастнов. Н. В. Левитский - организатор русских артелей. (По поводу десятилетия его деятельности) // Зап. Одесского отделения Русского Технического общества. 1914. № 3-4.
13. Бейлихис Г. А. Из истории борьбы за санитарную охрану труда в царской России. М., 1957.
14. Беклемишев Н. Н. О подготовке обер-офицерского состава флота // Зап. Русского Технического Общества. 1905. № 10-11.
15. Белицкий Ю. Диктовки, как средство определения прогрессивной усталости учеников при школьных занятиях // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. 1902. № 4.
16. Берви-Флеровский В. В. Положение рабочего класса в России. (1868г.) // Утопический социализм в России. М., 1985.
17. Бернштейн Н. А. К вопросу о природе и динамике координационной функции // Психология. Уч. зап. МГУ. М., 1945. Вып. 90.
18. Бесплатное указание работы в Москве // Известия Московской Городской Думы. 1897. Вып. 1. Отд. 2.
19. Бехтерев В. М. Индивидуальные и социальные факторы развития организмов и социальность как условия прогресса // Вести, психологии, криминальной антропологии и педологии. 1914. Вып. 1.
20. Бехтерев В. М. Вопросы, связанные с лечебным и гигиеническим значением музыки // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. 1916, № 1-4.
21. Бехтерев В, М. Личность и труд // Научно-технический вестник. М., 1920. №1.
22. Блонский П. П. Миросозерцание и профессия // На распутьи. Сборник статей о выборе профессии. М., 1917.
23. Бобровников Н. А. К вопросу о нормировке жизни воспитанников и воспитанниц, закрытых учебных заведений // Русская школа. 1900.
24. Богданов А. А. Красная звезда (1908 г.) // Литературная утопия в России. М., 1983.
25. Богословский С. М. Система профессиональной классификации. М., 1913.
26. Богословский С. М., Куркин М. И. К вопросу о положении статистики в фабричной медицине и о классификации профессий // Труды 1-го Всероссийского съезда фабричных врачей и представителей фабрично-заводской промышленности (1-6 апреля 1909 г. в г. Москве). М. 1910. Т. 1.
27. Брагин А. М, Сеченов и общественное движение в России // Иван Михайлович Сеченов. К 150-летию со дня рождения. М., 1980.
28. Бутаков И. Н. Выгоды и пределы специализации работ в главных железнодорожных мастерских // Железнодорожное дело. 1916. №7. С. 68-72; № 9-10. С. 79-84.
29. Бутаков И. Н. К вопросу об административной организации главных железнодорожных мастерских // Железнодорожное дело. 1917. № 21- 22. С. 165-167; № 23-26. С. 176-178.
30. Васильев М. К. (инженер-технолог). О несчастных случаях па свеклосахарных заводах и о мерах к их предупреждению // Зап. Киевского отделения Русского Технического Общества, 1904. № 10. С. 568-590; № 11. С. 631-677; № 12. С. 695-725; 1905. № 1. С. 31-33.
31. Вахтеров В. П. Основы новой педагогики. М.; 1913. Т. 1.
32. Вебер К. К. (инженер-технолог). Рассказы о фабриках и заводах. Спб., 1871.
33. Вебер К. К. Земледельческие машины и орудия. Спб., Девриен, ч. I, 1896: 267 с.; ч. 2, 1987. 309 с.
34. Вигдорчик Н. А. Как не следует разрабатывать вопросы народного здравия // Общественный врач. 1906. № 7.
35. Витлок. Описание способа обучения агентов сцепке вагонов посредством моделей // Железнодорожное дело, 1915. № 43.
36. Владимирский А. В. Умственная работоспособность в различные часы школьного дня. Исследование над воспитанниками училища глухонемых в С.-Петербурге // Русская школа. 1909. №5-6. С. 199-217; № 7-8. С. 214-230; № 9. С. 157-179; № 10. С. 147-185.
37. Владимирский А. В. Характерные особенности умственной работоспособности глухонемых. Доклад в Русском Обществе нормальной и патологической психологии, 10 апреля 1907 г. // Вестн. психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. 1907. № 5.
38. Владимирский В. В. Медицинский осмотр рабочих при поступлении их на заводы и фабрики // Труды 1-го Всероссийского съезда фабричных врачей и представителей фабрично-заводской промышленности (1-6 апреля 1909 г. в г. Москве). М., 1910. Т. 1.
39. Владимирский В. В. Проект таблицы болезней и телесных недостатков, препятствующих приему на работу на фабрики и заводы // Труды 1-го Всероссийского съезда фабричных врачей и представителей фабрично-заводской промышленности (1-6 апреля 1909 г. в г. Москве). М., 1910. Т. 2.
40. Владимирский С. А. Об образовательном значении практических занятий в мастерских технических школ. Доклад на съезде русских деятелей по техническому и профессиональному образованию в России (Спб., 1889-1890 г.) // Зап. Русского Технического Общества. 1890. Вып. 11 (Приложение).
41. Вырубов А. А. Правила определения остроты зрения и цветной слепоты у железнодорожных служащих. Приложение № 3 к докладу А. А. Вырубова «О необходимости пересмотра существующих правил врачебно-саиитарной службы на железных дорогах» // Протоколы заседаний 1-го Совещательного съезда железнодорожных врачей русских железных дорог. Спб., 1898.
42. Вырубов А. А. О нормировке рабочего дня и о переутомлении железнодорожных служащих // Протоколы заседаний 1-го Совещательного съезда железнодорожных врачей русских железных дорог, созванного в Спб. 4 июня 1898 г. Спб., 1898.
43. Вырубов А. А. Правила определения остроты слуха у железнодорожных служащих // Протоколы заседаний 1-го Совещательного съезда железнодорожных врачей русских железных дорог, созванного в Спб. 4 июня 1898 г. Спб., 1898.
44. Гаген В. А. К вопросу об организации указаний труда в России // Трудовая помощь, 1901, октябрь, с. 402-426; ноябрь, с. 578-602.
45. Галахов Г. Сообщение по вопросу об улучшении санитарных условий жизни фабричных рабочих. Доклад на заседании общего собрания Русского Технического Общества 29 апреля 1867 г. // Зап. Русского Технического Общества. 1867. № 6.
46. Галиновский К. И. Разработка программы последовательного и систематического усвоения учениками вышневолоцкого училища кондукторов путей сообщения практических приемов строительного искусства во время школьных практических занятий на приспособленном для сего опытном поле и во время ремонта зданий училища. Доклад на съезде русских деятелей по техническому и профессиональному образованию п России // Зап. Русского Технического Общества. 1890. Вып. 11.
47. Геллерштейн С. Г. Психотехника. М., 1926.
48. Геллерштейн С. Г. и др. Руководство по психотехническому профессиональному подбору. М.,1929.
49. Геллерштейн С. Г. Проблемы психотехники на пороге второй пятилетки // Советская психотехника. 1932. № 1-2.
50. Геллерштейн С. Г. Проблемы психологии профессий в системе советской психотехники. Доклад на VII Международной психотехнической конференции в Москве, сентябрь 1931 г. М.-Л., 1931.
51. Геллерштейн С. Г. Примечания // И. М. Сеченов. Избранные произведения. М., 1952. Т. 1.
52. Геллерштейн С. Г. Чувство времени и скорость двигательной реакции. М. 1958.
53. Геллерштейн С. Г. Развитие профессионально-важных качеств // Научные основы обучения школьников труду. М., 1970.
54. Геллерштейн С. Г. Восстановительная трудотерапия в системе работы эвакогоспиталей. Челябинск, 1943.
55. Голгофский В. К вопросу о влиянии сокращения рабочего дня на производительность труда // Зап. Русского Технического Общества. 1908. № 11.
56. Горячкин В. П. Работа живых двигателей. М., 1914.
57. Горячкин В. П., Ончуков С. К. Как предохранить себя от несчастий при работах на сельскохозяйственных машинах. М., 1905.
58. Гусев Н. К. Опыт построения классификации профессий на основе профессиографических материалов Ленинградской Профконсультационной Лаборатории // Материалы Профконсультации. Л., 1935. Вып. 2.
59. Дементьев Е. М. Развитие мышечной силы человека в связи с общим его физическим развитием. Диссерт. на соискание степени докт. медиц. М.. 1889.
60. Дементьев Е. М. Фабрика, что она дает населению и что она у него берет. М, 1893.
61. Дернова-Ярмоленко А. А. Психологические основы ручного труда. Пг., 1917.
62. Дикушин Н. Г. О новом электро-жезловом аппарате Дикушина // Железнодорожное дело. 1910. № 45.
63. Долгов Н. Измерительные приборы для изучения рельсового пути // Железнодорожное дело. 1914. № 13-14.
64. Егоров А. С. и др. Принцип конкретности в психофизиологических исследованиях работоспособности человека-оператора // Вопр. психологии. 1973. № 2.
65. Жук А. П. Развитие общественно-медицинской мысли в России в 60-70-х гг. XIX в. М., 1963.
66. Журавский Д. И. Техника и администрация // Зап. Русского Технического Общества. 1874. № 3.
67. Журавский Д. И. Заметки, касающиеся управления технико-промышленным предприятием // Зап. Русского Технического Общества. 1875. Вып. 6.
68. Зачем русские железные дороги собираются вводить колокольную сигнализацию? // Железнодорожное дело. 1887.
69. Инструкционный вагон службы тяги Московско-Казанской железной дороги // Железнодорожное дело. 1916. № 41-42.
70. Каге. Сведения для женщин, получивших среднее образование, о высших и профессиональных учебных заведениях и курсах. Спб., 1905.
71. Калабановский (инж.). Наглядная доска - схема движения поездов и ее применение к 3-му отделению службы движения Екатерининской железной дороги // Железнодорожное дело. 1914. № 31.
72. Канель С. Цвет сигнала опасности и красные семафорные стекла // Железнодорожное дело. 1911. № 6-7.
73. Каптерев П. Ф. Дидактические очерки. Теория образования. Пг., 1915 (цит. по кн.: Каптерев П. Ф. Избранные педагогические сочинения. М., 1982).
74. Каптерев П. Ф. О лени // Русская школа. 1903 № 3. С. 107-120;
№4-6. С. 92-114.
75. Каптерев П. Ф. О нравственном закаливании // Образование. 1899. № 10 (цит. по кн.: Каптерев П. Ф. Избранные педагогические сочинения. М„ 1982).
76. Кареев Н. И. Выбор факультета и прохождение университетского курса. Спб., 1897.
77. Кающийся энциклопедист. Вопрос о выборе профессии нашею молодежью //Русская школа. 1900. № 2. С. 66-89; № 3. С. 109-124.
78. Кекчеев К. X. И. М. Сеченов и физиология труда // Физиол. журнал СССР им. И. М. Сеченова. 1936. Т. 21. Вып. 3. С. 375-380.
79. Кекчеев К. X. Интерорецепция и проприорецепция и их значение для клиники. М., 1946.
80. Кекчеев К. X. Проблема физической н умственной работоспособности в свете современных представлений // Изв. АПН РСФСР. 1947. Вып. 3.
81. Кекчеев К. X. Ночное зрение. (Как лучше видеть в темноте). М., 1942.
82. Кекчеев К. X. Психофизиология маскировки и разведки. М., 1942.
83. Кетриц К. Э. Причины столкновения поездов и подвижного состава на станциях и меры к их устранению // Железнодорожное дело. 1894.
84. К истории отечественной авиационной психологии. Документы и материалы /Под ред. К. К. Платонова. М., 1981.
85. Кирпичев В. Л. О мерах предосторожности при обращении с машинами и приводами // Труды съезда гг. членов Императорского Русского Технического Общества в Москве 1882 г. Т.. 2. Спб., 1883.
86. Климов Е. А. Школа..., а дальше? Л., 1971.
87. Климов Е. А. Введение в психологию труда. М., 1988.
88. Кони А. Ф. Задачи трудовой помощи. Письмо редактору // Трудовая помощь. 1897, ноябрь.
89. Котелова Ю. В. Очерки по психологии труда. М., 1986.
90. Кравков С. В. Взаимодействие органов чувств. М.-Л., 1948.
91. Крепелин Э. Умственный труд. Одесса, 1898.
92. Крепелин. Э. К вопросу о переутомлении. Одесса, 1898.
93. Крживицкий Л. Профессиональные типы // Современный мир. 1909, № 4. С. 35-36; № 6. С. 126-145.
94. Крживицкий М. И. О необходимости и способах объединения сигнализации стрелок на русских железных дорогах. Стенографический отчет по докл. в Русском Техническом Обществе 14 марта 1913 // Железнодорожное дело. 1913. № 35-36.
95. Крутень Е. II. Тип аппарата истребителя (1917 г.) //К истории отечественной авиационной психологии. Документы и материалы. М., 1981.
96. Кульжинский С. Н. Основные начала железнодорожной сигнализации // Железнодорожное дело, 1904. № 28.
97. Куркин П. И. К вопросу о классификации профессий // Журн. Общества русских врачей в память П. И. Пирогова. 1901. № 1.
98. Л.-на А. А. О даровитых воспитанниках земской народной школы // Русская школа. 1906. Кн. 9.
99. Лазурский А. Ф. Программа исследования личности //Вестн, психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. 1904. Вып. 9.
99а. Лазурский А. Ф. Личность и воспитание. Доклад на 3-м Всероссийском съезде по экспериментальной педагогике (1916 г.) // Вестн. психологии, криминальной антропологии и педагогики. 1916. Вып. 2-3.
100. Лазурский А. Ф. Значение гипотезы способностей для эмпирической психологии // Вопр. философии и психологии. 1910. Кн. 102.
101. Лачинов В. Л. О колоколе-семафоре // Железнодорожное дело. 1884.
102. Левитов Н. Д. Психология труда. М., 1963.
103. Левоневский А. К вопросу о норме умственного труда // Вестн. психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. 1908. № 2.
104. Лейтензен Г. Возможна ли физиологическая регламентация труда? // Общественный врач. 1911. № 7-8.
105. Лесгафт П. Ф. Значение физического образования в семье и школе (Ответ П. Ф. Каптереву) // Русская школа. 1898. Кн. 9.
106. Лесгафт П. Ф. Руководство к физическому образованию детей школьного возраста. Т. 1 (1888). Т.'2 (1901). Цит. по кн.: Лесгафт П. Ф. Собр. педагогических сочинений. М„ 1951. Т. 1. С. 287-295, 303-391; Т. 2. С. 12-349.
107. Литвинов-Фалинский В. П. Фабричное законодательство и фабричная инспекция в России. Спб., 1900.
108. Лоначевский А. И. О причинах, влияющих на избранные поприща деятельности, оканчивающими ремесленные училища. Доклад съезду русских деятелей по техническому и профессиональному образованию (1889-1890 г.) // Зап. Русского Технического Общества. 1890. Вып. 11.
109. Мазаренко А, К вопросу о семафорах и об их повторителях // Железнодорожное дело. 1910. № 46.
110. Марин Н. В. О влиянии утомления на восприятие пространственных отношений // Вопр. философии и психологии. 1891. Кн. VIII.
111. Мастрюков А. В. Всякий человек - гений (О призвании). М.. 1909.
112. Мастрюков А. В. Вопрос о признании и результаты анкеты, произведенной среди московского студенчества // Вестн. воспитания. 1911, №7.
113. Мастрюков А. В. Пишите книгу своей жизни. М., 1916.
114. Мельников Н. Что нужно для улучшения личного состава служащих на железных дорогах? // Железнодорожное дело. 1909, № 33.
115. Менделеев Д. И. Соч. Л.-М., 1952. Т. 21.
116. Минцлова М. А. Понижение оригинальности ассоциаций, как признак умственной усталости //Вестн. психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. 1906. Вып. 4.
117. Мунт С. П. Влияние воздухоплавания на организм человека (газ. «Народ», 20 июля 1899 г.). Цит. по кн.: К истории отечественной авиационной психологии. Документы и материалы. М., 1981.
118. Мунт С. П. К вопросу о влиянии воздухоплавания на организм человека (1903 г.) // К истории отечественной авиационной психологии. Документы и материалы. М., 1981.
119. Мюнстерберг Г. Основы психотехники. Ч. 1. М., 1922.
120. Мюнсгерберг Г. Психология и экономическая жизнь. М., 1914.
121. На распутьи. Сборник статей о выборе профессии /Под ред. М. А, Н. А. Рыбниковых. М., 1917.
122. Нестеров П. Н. Как я совершил «мертвую петлю» // Петербургская газета, 1913, 4, 5 сент. Цит. по кн.: К истории отечественной авиационной психологии. Документы и материалы. М., 1981.
123. Нечаев А. П. и др. Об измерениях умственной усталости учащихся. Докл. в Русском обществе охранения народного здравия, 7 февраля 1902 г. // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии, 1902. № 5.
124. Нечаев А. П. Школьный день // Русская школа. 1900. № 1.
125. Нечаев А. П. Современная экспериментальная психология в ее отношении к вопросам школьного обучения. Спб., 1901. Ч. 58.
126. Нечаев А. П. Наблюдения к вопросу о расписании учебных занятий в профессиональных и технических училищах // Русская школа 1904. № 3.
127. Никольский Д. П. Хроника // Общественный врач, 1909. № 4.
128. Никольский Д. П. Несчастные случаи с рабочими на фабриках и заводах, 1888. Цит. по ст.: О. А. Ривош [156].
129. Никольский Д. П. Несчастные случаи с рабочими на горных заводах и промыслах за последние два года. М., 1904.
130. Никольский Д. П. Травматизм сельскохозяйственных рабочих // Практический врач. 1908. № 22.
131. Никольский Д. П. Несчастные случаи на трамвае и конножелезных дорогах // Русский врач. 1908. № 46.
132. Никольский Д. П. Профессиональная гигиена. Спб., б/г.
133. Никольский Н. М. История русской церкви, 4-е изд. М., 1988.
134. Носкова О. Г. Железнодорожная психология И. И. Рихтера // Вестн. Моск. ун-та. Серия 14. Психология, 1985. № 1.
135. Об изобретенном инженером Н. П. Голубинцевым контрольном путевом приборе //Железнодорожное дело. 1909. № 17.
136. Обязательные постановления Московского губернского по фабричным делам присутствия, касающиеся правил предупреждения несчастных случаев и ограждения здоровья и жизни рабочих при производстве работ на фабриках и заводах Московской губернии //Московские губернские ведомости. 1896, № 14.
137. Ончуков С. К. О травматических повреждениях рабочих на сельскохозяйственных машинах. Доклад съезду врачей Херсонской губернии (1899 г.) // Русский врач. 1904. № 2. С. 44-46.
138. Ончуков С. К. Как предохранить себя от несчастий при работах на сельскохозяйственных машинах. М., 1905.
139. Опыты над электроколокольной сигнализацией // Железнодорожное дело. 1887. С. 277.
139а. Орлов А. Г. О пересмотре и дополнении правил по освидетельствованию поступающих в технические железнодорожные училища. Протоколы заседания 1-го Совещательного съезда железнодорожных врачей и представителей русских железных дорог. Спб., 1898.
140. Орлов М. С. О несчастных случаях с рабочими на фабриках и заводах и мерах к предупреждению оных // Труды съезда гг. членов Императорского Русского Технического Общества в Москве 1882 г. Т. 2. Спб. 1883.
141. Оршанский И. Г. Закон экономии в умственном труде // Северный вестник, 1897. № 11. С. 147-171; № 12. С. 85-112.
142. Оршанский И. Г. Умственное утомление и переутомление // Русская школа. 1900. № 2. С. 47-65; № 3. С, 94-108.
143. Отчет о рассмотрении в VIII Отделе И. Р. Т. О. вопроса об электрической линейно-колокольной сигнализации для Юго-Западных железных дорог // Железнодорожное дело. 1887. С. 9.
144. Отчет экспертной комиссии по выставке на 2-м съезде русских деятелей по техническому и профессиональному образованию. Зап. Русского Технического Общества, 1897. № 1. С. 84.
145. Очерки психологии труда оператора. М., 1974.
146. Павлов М. Сравнительные опыты с молотильными машинами // Записки для сельских хозяев, заводчиков и фабрикантов, издаваемые М. Павловым. М., 1829-1830. Ч. 3.
147. 147 Пентка Э. С Низшие агенты в участке службы тяги // Железнодорожное дело, 1910, № 3-4. С. 9-14; № 6-7. С. 29-34.
148. Петражицкий Л. И. Университет и наука. Опыт теории и техники университетского дела и научного самообразования. С приложениями: О высших специальных учебных заведениях и о среднем образовании. Спб., 1907. Т. 1. Теоретические основы. 1907. Т. 2. Практические выводы.
149. Петровский А. В. История советской психологии. Формирование основ психологической науки. М., 1967.
150. Писарев Д. И. Мыслящий пролетариат (Критический очерк о романе Чернышевского «Что делать?»). М., 1944.
151. Погожев А. Е. Мирное посредничество науки в области охраны труда // Труды 2-го Всероссийского съезда фабричных врачей и представителей фабрично-заводской промышленности. М., 1911. Вып. 2.
152. Преимущества акустических сигналов // Железнодорожное дело. 1884. С. 102.
153. Приказание ГИУ начальнику воздухоплавательной школы о медицинском освидетельствовании офицеров, намеченных для обучения полетам. № 1275. Спб., 12 марта 1911 г. // К истории отечественной авиационной психологии. Документы и материалы. М., 1981.
154. Проект обязательных постановлений о мерах, которые должны быть соблюдаемы промышленными заведениями для охранения жизни и здоровья рабочих во время работы и при помещении их в фабричных зданиях. Составлен фабр. ревизором В. И. Михайловским // Зап. Русского Технического Общества. 1899. № 10. С. 596-676.
155. Рахманов В. Внушаемость учащихся до и после уроков // Русская школа. 1913. № 1.
156. Ривош О. А. Охрана труда и предохранительная техника. Доклад на заседании XII отд. И. Р. Т. О. 8 мая 1909 г. // Зап. Русского Технического Общества. 1909. № 11.
157. Рихтер И. И. Участие железнодорожных служащих в прибыли производства // Железнодорожное дело. 1882.
158. Рихтер И. И. Рабочее время и отдых на железных дорогах // Железнодорожное дело. 1893. № 5-6.
159. Рихтер И. И. Железнодорожная психология. Материалы к стратегии и тактике железных дорог // Железнодорожное дело. 1895. С. 223, 239, 255, 271, 315, 334, 390, 408, 426, 441.
160. Рихтер И. И. Афоризмы к железнодорожной психологии //Железнодорожное дело. 1896. № 8.
161. Рихтер И. И. Личный состав русских железных дорог. Патология, прогностика и терапия. Спб., 1900. Цит. по рецензии Л. М. в ж.: Железнодорожное дело. 1901. № 30-31.
162. Рихтер И. И. Психология и делопроизводство // И. И. Рихтер. Правила делопроизводства и делохранения железных дорог. Пг., 1915. Цит. по ж.: Железнодорожное дело. 1915. № 25-26. С. 233-239.
163. Рождественский В. А. О необходимости подготовки и испытания персонала для ухода за паровыми котлами и машинами и учреждения особого специального Правительственного надзора за последними // Зап. Московского отделения Русского Технического Общества 1895. № 6-10.
164. Романов Н. А. Об освидетельствовании лиц, поступающих на железнодорожную службу, и о периодическом переосвидетельствовании служащих // Протоколы заседании 1-го Совещательного съезда железнодорожных врачей русских железных дорог, созванного в Петербурге 4-19 июня 1898 г. Спб., 1898.
165. Рыбаков Ф. Е. Умственная работоспособность студентов и курсисток. Труды 1-го Всероссийского съезда по экспериментальной педагогике. Спб., 1911.
166. Рыбников Н. А. Деревенский школьник и его идеалы. Очерки по психологии школьного возраста. М., 1916.
167. Рыбников Н. А. Психология и выбор профессии // На распутьи. Сборник статей о выборе профессии. М., 1917.
168. Рыбников Н. А. Идеалы гимназисток. Очерк по психологии юности. М., 1916.
169. Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. М., 1989.
170. Самойлов Л. Ф. И. М. Сеченов и его мысли о роли мышцы в нашем познании природы Сеченов И. М. Избранные статьи и речи М.-Л., 1946.
171. Сеченов И. М. Рефлексы головного мозга (1863 г.) // Избранные философские и психологические произведения. М., 1947.
172. Сеченов И. М. Физиологические очерки И. Сеченова. Спб., 1898.
173. Сеченов И. М. Автобиографические записки Ивана Михайловича Сеченова. М., 1907.
174. Сеченов И. М., Шатерников М. Н. Прибор для быстрого и точного анализа газов. Спб., 1896.
175. Сеченов. И. М. Очерк рабочих движений человека. М., 1901.
176. Сеченов И. М. Физиологические критерии для установки длины рабочего дня // Вестн. общества технологов. 1897. №3.
177. Сеченов И. М. К вопросу о влиянии раздражения чувствующих нервов на мышечную работу человека. М., 1907. Т. 1.
178. Сеченов И. М. Участие нервной системы в рабочих движениях человека. Цит. по: И. М. Сеченов и др. Физиология нервной системы. Избранные труды. М., 1952. Вып. 3. Кн. 1.
179. Сеченов И. М. Программа лекций по физиологии рабочих движений человека (13 сент. 1899 г.). Цит. по: Сеченов И. М. Неопубликованные работы, переписка и документы. М., 1956.
180. Сеченов И. М. Кому и как разрабатывать психологию? // Вести Европы. 1873. № 4. Цит. по: Сеченов И. М. Избранные философские психологические произведения. М., 1947.
181. Сеченов И. М. Участие органов чувств в работах рук у зрячего и слепого // Сеченов И. М. Избранные философские и психологические произведения. М., 1947.
182. Сеченов И. М. Элементы мысли. Примечания к изданию 1903 г. // И. М. Сеченов. Избранные философские и психологические произведения. М., 1947.
183. Сигнальный паровозный колокол // Железнодорожное дело. 1895.
184. Сикорский И. А. О явлениях утомления при умственной работе у детей школьного возраста // Здоровье. 1879. Цит. по: Сикорский И. А. Сборник научно-литературных статей по вопросам общественной психологии, воспитания и нервно-психической гигиены. Киев-Харьков. 1900. Кн. 3.
185. Сикорский И. А. Задачи нервно-психической гигиены и профилактики. Речь на торж. заключ. заседании Съезда отеч. психиатров в Москве 11 янв. 1887 г. Киев, 1887.
186. Соколов А. Г. Способ и аппарат А. Г. Соколова для автоматического записывания вагонов приходящих и отходящих поездов, с введением счета наличия вагонов на станции //Железнодорожное дело. 1912.
187. Спирин В. И. По вопросу о целях, средствах и способах нравственного и физического воспитания учеников в низших сельскохозяйственных школах. Доклад на Уманском съезде деятелей по среднем и низшему сельскохозяйственному образованию 3 янв. 1898 г. // Русская школа. 1898. № 10.
188. Спиртов И. Н. О влиянии музыки на мышечную работу // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. 1903. № 6.
189. Спиртов И. Н. О влиянии музыки на кровяное давление у людей // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии 1906. № 5.
190. Спиртов И. Н. О влиянии цветовых ощущений на мышечную работу // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. 1906. № 9.
191. Спиртов И. Н. О влиянии цветных освещений на кровяное давление у человека // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. 1906. № 6.
192. Ставропольский В. Ф. О нормировке рабочего дня с медико-санитарной точки зрения // Общественный врач. 1906. № 1.
193. Стародубцев А. О приборах-указателях скоростей движения железнодорожных поездов и о паровозном приборе Ливчака в частности (Отзыв на изобретение И. Н. Ливчака для представления на соискание премии А. П. Бородина) // Зап. Русского Технического Общества. 1903. Вып. 3.
194. Степняк-Кравчинский С. М. Сказка о Мудрице Наумовне // Утопический социализм в России. М., 1985.
195. Телятник Ф. К. К вопросу о психическом утомлении учащихся // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. 1896, № 4-6.
196. Тираспольский Г. А. О способе и приборе системы Г. А. Тираспольского для автоматической регистрации на железнодорожных станциях количества приходящих, уходящих и стоящих на станции товарных вагонов различных типов // Железнодорожное дело. 1908. № 19.
197. Ткачев В. М. Крылья России (1960 г.) // К истории отечественной авиационной психологии. Документы и материалы. М., 1981.
198. Топалов (докт.). О влиянии сосредоточения на мышечную работу. Диссертация. Спб., 1909. Цит. по: В. М. Бехтерев [69].
199. Траустель С. И. О современном положении железнодорожного хозяйства и некоторых мерах к улучшению его // Железнодорожное дело. 1909. № 39-40.
200. Уваров М . С. Музеи помощи труду //Трудовая помощь. 1900. Декабрь.
201. Уваров М. С. Лялин Л. М. Охрана жизни и здоровья работающих. Систематическое изложение профессиональной гигиены. М., 1907.
202. Ушинский К. Д. Труд в его психическом и воспитательном значении // Собр. соч.: В 11 т. Т. 9. М., 1950.
203. Ушинский К. Д. Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии //Собр. соч.: В 11-ти т. Т. 9. М., 1950.
204. Фармаковский В. М. Педагогика дела. Теория и практика трудового обучения в школе. Одесса, 1911.
205. Фесенков В. Об ускорении, удешевлении и улучшении построек железных дорог // Железнодорожное дело. 1917. № 3-4.
206. Хрестоматия по истории кировской области. Киров, 1982.
207. Христианович П. И. Опыт устройства общеобразовательной школы с целью большей подготовки учащихся к жизни. М., 1912.
208. Циркуляр М. П. С. Об установлении на паровозах приборов - указателей скорости движения // Железнодорожное дело. 1890.
209. Чарнолуский В. И. О самообразовании (Основные вопросы. Обзор литературы) // Русская школа. 1909. № 1. С. 19-38; № 2. С. 48-70; № 3. С. 50-71.
210. Чернышевский Н. Г. Что делать? М., 1947.
211. Чернышевский Н. Г. Антропологический принцип в философии. М., 1944.
212. Чернышевский Н. Г. Основания политической экономии Д. С. Милля // Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч.: В 15-ти т. Т. IX. М., 1949.
213. Чернышевский Н. Г. Капитал и труд // Н. Г. Чернышевский. Полн собр. соч.: В 15 т. Т. VII. М, 1949.
214. Шабалов С. М. К вопросу об истории Русской системы производственного обучения и ее влиянии за рубежом // Советская педагогика. 1950 № 10.
215. Шевалев Н. А. Современное положение вопроса о безопасности фабрично-заводских работ // Труды Второго Всероссийского съезда фабричных врачей и представителей фабрично-заводской промышленности. М., 1911. Вып. 1.
216. Инж. Ш. Мелочи эксплуатации. К вопросу об утомлении паровозной прислуги // Железнодорожное дело. 1900. № 23-24.
217. Инж. Ш. Мелочи эксплуатации. Значение сигнализации, расписания хода поездов и т. п. в вопросе об утомлении паровозной прислуги // Железнодорожное дело. 1900. № 26.
218. Шпильрейн И. Н. Анализ профессии, как основа исследования работы по определению промышленной пригодности и исследования утомления // Гигиена труда. 1925. № 10.
219. Шпильрейн И. Н. Основные вопросы профессиографии. Доклад на VI Международной конференции по психотехнике, 10-14 октября 1927 г. в Париже // Психофизиология труда и психотехника. 1928. Вып. 1.
220. Шредер О. Р. К вопросу об исследовании утомления по методу колебания внимания // Труды 3-го Всероссийского съезда по экспериментальной педагогике в Петрограде 2-7 янв. 1916 г.
221. Шумков Г. Е. Психофизическое состояние воздухоплавателей во время полета // Военный сборник. 1912. № 3.
222. Шумков Г. Е. Психика бойцов во время сражения. Спб., б/г. Вып. 1.
223. Щеглов А. Л. Умственная работоспособность несовершеннолетних преступников // Вестн. психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. 1904. № 3.
224. Щеглов А. Л. Современное значение эргометрии в психофизиологии и ее ближайшие задачи. Речь на заседании Общества Нормальной и Патологической Психологии, 20 янв. 1909 г. // Вестн. психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. 1909. Вып. 1.
225. Щеглов А. Л. Современное состояние вопроса об измерении школьного утомления // Труды 2-го Всероссийского съезда по экспериментальной педагогике в Петербурге 26-31 дек. 1913 г. Спб., 1914.
226. Щегловитов В. Н. Краткое описание прибора для графического контроля работы распорядительных и узловых станций и учета простоя товарных вагонов // Железнодорожное дело. 1908. № 19.
227. Щелованов Н. М. Работы Института по изучению мозга и психической деятельности в направлении изучения проблемы труда // Труды Первой Всероссийской Инициативной Конференции по научной организации труда и производства. 20-27 января 1921 г. в г. Москве. М., 1921. Вып. VI.
228. Эдельштейн В. По вопросу выбора профессии и приискания труда малолетним и подросткам // Промышленность и торговля. 1917. № 8-9.
229. Энгельмейер П. К. О проектировании машин. Психологический анализ. Доклад съезду русских деятелей по техническому и профессиональному образованию (1889-1890 г.) // Зап. Русского Технического Общества. 1890. Вып. II.
230. Энгельмейер П. К. О воспитании в техниках творчества (самодеятельности). Доклад съезду русских деятелей по техническому и профессиональному образованию в России // Зап. Русского Технического Общества. 1890. Вып. 3.
231. Энгельмейер П. К. Творческая личность и среда в области технических изобретений. Спб.. 1911.
232. Энгельмейер П. К. Теория творчества. Спб., 1910.
233. Эрисман Ф. Ф. Профессиональная гигиена или гигиена умственного и физического труда. Спб., 1877.
234. Эрлих А. Контрольный аппарат на дальних семафорах // Железнодорожное дело. 1910. № 1.
235. Юдин А. Д. Практические занятия и сведения из сельскохозяйственной экономии, как средства научить учеников низших сельскохозяйственных школ разумно хозяйничать. Доклад на съезде деятелей по сельскохозяйственному образованию при Московском сельскохозяйственном институте, январь, 1990 г. // Русская школа, 1900. № 7-8.
236. Ярошевский М. Г. Сеченов и мировая психологическая мысль. М., 1981.
237. Bertillon J. Nomenclature des professions // Bulletin de l'Inst. internat. de stat. Vol. VIII, I. 1895 (цит. по: 25).
238. Giese F. Methoden der Wirtscnaftspsy hologie. Berlin-Wien, 1927.
239. Stern W. Die differentielle Psychologie in ihren methodischen Grundlagen. Leipzig, 1911.
240. Taylor F. W. Shop Management. N. Y., 1903 [цит. по: 7].
241. Тау1оr F. W. The Principles of Scientific Management. N.-Y.-L 1911 [цит. по:7].

Ответы к заданиям и консультации

К § 1.1. Признаками рассматриваемого понятия будут скорее всего «г», «е», «в», «д». Что касается «а» и «б», то хотя бы в этих пунктах названы важные профессиональные способности психолога, они фактически являются необходимыми условиями качеств, упоминаемых в пунктах «г», «е», «в», «д» (в особенности «е» и «д»). Кроме того, если человек может мысленно оперировать определенными представлениями (пункт «б»), то это означает, что он их, конечно, удерживает в памяти. Так что указание признаков в пунктах «а» и «б» является некоторым излишеством при характеристике рассматриваемого понятия.
К § 2.1. Здесь, хотя и на достойном сожаления материале, мы имеем факт производственного эксперимента, нацеленного на активизацию человеческого фактора (за счет новых форм организации и оплаты труда, улучшающих отношение работников к делу и втрое повысивших в данном случае производительность труда). Примерной такой же смысл имели эксперименты Ф. Тейлора, проведенные им полтора-два десятилетия спустя в Америке.
2. В приведенных отрывках И. И. Рихтер заостряет вопрос о необходимости изучения человеческого фактора труда на транспорте и намечает методический путь изучения фактов взаимосоответствия субъекта труда (индивидуального и коллективного) и объективных требований, предъявляемых к нему. Кроме того, намечена идея профессионального развития человека в связи с изменением объективных условий труда и функций техники - в этом отношении позиция И. И. Рихтера более гуманистична, чем позиция Ф. Тейлора.
Если Вы обратитесь к многочисленным публикациям И. И. Рихтера (соответствующую библиографию можно найти в статье О. Г. Носковой [134]), легко убедитесь, то он ставил и решал вопросы изучения и описания профессий, составлял характеристики профессий (в 20-е г. нашего века такого рода описания станут называть профессиограммами), в состав методов исследования он включал наблюдения не только «над собой», но и «над другими» (т. е. не шел на поводу у интроспекционизма); в число методов он включал также анализ биографий, сведений из литературы, истории, данных статистики. Он рассматривал принципы станционной сигнализации, условия железнодорожного движения, вопросы распределения времени работы и отдыха служащих железных дорог, способы стимулирования их труда, формирования у них положительного отношения к делу, обсуждал общие вопросы организации труда и управления персоналом и др.
3. В данном случае мы имеем дело с не вполне точной информацией по истории «промышленной психологии» - здесь игнорируются важные факты развития психологической мысли в России.
4. М. В. Ломоносов учитывает здесь психологические требования к деятельности (к ее способу в данном случае), а именно требования, обусловленные трудностями распределения и сосредоточения внимания.
К § 3.1. «а». В приведенном этнографическом материале описано поведение членов сельской общины, обнаруживающих как отношение собственно к трудовой деятельности, так и к людям, участникам трудового процесса. Описываемый обычай может рассматриваться как средство фиксации и условие формирования характерологических качеств, связанных с отношением к труду и отношением к людям. Очень поучительно с психологической точки зрения, что хозяин, согласно обычаю, не мог делать замечания и выражать недовольство. Это предполагает высокий уровень саморегуляции, ответственности, «совестливости» каждого из участников коллективного труда. Таким образом, здесь предположительно можно реконструировать эффективный прием активизации человеческого фактора (если выражаться современными штампами) - снятие замечаний, критики в расчете на повышение уровня саморегуляции членов контактного коллектива (группы). Требует специального исследования вопрос, возникающий здесь, - при каких условиях этот прием будет действовать безотказно. Автор идеи здесь - народ.
«б». Здесь содержится информация о профессиональных обязанностях, функциях некоторых работников. Подобного рода материал может рассматриваться в качестве зародышей прсфессиограмм - документов, содержащих требования трудового поста к человеку.
В приведенном отрывке нет собственно психологической информации. Но неплохо проверить по первоисточникам - земским и губным грамотам, нет ли в их текстах прямых указаний на психологические требования к избираемым лицам. По нашим данным, такие указания есть [см. 87. С. 77].
«в». Здесь содержится полезная в теоретико-.методологическом плане, но не имеющая непосредственного отношения к истории психологии труда информация.
2. «а». Можно предположить, что в основе рекомендаций о минимизации веса электродержателя и маски электросварщика лежит идея о том, что тяжелый по весу инструмент и снаряжение будут вызывать усталость, утомление с вытекающими из этого неблагоприятными следствиями для производительности труда. Проблема утомления и борьбы с ним - это проблема психологии труда.
«б». Можно полагать, что здесь «иносказательно», образно выражена идея о своеобразии профессиональной мотивации актера. То. что она высказана многоопытным оперным режиссером, большим знатоком профессиональной общности работников сцепы, говорит в пользу ее достоверности. В принципе можно ее проверить в специальном исследовании, а можно, доверяя автору, непосредственно внедрить, например, в практику профконсультации, в практику бесед с молодежью о выборе профессии.
«в». Что это, как не рекомендации по саморегуляции? Форма их исторически конкретна. Нельзя ожидать, чтобы Владимир Мономах рекомендовал формулы саморегуляции, которые встречаем в современных публикациях: «Все мои мысли направлены на покой... Покой окружает меня, как мягкое просторное пальто... Покой отгораживает меня...» и пр. (Вяткин Б. А., Кондаков А. Е., Валуев Б. С. Опыт психологической подготовки лыжников-гонщиков. Пермь, 1966. С. 12).
К § 9. «а», «и». Опыт есть условие качественного выполнения работы; сложные действия могут быть усвоены по мере приобретения опыта; «б» - этап ориентировки - важное условие успеха исполнения.
К § 15. Автор рисует картину высокоавтоматизированного производства и сам подчеркивает особую роль для трудящегося в этих условиях научно-технической подготовки и функций внимания: «Пришлось изучить выработанные наукою принципы устройства фабрик вообще, выяснить себе в основных чертах также устройство всех применяемых на ней машин, а той машины, с которой я специально должен был иметь дело, - конечно, во всех подробностях... При этом оказалось необходимо предварительно усвоить некоторые отделы общей и прикладной механики, технологии и даже математического анализа...
Я надеялся, что придет привычка к новым видам труда и сравняет меня со всеми работниками. Но этого не было. Я все более убеждался, что у меня не хватает культуры внимания... требовалось такое непрерывное и напряженное внимание при наблюдении за машинами и материалом, которое было очень тяжело для моего мозга...»
Таким образом, А. А. Богданов отдает ясный отчет в том, что автоматизация производственных процессов закономерно перемещает для трудящегося основные нагрузки с двигательных функций на функции наблюдения, контроля. Эту мысль не устают повторять и современные авторы.
К § 16. И общественное устройство, и организация труда и отдыха должны соответствовать потребностям именно трудящегося человека в индивидуально своеобразном, свободном и разностороннем развитии; у человека есть потребность в свободном дружелюбном общении, и этому должна соответствовать организация досуга; чтобы хорошо работать, надо хорошо - духовно насыщенно - отдыхать, не говоря уже о потребности в пище, в сне; трудящиеся способны к развитию в разнообразных видах деятельности, к саморегуляции, самоуправлению.
К § 17. Предмет изучения здесь - способы осуществления действий пилота в специально варьируемых ситуациях. При этом одна из целей - передать соответствующую информацию другим, коллегам («мои товарищи теперь знают, что нужно сделать в том или ином случае»). Методы - самоотчет, самонаблюдение; вместе с тем автор упоминает и о другом источнике правильного понимания изучаемых событий («...один из моих товарищей, которые хорошо знают меня»), при этом придается важное значение правильному пониманию «побуждении» субъекта действий. Результат - новая и полезная информация, показывающая, что правильные действия приводят к тому, что не предъявляется особых требований, в частности, к здоровью пилота при выполнении сложного воздушного маневра. «Мертвым петлям» целесообразно, полагает автор, учить всех летчиков. Итак, здесь мы видим типичное (по форме) методически подготовленное экспериментальное исследование - своего рода «производственный эксперимент», ориентированный на улучшение подготовки кадров.
К § 18. «Доска-схема» надежно обеспечивает формирование и функционирование у работника оперативного образа производственной ситуации («концептуальной» или «субъективной» модели в операторском труде); облегчая труд оператора, она способствует быстрому вхождению в работу и формирование положительного отношения к выполнению обязанностей (успех как условие положительных переживаний); выполняет функцию профессионально-педагогического средства, способствуя формированию умения принимать хорошие решения, а также оказывается средством контроля дежурного по станции со стороны вышестоящего служебного лица - начальника отделения.
К § 19. Второй текст более насыщен научными понятиями, содержит много детализированной информации, но в то же время машинист в нем - скорее реагирующий аппарат, чем человек, которому что-то может нравиться или не нравиться. Первый текст, написанный более полувека раньше, несомненно, отражает отношение автора к машинисту, именно как к человеку (даже с репликой, рассчитанной на поднятие престижа профессии машиниста - он, как «капитан»), а не как к холодному компоненту объекта рационализации. Оба текста утверждают факт повышения нагрузок на познавательную деятельность, даже в обоих случаях упомянуто внимание.
Для автора первого текста субъективный мир машиниста - реальность, заслуживающая, но крайней мере, уважения. Во втором тексте эта реальность не предполагается. Еще академик И. П. Павлов в свое время говорил, что при исследовании человека нельзя его «третировать, как собаку». С человеком иной раз можно и поговорить. И еще - приходится сожалеть, что все проектировщики кабин за более чем полвека не додумались до того, чтобы «не дуло в спину». Полагаем, что здесь требуется не «еще один» пункт в техническом задании на проектирование, а просто хорошее отношение к субъекту труда.
К § 20. «а» - 3, 5, 6. Если организационный проект понимается не как мертвая схема для «силового» жонглирования людьми, а как порядок функционирования сообщества людей, заинтересованных делом, чем-то мотивированных, то в приведенных отрывках ценным является неявное допущение о саморегуляции людей в труде (иначе, для чего же сообщать им целевые представления и заботиться об их побуждениях?) и о тактике непрямого, «психологического» управления подчиненными как о предполагаемой норме.
«б» - 2, 4. Ценной здесь является информация о том. что инициатива технического переоборудования рабочего места паровозного машиниста шла от самих рабочих. В реплике С. Э. Козерадского содержится не только идея заботы об удобстве машиниста, но и идея создания условий для восприятия определенной части рабочей обстановки.
В пункте 1 - важный общий упрек научно-технической общественности по поводу недопустимой недооценки человеческого фактора производства, прозвучавший более века назад.
К § 21. В структуру взаимосоответствия человека и работы здесь включены социально-психологические характеристики личности, свойства направленности, самосознания и саморегуляции, эмоционально-волевые качества, уравновешенность, эмоциональная устойчивость, свойства представлений, основанных на научной подготовке (представить «центр тяжести» и его перемещения можно, только опираясь на достаточную научно-техническую подготовленность), свойства мышления, внимания, моторики.
К § 22. Знание о качествах людей должно быть индивидуализированным, а не огульным; конкретно-истинным, а не априорно-закостеневшим; нельзя исходить из презумпции виновности и порочности воли человека; познание человека нельзя ограничивать только констатацией того, приведен ли он к повиновению, достаточно ли запуган.
К § 23. В рассматриваемом случае расстановка кадров регулируется полностью за счет самостоятельности и активности самих трудящихся, опирающихся на информацию о картине занятости и обходящихся без специальной психологической службы. Это возможно при условии их высокой гражданской и психологической культуры (они, по-видимому, хорошо понимают и принимают интересы общества, трудолюбивы, достаточно ориентированы в психологических требованиях разнообразных профессий к личным качествам людей и разбираются в своих личных качествах, в частности, склонностях).
К § 24. Не исключено, что П. И. Христианович «почувствовал» те реальности, которые сейчас обозначают, с одной стороны, как общие способности, с другой - общетрудовые умения.
К § 25. Как отмечают составители цитируемого источника, здесь мы имеем дело с первым предложением идеи авиационного тренажера. По свидетельству Е. С. Федорова, эта идея была реализована на практике в том же 1888 г. (цит. источник. С. 29).
Следует учесть, что удачно сконструированные модели, тренажеры (это слово не употреблялось) воспроизводили не сам по себе внешний облик реальной профессиональной ситуации, но позволяли воспроизводить при выполнении учебного задания действия, близкие к реальным действиям профессионала. Причем это «сходство» было не точным копированием конкретных действий профессионала, выполняющего некоторый производственный заказ, а результатом обобщения, выделения («профессиографического» анализа, как сказали бы теперь) того существенного инварианта в приемах выполнения трудовых действий, который сохраняется при варьировании его второстепенных параметров.
К § 26. В пункте 1 - ориентация на самокоррекцию личности, в пункте 4 - из коррекцию межличностных отношений и отношения администратора к особенностям личности служащих (к особенностям их переживания отношения к себе, к близким).
В пункте 2 - ориентация на стабилизацию отношения крестьян, к власти (ориентация на личностные качества крестьян, но во вред им же самим).
В пункте 3 - полезные сведения о негативном влиянии плохой организации труда на работающего человека; о позитивном развитии личности или ее коррекции здесь речь не ведется.
К § 27. Правила 21 и 23 ориентированы на способность человека самостоятельно руководствоваться известными правилами в конкретных ситуациях, а правила 18 и 20 акцентируют внешние средства обеспечения безопасности труда.
К § 28. а - 6 и 9 г - 1 и 4
б - 2 и 5 д - 8 и 11
в - 7 и 10 е - 3.
Возможно и иное толкование приведенных высказываний, но мы полагаем так: 6 - речь идет о деформациях субъективной картины профессии (в самосознании профессионала), это вопрос о тонкостях профессионального самосознания. 9 - микрофрагмент профессиограммы «техника» (т. е. человека, занимающегося техникой). 2 - постановка вопроса о (как теперь бы сказали) социально-психологическом подходе к анализу труда (в аспекте его безопасности). 5 - речь идет о психологических тонкостях работы администратора (руководителя). 7 - о рефлексивном (как теперь бы сказали) подходе к проблеме работоспособности. 10 - важный методический принцип изучения работоспособности (одновременно он может подойти и к «е»). 1 - фрагмент психологического требования к профессиональному обучению. 4 - идея развития, формирования профессионала. 8 - идея ретроспективного .(анамнестического) анализа ситуации выбора профессии. 11 - это, казалось бы, лишенное «психологических слов» сообщение можно толковать как факт вынужденного (т. е. без учета мотивов, способностей) выбора профессии в условиях, когда ограничены возможности получения профессионального образования. Возможно и иное толкование - комплектование бригад (артелей) с более или менее гарантированной психологической совместимостью (люди давно и хорошо знают друг друга). 3 - И. И. Рихтер как бы «выпутывается» из современной ему психологической фразеологии (о «параллелизме» и пр.) и формулирует вполне научный принцип изучения психики в труде.
* * *
К § 29. Информацию указанного рода можно получить в основном путем наблюдения в сочетании с некоторыми расспросами (не поговорить - даже завтракают, не переставая работать). Основная единица наблюдения - циклы работы и отдыха членов бригады (кстати, приведенный материал сильно колеблет распространенный иногда предрассудок, что народ наш «ленив», «не умеет работать»).
К § 30. На наш взгляд, устаревших пунктов нет. Если, например, смущает «лежачее» положение при работе, то оно сколько угодно случается у сварщиков ручной сварки, у чертежников-картографов (при обработке крупного материала), слесарей-ремонтников и др.
Полагаем, что все признаки описания профессии, предложенные С. М. Богословским (1913), были так или иначе, «поглощены» разными схемами профессиограмм в последующие годы и десятилетия.
К § 31. Правильно, что в дореволюционной России не было психологии труда как специальной отрасли психологической науки. Правильно, что в начале XX в. имело место теоретическое оформление психотехники на Западе. Правильно, что вопросы психологического изучения труда интересовали людей давно. Но все же думается, что во всех трех текстах есть, быть может, невольное - обусловленное отсутствием конкретных результатов историко-психологическях исследований к моменту выхода в свет цитированных работ - допущение, что в дореволюционной России конца XIX - начала XX века заслуживающего внимания - достоверного и полезного - психологического знания о труде не было. Мы пытаемся показать, что такое знание производилось и обращалось в общественном сознании.
К § 32. «А». В качестве модельного объекта для изучения утомления А. П. Нечаев, как и И. М. Сеченов (об этом шла речь на с. 115), взял самого себя. Это накладывает ограничения на широту распространения выводов и рекомендаций (выводы и рекомендации справедливы в той степени, в какой лабораторно-экспериментальная или естественно-экспериментальная модель изоморфна объекту, к которому выводы и рекомендации применяются), тем не менее проведенное исследование удовлетворяет основным требованиям к построению такого рода работ и имеет несомненное ориентирующее и эвристическое значение. Насколько легко критиковать работу А. П. Нечаева, настолько трудно ее повторить (поставив себя на более, чем три месяца в условия испытуемого), сделайте это, сопоставив свои данные с данными Нечаева, и войдете в историю психологии труда.
«Б». Указанные методы применяются в решении большинства выделенных задач, исключая только некоторые чисто физиологические исследования и тестовые, ориентированные на задачи оптимизации режима труда и отдыха и определение нормального количества работы, не приводящей к переутомлению (задачи III. 1, и IV.3 и IV.4).
К § 33. И Ушинский и Сеченов полагают, что труд должен строиться в соответствии с особенностями и возможностями человеческого организма. Оба придают значение идее активного отдыха. Оба соотносят труд, действия с явлениями сознания. Так или иначе исходят из идеи целенаправленности деятельности. Для того и другого разумеется само собой, что труд - это «хорошо», надо только, чтобы он был усовершенствован.


Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru