логотип сайта  www.goldbiblioteca.ru

Скачать бесплатно

Читать онлайн Ясперс Карл. Общая психопатология

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 


Карл Ясперс
ОБЩАЯ ПСИХОПАТОЛОГИЯ
Перевод с немецкого Л.О.Акопяна


Предисловие к первому изданию

Эта книга - обзор общей психопатологии как целостной области науки со своим набором фактов и точек зрения. Кроме того, она может служить введением в существующую литературу.
Моя задача состояла не в изложении догм, а в том, чтобы представить проблемы, способы постановки вопросов, методы; я не столько разрабатывал теоретически обоснованную систему, сколько стремился к методологическому порядку.
В психопатологии существует целый ряд подходов, множество одинаково правомерных, но никак не соприкасающихся друг с другом путей. Я видел свою цель в разделении этих подходов, в их точной дифференциации; я стремился систематизировать все эмпирически обоснованные направления, все области, представляющие интерес для психопатологии. Я заинтересован в том, чтобы в поле зрения читателя оказалась, по возможности, психопатология в целом, а не просто отдельные частные мнения, школы или модные течения.
Во многих областях психопатологии исследования все еще находятся на уровне констатаций и не вышли за рамки накопления не связанных друг с другом фактических данных; часто исследователи лишь нащупывают пути для продвижения вперед. Поэтому в процессе обучения опасно ограничиваться одним лишь материалом; прежде всего, необходимо овладеть психопатологическим образом мышления, научиться наблюдать, задавать вопросы, анализировать с тех позиций, которые характерны именно для психопатологии. Моя задача заключалась в том, чтобы помочь студентам упорядочить свои знания, дать им точку опоры, которая позволила бы верно оценить новые, не наблюдавшиеся прежде феномены и найти должное место для всякого нового знания.
Карл Ясперс Гейдельберг, апрель 1913

Из предисловий ко второму и третьему изданиям

...Нам приходится сталкиваться с бесчисленными обобщениями самого расплывчатого характера. Я попытался их по возможности прояснить. Но глубинные тенденции, которые нередко находят свое выражение в таких обобщениях, не должны просто отбрасываться в сторону и в тех случаях, когда полной ясности достичь не удается.
...Врачи часто высказывались в том духе, что эта книга слишком сложна для студентов, ибо в ней речь идет также и о высших, самых сложных вопросах. Я, со своей стороны, утверждаю, что науку можно "хватить и постичь только полностью, то есть вместе с ее центральными проблемами. Я считаю абсолютно недопустимым ориентироваться на низшие уровни понимания. Напротив, рассчитывать нужно на лучших студентов, интересующихся предметом ради него самого, - даже если такие студенты составляют меньшинство. Задача преподавателя - сделать из студентов настоящих ученых. Но этому препятствуют всякого рода компилятивные пособия, сообщающие студенту отдельные чисто внешние, не приведенные в систему сведения, которые будто бы имеют "практическую ценность": нередко такое мнимое знание оказывается для практики более опасным, нежели абсолютное незнание. Демонстрация одного только "фасада" науки совершенно бесполезна. В наше время образование и духовность пребывают в упадке; именно поэтому любые компромиссы с нашей стороны недопустимы. Этой книге удалось найти путь к студентам; и у меня есть основания полагать, что она еще долго будет оставаться в их обиходе.
...Книга сохраняет свой преимущественно методологический характер. Учиться необходимо в атмосфере дискуссий на психопатологические темы. Необходимо осознать смысл и пределы достигнутого знания; необходимо знать, какими средствами это знание было достигнуто и на чем оно основывается. Знание - это не гладкая поверхность, состоящая из одних только абсолютных и равноценных истин; это структурированная иерархия, составные части которой различны по своей значимости...

Предисловие к четвертому изданию
Основная идея этой книги не претерпела никаких изменений. Но теперь она изложена совершенно по-новому. Это обусловлено как большим объемом исследований, осуществленных в психопатологии за последние два десятилетия, так и углублением моего собственного фундаментального знания.
Перед этой книгой стояла высокая цель. Она писалась ради того, чтобы удовлетворить потребность в универсальном источнике знаний по психопатологии. Она была призвана служить врачам и всем тем, кто по роду своих занятий имеет дело с человеком.
Задача заключалась в том, чтобы освоить исследовательский материал, свести его в целостную картину и представить в наглядной форме. Весь комплекс знаний о больной человеческой душе - знаний, которым мы обязаны прежде всего психиатрам, а также терапевтам, психологам, психотерапевтам и, наконец, биологам и философам, - следовало тщательно и глубоко продумать и свести воедино, в иерархию, структурированную сообразно действительности; это могло быть достигнуто только при условии полной методологической ясности. Задача, о которой идет речь, всякий раз должна осуществляться по-новому; в полной мере она неосуществима вообще. Надеюсь, что настоящее издание в этом отношении превосходит все предыдущие.
Я приношу благодарность профессору Курту Шнайдеру из Мюнхена. Он помог мне своей острой критикой и ценными рекомендациями; более того. он поддержал меня своим доброжелательным, одобрительным отношением к моему труду. Я благодарю профессора Элькерса (Oehikers) из Фрейбурга: беседы с ним помогли мне прояснить многие вопросы биологического характера.Он просмотрел всю главу о наследственности и внес в нее свои поправки.
Я благодарю своего издателя, доктора Фердинанда Шпрингера. Весной 1941 года он выразил желание, чтобы я переработал книгу, которую он. вместе с Вильмансом, побудил меня написать тридцать лет тому назад Он не ограничивал меня ни в объеме, ни во времени; его великодушное предложение послужило для меня решающим импульсом. Поначалу я решил было ограничиться простой переработкой текста; но затем я понял, что необходимо существенно перестроить целое.
Профессор Карл Шнайдер позволил мне свободно пользоваться биб-тиотекой Гейдельбергской психоневрологической клиники и с готовностью шел навстречу всем моим требованиям; за это я приношу ему особую благодарность.

Карл Ясперс
Гейдельберг, июль 1942

Книга, завершенная в июле 1942 года, тогда не вышла в свет. Настоящее издание воспроизводит ее без изменений и исправлений.

Карл Ясперс
Гейдельберг, март 1946

Предисловие к седьмому изданию
Я писал эту книгу в бытность мою сотрудником Гейдельбергской клиники. Под руководством Ниссля в клинике сложилась группа, состоявшая из Вильманса, Груле, Ветцеля, Гомбургера, Майер-Гросса и других: исследования этих ученых отличались живостью и актуальностью (их краткое изложение см. в моей книге "Философия и мир" ["Philosophie und Welt"], 1958, с. 286-292. О Франце Ниссле см. прекрасную статью Гуго Шпатца [H. Spatz] в книге: Grossen Nervenartzen, Bd. Il, 1959. herausgeg. von Kurt Kolle). В кружке Ниссля, наряду с исследованиями мозга (вокруг которых разгорались бурные споры), развивались феноменология и понимающая психология; параллельно конкретным достижениям приходило методическое осознание этих областей науки. Ныне понимающая психология, питающаяся из других - в том числе и достаточно мутных - источников, старта, несомненно, одной из неотъемлемых частей психиатрии. И все же, когда мою книгу относят к феноменологическому направлению или к понимающей психологии, это справедливо лишь наполовину. Моя книга шире отдельных направлении: она разъясняет методы, подходы, исследовательские направления психиатрии вообще. Вся совокупность опытного знания подверглась в ней всестороннему методологическому осмыслению и представлена в систематической форме.
Говорить о переработке этой книги на основе результатов психиатрических исследований последних двух десятилетий можно было бы только в том случае, если бы я некоторое время провел в клинике в качестве наблюдателя и, соответственно, имел возможность освежить и расширить собственный опыт. Но ныне мне это уже недоступно. Тем не менее моя книга, судя по тому, насколько быстро она расходится, все еще не устарела. Она требует значительного расширения в том, что касается материала исследований, особенно по головному мозгу и соматической медицине. Впрочем, включение нового материала никоим образом не затронуло бы моих методологических принципов. Несомненно, сегодня можно было бы написать лучшую книгу также и в методическом смысле, но это задача для более молодого ученого - того, кто сумеет критически усвоить и расширить достигнутое здесь понимание методов и, возможно, по-новому взглянуть на их совокупность. Я с радостью приветствовал бы появление такой книги. Пока же этот мой давний труд остается подходящим руководством для врача, желающего освоить психопатологический образ мышления.

Карл Ясперс Базель, май 1959

Сокращенные названия журналов

Arch. Psychiatr. (D.) Arch. Psychol. (D.) Allg. Z. Psychiatr. Dtsch. med. Wschr. Dtsch. Z. Nervenhk. Fschr. Neur.
Jb. Psychiatr. (O.) J. Psychiatr. Mschr. Kriminalbiol. usw.
Mschr. Psychiatr. Munch. med. Wschr. Neur. Zbl.
Psychiatr.-neur. Wschr. Z. angew. Psychol.
Z. Neur. Zbl. Neur.
Zbl, Nervenhk. usw. Zbl. Psychother.
Archiv fur Psychiatrie Archiv flir die gesamte Psychologie Allgemeine Zeitschrift fiir Psychiatrie Deutsche Medizinische Wochenschrift Deutsche Zeitschrift fiir Nervenheilkunde Fortschritte der Neurologie, Psychiatrie und ihrer Grenzgebiete
Jahrbucher fiir Psychiatrie und Neurologie Journal fiir Psychiatrie und Neurologie Monatsschrift fiir Kriminalbiologie (fruher Monatsschrifi fiir Kriminalpsychologie und Strafrechtsreform) Monatsschrifi fiir Psychiatrie Munchner Medizinische Wochenschrift Neurologisches Zentralblatt Psychiatrisch-Neurologische Wochenschrift Zeitschrift fur angewandte Psychologie und Charakterkunde
Zeitschrift fiir die gesamte Neurologie und Psychiatrie
Zentralblatt fiir die gesamte Neurologie und Psychiatrie
Zentralblatt fiir Nervenheilkunde und Psychiatrie Zentralblatt fiir Psychotherapie

Введение

Цель настоящего введения - напомнить читателю о том, насколько обширна, если не сказать безгранична область, в которой приходится действовать нашей науке - психопатологии. В этих предварительных замечаниях мы не закладываем никаких основ; все фундаментальные положения будут рассмотрены в основном тексте книги. Здесь мы обсудим только формы человеческого опыта и суть общей психопатологии.

§1. Чем занимается общая психопатология

(а) Психиатрия как клиническая дисциплина и психопатология как наука

Психиатр как практик имеет дело с индивидами, с целостными человеческими существами. Эти индивиды могут быть больными, которых он лечит или наблюдает. Он может свидетельствовать о них перед лицом судебных или других официальных инстанций, высказывать свое мнение о них историкам или просто беседовать с ними в своем кабинете. Каждый случай неповторим, но чтобы разобраться в нем, психиатр должен обратиться к психопатологии как источнику некоторых общих понятий и законов. Психиатр выступает прежде всего как живая, понимающая и действующая личность, для которой наука - лишь одно из тожества вспомогательных средств; что касается психопатологов, то для них наука - единственная и конечная цель работы. Их интерес сосредоточен не на отдельной человеческой личности, а на том, чтобы уловить и распознать, описать и проанализировать некие общие принципы. Главная забота психопатологов - не столько приносимая наукой практическая польза (последняя приходит сама собой по мере научного прогресса), сколько выявление реальных, различимых феноменов, обнаружение истин, их проверка и наглядная демонстрация. Психопатологу нужно не вчувствование или наблюдение как таковое (это лишь материал. необходимый ему в изобилии). Ему нужно то, что можно представить в понятиях и сообщить другим; то, что позволяет выразить себя в правилах и в каком-то отношении познать. Это ставит ему границы, которые не следует нарушать; но, с другой стороны, внутри этих границ лежит область, которой он может и должен овладеть целиком.
Психопатология ограничена, ибо индивида совершенно невозможно растворить в психологических понятиях; пытаясь свести личность к типичному и регулярному, мы все больше и больше убеждаемся в том, что в любой человеческой личности кроется нечто непознаваемое. Мы вынуждены удовлетворяться лишь частичным знанием бесконечности, исчерпать которую не в нашей власти. Чисто человеческие качества психопатолога могут позволить ему увидеть и нечто большее, а иногда это "большее" - которое ни с чем не сравнимо - видят и другие; но все это не имеет отношения к психопатологии. Этические, эстетические и метафизические оценки тем более не зависят от психопатологических оценок и анализа.
Но помимо оценок, составляющих эту, ничего общего не имеющую с психиатрией, сферу, существуют инстинктивные ориентации, личностная интуиция, не передаваемая другим и в то же время важная для клинической практики. Часто подчеркивается, что психиатрия - это лишь сумма практических знаний, все еще не доросшая до статуса науки. Наука предполагает систематическое понятийное мышление, которое может быть сообщено другим. Психопатологию можно считать наукой только в той мере, в какой она отвечает этому требованию. То, что в психиатрии относится к сфере чисто практического, эмпирического знания, а в известной мере и искусства, не может быть сформулировано; в лучшем случае оно может быть "прочувствовано" другим специалистом. Поэтому писать о подобных вещах в учебном пособии было бы неуместно. Обучение психиатрии - всегда нечто большее, чем обучение понятиям, то есть чистой науке. С другой стороны, руководство по психопатологии может иметь ценность только при условии, что в нем соблюдается необходимая мера научности. Поэтому, вполне сознавая важность клинической практики в исследовании индивидуальных случаев, мы ограничиваемся в настоящей книге только тем , что может быть сообщено и воспринято в рамках чисто научного
Область исследования психопатологии - это все, что относится к и психического и может быть выражено с помощью понятий, имеющих постоянный и, в принципе, внятный смысл. Исследуемое явление может быть предметом эстетического созерцания, этической оценки или исторического интереса, но наше дело - рассматривать только его психопатологическую сторону. Речь в данном случае идет о различных мирах, между которыми нет точек соприкосновения. Что касается психиатрии, то в ее рамках не существует четкой границы между наукой и своего рода искусством. Наука то и дело вторгается в область клинического искусства, но последнее отнюдь не вытесняется наукой; напротив, оно, в свой черед, охватывает все новые и новые сферы. Но там, где научный подход к психиатрической практике возможен, мы должны предпочесть его "искусству". Личностное, интуитивное знание (которое по природе своей не может быть свободно от ошибок) должно отступать на второй план везде, где предмет может быть познан научно.
Предметом исследования психопатологии служат действительные, осознанные события психической жизни. Хотя основная задача состоит в изучении патологических явлений, необходимо также знать, что и как человек переживает вообще; иначе говоря, нужно охватить психическую реальность во всем ее многообразии. Нужно исследовать не только переживания как таковые, но и обусловливающие их обстоятельства, их взаимосвязи, а также формы, в которых они (переживания) находят свое выражение. Можно провести аналогию с соматической медициной, которая использует данные как физиологии, так и патологической анатомии. Взаимная зависимость этих наук не вызывает сомнений: они имеют единую основу и между ними невозможно провести сколько-нибудь ясную разделительную линию. Психология и психопатология также принадлежат друг другу и способствуют развитию друг друга. Между ними нет четкой границы, и многие общие проблемы исследуются психологами и психопатологами на равных правах. Существует множество определений "состояния болезни", и все они допускают наличие пограничных случаев и переходных состояний. Мы не настаиваем здесь на каком-либо точном определении понятия "психическая болезнь"; как будет ясно из дальнейшего, выбор материала для настоящей работы следует достаточно широко распространенным, получившим всеобщее признание принципам. С нашей точки зрения несущественно, будет ли тот или иной материал признан кем-то патологическим или, наоборот, принадлежащим сфере так называемой нормы. Обсуждение вопроса о том, что считать болезнью, мы приберегаем для последней части настоящей книги. Нужно признать. что разграничение между интересующей нас здесь областью психопатологии и более широкой областью психологии осуществлено нами достаточно произвольно: не следует забывать, что обе эти области столь же неотделимы друг от друга, как физиология и патологическая анатомия.


(б) Психопатология и психология
Предмет изучения психологии - так называемая нормальная психическая жизнь. В теории психология столь же необходима психопатологу. сколь физиология - патологоанатому' : но на практике эта аналогия подтверждается далеко не всегда. Причина заключается в том, что психопатологи занимаются обширным материалом, для которого психологией пока не описано "нормальных" соответствий. Психопатологам приходится разрабатывать собственную психологию, ибо психологи не могут обеспечить им необходимую поддержку. Академическая психология, судя по всему, занята не столько собственно психическими болезнями. сколько элементарными процессами, в основе которых лежат неврологические расстройства и органические повреждения мозга. Поэтому психиатры нуждаются в более обширной психологической основе. способной обогатить их тысячелетним опытом развития психологической мысли. Представляется, что в последнее время такая психология постепенно получает распространение в академических кругах,

(в) Психопатология и соматическая медицина
Как уже было сказано, предметом исследования психопатологии служат реальные душевные процессы, их условия, причины и следствия. Исследование связей между ними неизбежно приводит нас к теоретическому выводу о том, что отдаленными причинами психических явлений во многих случаях служат механизмы, внешние по отношению к сознанию, то есть факторы чисто соматической природы.
Тело и душа образуют нераздельное единство. Взаимосвязь этих двух начал в психопатологии проявляется более прямо и непосредственно. нежели в нормальной психологии. Существуют явления, повсеместно признанные в качестве чисто соматических, но отчасти зависящие от душевных процессов; к их числу относятся, в частности, продолжительность менструального цикла, истощение или ожирение и многие Другие, а при определенных условиях, возможно, и все соматические функции. С другой стороны, даже самые сложные события психической жизни отчасти восходят к соматическим истокам. Взаимосвязи подобного рода обусловливают неразрывность психопатологии и остальной медицины. Не говоря уже о том, что задача исцеления человеческого су-
_______________________________
Мы не в состоянии назвать какую-либо книгу по психологии, которая могла бы послужить дополнением к изучению психопатологии. Психология, подобно психопатологии. делится на множество "лагерей". Чтобы узнать что-либо о психологии, необходимо ознакомиться со всеми существующими школами и учениями. Основной труд по психологическим проблемам, связанным с физиологией органов чувств и соматическими явлениями. - "Физиологическая психология" ("Physiologische Psychologie") Вундта; но труд этот во многом устарел. Еще не изданный в полном объеме учебник Эббинггауза (Ebbinghaus) (в новой редакции Бюлера [Buhler]) кажется более удачным. Феноменологическую основу для психологических исследований, выдвинутую Эдмундом Гуссерлем, следует признать новой с точки зрения не столько принципов. сколько методической чистоты. Того же направления придерживаются представители школы Кюльпе (Kulpe). его сжатый, популярный обзор содержится в: Messer. Empfin-dung und Denken. В качестве введения в некоторые разделы современной психологии можно рекомендовать написанную умело и с должным ощущением реальности работу: Bumke. Psychologische Vorlesungen (Wiesbaden, Bergmann, 1919). К новым учебникам следует относиться осторожнее: но за обзором литературы можно обратиться к: S. J. "бЬе-,. Lehrbuch der experimentellen Psychologie (Freiburg. Bd l, 1917. Bd.2. 1920). Упоминания заслуживают труды: A. Messer. Psychologie (Stuttgart. 1922); Th. Eisen-"ans. Lehrbuch der Psychologie, 3 Aufl. von Oiese, Gruhie und Dorsch (lubingen, 1937).

щества требует от врача серьезной общемедицинской подготовки, проникновение в этиологию психических событий невозможно без знания соматических функций, а в особенности физиологии нервной системы. Таким образом, неврология, терапия и физиология служат для психопатологии самыми ценными помощниками.
Исследование соматических функций, включая сложнейшие функции коры головного мозга, связано с исследованием психической функции; единство соматической субстанции (тела) и психической субстанции (души) представляется неоспоримым. 'И все же мы должны всегда помнить, что связь между телом и душой вовсе не является прямой и однозначной: об определенных психических событиях нельзя говорить как о чем-то таком, что прямо связано со столь же определенными событиями, относящимися к соматической сфере. Иначе говоря, мы не имеем оснований для того, чтобы постулировать существование психосоматического параллелизма в узком смысле. Ситуация напоминает путешествие по неизвестному континенту, предпринятое с разных сторон, когда путешественникам не дано встретиться из-за непроходимости разделяющей их территории. Нам известны только крайние (начальное и конечное) звенья причинно-следственной цепочки, связывающей соматическую субстанцию с психической, и мы обязаны углублять наше знание, отталкиваясь от этих крайних звеньев. В рамках неврологии было показано, что кора и ствол головного мозга наиболее тесно соотносятся с психической функцией; вершинные успехи в данной области связаны с исследованиями афазии, агнозии и апраксии. Но чем дальше продвигается неврология, тем менее доступной становится для нее душа; с другой стороны, психопатология проникает в глубь психической субстанции вплоть до самых границ сознания, но у этих границ не находит никаких соматических процессов, прямо связанных с такими явлениями, как бредовые идеи, спонтанные аффекты и галлюцинации. Нередко источник психического расстройства обнаруживается в том или ином заболевании головного мозга, причем число таких случаев возрастает по мере умножения наших знаний. И тем не менее мы не можем доказать, что то или иное заболевание мозга влечет за собой специфические психические последствия. Представляется, что заболевания мозга (например, прогрессивный паралич) могут приводить к почти любым психическим расстройствам, хотя частота последних зависит от природы исходного заболевания.
Все эти замечания позволяют сделать вывод, что при исследовании соматических изменений совершенно необходимо иметь в виду возможные психические причины, и наоборот. Поскольку любой студент, изучающий психопатологию, обязан пройти также курсы неврологии и терапии, мы здесь не будем заниматься теми вопросами, которые достаточно хорошо освещены в многочисленных руководствах по названным дисциплинам (неврологическими методами исследования, патологическими рефлексами, чувствительными или двигательными расстройствами и т. д.). Более того, весь смысл данной книги состоит в том, чтобы представить психопатологию как науку, которая по своему понятийному аппарату, методам исследования и общим мировоззренческим установкам вовсе не находится в рабской зависимости от неврологии и соматической медицины и не придерживается догматического положения будто "психическое расстройство - это мозговое расстройство". Наша задача состоит не в том, чтобы, имитируя неврологию, построить систему с постоянными ссылками на головной мозг (все такие системы сомнительны и поверхностны), а в том, чтобы выработать устойчивую позицию, которая позволила бы исследовать разнообразные проблемы, понятия и взаимосвязи в рамках самих психопатологических явлений. Именно такова специальная задача психопатологии; тем не менее нам, конечно, придется то и дело сталкиваться со смежными проблемами неврологии - в частности, с такими, как зависимость определенных расстройств психической функции от мозговых травм при афазии и т. д.. зависимость психических расстройств от таких заболеваний, как прогрессивный паралич, атеросклероз, а также гипотетическая связь некоторых случаев шизофрении (dementia praecox) с неврологическими расстройствами.

(г) Методология; роль философии
Психология и соматическая медицина - это научные дисциплины, наиболее тесно связанные с психопатологией; но последняя, как любая другая наука, имеет родственные связи и с другими отраслями человеческого знания. Одна из них - а именно философия с ее упором на методологию - заслуживает здесь особого упоминания.
В истории как психологии, так и психопатологии трудно - если не сказать невозможно - найти такие утверждения, которые по меньшей мере где-то или когда-то не были бы предметом дискуссии. Если мы хотим выйти за пределы стандартных и недолговечных психологических понятий и обеспечить нашим открытиям и теоретическим положениям твердую основу, мы непременно должны остановиться на проблеме методологии. Предметом спора становятся не только положения, но и сами методы; немалым достижением можно считать уже такую ситуацию, когда исследователи приходят к согласию относительно метода исследования и спорят лишь о результатах его применения. В то же время соматические исследования в психиатрии идут по сравнительно надежному и ровному традиционному пути. Можно сказать, что в таких областях. как гистология центральной нервной системы и серология, существует достаточная общность целей - в то время как статус психопатологии как научной дисциплины до сих пор оспаривается. Нередко приходится сталкиваться с мнением, будто в данной области в течение длительного времени не было никакого прогресса; более того, говорят, будто прогресс в психопатологии невозможен в принципе, ибо наша наука есть не что иное, как разновидность известной психиатрам прежних времен и уже исчерпавшей себя "вульгарной" психологии. Существует также тенденция рассматривать новооткрытые соматические явления как подходящее средство для лучшего познания психической жизни. Решение всех проблем видится в экспериментах, результаты которых выражаются в виде цифр, рисунков или графиков, будто бы наиболее объективно представляющих истинную картину. Не владея психологическими методами исследования, сторонники подобного взгляда слишком легко теряют критичность. Одних только эмпирических наблюдений недостаточно. Если мы хотим разработать достаточно четкие понятия, если мы хотим достичь в рамках нашей научной дисциплины хоть сколько-нибудь точной и внятной дифференциации, нам нужно выйти на соответствующий уровень мышления; иначе ни о каком поступательном развитии науки не может быть и речи.
Совершенно естественно, что в этих условиях любой психопатолог должен уделить специальное внимание методологии. Соответственно, и в настоящей книге мы не можем обойтись без обсуждения методологических проблем. Перед лицом критики мы вынуждены защищаться и по возможности разъяснить нашу позицию. В любой научной дискуссии лучшим аргументом всегда служат достигнутые фактические результаты; но если последние труднодоступны, мы должны хотя бы предвосхитить возможную критику используемых методов'.
Там, где речь идет о конкретных психопатологических исследованиях, обращение к философии само по себе не имеет позитивной ценности - если не считать той существенной роли, которую философия играет при выборе методологии. В философии нет ничего такого, что мы могли бы позаимствовать в готовом виде; с другой стороны, основательное изучение критической философии, несомненно, развивает в исследователе способность к разумному самоограничению. Оно может удержать его от постановки ложного вопроса или развязывания бесплодной дискуссии, оно не позволит ему превратиться в пленника собственных предрассудков - а ведь подобное сплошь и рядом происходит с психопатологами, не имеющими необходимой философской подготовки. Кроме того, изучение философии положительно сказывается на развитии человеческих качеств специалиста-психопатолога и помогает ему лучше отдавать отчет в мотивах собственных действий.

§2. Некоторые фундаментальные понятия
Наша тема - человек в целом как больной, если этот больной страдает психической болезнью или болезнью, обусловленной причинами психического свойства.
Если бы нам были известны, с одной стороны, те элементы, из которых складывается психика человека, а с другой стороны, действующие в ней силы, мы могли бы начать с обобщающего взгляда на психическую субстанцию и лишь после этого заняться уточнением деталей. Но нам не дано воспользоваться подобным предварительным эскизом, поскольку с нашей точки зрения психическая субстанция (душа) есть бес-
__________________________________
Из работ по психиатрии, в которых разрабатываются проблемы методологии, мы рекомендуем следующие: Gaupp. Uber die Grenzen psychiatrischer Erkenntnis. - Zbl. Ner-venhk. usw. (1903); id. Wege und Ziele psychiatrischer Forschung (Tubingen. 1907). У профессиональных философов, занимающихся обобщениями, мы находим меньше интересного. чем в трудах по методологии, написанных учеными-наблюдателями. Особенно ценна в этом отношении работа: Max Weber. Gesammelte Beitiage zur Wissen-schaftsiehre (Tubingen, Mohr, 1922), в которой, в частности, затрагиваются проблемы,

конечно объемлющее, которое нельзя охватить в целом, а можно лишь издать, проникая в него с помощью различных методов. У нас нет осно-ропо.тагаюшей системы понятий, с помощью которой мы могли бы определить человека как такового; нет и теории, которая могла бы исчерпы-раюше описать человеческое бытие как некую объективную реальность. Поэтому мы, как ученые, должны быть готовы к восприятию любых эмпирических возможностей; нам ни при каких обстоятельствах нельзя сводить "человеческое" к чему-то единому. Мы не располагаем планом целого: вместо этого нам предстоит последовательно обсудить ряд отдельных аспектов, в которых находят проявление реалии психического мира.
Первый аспект - это человек. Какое значение с точки зрения заболевания имеет то обстоятельство, что человек - не животное?
Второй аспект - душа. Каким образом душа может быть объективирована? Иначе говоря, как она может быть представлена в качестве предметной реальности?
Третий аспект: душа есть сознание. Что такое "сознание" и "бессознательное"?
Четвертый аспект: душа - не "вещь", а бытие в собственно.^ .мире. Что такое "внутренний мир" и "окружающий мир"?
Пятый аспект: душа - это не статичное состояние, а процесс становления, развития, развертывания. Что означает дифференциация психической жизни?

(а) Человек и животное
В соматическом смысле, то есть с точки зрения анатомии, физиологии, фармакологии, патологической анатомии и терапии, человек для врача не отличается от животного. В психопатологии же проблема "человеческого" (das Problem des Menschseins), можно сказать, присутствует всегда: ведь любая психическая болезнь вовлекает в процесс своего развития как дух, так и душу человека.
Очень сомнительно, чтобы животные были подвержены душевным заболеваниям. Конечно, у животных также бывают заболевания центральной и периферической нервной системы; об этом свидетельствуют хотя бы работы по наследованию сирингомиелии у кроликов. Кроме того, существуют такие явления, как лошадиный норов, "гипноз" у животных (не имеющий ничего общего с гипнозом у людей), панические реакции. У животных также могут развиваться "симптоматические психозы", вызванные органическими поражениями мозга. У них случаются чувствительные, двигательные нарушения (например, бег по кругу), а также изменения нрава - беспричинная агрессивность, апатия и т. п,

Пример: некоторые особенности поведения собак и кошек в состоянии экспери ментального гипопаратиреоза дали основание описавшему это явление Блюму говорить о пограничной зоне между двигательными и психическими симпто
____________________________________
Arch. Psychiatr. (D). 96 ( 1932). По данной теме в целом см.: Dexier. Uber die psy-tischen Erkrankungen der Tiere.- Mschr. Psychiatr., 16. Erg.-H. 99; Dexier. Die "Krankungen des Zentralnervensystem der Tiere - Handbuch der normalen und patholo-e^chen Physiologie von Bethe. Bergmann et ai., Bd. X (1927). S. 1232: R. Sommer. Tierpsy-v °^8'e (Leipzig. 1925); К.. Lorenz. Durch Domestikation verursachte SCrungen arteigenen - Z. angew. Psychol.. 59(1940).

мами. Он отметил приступы своего рода "безумия", во время которых кошка принимается сломя голову носиться по своей клетке, пытается вскочить на гладкую стену, нападает на другую, вполне миролюбиво настроенную кошку и кусает ее и, наконец, падает без сил. Тот же автор отмечал у собак и кошек необычные и неудобные позы, внезапные порывистые движения или изменения походки, совершенно не свойственные животным в нормальном состоянии - например, движения, напоминающие гарцевание лошадей на параде. Часто они опускают голову и держат ее низко, как бы бодаясь; они могут раскачиваться, чуть не падая, или пытаться ползти задом наперед, словно не чувствуя, что упираются в стену. Галлюцинирующая собака принюхивается к окружающему и бессмысленно, без всякой видимой причины концентрирует взгляд на случайных предметах. Она царапает когтями оловянный пол клетки, пытается рыть мордой пустой угол. Время от времени она лает, при этом не обращая никакого внимания на окружающее. Кошки, похоже, бывают охвачены какими-то видениями: они "вцепляются" в пустоту, после чего медленно отводят лапы назад.
"Функциональные" психозы в собственном смысле у животных не описаны (наличие истерии у них далеко не доказано). Шизофрения и циркулярное расстройство встречаются у людей всех рас, но у животных их не бывает никогда. Согласно Люксенбургеру, "наличие психозов у животных не доказано; тем более невозможно говорить о том, что животные подвержены наследственным психозам". Люксенбургер совершенно справедливо критикует антропоморфизм, стремящийся "приписать поведению животных человеческую мотивацию". В этом отношении между соматической медициной и психопатологией существует ярко выраженная противоположность. Стремясь выявить исконно человеческое начало в психическом заболевании, мы должны рассматривать последнее как феномен, присущий только человеку. В той мере, в какой человек выявляет свою специфически человеческую природу, он не может быть сопоставлен с животными.
Человек уникален. Он привнес в мир некий элемент, чуждый животному миру; но в чем заключается этот элемент, все еще не вполне ясно. С соматической точки зрения человек - это один из видов животных; и тем не менее даже его тело уникально - причем не только благодаря способности к прямохождению и некоторым другим свойствам, но и благодаря особой конституции, отличающей человека от всех остальных животных и предоставляющей ему больше возможностей за счет менее развитой специализации. Кроме того, человек отличается от животных способностью использовать тело в экспрессивных целях. Психологически он совершенно оторван от царства животных. Животные, в отличие от человека, не смеются и не плачут, а сообразительность обезьян - это не разум и не мышление в истинном смысле слова, а всего лишь высокоразвитое внимание, которое у человека служит лишь предварительным условием способности мыслить, но далеко не идентично мышлению как таковому. С незапамятных времен неотъемлемыми качествами человека считались свобода, рефлексия, дух. Участь животного всецело обусловлена законами природы. Человек также зависит от законов природы, но вдобавок у него есть предназначение, ре- ализация которого всецело зависит от него самого. В то же время мы нигде не встречаем человека как полностью духовное существо; природные потребности оказывают свое воздействие даже на самые глубинные пласты его духа. В старину воображение человека породило ангелов - воплощение чистой духовности. Но человек как таковой не есть ни животное. ни ангел: в нем есть свойства как того. так и другого, но он не может быть ни тем, ни другим.
в какой мере уникальность человека определяет природу его болезни? Если говорить о болезнях тела, то наше сходство с животными настолько велико, что опыты над последними позволяют познать жизненно важные соматические функции человека - пусть даже применение результатов этих опытов представляет значительные трудности. Но понятие душевной болезни человека относится к совершенно иному измерению. Причиной болезни могут быть такие качества человеческого, как неполнота, открытость, свобода и бесконечное разнообразие возможностей. В противоположность животным человек не наделен врожденной. совершенной способностью к адаптации. Ему приходится самому искать путь в жизни. Человек не есть готовая форма, он формирует себя сам. В той мере, в какой он все-таки представляет собой готовую форму, он близок животным.
В психопатологии предметом научного исследования становится человек как таковой; соответственно, наблюдения над животными в данной области бесполезны. Не все в душевной болезни может быть объяснено с привлечением одних только естественнонаучных категорий. Человек как создатель духовных ценностей, как существо верующее и нравственное пребывает за пределами того, что доступно эмпирическому исследованию.
И все же психология и психопатология животных - в той мере, в какой о них вообще можно говорить, - представляют для нас определенный интерес. Во-первых, они позволяют нам познать некоторые фундаментальные жизненные проявления, которые не чужды и людям, но которые могут быть более объективно оценены с учетом этого обширного материала - как, например, привычки, способность к обучению, условные рефлексы, автоматизмы, поиск решения методом проб и ошибок, а также отдельные виды разумного поведения (см., в частности: W. Kohier. Intelligenzpruftingen an Anthropoiden). Во-вторых, изучение особенностей жизни животных убеждает нас в том, что предков человека среди зоологических форм нет. Как животные, так и человек представляют собой ветви единого великого древа жизни. Контраст между человеком и животными помогает нам понять действительную основу человеческого бытия.

(б) Объективные проявления психической жизни
Мы можем понять и исследовать только то, что воспринимается нами как объект. Душа как таковая не есть объект. Она объективируется благодаря тем своим проявлениям, которые делают ее доступной внешнему восприятию - то есть благодаря сопутствующим соматическим проявлениям, осмысленным жестам, поведению, поступкам. Далее, она проявляет себя посредством речевой коммуникации. Она высказывается в словах и творит вещи. Все эти доступные восприятию явления суть результаты функционирования психической субстанции. На их основании мы если и не воспринимаем психическую субстанцию непосредственно, то по меньшей мере делаем вывод о ее существовании; но психическая субстанция или душа как таковая в итоге не становится объектом. Наш опыт осознанных переживаний убеждает нас в том, что душа существует; исходя из объективных наблюдений над сходными проявлениями психической жизни у других людей или из сообщений этих людей, мы представляем себе, что их переживания должны быть аналогичны нашим. Но эти объективированные переживания также суть всего лишь внешние проявления. Мы можем сколько угодно пытаться объективировать душу посредством символов или аналогий; но она все равно останется не объективируемым до конца обрамлением бытия (в философской традиции это принято обозначать термином "объемлющее", das Umgreifende). внутри которого пребывают все отдельные объективные факты.
Следует еще раз подчеркнуть, что психическая субстанция или душа не есть вещь. Говорить о "душе" как об объекте - значит вводить в заблуждение. Во-первых, душа означает сознание, но в той же мере (а с некоторых точек зрения - прежде всего) она означает бессознательное. Во-вторых, душа должна рассматриваться не как объект с устойчивыми свойствами, а как "бытие в собственном мире", как целое, охватывающее внутренний мир и окружающий мир. В третьих, душа - это становление, развертывание, различение, в ней нет ничего окончательного и завершенного.

(в) Сознание и бессознательное
Термин "сознание" имеет троякое значение. Во-первых, он подразумевает осознание (интериоризацию) собственных переживаний - в противоположность потере сознания и всему тому, что пребывает за пределами сознания. Во-вторых, он подразумевает осознание объекта, знание о чем-то предметном и внешнем - в противоположность неосознанным субъективным переживаниям, в рамках которых "Я" и "объект" пребывают во все еще не дифференцированном состоянии. В-третьих, он подразумевает самосознание, осознание личностью собственного "Я" - в противоположность бессознательному, в рамках которого субъект и объект переживаются как отдельные сущности, но личность не осознает различия между ними сколько-нибудь отчетливо.
Без сознания - понимая под сознанием любую форму внутреннего переживания, в том числе и такую, когда "Я" и "объект" не дифференцируются или когда переживание ограничивается всего лишь неосознанным чувством, не направленным на какой-либо определенный объект, - психическая субстанция не может проявить себя. Где нет сознания в указанном смысле, там нет и психической субстанции.
Но психическая жизнь не может быть полноценно понята только как сознание; она также не может быть понята средствами одного только сознания. Реальный опыт душевных переживаний необходимо дополнить теоретическим фундаментом, выходящими за пределы сознания. Все, имеющее непосредственное отношение к феноменологии и объективной констатации фактов обусловлено действительным опытом психической жизни и не нуждается в теории; с другой стороны, любая попытка объяснения эмпирических данных предполагает построение теоретических рамок и допущение некоторых механизмов и сил, внешних по отношению к сознанию. Прямые, доступные непосредственному наблюдению данные психического опыта аналогичны пене на поверхности моря. Океанские же глубины недоступны и могут быть изучены .тишь непрямым, теоретическим путем. Но проверка теоретических допущений осуществляется на основании вытекающих из них следствий. Их ценность состоит не в их непротиворечивости и самодостаточности, а в том, насколько успешно они объясняют действительный опыт и способствуют повышению "разрешающей способности" наших наблюдений. Для объяснения психической жизни мы должны работать с механизмами, внешними по отношению к сознанию - с происходящими в сфере бессознательного событиями, которые, конечно, сами по себе не могут быть переведены в форму, доступную непосредственному восприятию, а могут лишь мыслиться в форме психических или физических символов или аналогий.
С недавних пор в качестве реакции на давнюю, насчитывающую около ста лет традицию наблюдается известное снижение доверия к умозрительным теориям. Эту реакцию следует оценивать скорее положительно, поскольку теории слишком легко придумываются и столь же легко порождают путаницу - особенно в тех случаях, когда их беспорядочно смешивают с фактическим материалом. Во всем, что касается теоретизирования, мы предпочитаем держаться принципа максимальной осторожности; всякий раз, прибегая к теоретическим концепциям, мы будем помнить об их гипотетичности и, значит, ограниченности.
Само существование событий бессознательной психической жизни часто подвергалось сомнению. В этой связи мы должны различать события, в действительности пережитые личностью, но оставшиеся незамеченными, и события, происходившие за пределами сознания и, значит, не пережитые. Первые могут быть замечены при определенных благоприятных условиях и таким образом доказать свою реальность. Вторые же никогда не могут быть замечены по определению.
Перед психологией и психопатологией стоит важная задача: высветить оставшиеся нeзa.'мeчeннымu события психической жизни и тем самым сделать их доступными сознанию (или, что то же самое, познанию). Стремление к истине и саморазвитию предполагает озарение бессознательных глубин личности; именно таков один из магистральных путей психотерапии.
События, происходящие за пределами сознания, могут быть замечены лишь в тех случаях, когда они являются восприятию как события соматической сферы. Но эти же события могут трактоваться как причины и следствия того, что происходит в сознании; соответственно, с их помощью можно объяснять феноменологию сознательной психической жизни. Из сказанного ясно, что они представляют собой чисто теоретические конструкции и. следовательно, не вполне бесспорны и надежны; впрочем, не имея возможности точно установить меру их соответствия Действительности, мы, по существу, и не нуждаемся в этом, Внесознательное проявляет себя во множестве разнообразных форм - таких, как приобретенные диспозиции памяти, привычки, умственные способности. темперамент. Человек нередко сознает, что он оказался лицом к лицу с неким переживанием, исходящим из бессознательных глубин его существа и даже способным оказать на него подавляющее воздействие.
Попытаемся разъяснить многообразие значений, приписываемых термину бессознательное.
(а) Бессознательное мыслится как производное от сознания. Как таковое оно может быть идентифицировано с:
1)автоматическим поведением (то есть деятельностью, которая некогда осознавалась, а теперь осуществляется автоматически и, значит, неосознанно; речь идет о ходьбе, письме, езде на велосипеде и т. п.);
2) забытым опытом,. все еще не утратившим своей действенности (имеются в виду так называемые комплексы, остаточные аффекты, обусловленные прежним опытом):
3) воспоминаниями, готовыми "всплыть на поверхность" памяти.
(б) Бессознательное мыслится в соотношении с недостатком внимания. С этой точки зрения оно есть то, что:
1 ) будучи пережито в действительности, проходит незамеченным,
2) хотя и выявляется, но не преднамеренно',
3) ускользает из памяти, то есть, будучи некогда содержанием сознания, забывается; ср. известные случаи, когда старые люди забывают, каковы были их намерения мгновением раньше ("Я иду в соседнюю комнату - но зачем?");
4) никогда не было объективировано и, таким образом, не может быть сформулировано в словах.
(в) Бессознательное мыслится как сила, как первоисточник, то есть как:
1) творческое, жизненное начало;
2) убежище, зашита, первопричина и конечная цепь. Иначе говоря, все существенное - то есть все наши страстные устремления и озарения, все импульсы и идеи, все виды и формы нашего творческого воображения, все ослепительные и мрачные моменты жизни - приходит к нам из бессознательного; и любое осуществление оказывается бессознательным, в которое мы в конце концов возвращаемся.
(г) Бессознательное мыслится как "бытие" - как истинный, глубинный смысл бытия, то есть как психическая реальность. Но нельзя упускать из виду, что сознание не может трактоваться ни как нечто механически и случайно добавленное к психической реальности, ни как нечто такое, к чему сводится вся психическая реальность - укорененная в бессознательном, подвергающаяся его влиянию и сама, в свою очередь, оказывающая на него влияние. Психическую реальность понимали по-разному: как спонтанную игру фундaментальныx элементов (Гербарт), проявляющуюся в формах сознательной психической жизни: как ряд постепенно уходящих вглубь слоев бессознательного (Конштамм [Kohnstamm], Фрейд); как личное бессознательное, накапливающееся в течение всей жизни индивида; как коллективное бессознательное (Юнг) - субстрат универсального опыта человечества, действующий в каждой отдельно взятой личности. Во всех перечисленных случаях бессознательное понимается как "самодовлеющая сущность", как "бытие для себя", как действительность, которой мы обязаны своим существованием.
С другой точки зрения бессознательное мыслится как абсолютное бытие. Эта концепция бессознательного по сути своей метафизична, термин "бессознательное" - подобно терминам "бытие", "ничто", "становление", "субстанция", "форма" и почти все категории - используется в качестве символа с целью сделать немыслимое и непознаваемое хотя бы отчасти доступным мышлению ц познанию. Следовательно, "абсолютное бытие" не имеет отношения к психологии.

(г) Внешний мир и окружающий мир
Существуют категории, применимые к познанию всего живого, даже души в ее высших проявлениях - но применимые не в своем точном рачении, а в качестве аналогии. В ряду таких категорий - жизнь как бытие в собственном .мире, любая жизнь проявляет себя как постоянный обмен между внутренним миром и окружающим миром (фон Ик-скюль [von Uexkull]). Один из первофеноменов жизни - бытие в собственном мире. Даже физическое (соматическое) наличное бытие не может быть адекватно исследовано, если рассматривать его всего лишь как анатомическую структуру и физиологическую функцию, произвольно локализованные в пространстве. Соматическое наличное бытие надо рассматривать как живую вовлеченность в окружающий мир; именно благодаря этой вовлеченности оно обретает форму и реальность, адап-тируясь к стимулам, отчасти получаемым извне, отчасти же творимым им самим. Этот исходный, объединяющий процесс жизни как наличного бытия в собственном мире и сосуществования с ним присутствует и в человеческой жизни; но человек выводит его на новую ступень благодаря осознанной способности к различению и активному воздействию на свои мир и. далее, благодаря обобщенному знанию о своем бытии в мире. В итоге жизнь преодолевает самое себя, трансцендирует в иные возможные миры и поднимается даже над самим бытием в мире. Эмпирическое исследование должно обратиться к некоторым частным проявлениям этой фундаментальной взаимосвязи и, следовательно, к некоторым изолированным аспектам связи между внутренним миром и окружающим миром. Вот некоторые примеры.
1 ) С физиологической точки зрения выделяется связь cmш^улa (Reiz) н реакции. с феноменологической точки зрения - интенциональная связь "Я" и предметного мира (субъекта и объекта).
2) В основе развития жизни индивида лежат определенный набор исходных качеств (предрасположенность, конституция, Anlage) и среда', врожденные потенции могут либо стимулироваться средой и принимать под ее воздействием ту или иную форму, либо сохраняться в латентном состоянии вплоть до полного угасания. Предрасположенность и среда действуют прежде всего при посредством биологических факторов, лежащих вне сознания; на этом уровне мы пытаемя понять причинно-следственные связи. Далее, в сознательной жизни они функционируют психологически понятным образом: так, факторы среды (такие, как рождение или изменения в жизненной ситуации) формируют бы-д ""живила и сами, в свою очередь, испытывают воздействие с его стороны. В процессе естественного саморазвития индивид со своей конституцией противостоит среде вступает в состояние действенного обмена с ней. Отсюда проистекает весь опыт человеческой судьбы, деяний, усилий и страданий.
3)Функция среды заключается прежде всего в том. что она порождает ситуации В результате индивиду предоставляются некоторые возможности, которые он может либо обратить себе на пользу, либо упустить, либо, исходя из
______________________________________
О понятии ситуации смотрите работу: К. Jaspers. Geistige Situation der Zeit (Berlin.

них, принять решение. Индивид может создавать ситуации самостоятельно осознанно стимулировать или предотвращать их возникновение. Он подчиняется сложившимся в мире порядкам и условностям и в то же время может использовать их в качестве инструментов для того, чтобы пробить в этом мире брешь. В конечном счете, однако, индивиду приходится сталкиваться с граничными ситуациями, то есть с последними границами бытия - смертью, случаем, страданием, виной. Они могут пробудить в нем то, что мы называем экзистенцией - действительное бытие самости.
4) Каждый человек имеет собственный (приватный) мир, но кроме него сушествует и объективный мир - мир. общий для всех. Этот мир для всех существует для "сознания вообще" (BewuBtsein uberhaupt), и участие в нем дает критерий точности мышления и его объективной ценности. Сознание индивида - это лишь частица общего, того, что возможно в принципе: эта частица сообщает целому конкретную историчность, но в то же время создает почву для непонимания и ошибок.
5) Душа находит себя в своем мире и приносит свой мир с собой. В мире она становится доступной пониманию других; в мире она творит.

Таким образом, смысл фундаментального соотношения между внутренним и внешним настолько часто подвергается инверсии, что мы можем внезапно обнаружить себя перед лицом, казалось бы, совершенно разнородных реалий. Но общая аналогия сохраняет свою силу: существует фундаментальная связь между внешним и внутренним, между бытием в мире, общем для всего живого, для всякой психической жизни, и индивидом во всей его неповторимости.

(д) Дифференциация психической жизни
Мы тем яснее познаем психическую действительность, чем выше уровень ее развития. Именно высокоразвитое и сложное способствует разъяснению примитивного и простого - но отнюдь не наоборот. Поэтому для наших исследовательских целей лучше всего подходят люди высокой культуры, живущие богатой душевной жизнью. Высокая степень дифференциации встречается редко. А потому наше познание направляют именно редкие случаи - не диковинные отклонения от нормы, а классические крайности, достигшие своего полного развития. Исключительные, неординарные случаи особенно значимы для психологии, ибо именно в их свете мы точнее понимаем средние, стандартные случаи. Мера психической дифференциации - фундаментальный фактор, оказывающий постоянное влияние на все явления душевной жизни.
С клинической точки зрения очень важно уметь распознавать необычное. Чем явление обычнее, тем чаше о нем говорят и на него жалуются; но высокая частота явления сама по себе не означает, что оно лучше понято или больше соответствует действительности или законам природы. Мы можем задаться вопросом, почему одно явление встречается редко, а другое - часто; например, почему параноики, признаваемые таковыми согласно определению Крепелина, столь редки и в то же время столь характерны? Почему классические случаи истерии были столь распространены в эпоху Шарко и столь редки ныне?
______________________________________
1 В связи с трактовками понятия "мир" (Welt) см. мою книгу: К.. Jaspers. Philosophie, Bd. l (Berlin. 1932), S. 61 ff. CM. ТАкже мою работу: Psychologie der Weltanschauungen,

Психическая жизнь характеризуется гигантским разнообразием вплотъ до высочайших проявлений гениальности. Для одних гашиш служит источником тупого, животного наслаждения, для других - возбудителем шумной радости, наконец, для третьих - катализатором богатейших, сказочных озарений. Одна и та же болезнь - к примеру, шизофрения (dementia praecox) - у одних ограничивается всего лишь бредом ревности и преследования, тогда как у других - скажем, у Стриндберга то же содержание может достичь необыкновенно богатого развития, а изменчивые витальные чувства порождают настоящий поток оригинального поэтического творчества. Симптоматика любого психического расстройства находится в соответствии с тем уровнем душевного развития, которого достиг больной.
Вообще говоря, психические явления (в том числе и аномальные) возможны только при наличии определенной психической дифференциации. Это относится как к степени сложности психического содержания. так и к форме отдельных событий психической жизни. Например, навязчивые идеи и явления деперсонализации появляются только в тех случаях, когда налицо относительно высокий уровень дифференциации; навязчивые идеи, требующие высокого уровня самосознания, не встречаются у детей, но обычны у высокодифференцированных личностей. То же относится к обширной группе субъективных жалоб на затор-моженность, которым подвержены легкоранимые, склонные к самоанализу индивиды.
Понятие дифференциации требует дальнейшего разбора. Во-первых, оно означает приумножение качественных форм опыта. Во-вторых, оно означает расчленение обобщенного, туманного психического опыта на некоторое число отчетливо определенных переживаний, что сообщает опыту в целом богатство и глубину. Из отдельных феноменов низкого уровня в результате такой дифференциации рождаются феномены более высокого уровня; смутная инстинктивная жизнь обогащается новым содержанием. Рост дифференциации приводит к большей ясности и осознанности. Неопределенные ощущения и чувства уступают место отчетливым мыслям. Из недифференцированного состояния первоначальной невинности возникают бесчисленные противоречия и конфликты психической жизни. В-третьих, понятие дифференциации предполагает анализ и синтез предметного сознания, что позволяет расширить возможности мышления, понимания, образа действий, различения и сопоставления. В-четвертых. оно означает рефлексирующее осознание личностью самой себя. Нужно различать фактическую дифференциацию как субъективный опыт, который не обязательно становится достоянием сознания, и осознанную дифференциацию, проявляющуюся в наблюдении над самим собой. Человек, подверженный навязчивой идее. может и не пытаться понять, что же с ним происходит. Но обычно диференцированность и осознание собственных переживаний сопутствуют друг другу. Иногда простая регистрация разнообразных несущественных ощущений
может создать ложное впечатление роста дифференциации. В-пятых, мы обязаны знать, на каком именно уровне развития происходит дифференциация; это
т решающее значение для лучшего понимания личности. Наряду с действительным уровнем дифференциации необходимо учитывать присущую данной личности меру жизненной силы: это позволит охватить различные уровни личности как целого (ср.выдвинутую Клагесом концепцию "уровней развития"). Здесь мы достигаем одной из границ познаваемого. Но если мы хотим понять личность, мы должны попытаться найти путь, по которому можно уверенно продвигаться по ту сторону границы. В действительности отдельных индивидов можно сравнивать друг с другом только при условии, что они характеризуются одинаковой степенью дифференциации и находятся на одном уровне развития (Formniveau); это в равной мере относится к общим характеристикам поведения сопоставляемых личностей и к таким частностям, как почерк и т. п.
В сущности, отмеченных различий недостаточно, чтобы на их основании можно было выработать ясную и окончательную точку зрения на психическую субстанцию в целом. Что касается психопатологических явлений, то в настоящее время у нас нет удовлетворительной основы для того, чтобы оценить уровни и направленность дифференциации; то же относится и к уровням и направленности дезинтеграции. Поэтому мы должны удовлетвориться только что изложенной обобщенной точкой зрения.
Так или иначе, мы можем различать две фундаментальные причины дифференциации. Одна из них обусловлена конституцией (предрасположенностью) личности; другая обусловливается культурной средой.
У имбецилов психоз выказывает относительно бедную симптоматику, расстройства кажутся малочисленными и сравнительно примитивными; бредовые идеи с трудом поддаются систематизации, а ниже определенного уровня развития умственных способностей некоторые типы бреда (например, идея глубокой вины) вообще не встречаются. Возбуждение всегда выражается в форме громких, монотонно-пронзительных криков, тогда как апатия - в форме общей тупой вялости.
Культурная среда, в которой человек растет и живет, может лишь активизировать или затормозить проявление предрасположенности. Источником жизни человека служит история, и только благодаря участию в объективном духе индивидуальное развитие приводит человека к обретению самого себя. Глухонемые, которых ничему не учат, так и остаются на уровне идиотов. То, что с внешней, социологической точки зрения кажется постепенно возрастающим, в действительности уже полностью присутствует в душе. Проявления душевной болезни у высококультурных людей характеризуются бесконечно большим богатством и разнообразием. Именно поэтому прогресс психопатологии ничего не. выигрывает от изучения животных, зато во многом зависит от исследования людей, находящихся на высоких уровнях культурного развития. Врачи частных клиник, благодаря своим высокообразованным пациентам, располагают необычайно ценным исследовательским материалом, тогда как врачам муниципальных больниц слишком хорошо известно, насколько однообразны проявления истерии у так называемых простых людей.
Нашего внимания, естественно, заслуживают как самые дифференцированные, так и самые недифференцированные явления психической жизни. Анализ высокодифференцированной психической жизни позволяет осветить более низкие уровни развития; соответственно, нашему исследовательскому интересу присуще двигаться в обоих направлениях. Одни ученые полагают, что для естественных наук наиболее подходящим объектом служит усредненное или самое частое явление. Приверженцы другого, не менее одностороннего подхода упорно сосредоточиваются на редких и высокодифференцированных проявлениях психической жизни. В области изящной словесности определенную аналогию можно усмотреть в виде французского романа нравов прежних времен и современного психологического романа'.

(е) Резюме

Итак, мы обрисовали ряд аспектов, в которых проявляет себя психическая жизнь. Единственным общим фактором для них является наличие смыслового сдвига, благодаря которому все противоположности обретают разнообразную форму. Но обсуждение пяти перечисленных выше аспектов позволило нам хотя бы предварительно ощутить многообразие реалий, с которыми нам предстоит иметь дело, и понять, как мало может быть сказано с помощью общих терминов. Когда дело доходит до работы с отдельной личностью, мы нуждаемся в ясном понимании частного смысла в связи с конкретным случаем. Обсуждение проблем психопатологии в общих терминах обычно не имеет смысла ввиду недостаточной определенности последних.

§3. Предрассудки и предпосылки

Всякий раз, пытаясь постичь некий смысл, мы исходим из чего-то такого, что уже присутствует в нашем сознании и сообщает нашим усилиям направленность и форму. Речь идет о предрассудках и предпосылках, Предрассудки искажают наше видение вещей; предпосылки же помогают осмыслить наблюдаемые явления и связи.

(а) Предрассудки
Мы многому сможем научиться, если выработаем трезвый взгляд на вещи. бессознательно воспринимаемые нами как непреложные данности. Некритическое отношение к таким мнимым данностям обусловлено целым рядом причин - например, потребностью в обобщенной картине целого или желанием свести многообразие явлений к небольшому количеству по возможности простых и непреложных первичных понятий. В результате мы выказываем склонность к абсолютизации отдельных, частных точек зрения, методов и категорий, а еще чаще смешиваем то, что безусловно известно или доступно познанию, с тем, во что мы верим.
Такие предрассудки отягощают и парализуют нашу мысль. На протяжении всей книги мы будем всячески стараться избавляться от них. Здесь мы рассмотрим только самые выразительные примеры; сумев однажды распознать их в явной, неприкрытой форме, мы будем готовы распознать их значительно более распространенные замаскированные
1) Философские предрассудки. Вывали времена, когда главенствующее значение придавалось спекулятивному и дедуктивному мышлению,
______________________________
Ср. утверждение французского писателя Поля Бурже (Bourget) в связи с сопоставлением психологического романа и романа нравов: "Выбор следует останавливать на персонажах, чья внутренняя жизнь особенно богата и обширна".

основанному на принципе понимания и объяснения явлений без привлечения опытных методов проверки. Этот тип мышления ценился выше, чем дотошное изучение частностей. В такие времена философия пыталась создать "сверху" то, что может быть обретено лишь опытным путем, "снизу". Ныне, кажется, мы отошли от этого образа мыслей, но он постоянно дает о себе знать в форме туманных теоретических построений. Его вполне узнаваемый дух ощущается в общепринятой системе общей психопатологии. С одной стороны, наш отказ от чисто дедуктивного и, в сущности, бессодержательного философского теоретизирования оправдан; с другой же стороны, он, к сожалению, слишком часто связывается с противоположной крайностью - стремлением ограничить продвижение вперед простым накоплением частных опытных данных. Слепое коллекционирование данных почему-то считается занятием более полезным и плодотворным, нежели сосредоточенное размышление. Отсюда вытекает пренебрежительное отношение к самому процессу мышления - а ведь без него невозможно рассортировать факты, распланировать работу, выработать точку зрения; без него не может обойтись даже самое страстное стремление к научному познанию.
Дедуктивные философские системы обычно находились в неразрывной связи с этическими и прочими оценочными суждениями и выказывали тенденцию к морализаторству и теологическими спекуляциям. Причинами психических заболеваний считались грехи и страсти, а человеческие качества однозначно делились на дурные и добрые. Еще в первой половине XIX века Максимилиан Якоби безжалостно критиковал это "ложное и неуместное философствование". И действительно, в науке нет места философским системам подобного рода - независимо от того, насколько важную роль они могут играть в качестве способа выражения той или иной установки человека по отношению к миру. Борьба между мировоззрениями - это обычно не более чем борьба за власть, тогда как в научной дискуссии всегда есть место для осмысленного обмена мнениями. Тем не менее в психологии и психопатологии трудно обойтись без оценочных суждений, которые часто оказываются выражением тех или иных глубинных философских воззрений. От любого психопатолога требуется, чтобы он в своей работе проводил четкое различие между наблюдениями и оценочными суждениями. При этом речь идет отнюдь не о том, что ему, как человеку, заказано прибегать к оценкам; напротив, чем больше мы наблюдаем, прежде чем вынести оценку, тем она яснее, глубже, ближе к истине. От психопатолога требуется лишь спокойная, непредвзятая сосредоточенность на фактах психической жизни. Человек как объект исследования требует беспристрастного и заинтересованного подхода, свободного от какой бы то ни было предубежденности. Принцип, согласно которому простое наблюдение не должно смешиваться с оценочным суждением, очень прост в теории; на практике, однако, он требует от исследователя настолько высокого уровня самокритичности и объективности, что мы еще не скоро сможем признать его самоочевидным.

2. Теоретические предрассудки.
Опорой для естественных наук служат всеобъемлющие, хорошо обоснованные теории, благодаря которым все наши частные наблюдения обеспечиваются единообразным фундаментом. В качестве примеров можно привести хотя бы атомную и клеточную теории. Ничего подобного мы не находим ни в психологии, ни в психопатологии; теоретическая основа в этих науках возможна разве что на правах спекулятивной конструкции, выдвинутой тем или иным „исследователем. Наши методы не ведут к открытию каких бы то ни было фундаментальных начал, механизмов или законов, предназначенных для объяснения психической жизни; они лишь выводят на определенные пути. двигаясь по которым, мы получаем возможность познать некоторые ее аспекты. С нашей точки зрения, психическая жизнь - это бесконечное целое, совершенно не поддающееся систематизации. Ее можно сравнить с морем: независимо от того, плывем ли мы вдоль берега или уходим в открытое море, мы лишь скользим по поверхности.
Пытаясь свести психическую жизнь к нескольким универсальным началам или всесторонне объяснить ее на основе ограниченного числа четко сформулированных законов, мы предаемся совершенно бесплодному занятию. Если наши теории выказывают определенное сходство с построениями в области естественных наук, то это относится главным образом к выдвижению пробных гипотез, пригодных только для ограниченных исследовательских задач, но не применимых к душе в целом. Следование теоретическому предрассудку неизбежно приводит к предвзятому восприятию фактов. Любые открытия рассматриваются с точки зрения частной теории. Все, что подтверждает ее или кажется с ее позиций уместным, воспринимается с интересом; все неуместное игнорируется; все противоречащее теории отодвигается в тень или получает ложное истолкование. На действительность сплошь и рядом смотрят глазами той или иной теории. Поэтому нам следует постоянно делать над собой усилие, дабы не принимать во внимание теоретические предрассудки, так или иначе свойственные нашему разуму, и воспитывать в себе способность к непредвзятому восприятию фактов. Последние мы можем воспринимать только в терминах категорий и методов; соответственно. мы должны полностью сознавать, какие именно предпосылки, ооусловленные самой природой исследуемого материала, могут содержаться в любом нашем открытии (ведь "в любом факте уже таится теория"), В итоге мы можем научиться видеть действительность, четко сознавая. что то. что мы видим, не есть ни действительность в себе, ни действительность в целом.

3 Соматические предрассудки.
Многие полагают, что, подобно любым биологическим явлениям, жизнь человеческой души представляет собой соматическое событие; понять человека можно только при условии, что его природа объясняется в соматических терминах, а любое Упоминание души есть некий теоретический паллиатив, не имеющий серьезного научного значения. Возникает тенденция рассматривать любые психические события как нечто, наделенное по существу соматической природой и, соответственно, либо понятное в терминах науки о соматических явлениях, либо ожидающее скорой и адекватной интерпретации в тех же терминах. Настоящий исследовательский подход, по идее, должен был бы допускать выдвижение гипотез, направленных на проверку, подтверждение или опровержение экспериментальных фактов с соматической точки зрения; но под влиянием соматического предрассудка воображаемая "сома" разбухает до масштабов эвристической презумпции, хотя в действительности она есть не более чем бессознательное выражение некоего ненаучного предрассудка. Склонность к своего рода резиньяции, нередко сопутствующая психологическим исследованиям, служит отражением того же предрассудка; так, многие думают, что шизофрения перестанет представлять психологический интерес, как только будет обнаружено лежащее в ее основе соматическое заболевание.
Этот соматический предрассудок возникает вновь и вновь в обличье физиологии, анатомии или некоего неясного суррогата биологии. В начале нашего столетия его выражали примерно так: нет нужды изучать психику как таковую, поскольку она чисто субъективна. Любое научное обсуждение психической жизни - это обсуждение в терминах анатомии, то есть с точки зрения соматических, физических функций. Даже временные, условные анатомические построения могут показаться более предпочтительными, нежели чисто психологический исследовательский подход. Но все эти анатомические построения (и, в частности, известные концепции Мейнерта и Вернике) совершенно фантастичны; их вполне заслуженно называют "мозговой мифологией" (Himmythologie). В них связываются между собой вещи, в действительности никак не связанные; например, корковые клетки связываются с функцией памяти, а нервные волокна - с ассоциацией идей. Соматические построения подобного рода в действительности ни на чем не основаны. Не существует никаких данных о наличии параллелизма между каким-либо ' конкретным мозговым процессом и столь же конкретным психическим феноменом. Локализация сенсорных областей в коре головного мозга или, скажем, локализация афазии в левом полушарии означают лишь, что эти участки должны быть целы, чтобы то или иное событие психической жизни могло иметь место. В сущности, это аналогично необходимости иметь неповрежденный глаз, двигательный механизм и т. п.; ведь это столь же важные "инструменты", обеспечивающие нормальное функционирование живого организма. Что касается неврологических механизмов, то здесь степень нашей информированности несколько выше; но мы все еще бесконечно далеки от обнаружения точного параллелизма между ними и тем. что происходит в психической жизни. Было бы большой ошибкой полагать, что открытие причин афазии и апраксии само по себе способно вывести нас в сферу психического; на эмпирическом уровне мы не имеем возможности выяснить, действительно ли между психическими и соматическими явлениями существуют отношения параллелизма или взаимодействия. Насколько мы вообще можем научно судить о психическом и соматическом, эти сферы отделены другг друга необъятной областью промежуточных феноменов, о которых мы ничего не знаем. На практике мы можем говорить о параллелизме или взаимодействии (обычно - о последнем). Нам это дается достаточно просто, ибо всегда существует возможность преобразовать один ряд терминов в другой. Что касается тенденции переводить психологические феномены в соматические (воображаемые или реальные), то здесь .уместно вспомнить слова Пьера Жане: "Мыслить анатомически там, где речь идет о психиатрии, - это значит не мыслить вообще".

4. "Психологистические" и "интеллектуалистические" предрассудки
Глубокое проникновение в предмет нередко приводит к возникновению "психологистического" предрассудка. Желание все "понять" порождает утрату критического осознания тех пределов, в которых вообще возможно психологическое понимание. Подобное происходит всякий раз. когда под влиянием ошибочного представления, будто для любого случая может и должна быть обнаружена действенная первопричина в опыте данного субъекта, "психологическое понимание" превращается в "причинное объяснение". Люди, не знающие психологии и склонные к соматической интерпретации, особенно предрасположены к тому, чтобы попасть в эту ловушку. Слишком многое в поведении больного приписывается злой воле или притворству; при этом ошибка врача состоит не столько в "психологизировании", сколько в морализаторстве. Некоторые врачи испытывают явную антипатию к лицам, подверженным истерии, и глубоко возмущаются, когда им не удается обнаружить хорошо известные физические признаки болезни. В глубине души они считают все это элементарным капризом и лишь в самых безнадежных случаях передают дело психиатру. Грубоватая, наивная тенденция к "психологизированию" обнаруживается как раз у тех, кто сторонится психологии или вообще не желает ее знать.
Психическая жизнь богата ситуациями, в которых люди действуют, казалось бы, целенаправленно и исходя из рациональных мотивов. Соответственно. широкое распространение получила тенденция усматривать "осознанную причинность" в любой человеческой деятельности. Но на деле рациональное поведение играет в действиях людей очень незначительную роль. Иррациональные порывы и эмоциональные состояния, как правило, превалируют даже в тех случаях, когда индивид пытается убедить себя в чисто логической мотивировке собственных действий. Преувеличенное стремление выискивать повсюду рациональные взаимосвязи порождает склонность к умствованию, то есть шнтеллектуалистический" предрассудок, делающий безнадежными любые попытки достичь истинного и глубокого понимания человеческого поведения. Переоценка значимости чисто интеллектуальных рассуждений, противопоставляемых силам внушения (что проявляется, в частности, в отождествлении иррационального поведения больного с проявлениями шизофрении), приводит к игнорированию всего богатства человеческого опыта и человеческих переживаний.
5.Склонность к ложным аналогиям.
Психическая жизнь объективируется благодаря речи. творческим импульсам, различным аспектам поведения событиям соматической жизни и т.п. Но душа сама по себе не может быть предметом наблюдения; все. на что мы способны - это представлять ее через уподобления и символы. Мы ее переживаем и осуществляем, мы знаем, что она присутствует внутри нас. но мы никогда не наблюдаем ее как таковую. Рассуждая о душе. мы неизбежно перехода язык образов, оставаясь обычно в рамках трехмерного пространства; в сфере психологической мысли можно найти многочисленные образцы описания души с помощью пространственных символов и аналогий, как-то: душа - это поток сознания; сознание подобно пространству, в пределах которого отдельные психические явления приходят и уходят, словно сценические персонажи; сознание есть пространство, уходящее бесконечно глубоко в бессознательное; душа имеет слоистую структуру, поскольку составлена из слоев сознания, переживаний, функций, характера; душа состоит из элементов в разнообразных сочетаниях; она приводится в движение некими фундаментальными силами; она разложима на факторы и компоненты; она имеет атрибуты, которые можно описать, привлекая для этой цели самые разнообразные пространственные аналогии. Такие пространственные образы имеют для нас неоценимое значение. Мы не можем обойтись без них; они не приносят никакого вреда до тех пор, пока мы продолжаем пользоваться ими в чисто описательных целях, то есть не пытаемся с их помощью что-либо доказывать. Но любая исходная аналогия вполне может быть принята за теоретически значимое построение и, таким образом, превращена в один из наших предрассудков; надо сказать, что подобное происходит достаточно часто. Яркие, образные аналогии настолько легко овладевают нашим разумом, что мы время от времени начинаем усматривать в них нечто большее, а именно - понятия, имеющие теоретическую ценность и, значит, способные объяснить сущность вещей. Так происходит, в частности, в тех случаях, когда душа разбивается на отдельные элементы, подобные атомам, или когда события психической жизни рассматриваются как механические движения (механистическая теория души), или когда психические взаимосвязи рассматриваются как ряды сочетаний, аналогичные химическим соединениям ("психохимия"). Как бы там ни было, речь идет о проявлениях присущей человеку тенденции выдвигать мышление образами и метафорами на первый план и, таким образом, позволять ему функционировать в качестве особого рода предрассудка.

6. Медицинские предрассудки, связанные с количественными оценками, объективными наблюдениями и диагностикой.
Предрассудок, связанный с количественными показателями, возник под влиянием точных наук. Согласно этому предрассудку, научным признается только установление количественных взаимосвязей, в то время как исследование чисто качественных изменений рассматривается как область произвольных, субъективных и ненаучных спекуляций. Статистические и экспериментальные методы, основанные на использовании измерении, расчетов и графиков, доказывают свою безусловную полезность для решения некоторых частных задач; затем, однако, они выдвигаются на роль единственных методов, заслуживающих называться научными. Количественные понятия часто продолжают использовать даже тогда, когда соответствующие исследования невозможны; ясно, что при этом ; они полностью утрачивают смысл. Так, иногда всерьез утверждается , будто первопричиной навязчивых идей. истерических явлений, бреда и обманов чувств является "интенсивность" образных представления... представления проецируются вовне только в силу того, что их интенсивность слишком высока.
При таком взгляде на вещи единственным подходящим для исследований считается объект, который может быть воспринят органами имеете. Конечно, исследование соматических событий и всякого рода внешних проявлений имеет большую ценность. И все же, чтобы проникнуть в сферу психического, нужно обладать непосредственным и живым ощущением качественно неповторимой души. Сами же события психической жизни доступны только опосредованному восприятию в тех формах, в которых они находят свое выражение. Эта самоочевидная истина может служить объяснением того, почему психопатология, ограничивающая себя одними только чувственно воспринимаемыми моментами. неизбежно вырождается в "психологию без души".
Заключительным этапом психиатрической оценки заболевания является диагноз. Однако на практике - если отвлечься от самых известных разновидностей церебральных расстройств - диагноз выступает в роли наименее существенного фактора. Придавая ему первоочередное значение, мы тем самым предопределяем исход исследования согласно сложившимся в нашем сознании идеальным представлениям. Но в действительности самым важным является сам процесс анализа. Хаос явлений проясняется в результате нашей последовательной упорядочивающей деятельности, тогда как разного рода "этикетки", выступающие в качестве диагнозов, могут сделать ситуацию еще менее ясной. Психиатрические диагнозы слишком часто перерождаются в бесплодный бег по кругу, в результате которого лишь очень немногое попадает в сферу осознанных. научно обоснованных представлений.

(б) Предпосылки
В противоположность предрассудкам, предпосылки не предопределяют хода наших исследований, а обеспечивают по возможности адекватный подход к психической реальности. В эмпирических науках движущей силой любого исследования служит стремление к обнаружению реальности; посему, если речь заходит о соматических аспектах психиатрии, исследователь должен обращаться к гистологическим, серологическим и неврологическим фактам, не обращая внимания на обобщающие теоретические построения и спекуляции из области анатомии. В психопатологии фундаментальной реальностью для исследователя служит психическая жизнь - такая, какой она видится в формах поведения больного и в том, что можно заключить на основе его речевых проявлений Нам следует ощутить, уловить и осмыслить все, что происходит в человеческой душе. Реальность, которую мы стремимся обнаружить, - это реальность душевной жизни; мы хотим познать ее во всей полноте взаимосвязей ,до некоторой степени доступных чувственному восприятию подобно объекту естественных наук. Лишь постижение психической реальности способно придать нашим понятиям должную полноту; мы не можем позволить, чтобы эта реальность растворилась в пустых теоретических предрассудках и анатомических или иных построениях, выдвигаемых на ее место. Не может быть и речи об успешных занятиях психопатологией , если мы лишены решимости охватить психическую
субстанцию во всей ее полноте.
Исследователь -- это нечто большее, чем простое вместилище знания. Будучи живым человеком, он сам неизбежно становится инструментом собственного исследования. Предпосылки, без которых его работа была бы бесплодна, коренятся в самой его личности. Мы можем освободиться от предрассудков, разъясняя их; но мы должны правильно понять наши предпосылки. Предпосылки либо возникают как пробные идеи, которые мы затем принимаем в качестве экспериментальных гипотез, либо выступают как фундаментальные, неотъемлемые от самой нашей сущности показатели нашего отношения к миру. Они определяют духовную жизнь исследователя и ход развития его идей. Их нужно всячески культивировать; они требуют самого серьезного к себе отношения; их надо исповедовать. Сами по себе они не доказывают правильность той или иной догадки, но являются источником ее истинности и значимости.
Предрассудки (ложные/ - это фиксированные, ограниченные предпосылки, ошибочно воспринимаемые как нечто абсолютное. Носители предрассудков едва ли отдают себе отчет в их природе; предрассудки обычно не осознаются, а их осознание служит залогом освобождения от их воздействия. Предпосылки (истинные) укоренены в самом исследователе и лежат в основе его способности видеть и понимать явления. Будучи высвечены сознанием, они воспринимаются лучше, яснее, адекватнее.
Важнейшую часть своего знания психопатолог черпает благодаря общению с людьми. Результаты этого общения зависят от того, насколько активно он, как врач, участвует в событиях, насколько ему удается просветить не только своих больных, но и себя самого. Речь идет не о процессе индифферентного наблюдения, аналогичном снятию измерений с приборов, а о всеобъемлющем понимании, в котором участвует душа в целом.
Можно принять участие во внутренней жизни другого человека, попытавшись обменяться с ним ролями; это своего рода драматическая пьеса, которая, однако, разыгрывается не на сцене, а в действительной жизни. Естественно, нужно внимательно вслушиваться в то, что говорят тебе другие, и при этом неизменно держать руку на собственном пульсе. Любой психопатолог в своей работе зависит от того, насколько развита и многогранна его способность видеть и сопереживать. Существует огромная разница между тем, кто, общаясь с больными, продвигается ощупью, и тем. кто уверенно, с открытыми глазами идет вперед, руководимый своими чувствами и интуицией.
Если мы хотим оставаться на почве науки, мы должны уметь объективировать эту способность души сопереживать другой душе. Сопереживание - это не то же, что знание; но, освещая вещи особым, проистекающим из самой его природы светом, именно оно предоставляет знанию необходимый материал. Совершенно индифферентное наблюдение проходит мимо сущности вещей. Беспристрастность и сопереживание неотъемлемы друг от друга и не должны рассматриваться как противоположности. Их постоянное взаимодействие - залог приумножения наших научных знаний. Душевная жизнь по-настоящему зрячего психопатолога характеризуется богатейшим разнообразием опыта и переживаний - разноообразием, которое он постоянно приводит в разумный порядок.
Критическое отношение к возможностям собственного разума в ситуации непосредственного контакта с объектами исследования побуждает ученого задаваться вопросами: "Как влияет состояние моего внутреннего мира на мое восприятие этих объектов? Сумел ли я верно оценить их значение как составных частей наблюдаемой действительности . Сквозь призму каких теоретических построений я их рассматриваю? Как они сами воздействуют на мое осознание бытия?" Чтобы адекватно оценивать факты, мы должны, не переставая, работать над собой - подобно тому как мы работаем со своим клиническим материалом. Полнотой обладает только то знание, благодаря которому "Я" познающего обретает новый масштаб; именно такое знание может выйти к новым горизонтам, за пределы элементарной практической деятельности. ограничивающейся подтверждением уже известного.
Каждый исследователь, каждый практикующий врач должен насытить свой внутренний мир самыми разнообразными восприятиями. Воспоминания о когда-либо виденном, конкретные картины клинических случаев, биологические соображения и догадки, важные встречи - короче говоря, весь накопленный опыт должен быть всегда наготове для того, чтобы обеспечивать материал для возможных сопоставлений. Кроме того. исследователи и практикующие врачи должны владеть набором дифференцированных понятий, чтобы иметь возможность выразить свою интерпретацию наблюдаемых явлений языком, понятным для других.

§4. Методы
В психиатрической литературе слишком много внимания уделяется всякого рода возможностям, субъективным и спекулятивным комментариям. которые не подтверждены реальным, осязаемым опытом. Поэтому, проводя собственные исследования и анализируя вклад других ученых, мы должны всегда спрашивать себя: "В чем именно состоят факты . Что именно мне удалось увидеть? Какими были исходные данные и к чему удалось прийти? Как толкуются факты? Сколько здесь чистой спекуляции? Каким опытом я должен обладать, чтобы продолжать развивать эти идеи в верном направлении?" Если представленные идеи не основываются на действительном опыте, ими, скорее всего, можно пренебречь как чем-то по существу бессодержательным. Любые идеи имеют смысл только в том случае, если они влекут за собой новые открытия или обогащают наши представления об уже известном, делая его более осязаемым для нас или позволяя полнее представить его контекст. Не
стоит тратить время на разбор беспредметного нагромождения идей и исскуственных построений. Если мы хотим осознанно и адекватно
постичь самое главное, нам нужно оставаться в рамках настоящего эмпирического исследования и не переходить ту грань, которая отделяет его от бесплодных усилий, тавтологии, бесструктурных компиляций. Любой прогресс в познании фактов означает также методический прогресс Последний может быть осознан, но так происходит далеко не всегда. Не всякое выдающееся научное достижение предваряется настоящим осмыслением методов исследования - при том, то такое осмысление способствует прояснению и систематизации добытого фактического знания.
Объект методического исследования - не действительность в целом, а нечто частное; отдельный аспект или перспектива, но не событие во всей его всеобъемлющей значимости.

(а) Технические методы
Мы обнаруживаем объекты своего исследования в клиниках, консультационных кабинетах, институтах, научных трудах, отчетах, исследовательских лабораториях и т.д. На начальном этапе исследования мы зависим от доступных нам фактов и способов, с помощью которых они были добыты. Чтобы сделать открытие, зачастую нужно всего лишь внимательно отнестись к наблюдаемым фактам. Специалист, первым осуществивший подсчет самоубийств и сопоставивший полученные цифры с такими показателями, как численность населения, время года и т. д., совершил открытие - пусть даже на первый взгляд то, что он сделал, кажется рутинной технической работой. Самое главное - уметь оценить значимость того, что доселе не обращало на себя особого внимания, и быть всегда начеку, дабы не упустить новых фактов.
1. Исследование индивидуальных случаев ("казуистика", Kasuistik). Исследовательская работа в психопатологии основывается на беседах с больным, на углубленном знакомстве с его поведением и жестами, свой- свойственными ему способами общения.
Далее, мы черпаем информацию о больном из письменных источников, отражающих его теперешнее состояние и историю его личности. Мы используем записи самого больного, историю его жизни в изложении его самого или его родственников, официальные документы, отражающие его отношения с органами власти, сведения, предоставляемые его знакомыми, начальством и т. д.
Индивидуальные случаи остаются основным источником опыта, представляющего ценность для психопатологии. Описание таких случаев и составление историй болезни называют "казуистикой" (от латинского casus - "случай"). Методы казуистики сообщают нашим знаниям и наблюдениям необходимую основу.
Помимо этого общераспространенного, ясного и легко усваиваемого метода в психопатологии получили развитие методы, менее пригодные для повседневной исследовательской работы, но подходящие для изучения взаимосвязей. Это статистические и экспериментальные методы,
2. Статистика. Статистика в психопатологии' появилась первой изначально как метод социологического исследования (криминальная стати- стика. статистика самоубийств и т. д.). Затем статистические исследования были распространены на отдельные частные проблемы психиатрия как-то: продолжительность жизни при прогрессивном параличе, время от заражения сифилисом до первых признаков паралича, связь между
___________________________________
l F. W. Hagen. Statistische Untersuchungenuber Geisteskrankheiten (Erlangen, многочисленных поздних пабот см.. в особенности: Romer, Allg. Z. Psychiatr., 70,804

возрастом и возникновением психозов, кривые распределения рецидивов в течение года и т. д. Наконец, статистика заняла существенное место в генетике, в изучении характерологических корреляций, в тестировании интеллектуального уровня, в учении о соматотипах. Стремление к точности, столь характерное для естественных наук, захватило и психопатологию, побуждая нас давать количественные характеристики всему что может быть так или иначе подсчитано и измерено.
Статистические методы представляют собой самостоятельную важную проблему. Здесь мы ограничимся несколькими замечаниями.
(аа) В применении к индивидуальным случали статистические данные никогда не приводят к окончательным выводам. Они имеют скромное значение, ибо в лучшем случае указывают на вероятность того или иного события. Классификация индивидуальных случаев на основании статистических данных недопустима. Так. знание процента смертности при операции не позволяет предугадать ее исход в каждом отдельном случае. Далее, знание корреляции между соматотипом и психозом не дает оснований для оценки того, насколько существенную роль играет соматотип в возникновении психоза в отдельно взятом случае. Часто статистические данные вообще ничего не значат.
(бб) Первоочередное значение имеет точное определение исходного материала. Если этот материал не получил четкого определения и не может быть идентифицирован любым другим исследователем в любой момент времени. подсчеты утрачивают смысл. Точный метод, основанный на неточных предпосылках, приводит к удивительнейшим в своем роде ошибкам.
(вв) В тех случаях, когда простое перечисление уступает место математическим методам обработки данных, для адекватной оценки результатов требуется высокая степень математической подготовки, равно как и высокоразвитый критический подход. Не следует упускать из виду логическую последовательность этапов исследования и его общую направленность: в противном случае можно слишком легко потеряться в кошмарном мире псевдоматематических абстракций.
(гг) Статистические данные позволяют определить корреляции, но не причинные связи. Статистика указывает на те или иные возможности и побуждает нас их интерпретировать. Интерпретация в терминах причинности должна основываться на верифицируемых гипотезах. Отсюда - опасность возникновения слишком большого числа вспомогательных гипотез. Следует четко представлять себе границы интерпретации. Мы должны сознавать, с какого момента начинается действие искусственно сконструированных гипотез, будто бы объясняющих любые корреляции. Ни один случай не может оказаться в противоречии с такой гипотезой, ибо предполагаемые факторы, во всех возможных сочетаниях приобретают универсальное значение: с помощью математики любые новые данные можно представить как подтверждение исходной гипотезы. В качестве образца, вспомним хотя бы теорию периодичности биографических событий Фрисса (Friess). Но даже в случае относительно простых числовых сопоставлений ясность ложной интерпретации совершенно реальна. Числа всегда производят убедительное впечатление, и мы должны соблюдать всяческую осторожность памятуя о полезной гиперболе: "С помощью чисел можно доказать все что угодно".
3)Эксперименты. Эксперимент начал играть в психопатологии весьма существенную роль. Так называемая экспериментальная психопатологияия рассматривается как отдельная ветвь нашей науки, как един-ная собственно научная психопатология. Подобный подход кажется нам ошибочным. В некоторых обстоятельствах эксперименты могут выполнять функцию ценного дополнения, но получение экспериментальных результатов само по себе не может быть конечной целью науки. Экспериментальное исследование в психопатологии имеет ценность только в том случае, если оно осуществлено специалистом, имеющим психологическую подготовку и знающим, какие именно вопросы ему надо поставить и как именно следует оценивать полученные ответы. Экспериментальная практика может способствовать повышению технического мастерства, но сама по себе она не тождественна умению работать в области психологии. Практика психопатологов-экспериментаторов изобилует лженаучными опытами, результаты которых не содержат никакой информации. Опыты эти лишены сколько-нибудь отчетливой теоретической основы. Блестящие исследования Крепелина по динамике работоспособности, его измерения памяти, его ассоциативные эксперименты и т. д. представляют собой весьма ценный вклад в науку; с другой стороны, сравнивая результаты психопатологических исследований в целом с результатами, полученными в области экспериментальной психопатологии. Мебиус вполне справедливо (хотя и грубовато) оценивает последние как "мелкий хлам"'.
С точки зрения экспериментальной психопатологии главное - научиться находить закономерности в хаосе жизни и выражать их числами, графиками, схемами, таблицами, то есть понимать эти закономерности и иллюстрировать их. Умение представить факты в постижимой форме (то есть так, чтобы они могли быть повторно идентифицированы другими исследователями) есть начало всякой исследовательской работы.
Технические методы - эксперименты, подсчеты, измерения и т. п. - при работе с отдельными больными нередко приводят к очень полезным частным наблюдениям, хотя сами по себе они малоплодотворны. Так, тест на умственные способности может вызвать у пациента интересные поведенческие реакции, не выявляемые при обычном клиническом исследовании. Значение соматотипии состоит в том, что она влечет за собой подробнейшее исследование тела со всех возможных точек зрения - хотя сами по себе результаты измерений могут не иметь сколько-нибудь существенного значения. Мы можем легко ошибиться в оценках, отождествляя прямое назначение метода с его побочными результатами.

(б) Конкретно-логические методы постижения и исследования
В процессе познания мы то и дело прибегаем к одновременному использованию нескольких методов. В интересах научного осмысления этого процесса мы можем провести различия как между самими методами. так и между основными типами соответствующих им данных. Существуют три основные группы: "схватывание" (Auffassung) отдельных фактов', анализ связей, охват целостностей.
1. "Схватывание" отдельных фактов. Отдельные факты - это порождения живого потока психической реальности. Их бесконечное разнообразие может быть классифицировано различными способами в зависимости от того. какой именно метод используется для их отбора.
( аа ) Первый шаг к научному познанию сферы психического заключается в отборе, разграничении, дифференциации и описании отдельных ,переживаемых феноменов. Затем эти феномены получают терминологические определения, что делает возможной идентификацию любых частных случаев. Иначе говоря, следует дать описание различных видов галлюцинаций, бреда, навязчивых явлений, различных типов личностного сознания, импульсов и т. п. В данном случае речь идет не об истоках феноменов, не о происхождении одних феноменов из других, не о теориях, объясняющих причины феноменов. Нас интересует только то, что мы непосредственно наблюдаем. Подобный способ представлять, разграничивать и определять психические события и состояния, позволяющий нам быть уверенными в том. что один и тот же термин всегда обозначает одно и то же, известен как феноменологический подход.
(бб) Феноменологический подход способствует только косвенному познанию материала. Мы всецело зависим от описаний, которые дает своему состоянию сам больной, и интерпретируем их по аналогии с нашими собственными переживаниями. Феномены этого рода могут быть названы субъективными - в противоположность объективным феноменам, которые могут быть непосредственно восприняты в своем наличном бытии. Объективные феномены обнаруживают себя во множестве совершенно различных форм; к их числу относятся, например, соматические проявления, сопровождающие события психической жизни (пульс в моменты возбуждения, расширение зрачков в моменты страха), изменение выражения лица под воздействием радостного или грустного настроения, количественные характеристики работоспособности, способности к запоминанию и т. п., формы поведения, поступки, плоды словесного и художественного творчества. Все эти объективные феномены помогают выявить основные типы объективных психических фактов.
Принято проводить различие между субъективным как непосредственным переживанием больного, доступным лишь косвенному восприятию наблюдателя и объективным. как всем тем. что может быть прямо обнаружено во внешнем мире. Но такая дифференциация допускает неоднозначное толкование. Смысл "объективного" варьирует в зависимости от того, что имеется в виду - измеримыи пульс, доступная количественному выражению способность к запоминанию или осмысленная мимика. Покажем, какой именно смысл можно вкладывать в Дихотомию "объективное - субъективное".
Объективным считается все то. что может быть воспринято органами чувств- рефлексы, регистрируемые движения, формы поведения и жизнедеятельности и т.д.,любые измеримые способности, в том числе работоспособность,способность к запоминанию и т. д. Под субъективным подразумевается все то что может быть понято в результате проникновения в глубь событий психической жизни или посредством выработки интуитивного представления о психическом содержании.
Рациональное содержание бреда и других сходных феноменов может считаться объективным в той мере. в какой оно может быть понято чисто интеллектуальным путем, го есть без интуитивного проникновения в глубь явлений. Соответственно. термин суоьектиеное указывает на те действительно происходящие в психической жизни события, которые могут быть постигнуты лишь благодаря сопереживанию и вчувствованию - как, например, на первоначальное бредовое переживание.
3. Наконец, термин объективное может быть применен к определенной части того, что является как раз субъективным: к непосредственно воспринимаемым внешни.\< признака. некоторого психического содержания (например, к выраженным в поведении больного признакам страха). Соответственно, субъективным считается то. что познается опосредованно, на основании высказываний агчого больного (например, когда больной, не выказывая внешних признаков страха, сообщает нам, что он боится).
4. Существенное значение имеет то обстоятельство, что человек может ве знать в точности, что именно происходит в его душе. Например, поведение больного может характеризоваться заторможенностью, что мы объективно отмечаем либо на основании замедления его реакции, либо на основании собственных ощущений от контакта с ним: сам же больной субъективно ничего этого не сознает. Чем менее дифференцирована психика больного, тем менее развита его способность к субъективному осознанию подобных моментов. Мы можем говорить о противопоставлении объективной и субъективной заторможенности или о противопоставлении объективной "скачки идей" субъективно переживаемому "наплыву мыслей" (ощущению разорванного, беспокойного и беспорядочного потока представлений).
5. Как объективные, так и субъективные феномены предоставляют материал для научного исследования, но противопоставление субъективного объективному имеет еще один аспект: объективные симптомы - это те симптомы, которые могут стать предметом проверки и обсуждения, тогда как субъективные симптомы неопределенны, не поддаются проверке, не могут быть предметом обсуждения, кажутся основанными на необъяснимых впечатлениях и чисто личностных суждениях.

2. Исследование взаимосвязей (понимание {Verstehen} и объяснение {Erklaren}). Феноменология предоставляет в наше распоряжение ряд изолированных фрагментов того, что реально переживается индивидом. Другие исследования обеспечивают нас данными, относящимися к психологическим способностям, соматопсихологии, экспрессивной жестикуляции, психотическому поведению, содержанию внутреннего мира. Как связаны все эти разнообразные данные между собой? В некоторых случаях мы можем достаточно ясно понять, каким образом одно событие психической жизни проистекает из другого. Так мы понимаем только то, что относится к области психики - например, гнев человека, подвергшегося нападению, ревность обманутого мужа, связь действий и решений с мотивами. В феноменологии предметом анализа служат отдельные качества или состояния, извлеченные из подвижного контекста психической жизни; феноменологическое понимание по своей природе статично. Чтобы понять взаимосвязи, мы должны уловить динамику психического расстройства, психическую субстанцию в движении и многообразии внутренних соотношений, возникновение одних явлении из других. Таким образом, мы постигаем явления в аспекте их происхождения. "генетически" ("понимающая психопатология") и получаем возможность дать им собственно психопатологическое истолкование. Мы понимаем как то, что переживается субъективно, так и то, что доступно нашему непосредственному наблюдению в своем объективном выражении; отдельные движения, поступки, творческие акты, элементы внутреннего мира наших больных, первоначально воспринятые нами статическн. теперь становятся доступны нашему пониманию с точки зрения генетических связей.
В широком смысле "понимание" имеет два разных значения - статическое и генетическое. Статическое понимание обозначает представление о пснхических состояниях, объективацию психических качеств; именно этим типом понимания мы будем руководствоваться в разделах, посвященных феноменологии. психологии чувства и т.д. Во второй части книги мы займемся генетическим пониманием, то есть сопереживанием, вчувствованием, толкованием значения психических взаимосвязей и происхождения одних психических явлений ,13 других. Прилагательное "статическое" или "генетическое" будет добавляться к слову "понимание" только в тех случаях, когда последнее допускает неоднозначную интерпретацию: в остальном мы будем ограничиваться употреблением термина "понимание" без поясняющих эпитетов, в одних разделах книги имея в виду статическое, в других - генетическое понимание.
В психопатологии генетическое понимание (или, что то же самое, объяснение психологически понятных взаимосвязей) быстро достигает своего предела. (Этот процесс мы могли бы именовать "психологическим объяснением", но только при условии, что мы не будем смешивать его с принадлежащим совершенно иному смысловому ряду объективным причинным объяснением -толкованием причинных связей в строгом смысле.) Психические явления возникают внезапно, как нечто совершенно новое, совершенно непонятным нам образом. Кажется, что одно событие психической жизни следует за другим беспричинно; в чередовании событий редко удается усмотреть генетическую связь. Как стадии психического развития у здоровых людей, так и фазы и периоды психической жизни у душевнобольных трудны для понимания и кажутся просто чередующимися во времени состояниями. Столь же трудно генетически понять всю полноту психической жизни личности в ее мгновенном состоянии. Мы можем лишь прибегнуть к причинному объяснению - по аналогии с теми явлениями, которые изучаются естественными науками и, в отличие от явлений психологического ряда, наблюдаются не "изнутри", а "извне".
Дабы соблюсти полную ясность, мы должны использовать термин "понимание" (Verstehen) только в применении к пониманию событий психической жизни "изнутри". Данный термин не будет использован с целью оценки объективных причинных связей, которые, как мы уже говорили, могут быть увидены только "извне". Для них у нас есть другой термин - "объяснение" (Erkiaren). Содержание этих двух терминов будет проясняться по мере того, как мы будем обогащать наше изложение конкретными примерами. В спорных или неопределенных случаях, допускающих взаимозаменяемость обоих терминов, мы будем прибегать к термину "постижение" (Begreifen). Возможность систематического незрячего" исследования в психопатологии всецело зависит от осознания того обстоятельства. что мы имеем дело с двумя парами противоположностей: статическое понимание противопоставлено внешнему чувственному ощущению, тогда как генетическое понимание - причинному объяснению объективных связей. Это совершенно различные, последние источники знания.
Некоторые исследователи склонны полагать, что психологические источники знания не имеют никакой научной ценности. Эти исследователи готовы признать "объективным" только то, что может быть воспринято чувствами, но не т", что может быть осмыслено и понято с помощью чувств. Эту точку зрения невозможно опровергнуть, поскольку не существует никаких доводов, согласно которым тот или иной источник знания мог бы считаться предельным или "последним". Но, как бы там ни было. придерживаясь определенной позиции, нужно сохранять ей верность до конца. Исследователи, которых мы имеем в виду, должны были бы воздерживаться от разговоров о психическом и даже от мыщления в терминах психического. Оставив психопатологию, они должны были бы заняться изучением мозговых процессов и общей физиологии. Им лучше было бы не выступать в качестве судебно-психиатрических экспертов, поскольку они в этом деле ничего не смыслят: компетентное мнение они могут высказать разве что о мозге но ни в коем случае не о душе. Их помощь в качестве экспертов может быть полезна только на уровне чисто соматических исследований. Они должны отказаться от составления историй болезни. Перечень того, чем они не должны были бы заниматься, этим не исчерпывается. Подобная верность избранной позиции могла бы заслужить уважение и право называться настоящей наукой Но нам куда чаще приходится слышать протесты, сомнения и упреки в субъективизме. Все это слишком похоже на бесплодный нигилизм людей, убеждающих себя в том. что в их некомпетентности виноват предмет их исследования, а не они сами.
3 Постижение целостностей. Любое исследование различает, разделяет делает своим предметом особенное и отдельное и пытается найти в нем всеобщее. Но в действительности источник всех этих разделений--целое. Познавая особенное, мы не должны забывать о целом, в составе которого и благодаря которому оно существует. Но целое воплощается в предметном мире не непосредственно, а лишь через отдельное' объективируется не сущность целого, а лишь его образ. Целое как таковое остается идеей.
В связи с категорией целого мы можем утверждать следующее: целое предшествует своим частям: целое не сводится к сумме частей, а представляет собой нечто большее; целое есть самостоятельный и первичный источник: целое есть форма; соответственно, целое не может быть познано только исходя из составляющих его элементов. Целое может сохраниться, даже если его части утрачиваются или меняются. Невозможно ни вывести целое из частей (механицизм), ни вывести части из целого (гегельянство). Следует предпочесть точку зрения, согласно которой части и целое находятся в отношении полярности: целое должно рассматриваться сквозь призму составляющих его элементов, тогда как элементы __ с точки зрения целого. Невозможно синтезировать целое из элементов, равно как и дедуцировать элементы из целого. Бесконечное целое есть взаимозависимость элементов и относительных целостностей Мы должны предпринять бесконечный анализ, в процессе которого любой анализируемый объект необходимо связывать с соответствующей ему относительной целостностью. Например, в биологии все частные причинные связи обретают свою согласованность благодаря взаимодействию внутри целостности живого. Психологическое (генетическое) понимание (толкование психических связей) расширяет "герменевтический круг": мы понимаем целое, исходя из частных фактов, и это в свой черед, предопределяет наше понимание фактов.
Та же проблема возникает и в соматической медицине. В прежние времена, когда причина болезней приписывалась демонам, существовала жесткая дихотомия: человека считали либо полностью здоровым (то ^стъ свободным от власти демонов), либо полностью больным (то есть всецело одержимым демонами). Затем настало время одного из величайших научных достижений в истории человечества: обнаружилось, что организм не бывает болен как таковой, то есть как некая целостность: заболевание сосредоточивается в том или ином анатомическом органе или биологическом процессе, откуда оно оказывает воздействие на другие органы, функции или даже на весь организм. Выли открыты реактивные и компенсаторные отношения между болезненными отклонениями и соматической субстанцией в целом; они были идентифицированы как проявления жизненного процесса, направленного на исцеление организма. Возникла возможность провести различие между чисто локальными болезнями. не оказывающими влияния на остальные части тела, - пользуясь вольной терминологией, их можно было бы назвать "изъянами" (Schonheitsfehier), - и расстройствами. Бездействующими на соматическую субстанцию в целом, которая отвечает специфическими реакциями. Вместо бесчисленных болезней с неопределенными признаками, которым по неразвитости научных представлений приписывайтесь поражающее воздействие на организм в целом, удалось описать ряд четко отграниченных друг от друга заболеваний, ведущих свое происхождение из различных источников. Правда, существует достаточно важная группа соматических расстройств, укорененных, казалось бы, в общей предрасположенности (конституции) организма. Но можно утверждать, что в конечном счете любые идентифицированные расстройства всегда так или иначе связаны с конституцией - то есть, в сущности, со сложным, многосоставным единством неповторимого живого организма.
Эта противоположность целого и частей действительна и для постижения психической жизни. Но в этом случае с научной, методологической точки зрения все выглядит куда более неопределенно, многомерно и многогранно. О взаимоотношении частей и целого речь идет во всех главах настоящей книги. В некоторых особо важных местах смысл целостности будет затронут подробнее, но основной темой она станет в четвертой части (как эмпирическая целостность психической жизни) и в шестой части (как объемлющая целостность [umgreifende Ganze], которая выходит за пределы эмпирически постигаемого). Пока же ограничимся несколькими предварительными замечаниями.
Говоря о "человеке в целом" (или "целостности человеческого", das Cianze des Menschseins; см. часть VI настоящей книги), мы имеем в виду нечто бесконечное и. по существу, непостижимое. В состав этой целостности входит огромное число отдельных психических функций. Возьмем. к примеру, какую-нибудь яркую частность: дальтонизм, отсутствие музыкального слуха или феноменальную память на числа; можно сказать, что во всех подобных случаях речь идет о своеобразных отклонениях души. способных оказывать свое воздействие на личность в целом в течение всей ее жизни. Аналогично, мы можем рассматривать Другие частности как изолированные функции души. то есть как ее "органы" или "инструменты", обеспечивающие личность разнообразными возможностями; связанные же с ними отклонения от нормы (например отклонения от нормальной функции памяти) мы можем противопоставить отклонениям совершенно иного рода, с самого начала укорененным в личности в целом, а не в какой-то частной области психики. Например, у некоторых больных мозговая травма приводит к тяжелым дефектам памяти, расстройствам речи и параличу, явно разрушительным для личности как таковой. Но при внимательном рассмотрении и при некоторых благоприятных условиях можно различить первоначальную, еще не тронутую изменениями личность, лишь на время "выведенную цз строя" или утратившую способность к самовыражению. В потенции дна сохраняет свою целостность нетронутой. С другой стороны, нам приходится сталкиваться с больными, чьи "инструменты" (то есть, в данном случае, отдельные душевные функции) кажутся достигшими вполне нормального развития, но при этом сами больные как личности доказывают явные (хотя нередко почти не поддающиеся определению) отклонения от нормы. Именно поэтому психиатры старшего поколения называли душевные болезни "заболеваниями личности".
Эта противоположность души в целом и составляющих ее частей подлостью соответствует человеческой природе; но она не является единственным направлением нашего анализа. В процессе психологического исследования приходится сталкиваться с множеством разнообразных элементов и относительных целостностей. Отдельные феноменологические элементы противопоставляются целостности мгновенного состояния сознания, отдельные проявления способностей личности-всему комплексу ее способностей, отдельные симптомы - типичным синдромам. Что касается более многогранных и сложных целостностей, то к их числу относятся конституция, природа болезни (нозология) и целостная история жизни личности. Но даже эти эмпирические целостности относительны и не тождественны целостности "человеческого". Последняя охватывает все эмпирические (относительные) целостности и проистекает из свободы, трансцендентной по отношению к человеку как объекту эмпирического исследования.
Анализ и поиск связей между частностями способствует прогрессу науки; но- ограничиваясь только этим, исследовательская работа перестает быть продуктивной и вырождается в простое, необременительное перечисление. Наука должна всегда руководствоваться идеей объединяющей целостности, не соблазняясь надеждой на возможность непосредственного соприкосновения с этой целостностью. У всякого, кто испытывает иллюзии на этот счет, неизбежно развивается склонность к красивым фразам, а его горизонты стремительно сужаются из-за ложного представления, будто ему удалось полностью овладеть целостностью души и ее всеохватывающими силами. В нашей исследовательской работе мы должны всегда иметь в виду эту объемлющую целостность "человеческого" и помнить, что любой объект нашего анализа есть не более чем частный аспект, нечто относительное - независимо от того, насколько многогранным объект этот может показаться в своей эмпирической целостности.
Что такое человек на самом деле - это величайшая, предельная проблема любого знания.

(в) Неизбежность формально-логических ошибок и их преодоление в процессе исследования
Сплошь и рядом приходится сталкиваться с ситуацией, когда факты ц ход мыслей "правильны", но знаний не прибавляется. Каждому исследователю знакомо ощущение, что он находится на ложном пути. Нам следует научиться осознанному отношению к подобным неприятностям. препятствующим нормальному ходу научной работы. Я постараюсь обрисовать некоторые из них.
1. Соскальзывание в бесконечность.
(аа) Предположим, что составляя истории болезни, я стараюсь всячески отвлекаться от критических суждений и описывать все - то есть заносить на бумагу все то, что говорит больной, и стремиться собрать все известные данные. Тогда мои истории болезни скоро станут не чем иным, как бесконечными описаниями: если же я проявлю повышенную добросовестность, они превратятся в гигантские тома, которые никто не станет читать. Накопление массы данных не может быть оправдано соображением, что будущие исследователи взглянут на все это с какой-нибудь новой, свежей точки зрения. Очень редко удается хорошо описать тот или иной факт, не имея интуитивного представления о его возможном значении. Бесплодных действий такого рода можно избежать только при условии, что мы умеем более или менее отчетливо дифференцировать главное и второстепенное и формулировать принципы сбора и представления данных. Упрощенная схематизация процесса совершенно бесполезна, хотя и не лишена известной внешней привлекательности.
(бб) Один из самых надежных способов установить факты - осуществить подсчет того, что может быть подсчитано. Но ведь так мы можем считать до бесконечности. Хорошо известно, что числа способны вызывать повышенный интерес (особенно у тех. кто только начинает иметь с ними дело); они, однако, имеют смысл только при условии, что их можно сопоставлять друг с другом с различных точек зрения. Но и это еще не все. Самое главное - обратить весь процесс счета на пользу исследовательской идее, которая поможет проникнуть в глубь действительности, а не просто будет переведена в форму бесконечного ряда цифр. Известно множество сложных экспериментальных исследований, изобилующих цифрами, но при этом совершенно бессодержательных; это происходит потому, что в их основе нет руководящей идеи, способной вовремя остановить бесконечный поток чисел и сообщить работе методологически четкую форму.
(вв) Широкое распространение получила практика подсчета корреляций между двумя рядами фактов; коэффициент корреляции может варьировать от единицы (полное соответствие) до нуля (полная независимость). Статистическому исследованию на предмет выявления корреляций подвергаются характерологические признаки, способности, наследственные факторы, результаты тестирования. Обнаруженные корреляции часто производят вполне удовлетворительное впечатление: они кажутся убедительным доказательством в пользу существования неких действительных взаимосвязей. Но если они множатся до бесконечности и к тому же. в каждом отдельном случае, имеют лишь скромное значение, их ценность теряется. В конце концов, корреляции - это не более чем поверхностные факты, итоговые эффекты, не способные сообщить ничего существенного о взаимосвязях, действующих по ту сторону массовой статистики. В этом мире почти нет вещей, между которыми так или иначе не существовало бы взаимной связи. Факты приобретут смысл, а бесконечное накопление корреляций будет осгановлено только в том случае, если мы сумеем стать на разумную точку зрения. проистекающую из теоретического опыта множества научных дисциплин ч оплодотворенную свежей мыслью. Здесь также действует принцип, согласно которому красота представления фактов сама по себе не должна ослеплять. Чтобы избежать соскальзывания в бесконечность, нужно усвоить подходящий методологический принцип.
(гг) Еще один по существу мертворожденный, но предполагающий весьма одно-основное изложение подход состоит в перечислении всех элементов действительности и объяснении последней через комбинирование и перестановку
этих элементов. Даже при условии своей полной логической корректности такой подход не способствует познанию нового и важного. Чем прибегать ad hoc к комбинаторике, не понимая толком, каков ее смысл, лучше иметь в своем распоряжении нужную формулу и по мере надобности выводить из нее все что
только возможно.
(дд) Пытаясь в процессе исследования физиологии рефлексов определить gce возможные сочетания отдельных условных рефлексов, мы легко можем угодить в бесконечный лабиринт из-за огромной сложности взаимоотношений между обусловливающими друг друга элементарными рефлексами. Преодолеть эту бесконечную цепь взаимосвязей и взаимообменов можно только на основе знания об интеграции рефлексов; пониманию принципа этой интеграции будет способствовать ряд хорошо отработанных экспериментов. Такое знание проливает свет на бесконечный процесс и позволяет увидеть лежащий в его основе общий Принцип.
(ее) Вообще говоря, с перечислениями мы встречаемся во всех областях науки бесконечно описываются и комбинируются клинические синдромы, мно-
жатся феноменологические описания и тесты по проверке способностей и т. п.

В научной работе мы снова и снова проходим одни и те же стадии. (Сначала нам надо поставить перед собой некоторую задачу, а затем от-правиться в длительное путешествие. После бесчисленных попыток нам надо так прочувствовать итог наших усилий, чтобы - насытившись всем накопленным в пути - в конечном счете обрести идею, помогающую установить порядок и отличить существенное от побочного и вто-ростепенного. Любое истинное открытие - это победа над бесконечностью. Для ученого, каким бы старательным и трудолюбивым он не был, самая непростительная ошибка заключается в забвении этого oбстоятельства и бесплодном повторении одной и той же работы. Мы должны всегда сохранять способность удивляться и вовремя останавливаться. чувствовать, чем чревата наша работа, и находить в этом опыте бесконечности начало новых возможностей. Правда, время от времени все же приходится соскальзывать в бесконечность. За любым фрагментом оригинального исследования следует долгий ряд повторяющихся опытов с использованием другого материала, кропотливая работа, призванная подтвердить обнаруженное ранее или расширить наши представления; так продолжается до тех пор, пока бесплодность дальнейших доноров не становится очевидной. Но продвижение вперед в ритме истинного. полноценного научного исследования проистекает из периодического оплодотворения нашего сознания новыми идеями, с помощью которых мы получаем возможность разгадать загадки, дотоле ставившие нас в тупик. Четкая постановка вопросов - залог того, что на эти вопросы будет получен ответ.
этот разговор об опасности впасть в бесконечное повторение исходит цз знания о том, что все действительное в своем наличном бытии бесконечно -так же как и все мыслимое в своих возможностях. Познание состоит в открытии подходов, с помощью которых мы могли бы, отталкиваясь от конечных результатов, овладеть этой бесконечностью и преодолеть ее. При этом наше прозрение бесконечности, несмотря на всю свою неизбежную ограниченность, будет соответствовать сути вешей при условии, что наши подходы будут органически вырастать из реальности, а не насильственно навязываться ей.
Существует множество типичных ситуаций, в которых исследователю грозит опасность потерять из виду цель своих усилий. Опишем некоторые из них.
Бесконечное умножение вспомогательных конструкций. Для интерпретации наблюдаемых фактов мы нуждаемся в рабочих понятиях. Они не имеют ценности сами по себе, а нужны лишь в качестве средств для расширения нашего знания; с их помощью мы сумеем верно поставить вопросы и развить исследование в правильном направлении. Часто эти понятия наделяются известной собственной значимостью, причем это происходит, как правило, совершенно неосознанно. Мы упорствуем в разработке все более и более масштабных концепций, развитии и усложнении теоретических построений - и все это ради самого процесса построения концептуального аппарата. Стоит внимательно изучить существующую литературу по психиатрии, чтобы убедиться, как много в ней беспредметной игры в концепции, не подкрепленной опытными данными. Теоретические возможности сами по себе бесконечны. Их развертывание - это своеобразная интеллектуальная игра; оценивать ее ход, приемы и степень убедительности - дело вкуса. Но для того, чтобы не утратить смысла, эта игра должна находиться под постоянным контролем. Предел может быть положен, если мы возьмем на себя труд оценить меру соответствия теоретической концепции действительности и ее способность содействовать дальнейшему прогрессу нашего исследования. Но это не может быть осуществлено в ходе непродуктивной игры с уже известными опытными данными. Безвозвратно уводя нас от живого опыта, такая игра в лучшем случае сводится к конструированию воображаемых миров. Значит, любой метод должен интересовать нас прежде всего со следующей точки зрения: способствует ли он росту объема и глубины нашего знания и его адекватному оформлению, повышает ли он меру нашей феноменологической проницательности? Расширяет ли он границы нашего опыта, обостряет ли он наше техническое мастерство? Или наоборот, он ведет в пустоту абстракций, в мир, где мы рискуем заблудиться среди идей и схем, бесконечно далеких от того, что мы привыкли видеть и делать?
Мнимая бесконечность возможного. Если все без исключения сочетания и вариации, содержащиеся в известном нам фактическом материале, теоретически интерпретируются нами абсолютно непротиворечиво - значит, мы попали в очередную ловушку, ибо, пытаясь объяснить все. не объясняем ничего. Любая теория, обладающая объяснительной силой, рано или поздно сталкивается с противоречащими ей реалиями. Для объяснения последних разрабатываются вспомогательные теории, и в конце концов число предпосылок возрастает настолько. что никаких непредусмотренных возможностей не остается. Похоже, что все выдающиеся теории, в тот или иной период господствовавшие над умами, становились жертвами этой предательски волшебной игры. Теории, объясняющие "все" и. значит, не объясняющие ничего, предоставляют верующему в их силу лишь возможность бесконечного применения их к самым различным случаям и бесконечного же комбинирования. Как только объяснение становится слишком сложным, исследователь должен насторожиться - иначе, обманутый бесконечностью возможностей этой теории, он незаметно для себя переродится во "всезнайку", обреченного на бесконечную тавтологию.
Неумеренное использование литературных источников. Любой исследователь хочет знать то, что было сделано его предшественниками. Занимаясь той или иной областью науки, нужно хорошо ориентироваться в соответствующей литературе, но процесс совершенствования познаний в этом направлении может растянуться до бесконечности. Следовательно, мы должны придавать существенное значение только отбору и сопоставлению идей, мнений и индивидуальных различий. Эта работа также может приобрести нескончаемый характер, если: а) терминологические и фразеологические различия между литературными источниками заслонят от нас существующие между ними точки соприкосновения, 6) от нашего внимания, в силу нашей некритической веры в достигнутые наукой успехи, ускользнет неполнота исследования в том или ином аспекте, в) смелость авторских идей превзойдет уровень выдвигаемой автором аргументации, г) весь корпус существующей литературы не будет воспринят с критических позиций. Перед лицом огромного объема скопившейся к настоящему времени литературы по психиатрии мы должны обладать достаточно высокоразвитой способностью к различению, чтобы не путать "сизифов труд" с накоплением и приумножением знания в истинном смысле.

2. Тупиковые ситуации, порождаемые абсолютизацией отдельных аспектов. Почти любые методы и объекты, будучи рассмотрены под определенным углом зрения, могут убедить нас в своей исключительной важности, незаменимости, абсолютной значимости. Стоит ощутить, что мы находимся на верном пути, как в нас развивается стремление подчинить все наши открытия и находки одной-единственной точке зрения, которая отныне перестает рассматриваться просто как некий частный метод работы и обретает самостоятельное онтологическое значение. Мы начинаем верить в то, что нам удалось достичь правильного понимания действительности, и забываем, что на деле мы просто используем ряд разнообразных методических подходов. Частичное знание мы начинаем трактовать как абсолютное, упуская из виду, что любое знание частично и касается лишь отдельных сторон действительности. Чтобы избежать этой ловушки, нужно четко осознавать различия между отдельными методами и точками зрения и уметь сопоставлять их друг с другом - скажем, биологические методы с социологическими и наоборот, или исследование психической жизни с анатомией мозга, или нозологию с феноменологией. Абсолютизируя собственную точку зрения, мы лишь порождаем очередной предрассудок.
В психопатологии и психологии теории также вырастают из ложным ооразом удовлетворяемой потребности объяснять целое с некоторой частной точки зрения, с помощью ограниченного числа элементов. В результате конструируются "системы", то есть определенные структурные рамки и обширные классификационные схемы, которые, казалось бы. нуждаются лишь в дальнейшей детализации. Образцом для всех подобных случаев служат естественнонаучные теории. Мы же. напротив, требуем систематического охвата всех существующих методов и точек зрения и настаиваем на их дифференциации; не должно быть обобщений. выходящих за некоторые четко поставленные пределы, а в этих пределах методы должны использоваться со всей возможной систематичностью и строгостью.
С самого начала настоящая книга мыслилась как противоположность фанатичным учениям из разряда тех, что всячески готовы потакать человеческой потребности в абсолюте. В процессе научного исследования или рассмотрения всех возможных следствий, вытекающих из его результатов, абсолюты могут быть необходимы; более того, они могут очень многое подсказать исследователю-энтузиасту в ключевые моменты его работы. Но если мы хотим нарисовать хоть сколько-нибудь разностороннюю картину, от этой практики следует отказаться. Главное - не поддаваться фанатизму; а кто от него гарантирован? Но только при соблюдении этого условия теория может возникнуть из правильного понимания целого, а не из какой-то частной истины, произвольно возведенной в рант абсолюта. Целое, служащее предметом нашего поиска, никогда не бывает завершенным. В противоположность замкнутости и завершенности теоретических построений, целое указывает на множество устремленных в бесконечность путей, расходящихся в разных направлениях от одного будто бы познанного объективного принципа. Оно подсказывает возможности дальнейшего продвижения вперед в различных плоскостях и побуждает нас быть начеку и не терять необходимого минимума дальновидности, одновременно не давая растратить тот запас систематического знания, который был накоплен прежде.
Но приведение всего разнообразия открытий и находок, достигнутых в процессе исследования, к единству - это весьма деликатное дело. Ученым вообще свойственно считать, что они, и только они способны дать верную интерпретацию фактическим данным, относящимся к области их профессиональных занятии. Они отвергают право на вмешательство со стороны тех. кто, не имея опыта работы в данной области, позволяет себе выступать с самостоятельными суждениями. Они. почти не задумываясь, отмахиваются от аргументов, обусловленных объективной интерпретацией соответствующей области науки в целом, считая такие аргументы чисто теоретическими. Любая унификация, основанная на онтологических принципах, действительно, способна привести лишь к искажению общей картины: но. как уже было сказано, наш подход не имеет формы универсальной теории, стремящейся объяснить все явления. Он облечен в форму обширной методологии, в которой найдется место любому знанию. Такая методология должна строиться как открытая система, постоянно вбирающая в се-" все новые и новые методы.
Вся концепция настоящей книги основана на отторжении любых попыток создавать абсолюты, избегании любых форм дурной бесконечности и преодолении любых неясностей: в то же время мы надеемся не упустить никаких сушественных элементов развивающегося опыта и не ошибиться в их оценке. Мы хотим добиться того. чтобы любое новое знание бы.то верно понято и нашло свое естественное место в структурных рамках нашего метода.

3. Ложное понимание. обусловленное терминологией. Точное знание всегда прибегает к ясным терминам. Удачно или неудачно подобранные формулировки имеют исключительно важное значение, поскольку во многом определяют меру действенности и понятности наших открытий. Но только там, где знание достигло достаточной ясности, терминология соответствует действительности и отражает суть дела. В психологии и психопатологии существует постоянно возобновляемая потребность в унифицированной терминологии, и трудность заключается не столько в словах, сколько в самих понятиях. Четкость понятий - залог того, что и с терминологией все будет в порядке. При нынешнем положении дел создание научной терминологии путем созыва соответствующего комитета кажется совершенно неосуществимым делом. Мы все еще не можем говорить о всеобщем признании необходимых понятий. Нам остается только рассчитывать на то. что авторы научных трудов по психопатологии знают, какие именно понятия выдающиеся ученые связывают с теми или иными терминами; мы можем надеяться также, что авторы эти будут соблюдать аккуратность в использовании слов, постоянно связывая их с одними и теми же конкретными понятиями. В настоящее время ученые, не колеблясь, используют в своих трудах новые слова, в обычном употреблении наделенные весьма высокой степенью многозначности. Кроме того. часто делаются бесплодные попытки заменить настоящую исследовательскую работу искусственным обогащением научного лексикона.

(г) Зависимость психопатологических методов от других наук
Медицина - это лишь один из источников психопатологии. Психопатологические явления могут быть переосмыслены также как события биологического ряда, если рассматривать их с точки зрения биологической теории (например, с точки зрения генетики); это допустимо в той мере. в какой человеческая жизнь и душевные болезни вообще поддаются анализу методами биологии. Только после четкого установления границ биологического познания можно начинать обсуждение того, что свойственно человеку как таковому.
Когда объектом исследования становится человек во всей полноте "человеческого", а не просто человек как биологический вид, психопатология обнаруживает свойства гуманитарной науки. Психиатрия вводит врача в мир, лежащий по ту сторону уже знакомых ему дисциплин. Основой его образования служат главным образом химия, физика и физиология: психиатрия же предполагает совершенно иную основу. Вот почему психиатрия, практикуемая врачами без гуманитарной подготовки. не производит впечатления полноценной, систематически разработанной научной дисциплины. Молодые врачи обучаются психиатрии более или менее случайно, а многие психиатры демонстрируют дилетантский уровень подготовки.
Психопатологии нужно обучаться специально, причем следует не просто стараться понять труды других ученых, но делать это по возможности методично. с разумной уверенностью и, одновременно, самостоятельно продвигаясь вперед'. В существующей литературе можно найти множество ложных суждений по данному вопросу. Средний психиатр официально признается экспертом только в области церебральной патологии, соматических, судебных, административных проблем, а также в вопросах, связанных с оформлением опекунских отношений.
Согласно Канту', судебная экспертиза по вопросам вменяемости должна подлежать компетенции философского факультета. С чисто логической точки зрения это, пожалуй, правильно, но на практике такое требование неосуществимо. Душевнобольными должен заниматься врач. ибо здесь не обойтись без знания соматической медицины. Соответственно, именно врач должен заниматься сбором фактических данных, нужных суду. Но сказанное Кантом имеет свою ценность, поскольку постулирует необходимость для компетентного психиатра иметь такую подготовку, которая была бы сопоставима со знаниями, получаемыми на философском факультете. Простое заучивание той или иной философской системы и ее механическое применение (с чем неоднократно приходится сталкиваться в истории психиатрии) не могут служить данной цели. Более того, это даже хуже, чем полное отсутствие философской подготовки. Но настоящий психиатр должен усвоить некоторые точки зрения и методы, принадлежащие сфере наук о духе.
В психопатологии, как в фокусе, сосредоточиваются методы почти всех наук. Здесь находят свое применение такие разнообразные дисциплины, как биология и морфология, различные виды измерений и вычислений, статистика и математика, гуманитарные науки, социология. Зависимость от других областей знания и умение соответствующим образом адаптировать заимствованные из них методы и понятия имеют важное значение для психопатолога, предмет интересов которого - "человеческое" и. в частности, "человеческое" в состоянии болезни. Сущность психопатологии как определенной области научного исследования выявляется только в рамках сложной, многоэлементной структуры. объединяющей все смежные дисциплины. Конечно, заимствованные методы могут терять свою значимость и нередко используются не по существу, порождая своего рода ложную методологию (что является безусловным недостатком). И все же психопатология не может обойтись без использования методов, достигших высокой ступени развития в других областях: ведь благодаря им достигается большая ясность в определении и понимании предмета ее исследования - единственного в своем роде и незаменимого для нашего проникновения в сущность мира и человеческой природы.
Для осуществления психопатологических исследований общество предоставляет такие каналы, как практическая работа в больницах, санаториях и других учреждениях соответствующего профиля, а также оощемедицинские и психотерапевтические консультации. Научное знание возникает прежде всего как результат "практической потребности" и чаще всего так и не выходит за пределы этой потребности. Сравнительно редко - но именно поэтому с очень весомыми последствиями - жажда фундаментального знания побуждает выдающихся исследователей расширять горизонты своих поисков.

(д) Требования к методам: методологическая критика и дезориентирующие подходы
Чего мы можем ждать от наших методов? Они должны помогать нам в обосновании наших познаний, в углублении нашего мировоззрения и, одновременно, в расширении границ нашего опыта. Они должны способствовать нашему постижению причин и следствий и указывать на понятные взаимосвязи, реализация которых связана с психопатологическими предпосылками. Они не должны отягощать нас чисто умозрительными возможностями, отвлеченными от наблюдений и непосредственного практического опыта; их ценность должна подтверждаться в той мере, в какой они смогут способствовать правильной оценке событий, проистекающих из наших контактов с людьми, равно как и нашему умению влиять на ход этих событий.
Основания нашей науки нуждаются в периодической проверке, и для этой цели критическое рассмотрение методов может оказаться весьма полезным. В процессе такой критики методов мы учимся отличать истинное знание от ложного, полученного в результате применения неверного метода. Такая критика помогает понять внутреннюю организацию нашего знания. Она совершенствует методы нашего анализа, делает их более удобными и ясными.
Любому научному подходу свойственны свои "ловушки", и методология в этом смысле не составляет исключения. Она легко может выродиться в пустую, чисто умозрительную последовательность проверок и перепроверок. Такая поверхностная игра числами или понятиями приводит к разрушительным последствиям. Истинный источник любого знания __ это всегда живое и заинтересованное наблюдение. Случается, что исследователю, сумевшему увидеть нечто новое, не удается сформулировать это в виде стройной теории. По существу он может быть совершенно прав. но с формально-логической точки зрения в его рассуждениях могут обнаружиться противоречия и ошибки. Конструктивная критика, сохраняя все существенные и ценные моменты того, что исследователь хотел выразить, совершенствует формулировки и проясняет метод. Такая коррекция необходима, если она касается формальных аспектов исследования: когда же в ходе коррекции упускается нечто действительно новое и важное, она начинает представлять опасность. Бывает и так. что ясные, отчетливо выраженные понятия оказывают крайне отрицательное воздействие на разработку той или иной проблемы, ибо время для них еще не пришло, то есть они еще не обрели достаточного
обоснования.
Обсуждение метода имеет смысл только при условии, что для такого обсуждения есть конкретный повод и его итогом может стать демонстрация определенного результата. Обсуждение метода, отвлеченное от действительного опыта, оставляет тягостное впечатление. В эмпирических науках только конкретная логика чего-то стоит. Без анализа фактов и материала любые аргументы повисают в воздухе. Невелика польза от придумывания методов, которые не используются и едва ли будут когда-либо использованы на практике.
Наконец, существует такой тип методологического подхода, который характеризуется исключительной категоричностью и направлен на фактическое отрицание результатов любого движения к новому знанию. Этот подход действует на чисто логической основе и является абсолютно неплодотворным. В качестве примера можно привести типичное возражение против любых попыток точной классификации понятий. которую считают искусственной "ломкой" того, что на деле представляет собой нечто целостное (речь идет, в частности, о различении тела и души, научного знания и жизни, развития личности и развития заболевания, восприятия и представления и т.д.). Еще один аргумент аналогичного рода гласит, что наличие "переходов" между отдельными элементами делает их дифференциацию иллюзорной. В широком смысле тезис о "целостности" верен, но его применение к процессу научного исследования по существу ошибочно. Новое знание может быть достигнуто только благодаря дифференциации. Истинное единство предшествует познанию как неосознанно "объемлющее", как идея, из которой рождается отчетливо выраженная точка зрения, позволяющая воссоединить разделенное. Знание само по себе не способно предвосхитить это единство, которое может быть достигнуто только через практику, через реальность живого человеческого существа. Знать - значит дифференцировать; знание всегда конкретно и структурировано, чревато противоположностями и не ограничено в своем движении к единству. Споры о "переходах" суть обычно не что иное, как отказ от наблюдений и размышлений, чисто негативная увертка, ложная методология, которая вместо того, чтобы способствовать укреплению настоящего единства, лишь умножает путаницу. Аморфный восторг по поводу единства порождает хаос и тьму вместо знания, предполагающего прежде всего широкое владение научным инструментарием.
От публикаций по психопатологии следует ожидать соблюдения определенных норм. Растягивание дискуссий до бесконечности не должно допускаться ни в коем случае. Прежде чем сообщить миру о своем исследовании и его итогах, автор должен усвоить основные результаты, достигнутые предшественниками. уяснить все существенные различия и четко представить себе суть использованной методологии. Только в этом случае он может быть уверен, что сделанное им- это не просто попытка представить под видом чего-то нового уже известное (и к тому же. возможно, в ухудшенной версии). Только в этом случае он может избежать отвлеченного теоретизирования, соскальзывания в бесконечность и "размывания" добытого с таким трудом знания смутными догадками и предположениями.

§5. Задачи общей психопатологии: краткий обзор настоящей книги

Общая психопатология существует не ради сбора разрозненных находок, а ради воссоздания целого. Ее задача - прояснять, упорядочивать, придавать определенную форму. Она проясняет наше знание фундаментальных фактов и всего многообразия используемых методов. Она. упорядочивает это знание в соответствии с природой вещей и придает ему понятную форму, тем самым обогащая самосознание человечества. Значит, главное для психопатологии - это способствовать развитию знания: по своей функциональной значимости она несравненно превосходит любые действия, направленные на простое обнаружение фактов. Обычная, предназначенная для заучивания наизусть учебная (дидактическая) классификация может иметь известную практическую ценность, но сама по себе она недостаточна: удовлетворителен только тот учебный материал, который сочетается с осмысление фактов.
Общая психопатология занимает свое место в непрерывном потоке предпринимавшихся в разное время попыток охватить психическую жизнь во всей ее целостности. В своем развитии она опирается на них и, в свой черед, становится исходным пунктом для дальнейших попыток, которые продолжают, разрабатывают уже сделанное или противоречат ему. Рассмотрим некоторые из достижений наших предшественников.

Когда моя "Психопатология" вышла в свет первым изданием ( 1913 ). уже существовали книги Эмминггауза и ПГтерринга: позднее появились работы Кречмера и Груле'. Цели и задачи всех этих трудов различны, и поэтому нет смысла уравнивать их с точки зрения их ценности. Но каждый из названных трудов представляет собой выражение определенного обобщающего теоретического взгляда, попытку оформления безграничного по объему материала.
Общая психопатология - это не просто дидактическая демонстрация известных фактов. Она осознанно стремится к охвату целого. Любого психиатра характеризует прежде всего то, как он оформляет свой материал, как он сводит его к единой обобщающей картине - жесткой или гибкой, в зависимости от подхода. В любой книге по психопатологии выражено стремление к тому, чтобы внести вклад в эту обобщающую картину, осмыслить и сформулировать использованные частные методы. Книги, претендующие на полный охват всей науки, представляют ценность постольку, поскольку они способны обеспечить всестороннее видение целого с помощью должным образом разработанной методологии и логики. Надеюсь, что осуществленное мною описание и сопоставление этих книг позволит, по контрасту, лучше понять, чего же я сам хотел достичь в своей "Обшей психопатологии".
Эмминггауз (1878) избрал, по аналогии с другими клиническими специальностями, метод медицинской классификации. В его книге рассматриваются нозология (учение о симптомах, диагностические критерии, течение, длительность и исход психического заболевания), этиология (предрасположенность, факторы, ускоряющие ход болезни, и т. д.) и, наконец, патологическая анатомия и физиология. Его. по существу, чисто описательный подход выражает общую некритическую направленность медицины и естественных наук его времени. В своем подробном описании психологии он прибегает к эклектичному смешению разнообразных точек зрения, не пытаясь их критиковать или творчески развивать вытекающие из них идеи. По своему уровню книга почти не выходит за рамки обыденных представлений о психологии, к тому же затемненных наукообразной терминологией и излишним, в духе времени, вниманием к внешней стороне дела. В качестве преимуществ книги можно отметить ее систематичность и широкий охват проблем, но как раз в силу этой всеохватности пропасть, всегда существующая между психиатрией и другими клиническими специальностями. становится малозаметной: ведь действительный синтез возможен
____________________________________
Emminghaus. Allgemeine Psychopathologie zur Einfihrung in das Studium des Geist-essturungen (Leipzig. 1878): Sturring. Vorlesungen uber Psychopathologie in ihrer Bedeu-tung fiir die nonnale Psychologie (Leipzig. 1900): Kretschmer. Medizinische Psychologie. ein Leitfaden fiir Studium undPraxis (Leipzig. 1922.5 Aufl. 19.49): Gi-uhie. Psychologie des Abnonnen. in: Handbuch dervergleichenden Psychologie, herausgegeben vonKafka. Bd. 3.

только как результат осознанного усилия по внесению ясности в принципы и .^тоды. которые сами по себе могут быть разнородны. Изложение от начала и до конца отличается живостью и увлекательностью, а обширная библиография делает книгу - в особенности в том. что касается старой литературы, - прекрасным источником информации даже для современного читателя. Общий интерес к медицинским проблемам сопровождается достаточно широким взглядом на смежные области знания (в частности, интересом к этнической психологии). что обусловлено характером психиатрического образования того времени. Использованная Эмминггаузом медицинская классификация, несмотря на свою устарелость, все еще находит широкое применение в руководствах по общей психиатрии.
Перед Штеррингом (1900) стояла иная задача: рассмотреть значение психопатологии для нормальной психологии. С самого начала он делает акцент на теоретических аспектах, беря за образец теории Вундта. Он посвящает много места обсуждению генезиса явлений с использованием вундтовских методов. которые ныне кажутся устаревшими. Классификация следует старой схеме: интеллектуальные функции, эмоциональные процессы, проявления воли. Интеллектуальным функциям посвящено около 400 страниц, эмоциональным проявлениям - 35 страниц, а волевым проявлениям - только 15 страниц. Ход авторской мысли отличается безупречной последовательностью, что придает книге особую ценность. Кое-где встречаются интересные моменты, но собственный авторский вклад настолько незначителен, что, несмотря на привлекательное заглавие, книга откладывается в сторону с известным разочарованием. Теоретический подход, продемонстрированный Штеррингом, значительно лучше способствует оформлению материала, нежели традиционная медицинская классификация Эмминггауза. но перед лицом гигантского многообразия психической реальности труд Штерринга предлагает слишком ограниченный набор решений.
Труд Кречмера (1922) невозможно сравнивать с предыдущими двумя книгами. Он служит чисто дидактическим целям и рассматривает психологию в том аспекте, который, как предполагается, по-настоящему важен для врача: автор. по существу, не проводит границы между нормой и патологией, и данная позиция кажется нам совершенно правильной. Кречмер также строит общую картину на основе теории, что сообщает ходу его мысли определенную цельность и стройность. Он выдвигает концепцию уровней психической жизни, имеющих свои соответствия в истории, филогенезе и онтогенезе (где они выступают как последовательные стадии развития) и одновременно присутствующих в зрелой личности. К этой концепции он добавляет еще одну идею. относящуюся к типам личности (характерологии) и видам реакций. Но обе идеи даны в крайне схематизированном виде. Автор подчеркивает важность упрошенного подхода, свозящего все многообразие явлений к малому числу формул: при этом он ссылаются на опыт естественных наук, в которых этот подход доказал свою плодотворность. Он хочет показать, как, используя точные методы, можно свести все многообразие проявлений действительной жизни к нескольким фундаментальным. универсальным и повторяющимся биологическим механизмам. Но при этом он смешивает совершенно различные веши. В естественных науках существует постоянное взаимодействие между теорией и наблюдением, причем последнее либо подтверждает теорию, либо опровергает ее: все это приводит к выдвижению четко поставленных вопросов, на которые могут быть получены с голь же четко сформулированные ответы. Прогресс науки осуществляется, вообще говоря, плавно, и лишь в решающие моменты возможны скачки. Но в психиатрии теория всегда должна носить более или менее "пробный" характер, допуская разнообразные варианты группировки данных и сообщая импульсы новым наблюдениям.
Кречмер предлагает нашему вниманию очередной образец так называемой понимающей психологии, замаскированный под одну из естественных наук -~ очевидно, во имя того, чтобы лучше соответствовать атмосфере медицинского факультета; поступая таким образом, он не может избежать злоупотребления логикой и точными методами естественных наук. Суть своего упрощенного подхода он определяет так: "Дабы вдохнуть хоть немного жизни в сухую материю, мне приходилось неоднократно прибегать к озадачивающе лаконичным формулировкам". Но такое доведенное до крайности сжатие материала, сопровождаемое столь же крайним упрощением теории, производит впечатление претензии на абсолютное знание, слишком хорошо известной в истории медицинской психологии. Именно благодаря этой претензии Кречмер считает себя вправе классифицировать и раскладывать по полочкам такие понятия, как, скажем, "экспрессионизм" или "историческая личность", а книга в целом проникнута совершенно ложным (хотя и разделяемым многими психиатрами) представлением, будто "психология неврозов есть не что иное, как психология человеческого сердца", будто "понять невроз - это значит, ео ipso, понять человеческую природу". Неслучайно книга написана изысканным литературным стилем. Автор не обращает особого внимания на присущую человеческой личности неограниченность возможностей, равно как и на вечную проблему души. Он совершенно лишен способности удивляться. Вместо этого он предлагает некоторый набор клише, использование которых должно создать приятную иллюзию понимания самых интимных глубин человеческой природы. В книге Кречмера нет подлинной концепции целостности психической жизни; ее содержание в основном ограничено первоначальным отбором проблем. Его язык изобилует картинными описаниями, но ему не хватает концептуальной глубины; блеск изложения явно превосходит силу и оригинальность идей.
Работа Груле (1922) во всех отношениях противоположна книге Кречмера. Во-первых, это касается ее поверхностного аспекта: избранный Груле стиль изложения суховат, свободен от литературных излишеств. Груле стремится следовать совершенно непредвзятой точке зрения. Он не прибегает к искусственному, вымученному теоретизированию, а избирает вполне отвлеченную понятийную схему, в рамках которой группирует свой материал. Он различает количественные. качественные и функциональные отклонения от нормы, причем последние включают преднамеренные действия и мотивированное поведение. Он специально останавливается на аномальных отношениях между соматическими и психическими проявлениями и на аномальном психическом развитии. Используя достаточно широкие понятия, такие, как количество и качество, он получает возможность классифицировать весь свой материал и согласовать между собой все наблюдаемые явления. В книге нет какой-либо фундаментальной концепции или новых, свежих идей. Нет в ней и систематического проникновения в глубь внутренней организации явлений. Как утверждает сам автор, его задачей было всего лишь установление границ того, что кажется существенным с точки зрения психопатологии. Его объемистая и одновременно поверхностная система предлагает нам ряд широких понятий, но не оригинальную картину целого. Он испытывает явное пристрастие к формальной ясности, что в данном случае вредит творческому подходу. В конечном счете, отягощенный неисчислимым множеством фактов, он демонстрирует полную неспособность отличить существенное от несущественного: ведь помимо формальной классификации для этого нужно иметь идеи, а их отсутствие мешает Груле проникнуть в суть проблемы. Он не пытается во что бы то ни стало произвести впечатление на читателя; кажется, во всей книге нет ни одной неточной или лишней фразы. Но несмотря на стилистическую сухость, изложение не лишено привлекательности. Автор - человек высокой культуры, привыкший соблюдать определенную дистанцию между собой и своим предметом. Ему вполне доступны разного рода стилистические красоты, но он крайне опасается смешения "беллетристики" с наукой. Принимая книгу такой, какова она есть, то есть видя в ней не более чем итог тщательно проделанной работы по сбору существующего материала, мы должны признать ее очень полезным вкладом в нашу науку. Эта старая, забытая книга ценна еще и тем, что в ней мы находим множество ссылок на разнообразные источники.
Что касается моей книги, вышедшей первым изданием еще в 1913 году, то по своей направленности она принципиально отличается от всех публикаций, как предшествовавших труду Груле, так и последовавших за ним. Как автор, я, естественно, могу характеризовать свои намерения только в самом положительном ключе. Но я с самого начала должен подчеркнуть, что они ни в коей мере не обесценивают того, что пытались осуществить мои предшественники. Напротив, любому, кто хочет проникнуть в глубь проблем психопатологии, я настоятельно рекомендую прочесть все названные мною труды и сопоставить их между собой. Лишь сверяя одни источники с другими, мы сможем овладеть целым.
Настало время дать краткий обзор настоящей книги.

(а) Догматика бытия и методологическое сознание
В 1913 году я описывал свою методологию в следующих словах: "Вместо того чтобы насильственно втискивать предмет нашей науки в узкие рамки систематически разработанной теории, я пытаюсь прежде всего должным образом дифференцировать существующие методы, точки зрения и подходы, что в конечном счете должно привести к выработке четкого и уверенного взгляда на все многообразие психопатологических исследований. Я не упускаю из виду ни одну теорию или точку зрения, стараюсь понять любое из существующих воззрений на предмет и оценить его в соответствии с его значимостью и ограничениями. „Объемлющее" (das Umgreifende) остается той главной идеей исследования, в соответствии с которой оценивается любая теория, претендующая на полноту. В конечном счете я пытаюсь овладеть всей совокупностью воззрений в их целостности; при этом единственное, что я могу сделать - это классифицировать их согласно методам и категориям, на которых они основаны. Я показываю, каким образом мы приходим к созерцанию различных аспектов сферы психического; каждая из глав книги посвящена описанию одного из таких аспектов. Не существует какой-либо системы элементов или функций, приложимой к психопатологическому анализу (что отличает последний от таких дисциплин, как теория строения атома или химических соединений); мы должны удовлетвориться всего лишь ограниченным количеством разнообразных методологических подходов. Классификация данных осуществляется не на основании какой-либо последовательно разработанной теории, а лишь с точки зрения использованных методов".
Процитированное утверждение отражает обычное противоречие. свойственное научной мысли и играющее исключительно важную роль. Либо мы мыслим любое знание о предметном мире как относящееся непосредственно к самой вещи, бытию самому по себе в его целостности, либо мы считаем, что возможно не более чем приближение к знанию', последняя точка зрения предполагает, что наше знание укоренено в наших методах и ограничено ими. Соответственно, мы можем либо искать удовлетворение в знании бытия, либо находиться в постоянном движении к бесконечно удаляющемуся горизонту, мы можем либо всячески выдвигать на первый план ту или иную теорию бытия, кажущуюся нам достаточно полной, либо предпочесть систематический и осознанный подход к используемым методам в надежде таким образом хотя бы отчасти осветить то. что по сути своей есть беспредельная тьма. Мы можем либо отбросить наши методы как временные средства, необходимые лишь до того момента, когда мы почувствовали, что постигли вещи в их истинной сущности, либо отказаться от любой догматики бытия (как преходящего, хотя и неизбежного заблуждения) ради поступательного движения познания - движения, которое никогда не приходит к концу, но всегда открыто для дальнейших опытов и исследований.
Благодаря методологическому сознанию мы готовы к встрече с загадочной действительностью. Что касается догматических теории бытия, то они замыкают нас в рамках некоего заменителя знания, отторгающего любой новый опыт. Соответственно, наш методологический подход представляет собой полную противоположность концепциям, направленным на абсолютизацию отдельных аспектов. Мы не находим, а ищем.
Нужно помнить, что методы плодотворны, только когда мы их используем, а не когда теоретизируем о них. Исследователи прошлого, достигавшие нового знания благодаря своим методам, часто не понимали их смысла, причем в качестве расплаты за это непонимание в них развивалось догматическое отношение к собственным открытиям. Методологическая критика сама по себе не творит ничего нового. Она служит только разъяснению тех или иных аспектов, создавая тем самым условия для новых открытий, - тогда как любые формы догматизма тормозят процесс обнаружения нового.
Для тех. кто одержим наивной жаждой знания, характерно стремление во что бы то ни стало охватить целое сразу; поэтому такие исследователи испытывают нужду в соблазнительных теориях, будто бы способствующих достижению этой цели. Критическое познание - это прежде всего познание существующих ограничений и перспектив. Оно предполагает ясное понимание границ и смысла каждой из существующих точек зрения, равно как и непрерывное развитие существующих возможностей и расширение горизонтов во всех направлениях.
Представляется, что только благодаря использованию систематически разработанной методологии мы можем расширить границы нашего знания и лучше понять его возможности и перспективы.

(б) Методологическая строгость как принцип классификации
Методологическая строгость означает четкое осознание различий, существующих между способами понимания, формами наблюдения и мышления, путями исследовательского поиска и фундаментальными научными ориентациями, ценность которых мы можем проверить на различных объектах. Таким образом мы добиваемся более четкой дифференциации. совершенствуем аналитический и понятийный аппарат, разграничиваем отдельные случаи, верифицируем концепции, которые могли бы претендовать на универсальность, и одновременно показываем их относительность. Благодаря такому совершенствованию методологического подхода мы получаем возможность критически оценивать содержание и пределы любого знания.
Для психопатолога действительность - это индивидуальное целое. живое человеческое существо. Мы знакомимся с фактическим материалом. анализируем и с помощью того или иного метода фиксируем его. Отсюда следует, что: 1 ) любое наше знание относится к частностям: мы никогда не видим целого до начала анализа: в самом акте восприятия уже осуществляется анализ: 2) факты, которые мы наблюдаем, находятся в тесной взаимной связи с методами нашего наблюдения. Чтобы ПОЛУЧИТЬ в свое распоряжение конкретный фактический материал, мы должны прибегнуть к определенному методу. Между фактом и методом невозможно провести четкую разделительную линию. Одно существует благодаря другому. Значит, классификация согласно применяемым методам есть также классификация сущего, как оно нам дано. Такова вечно подвижная функция знания, посредством которой эмпирическое бытие раскрывает себя для нас. Благодаря классификации по методам и обнаружению того. что из нее следует, мы постепенно начинаем видеть фундаментальную изменчивость существующих фактов. Только так мы можем прийти к сколько-нибудь четко сформулированным утверждениям относительно наблюдаемых фактов и оценить возможный объем того фактического материала, который еще предстоит обнаружить. Методологическая классификация упорядочивает множество наблюдаемых фактов в соответствии с их природой.
Когда работа продвигается успешно, объект и метод исследования находятся в состоянии взаимного соответствия. Классификация согласно одному из них соответствует классификации согласно другому. Кажется, что это противоречит утверждению, что "любой объект должен быть исследован при помощи различных методов". Данная максима справедлива, но мы должны точно понять ее смысл: то. что с поверхностной точки зрения кажется единичным объектом (мы отождествляем этот "объект)" с человеком), должно быть исследовано при помощи ряда различных методов - то есть отдельно как болезнь, как расстройство сознания, как память и т. л. Понимаемый в этом смысле, объект становится чем-то неопределенным и неисчерпаемым - грубым фактом, не поддающимся определению в своей полноте и целостности. Его действительная природа выявляется только благодаря используемым методам. Лишь методы, специфичные Для данного объекта, способны ответить на вопрос о том, является ли он в действительности единым и что именно представляет он собой как единое целое.
С другой стороны, если мы руководствуемся некоторой теорией бытия (Seins theorie), проблема классификации нашего знания существенно облегчается. Чтобы охватить действительность как таковую, то есть как объемлющее целое, достаточно небольшого числа фундаментальных элементов и принципов. Отсюда - часто недолговечный успех внешне привлекательных теоретических систем, которым, казалось бы. Удалось постичь вещи во всей их полноте. На новичка такие системы производят впечатление средства, с помощью которого можно очень быстро и не отклоняясь в сторону добраться до самой что ни на есть глубинной сущности бытия: все. что от него при этом требуется - это повторять, подтверждать, применять и разрабатывать. Более сложен, но одновременно более эффективен процесс, который мы называем мето-доигической классификацией. Его нельзя назвать ни особенно привлекательным, ни удобным; он не может быть осуществлен быстро и не проводит к непосредственному постижению целого. Тем не менее он наилучшим образом служит развитию способности к научному познанию. Благодаря этому процессу мы можем оценить, насколько глубоко нам удалось познать наш материал и чего мы можем ждать от применения тех или иных методов; само же "человеческое" во всей своей целостности все равно остается для нас открытой проблемой.
Итак. методологическая классификация - это задача, не имеющая окончательного решения. Она не может служить для изготовления готовых схем. вместо этого она побуждает к постоянному извлечению структурно оформленных идей из множества наблюдений над фактами и всего многообразия отношений между ними.

(в) Идея целого
Методологическая упорядоченность обеспечивает определенный структурный остов, но этого недостаточно. Она нужна прежде всего для того чтобы помочь нам приблизиться к чему-то, пребывающему за пределами досягаемости, а именно - к целому. Но любая всеобъемлющая формулировка неоднозначна. Значит, из всего множества неоднозначностей мы должны выбрать те фундаментальные разновидности фактов, с точки зрения и ориентации, которые откроют наилучшие возможности для всестороннего расширения нашего опыта. Внешние, поверхностные связи должны быть подвергнуты анализу. Нам следует рассмотреть всю совокупность взаимосвязей, определить все звенья цепи и выявить то. что их соединяет. Только осуществив все это, мы обнаружим фундаментальные структуры, благодаря которым отдельные части целого обретают форму.
Необходимо уделить определенное внимание базовым принципам, поскольку умножение частностей легко может привести к потере этих принципов из виду. Желательно продвигаться вперед по самым простым путям и ограничиваться только самыми общими и фундаментальными соображениями. Обнаружение фундаментальной системы содержит в себе важный творческий элемент - даже если при этом не делается никаких новых открытий. Любая классификация, в силу своей неизбежности незавершенности, становится стимулом для новых исследований и побуждает нас осуществлять специальные опыты для подтверждения наших воззрений на целое: ведь проблематичность нашего знания дает о себе знать только в тех случаях, когда мы приступаем к конкретному рассмотрению той или иной концепции целого.
Мы стремимся стать на позицию непредвзятого разума, четко сознающего ограниченность своих возможностей и в процессе упорядочения материала достигающего более глубокого и точного взгляда на собственную деятельность.

(г) Объективное значение используемых классификаций
Если наши фундаментальные классификации объективны, проистекают из реальности и не являются чисто теоретическими спекуляциями, сформированная ими общая картина неизбежно будет производить на читателя тем более убедительное впечатление, чем дальше он будет продвигаться в своем знакомстве с книгой.
Истинность эстетически и дидактически привлекательных классификаций может быть проверена только в их конкретном применении. Критерий их значимости - то, насколько действенно они способствуют проникновению в глубь исследуемого материала. Любая классификация, представляющая собой не просто слабо структурированную группировку данных, а нечто большее, содержит в себе объективное суждение; сама по себе она уже предполагает выбор определенной мировоззренческой установки.
Классификация должна служить выявлению наших основополагающих принципов и демонстрации того, какие точки зрения на объект являются основными, а какие - второстепенными. Определяя таким образом нашу методологическую установку, она может повысить значимость находок, на которые прежде, возможно, не обращали должного внимания. В то же время классификация способна выявить относительность всех установок подобного рода. Она должна быть организована гак, чтобы в ее рамках мог найти свое место любой новый опыт.
В каждой из глав книги изложение выдерживается в рамках соответствующего метода и посвящено демонстрации явлений, обнаруженных в результате применения данного метода. В книге последовательно чередуются основные формы истолкования и анализа, разнообразные способы представления предмета исследования, то есть человека. Что касается собственно практической деятельности, то для нее подобная стройность скорее нехарактерна. Когда связанные друг с другом явления .демонстрируют отношение полного взаимного соответствия, это свидетельствует о том, что классификация удалась; если же установить соответствие почему-либо не удается, мы можем сделать предварительный вывод о ее ошибочности. Необходимо быть постоянно начеку и использовать каждый подобный случай как стимул для дальнейшего научного поиска. Возможности каждого из нас ограничены тем уровнем, на котором исследовательская энергия исчерпывается из-за недостатка вдохновения; но наши последователи вполне могут извлечь пользу из наших трудов, чтобы затем превзойти нас.
Композиция книги как в целом, так и в деталях следует тщательно продуманному плану. Я очень прошу своих читателей самым серьезным образом продумать смысл используемых мною классификаций, подвергнуть критическому анализу избранный мною порядок глав и со всей внимательностью отнестись к основополагающим идеям. Только восприняв книгу как единое целое, они смогут увидеть каждую из составляющих ее частей в правильной перспективе.

(д) Общий план книги
Книга состоит из шести частей. Тема первой части - эмпирические факты психической жизни. В ней последовательно представлены: субъективные переживания и соматические симптомы, объективные показатели способностей и значащие психические проявления (под которыми подразумеваются экспрессивные проявления, внешние проявления внутреннего мира. творчество). В целом первая часть направлена на совершенствование восприимчивости психопатолога к тому. что дано его непосредственному наблюдению.
Вторая и третья части посвящены взаимосвязям в сфере психической жизни. Во второй части речь идет о так называемых понятных связях. тогда как в третьей - о причинных связях. Ни одна из этих двух разновидностей не может быть непосредственно выведена из накопленного фактического материала; для выявления связей необходим специальный анализ, направленный на верификацию фактов. Можно сказать, что вторая и третья части предназначены для развития исследовательских способностей психопатолога. Человек - это отчасти разумное, отчасти же природное существо, в нем неразрывно соединены оба эти начала. Значит, для познания человека необходимы все науки. Во второй части мы апеллируем преимущественно к гуманитарным наукам, в третьей - к биологии.
В четвертой части аналитические процедуры предшествующих разделов сменяются попыткой синтеза, которая заключается в поиске путей к целостному постижению психической жизни личности. Это всесторонний подход клинициста, воспринимающего больного как целостную личность и мыслящего его в терминах нозологии (диагноза), эйдологии (конституции), биографики (истории жизни).
Пятая часть рассматривает аномальную психическую жизнь в аспекте социологии и истории. Одно из отличий психиатрии от остальных разделов медицины состоит в том. что предмет ее изучения - человеческая душа - является порождением не только природы, но и культуры. Проявления больной психики как формально, так и содержательно зависят от культурной среды, которая, в свою очередь, также подвергается их воздействию. Задача пятой части - способствовать развитию в исследователе исторического взгляда на реалии человеческой жизни.
Наконец, шестая часть посвящена рассмотрению "человеческого" в целом. От эмпирических наблюдений мы переходим к философским размышлениям. Специфические целостности "второго ряда", выступавшие в качестве ведущих принципов во всех предшествующих главах, имеют в конечном счете лишь относительный характер. Даже при самом всестороннем подходе, который только способен продемонстрировать клиницист, "человеческое" не может быть эмпирически охвачено во всей своей целостности. Личность - это всегда нечто большее, нежели знание о ней. Поэтому заключительная часть служит не расширению наших познаний, а разъяснению нашей философской позиции, концентрирующей в себе все наше знание и понимание человека.
Таким образом, цель этой книги -• показать, что же мы в действительности знаем. В приложении обсуждаются некоторые практические вопросы работы в клинике: в конце книги есть также краткий обзор истории психопатологии как науки.

(е) Пояснения к плану книги
1. Эмпиризм и философия. Я имею основания полагать, что в первых пяти частях книги я выступаю как настоящий эмпирик и. таким образом. небезуспешно противостою разного рода неглубоким спекуляциям, догматическому теоретизированию и стремлению к абсолютизации в любых формах. Но как в шестой части, так и здесь, во введении, я обсуждаю философские проблемы - ибо мы. психопатологи, непременно должны уяснить их, чтобы по-настоящему отчетливо понять наш предмет. С одной стороны, непредвзятый эмпиризм приводит нас к той грани. за которой начинается философия: с другой стороны, по-настоящему достоверное эмпирическое исследование должно основываться на достигнутой философской ясности сознания. Связь философии с наукой выражается не в том. что философские штудии могут найти свое применение в эмпирической науке - ведь любые попытки искусственного облачения результатов эмпирических исследований в философские терминологические наряды неизменно доказывали свою бесплодность. Философия может только способствовать развитию соответствующей внутренней установки и стимулировать ненасытную жажду знания. Философская логика перерастает в конкретную логику косвенным путем, в итоге структурной организации фактического материала. Психопатолог нуждается в философии не потому, что из нее он может почерпнуть позитивное знание, относящееся к области его профессиональных занятий. а потому, что она помогает ему лучше организовать свое мышление и тем самым лучше понять истинные возможности познания.
2. Частичное совпадение содержания глав. Описывая переживаемые феномены, мы нередко касаемся также их причинных и понятных связей. С другой стороны, в большинстве других глав мы так или иначе сталкиваемся с феноменологией. Так. бредовые идеи мы рассматриваем. во-первых, феноменологически, во-вторых, с точки зрения объективных показателей способностей личности и, в-третьих, в аспекте психологически понятных взаимосвязей. То же относится и к самоубийству: по-видимому это непосредственно данный и регистрируемый факт. который, однако, может быть исследован в самых разных аспектах (например, с точки зрения мотивов, связи с возрастом, полом, временем года. развитием психоза, социальными условиями и т. д.). В разных главах мы будем обнаруживать одни и те же факты и постепенно научимся распознавать то. что остается "неизменным". Различные направления психологической мысли (психоанализ, кречмеровская теория строения тела и т. д.) также обсуждаются в разных главах в зависимости от затрагиваемого методологического аспекта. Таким образом, между главами существуют частичные совпадения: нам следует осознать их необходимость и выработать ясное понятие о том. в каком смысле и до какой степени они допустимы.
Каждой из глав соответствует тот или иной основной метод, и все внимание читателя направлено на то. что выявляется с его помощью. Но любой из методов сам по себе предполагает использование других методов; поэтому мы то и дело слышим отголоски тем, доминирующих в других разделах книги (например, феноменология того или иного расстройства памяти может быть прояснена, только если понимание фактического материала достигнуто также в аспекте психологии осуществления способностей, а функциональные дефекты памяти могут анализироваться только параллельно феноменологии определенного события психической жизни). То же самое можно выразить иначе: хотя любой метод неразрывно связан со своим объектом, то, что выявляется с его помощью, находится в определенном отношении к какому-либо иному объекту, исследуемому с помощью другого метода. Поэтому группы фактов, на первый взгляд кажущиеся однородными, появляются в различных главах и, таким образом, дополняют друг друга; рассматриваемые по отдельности с различных точек зрения, факты эти уже не должны производить впечатления однородности. Метод, взятый отдельно от других, весьма ограничен в своих возможностях. Ни один метод не может позволить своему объекту замкнуться на себе. Соответственно, мы постоянно поддерживаем связь между главами - как в частично повторяющихся описаниях, так и в форме перекрестных ссылок. Любые членения отчасти неестественны. Взаимосвязь вещей и явлений требует, чтобы множество используемых методов также ощущалось во всей совокупности внутренних взаимосвязей.
Существует еще одно фундаментальное обстоятельство: любой человек в определенном смысле есть единство, и благодаря этому все возможные связи между относящимися к нему фактами приобретают некое универсальное измерение. Чтобы постичь одного, отдельно взятого человека, мы нуждаемся во всем множестве точек зрения, изложенных в различных главах.
Членение на главы необходимо для ясности, но чтобы постичь истину, их нужно объединить снова. Темы различных глав сопряжены друг с другом; иначе говоря, они отнюдь не находятся в состоянии механического соположения. Тем не менее в каждой из глав превалирует свой метод. свой подход, свой тип изложения и объяснения.
3. Отдельные методы и целостная картина. Позволив себе некоторое преувеличение, мы можем сказать, что в каждой главе затрагивается психопатология в целом - хотя и с одной, отдельно взятой точки зрения. Но речь идет не о готовом, законченном наборе фактов, рассматриваемом с различных сторон, а о том, что благодаря применению того или иного метода все. относящееся к нему. выявляется с достаточной ясностью, а все остальное - лишь смутно вырисовывается. Впрочем, целостность, выявляемая с помощью всех наших методов вместе взятых. не есть единая всеохватывающая действительность: не существует метода настолько универсального, чтобы с его помощью можно было ПОЛУЧИТЬ всеобъемлющее представление о действительности. В лучшем случае мы можем рассчитывать на ясное и непротиворечивое знание об отдельных, частных реалиях, полученное с применением отдельных, частных методов.

Значит, возможности научного исследования всегда будут ограничены тем обстоятельством, что в каждый данный момент времени возможно продвижение вперед только по одной дороге. Но при этом остается множество иных, столь же доступных путей, и осознание этого факта служит непременным условием всякого критического познания. Поскольку общая картина останется всего лишь набором методов и категорий, она никогда не будет завершена; круг никогда не будет замкнут. Вопрос останется открытым не только потому, что в будущем могут появиться дополнительные данные, но и потому, что формам мышления и точкам зрения, в принципе, свойственно меняться. Поэтому отдельным главам настоящей книги, вероятно, будет недоставать ясности: в них могут в скрытом виде присутствовать моменты, требующие особого подхода, необходимость в котором все еще не осознана. В каждой из глав сделана попытка представить соответствующий аспект во всей полноте, но гарантию полноты дать невозможно; не исключено, что возникнет потребность в новых разделах, и в этом смысле книга может считаться незавершенной. Новые разделы должны быть разработаны не просто как дополнения к уже существующим, но как часть единого ряда методов. Только так можно будет сохранить общую картину бесконечности - картину, которая достижима не через построение системы действительности, а путем систематизации методов.
Было бы неверно считать настоящую книгу "главным руководством по феноменологии". Феноменологический аспект - один из многих; его детальному обсуждению посвящена специальная глава, поскольку он достаточно нов. Но книга в целом призвана показать, что это - лишь один из равноправных способов рассмотрения материала.

(ж) Технические принципы изложения материала
1. Использование наглядных примеров. Каждый человек - хозяин своего опыта. Книга может так или иначе подкрепить или дополнить опыт, но не заменить его. Никакой, даже самый обстоятельный текст не способен передать то, что может быть непосредственно увидено, испытано в процессе общения и диалога, подтверждено в результате анализа. Наш собственный опыт позволяет правильнее понять или вообразить опыт других людей и использовать его для лучшего познания нас самих. Описания не могут служить заменой переживаний, но рассказ о конкретных примерах помогает осознать дальнейшие возможности. Моя книга изобилует такими примерами. Она включает в себя весь опыт, накопленный мною лично в то время, когда я был еще относительно молод. и дополнена рядом характерных и ярких примеров, почерпнутых из трудов других ученых.
Описанные примеры помогут читателю накопить собственный запас опыта. Конечно, одних описаний для этого мало, но без них он не достигнет необходимого уровня подготовки; данные и их толкования, содержащиеся в литературе, помогут ему подтвердить его собственные находки.
Существует фундаментальное требование: любая идея должна быть реализована на опыте. Не должно быть ни опытов без теоретического обоснования, ни теорий, не подтвержденных опытом. Мы нуждаемся в гибком, пластичном взгляде на действительность -четко структурированном, не заключающем в себе никаких излишеств и в то же время не страдающем неполнотой. Должны существовать "путевые столбы", направляющие нашу мысль по верной дороге даже в тех случаях, когда наша ориентация затруднена. При этом условии мы придем к осознанию наших понятий и представлений и сумеем найти для них подходящее словесное выражение.
2. Форма представления мamepиала Труд, посвященный всесторонней демонстрации материала, должен читаться по возможности легко. Он не должен быть простым справочником. Поэтому от начала и до конца следует строго придерживаться единой линии изложения и сосредоточиваться на самом существенном. Желательны определения, по своей краткости и точности сопоставимые с юридическими формулировками.
Не следует упускать из виду, что любая формулируемая нами идея извлекается из бесконечного множества фактов и случайных событий. Перечисление этих фактов и событий должно играть минимальную роль, но они должны так или иначе упоминаться, а их присутствие - ощущаться. От опасности впасть в процессе анализа в дурную бесконечность нам не уйти; но представляя наш материал, мы должны постоянно помнить о тех реально существующих, хотя и не освоенных элементах, которые достаточно важны и должны рано или поздно найти свое место. Среди наших данных есть и интересные случайности - пусть даже на сегодняшний день мы можем разве что сказать о них с удивлением: "Оказывается, бывает и такое..." Мы не должны забывать, что не получившие определения, неосвоенные элементы и кажущиеся необъяснимыми происшествия всегда указывают на наше недопонимание.
В каждой из глав превалирует определенная точка зрения. Желательно, чтобы читатель ознакомился со всей их совокупностью. Но если в отдельных главах ему захочется, исходя из субъективных интересов, пропустить тот или иной отрывок, он может руководствоваться оглавлением.
3. Ссылки на литературу. Справиться с постоянно нарастающим потоком публикаций нелегко. Объем литературы - даже если исключить из него бесконечные повторения, случайные мотивы, пустые дискуссии и индифферентную, бесструктурную регистрацию фактов - очень обширен. Чтобы извлечь из этого множества то, что представляет реальную ценность, мы должны обращать внимание на следующие моменты: во-первых, на факты, клинические случаи, биографические данные, самоописания. сообщения и другие материальные свидетельства', во-вторых, на все по-настоящему новые соображения', в-третьих, на яркие наблюдения, картины, формы, типы, выразительные формулировки, в-четвертых. на фундаментальные установки, исходя из которых были сделаны новые открытия, на общую "атмосферу" работы, выраженную в ее стилистике и в выборе критериев. В публикации может найти свое выражение неосознанное понимание целого, какая-то скрытая философская или мировоззренческая установка, обусловленная социальным статусом исследователя, его призванием или родом занятий, равно как и практическая установка, проистекающая из потребности в действии или желания помочь.
Какие же публикации, ввиду невозможности охватить все их множество. следует упомянуть обязательно? Обзоры последнего времени выросли до совершенно неподъемных размеров': что касается настоящей книги, то она преследует иную цель. Мы стремимся к полноте в том, что касается не столько самих фактов, сколько их типологии; поэтому наше использование литературы должно быть избирательным. Во-первых. мы обязаны охватить все те работы, которые стали классикой, составили эпоху в развитии науки и заложили основу для новых исследовательских школ. Во-вторых, мы должны упомянуть сводные обзоры последнего времени, содержащие библиографические разделы, которые вводят нас в соответствующие области науки. В-третьих, в поле нашего зрения оказываются образцы, репрезентативные для разных областей науки; в последнем случае наш выбор отчасти случаен и не предполагает оценочных суждений.
Осуществить полноценный обзор литературы - огромная задача, которой еще и не начинали толком заниматься. В отдельных науках положение дел выглядит примерно так же, как и в больших библиотеках. Необходимо разработать иерархию ценностей, чтобы суметь сразу распознать по-настоящему ценную породу и не дать ей затеряться среди шлака. Менее существенные материалы также следует как-то систематизировать, чтобы ими могли пользоваться специалисты. В настоящее время не приходится надеяться на окончательную оценку или формальную "чистку" со стороны какого-нибудь ученого синедриона. Вполне возможно, что в будущем ученые найдут что-то важное среди "шлака" наших дней. На нынешнем уровне развития психопатологии мы должны удовлетвориться недифференцированным сводом литературных источников.

(з) Психопатология и культура
Всесторонний обзор нужен не только для того, чтобы обогатить читателя знанием, но и для того, чтобы повысить его общий культурный уровень. Хотелось бы, чтобы психопатологи всячески совершенствовали свое мышление, учились дифференцировать свои познания, дисциплинировали свою наблюдательность и методологически упорядочивали свою работу. Сохранить великую традицию - это значит каждый раз формировать ее заново. Знание как таковое чего-то стоит только при условии. что оно повышает культуру видения и мышления.
Я хотел бы. чтобы моя книга способствовала развитию в читателе широкой психопатологической культуры. Вообще говоря, нет ничего особенно сложного в том. чтобы выучить формулы и технические термины и делать вид. будто знаешь ответы на все вопросы. Профессиональная культура лишь постепенно вырастает из умения определять
_________________________________
1 Полную информацию о существующей литературе можно почерпнуть из главных специализированных журналов: Zentralblatt ftir Neurologie und Psychiatrie (Berlin. 1910 и след. I.Fonschritteder Neurologie (Leipzig. 1929 и след.), а также из книг: Aschaffenburg. Handbuch der Psychiatrie: Bumke. Handbuch der Geisterkrankheiten.CM. также реферативные разделы многих журналов.

границы внутри области отчетливо дифференцированного знания. Она состоит в способности мыслить объективно во всех направлениях. В понятие психиатрической культуры входят не только личный опыт и постоянная готовность наблюдать - чего нам не дадут никакие книги, - но также четкость используемых понятий, широта и разносторонность видения; надеюсь, что именно в этом отношении мой труд может принести пользу.

Часть 1
Отдельные факты психической жизни

Введение

Эмпирические факты составляют основу нашего знания. Эмпирическое исследование зависит от нашей способности выявлять факты, ибо только факты могут служить средством для проверки ценности наших идей.
Накопление фактов - это всегда накопление единичных фактов. Последний далеко не единообразны, и потребность в выработке более или менее определенного взгляда на все их множество заставляет нас группировать их согласно некоторым основным munам Классификация может носить внешний характер: так, за основу может браться источник сведений (истории болезни, материалы следствия, собственные записи больных, фотографии, официальные досье, школьные отчеты, статистические материалы, протоколы экспериментальных тестов). Но существенное значение имеет только такая классификация, которая исходит из природы наблюдаемых явлений. Имея это в виду, мы распределяем интересующие нас явления по четырем основным группам: субъективные переживания больных, объективные показатели осуществления способностей, соматическое сопровождение психической жизни и значащие объективные проявления (экспрессивные проявления, поведение и творчество).
Группа 1. Одно из явлений психической жизни- переживание (Erleben). Метафорически мы называем его потоком сознания, единственным в своем роде нерасчлененным потоком событий, протекающим по-своему у любого из великого множества людей. Что нужно сделать, чтобы его познать? Постепенно события психической жизни кристаллизуются, обретая для нас форму объективных феноменов с относительно устойчивыми признаками. Мы можем говорить о галлюцинациях, аффекте, мысли так, словно имеем дело с определенным объектом, существующим по меньшей мере, в течение краткого промежутка времени. Феноменология изучает субъективные переживания больных, то есть все, что присутствует или происходит в их сознании.
Эти субъективные данные о переживаниях противопоставляются другим, объективным фактам, регистрация которых осуществляется благодаря тестированию способностей, наблюдению за соматическим состоянием больного и пониманию его экспрессивных проявлений, поведения и разнообразных актов творчества.
Группа 2. Проявления психических способностей - таких, как способность к восприятию, память, работоспособность, интеллект, - обеспечивают материал для той области науки, которую мы называем психологией осуществления способностей (Leistungspsychologie). Проявления способностей доступны качественной и количественной оценке. В любом случае итог трактуется как выполнение задания, исходящего от самого исследователя или обусловленного сложившейся ситуацией.
Группа 3. Соматическое сопровождение событии психической жизни обеспечивает материал для той области исследований, которую мы называем соматопсихологией, то есть изучением событий соматической сферы. Предметом наблюдения служат соматические события, не выражающие душевную жизнь и не осмысленные. Они не могут быть поняты с психологической точки зрения; они лишь находятся в фактической связи с событиями психической жизни или совпадают с ними.
Группа 4. Значащие объективные проявления - это воспринимаемые феномены, имеющие психологически понятный смысл. Они делятся на три типа: телесные проявления и движения, которые мы понимаем непосредственно (их изучает психология экспрессии - Ausdruckpsy-chologie). Осмысленные действия и поведение, которые мы понимаем в контексте личностного мира (их изучает психология душевного мира личности - Weltpsychologie), и осмысленные порождения литературного. художественного, технического творчества (их изучает психология творчества - Werkpsychologie).
Все эти основные группы будут последовательно рассмотрены в четырех главах первой части. По ходу изложения мы убедимся, что:
(а) любой факт, будучи однажды описан, сразу же порождает вопросы: почему это так? как это возникло? для чего это? Ответы на эти вопросы станут предметом обсуждения в последующих частях книги. Факты как таковые нас не удовлетворяют: в то же время нам свойственно испытывать особое удовлетворение от самого процесса установления фактов: "Это факт!". "Нам удалось кое-что найти!". В конечном счете, однако, область фактов оказывается бесконечно более обширной, чем та область, в пределах которой факты могут быть полноценно поняты в совокупности своих взаимосвязей;
(б) внешне идентичные феномены могут иметь различное происхождение, соответственно, уяснение взаимосвязей может пролить свет на факты как таковые и выявить различия, которые на первый взгляд незаметны. Внешние факты, такие, как убийство, самоубийство, галлюцинация, видение и т. д., заслоняют гетерогенную реальность. Поэтому даже на стадии поиска фактов мы обязательно выходим за рамки простого процесса сбора материала;
(в) специфика отдельных фактов определяется той целостностью, которой они принадлежат. Так, переживания черпают свою специфику из сознания, соматические симптомы - из единства тела и души, проявления способностей - из интеллекта, экспрессивные проявления, поведение и творчество - из того целого, которое называют "уровнем развития" (или "уровнем формы", Formniveau), "психической целостностью" или обозначают иными терминами аналогичного рода.

Глава 1
Субъективные явления больной душевной жизни (феноменология)

Феноменология' решает следующие задачи: она в наглядной, образной форме представляет психические состояния, реально переживаемые больными; она рассматривает взаимосвязи между психическими состояниями, по возможности четко очерчивает их, дифференцирует и разрабатывает соответствующую терминологию. Нам не дано воспринять
___________________________________
См. мою работу: К.. Jaspers. Die phanomenologische Forschungsrichtung in der Psychopathologie, Z. Neur.. 9 (1912), S. 391. Термин "феноменология" использовался Гегелем для обозначения совокупности проявлений духа в сознании, истории и мышлении. Мы используем его только в применении к значительно более ограниченной области душевных переживании личности. Гуссерль применял тот же термин первоначально для целей "описательной психологии" явлений сознания: в этом смысле термин подходит и для наших исследований. Впоследствии, однако, Гуссерль использовал его в значении "усмотрения сущности" (Wesensschau), что не соответствует нашему словоупотреблению в настоящей книге. Для нас феноменология - это чисто эмпирический метод исследования, возможный только благодаря информации, поступающей от больного. Очевидно, что описание явлений в психологических исследованиях отличается от того, что принято в естественных науках. Объект психологического исследования не дан нашим чувствам непосредственно, мы лишь представляем его себе. Но логические принципы описания - те же. Описание предполагает разработку и точную формулировку систематических категорий, а также демонстрацию, с одной стороны, взаимосвязей и упорядоченных последовательностей, а с другой стороны - спорадических, неожиданных, беспрецедентных моментов.

психический и физический опыт других людей непосредственно; мы можем только пытаться составить о нем представление. Необходим акт эмпатии ("вчувствования". Einfuhlen), понимания, к которому, в зависимости от обстоятельств, можно добавить перечисление внешних признаков психического состояния или условий, при которых возникают те или иные феномены: мы можем прибегнуть к наглядным, содержательным сопоставлениям, к использованию символов или к суггестивному представлению данных. Основную помощь во всем этом нам окажут рассказы больных о себе (так называемые самоописания), на которые сможем вызвать их в процессе личных бесед. Из этих рассказов мы можем извлечь наиболее ясные и надежные данные. Описания, излагаемые больными на бумаге, могут иметь более богатое содержание, и мы должны принимать их такими, каковы они есть. Лучше всех описывает психический опыт тот, кто сам его пережил. Никакие формулировки, придуманные психиатром, наблюдающим за больным со стороны, не заменят такого описания.
Итак, мы зависим от "психологического суждения" самого больного. "Только благодаря этому мы можем познать наиболее существенные и выразительные патологические явления. Больные сами выступают в роли наблюдателей, а мы можем только оценивать, насколько они заслуживают доверия и в какой мере способны судить о себе. Иногда мы воспринимаем сообщения больных со слишком большой готовностью, иногда же слишком радикально их отвергаем. Мало того, что рассказы психически больных о себе неповторимы: они к тому же служат надежным источником данных, без которого мы едва ли смогли бы прийти ко многим из наших фундаментальных понятий. Сравнивая между собой высказывания разных больных, мы находим много схожего. Некоторые из больных застуживают всяческого доверия и отличаются большой одаренностью. С другой стороны, не следует доверять пациентам, страдающим истерией и психопатией. Большинство их многословных рассказов о себе следует воспринимать весьма критически. Больные могут сообщать о своих переживаниях, имея намерение угодить и понравиться врачу. Они могут говорить то, чего от них ждут и часто чувствуют, что им удалось пробудить в нас интерес, они предпринимают всевозможные усилия, чтобы удержаться на высоте.
Итак, мы в первую очередь должны составить определенное представление о том, что именно происходит в наших больных, что они испытывают, каким ударам подвергается их психическая жизнь, как они себя при этом) чувствуют. На этой стадии мы пока не имеем дела ни с взаимосвязями, ни с совокупностью переживаний больного, а тем более -- с какими бы то ни было вспомогательными рассуждениями, фундаментальными теориями или основополагающими постулатами. Наше описание относится только к тому, что присутствует в сознании больного: для нас пока существуют только осознанные данности сферы психического. Теории, психологические построения, интерпретации и оценки должны быть отложены в сторону. Мы просто исследуем то, что находится перед нами. - в той мере, в какой можем это воспринять, различить и описать. Как показывает опыт, сделать все это достаточно сложно. Изучая интересующие нас феномены, нужно отказаться от предрассудков: но непредубежденность, столь характерная для феноменологии не дана исследователю изначально, а приобретается в результате многочисленных и часто мучительных усилий критического разума - усилий непременно сопровождаемых неудачами. Ребенок рисует не то, что видит, а то, что представляет; аналогично, психопатолог поначалу смутно представляет себе психические феномены и лишь затем постепенно переходит к прямому, непредубежденному исследованию. Феноменологический образ мышления - это нечто такое, к чему мы должны стремиться постоянно, ведя при этом самую бескомпромиссную борьбу с нашими предрассудками.
Внимательное исследование отдельно взятого случая часто учит нас тому, что феноменологически присуще бесчисленному множеству других случаев. Однажды понятое обычно встречается нам и в дальнейшем. g феноменологии существенное значение имеет не столько число исследованных случаев, сколько глубина проникновения в каждый отдельный случай.
В гистологии, изучая кору головного мозга, мы стремимся снять данные с каждого волокна, с каждой клетки. Аналогично, в феноменологии мы стремимся к получению данных обо всех психических феноменах, обо всех элементах психического опыта, с которыми нам пришлось столкнуться в процессе исследования больного и непосредственного общения с ним. Ни при каких обстоятельствах не следует удовлетворяться общим впечатлением или множеством собранных ad hoc деталей; нужно научиться правильно оценивать каждую частность. Только при этом условии мы перестанем дивиться явлениям, которые, вообще говоря, встречаются достаточно часто, но либо проходят мимо тех, кто удовлетворяется общими впечатлениями, либо вызывают у них преувеличенную реакцию - в зависимости от того, каково самочувствие исследователя в данный момент или насколько развита его впечатлительность. С другой стороны, истинно феноменологический подход концентрирует внимание на том, что действительно выходит за рамки обычного и поэтому оправдывает наше удивление. Не следует опасаться, что способность к удивлению когда-либо будет исчерпана.
Итак, главное в феноменологии - научиться исследовать то, что непосредственно переживается больным, и распознавать то, что объединяет все многообразные проявления его психического опыта. Мы нуждаемся в большом количестве примеров, иллюстрирующих обширный феноменологический материал: набор таких примеров обеспечит основу. Для адекватной оценки случаев, с которыми нам предстоит встретиться в дальнейшем'.
______________________________________
Ценные самоописания см. в следующих источниках: Baudelaire. Paradis artificiels, немецкий перевод: Minden. о. .1.: eeringer und Mayer-Gross, Z.Neur.. 96 (1925). 209: ' J. David. Halllizinationen. - Die neue Rundschau. 17, 874: Engeiken. Allg. Z. Psychi-"". 6. ?S6: Fehriin. Die Schizophrenie (Seibstverlag. 1910": Fr Fischer. Z. Neur.. 121.544: 1-4. 241: Forel. Allg. Z. Psychiatr.. 34. 960: Frankel und Joel. Z. Neur.. l II. 84: Gruhie. ^Neur..28(1915l. 148:ldeler.DerWahnsinn(Bremen. 1848).S 322ff..365ff:Religioser ^hnsinn lHalle 1848). Bd. l. S. 392 {{.: Jakobi. Annalen der Irrenstalt zu Siegburg (Kuln. " ' l. S. 256: James. Die religiOse Erfahrung in ihrer Mannigtaltigkelt (Leipzig. 1907): Ja-"^' Les obsessions etiapsychasthenie: Jaspers.Z. Neur.. 14. 158 ff.: Kandinsky. Arch. Psy-^'^"' 'D). 11.453: Kritische undklinische Betrachtungen im GebietderSinnesduschlingen ferlin. \W5i. Kieser.Allg.Z. Psychiatr.. 10.423: Klinke.J. Psychiatr.. 9: Kronfeld. Mschr. Rvehiatr.. 35 (1914). 275: Mayer-Gross. Z.Neur.. 62. 222:' Mayer-Gross und Steiner. ^Nelir..73. 283: Meinert.AIkohoIwahnsinn (Dresden, 1907): Nerval. Aurelia (Munchen.

Определенную ценность имеют также описания необычных и неожиданных феноменов. Важно уметь распознавать их истинную сущность как фундаментальных феноменов сознания наличного бытия. Нередко изучение аномальных феноменов помогает лучше понять норму, но в таких случаях чисто логическая дифференциация без наглядных примеров не имеет особого смысла.
Сейчас мы займемся, во-первых, отдельными феноменами, специально выделенными в исследовательских целях (галлюцинациями, эмоциональными состояниями, инстинктивными влечениями и т. п.), и, во-вторых, установлением свойств состояний сознания, которые по-своему воздействуют на исследуемые феномены и сообщают им различные оттенки'.

Раздел 1

Аномальные психические феномены

(а) Выделение отдельных феноменов из общего контекста психической жизни
В любой развитой психической жизни мы сталкиваемся с такими абсолютно фундаментальными феноменами, как противостояние субъекта объекту и направленность "Я" на определенное содержание. В данном аспекте осознание объекта (предметное сознание) противопоставляется сознанию "Я". Это первое различение позволяет нам описать объективные аномалии (искаженные восприятия, галлюцинации и т. д.) как таковые, после чего задаться вопросом о том, каким образом и почему сознание "Я" могло претерпеть изменения. Но субъективный (относящийся к состоянию "Я") аспект сознания и объективные аспекты того "иного", на которое ориентировано "Я", объединяются, когда "Я" охватывается тем, что вне его, и в то же время побуждается изнутри к охвату этой внешней по отношению к нему "инакости". Описание того, что объективно, ведет к пониманию его значения для "Я", а описание состояний "Я" (эмоциональных состояний, настроений, порывов, влечений) ведет к пониманию той объективной реальности, в которой эти состояния выявляют себя.
_____________________________________
1910); Quincev. Bekenntnisse eines Opiumessers (Stuttgart. 1886); Rychlinski, Arch. Psy-chiatr. (D). 28.'625; Gerhard Schmidt, Z. Neur.. 141,570; Kurt Schneider. Pathopsychologie im Grundriss, in: Handworterbuch der psychischen Hygiene (Berlin, 1931); Schreber. Denk-wurdigkeiten eines Nervenkranken (Leipzig, 1903); Schwab, Z. Neur., 44; Serko, J. Psychi-atr., 34(1913). 355: Z. Neur., 44, 21; Staudenmaier. Die Magie ais experimentelle Natunvis-senschaft (Leipzig, 1912); Woliny, Erkiarungen derTollheit von Hasiam (Leipzig, 1889). Регулярные ежегодные обзоры феноменологических исследований публикуются в: Fortschritte der Neurologie, Psychiatrie und ihrer Grenzgebiete (Leipzig. 1929 ff. ^Первоначально автором обзоров был Курт Шнайдер, с 1934 г. - Шайд (К. F. Scheid), с 1939 г. -Вайтопехт)

Субъективная ориентация на тот или иной объект - это, конечно, постоянный и фундаментальный феномен любой доступной пониманию психической жизни; но для дифференциации феноменов одного этого недостаточно. Непосредственное переживание - это всегда совокупность отношений, без анализа которой никакое описание феноменов невозможно.
Эта совокупность отношений основывается на способах нашего переживания времени и пространства, осознания нами собственной телесности и окружающей действительности', далее, она обладает собственным внутренним членением благодаря противопоставлению состояний чувств и влечений, что, в свою очередь, порождает дальнейшие членения.
Все эти членения перекрываются делением совокупности феноменов на непосредственные и опосредованные. Любой феномен психической жизни имеет характер непосредственного переживания, но для души важно, чтобы мышление и воля находились вне сферы этого прямого переживания. Фундаментальный, первичный феномен, без которого аналитическое мышление и целенаправленная воля невозможны, обозначается термином рефлексия', это - обращение переживания вспять, на себя и на свое содержание. Отсюда возникают все опосредованные феномены, и вся психическая жизнь человека пропитывается рефлексивностью. Сознательная психическая жизнь - это не нагромождение изолированных, поддающихся разделению феноменов, а подвижная совокупность отношений, из которой мы извлекаем интересующие нас данные в самом акте их описания. Эта совокупность отношений изменяется вместе с состоянием сознания, свойственным душе в данный момент времени. Любые осуществляемые нами различения преходящи и рано или поздно устаревают (либо мы сами от них отказываемся).
Из этого общего взгляда на психическую жизнь как совокупность отношений следует, что:
1 ) феномены могут быть разграничены и определены лишь частично - в той мере, в какой они доступны повторной идентификации. Выделение феноменов из общего контекста психической жизни делает их более ясными и отчетливыми, чем они суть на самом деле. Но если мы стремимся к точным концепциям, плодотворным наблюдениям и четкому представлению фактов, мы должны принять эту неточность как должное:
2) феномены могут возникать в наших описаниях вновь и вновь, в зависимости от того, какой именно частный аспект в них подчеркивается (например, феноменология восприятия может рассматриваться как с точки зрения осознания объекта, так и с точки зрения чувства).

(б) Форма и содержание феноменов
Изложим ряд положений, имеющих общее значение для всех феноменов, которые подлежат описанию. Форму необходимо отличать от содержания, которое может время от времени меняться; например, факт галлюцинации не должен смешиваться с ее содержанием, в функции которого могут выступить человек или дерево, угрожающие фигуры или мирные пейзажи. Восприятия, идеи, суждения, чувства, порывы са- мосознание - все это формы психических феноменов, они обозначают разновидности наличного бытия, через которые содержание выявляете" для нас. Правда, описывая конкретные события психической жизни мы учитываем содержание психики отдельной личности, но в феноменологии нас интересует только форма. В зависимости от того, какой именно аспект феномена - формальный или содержательный - мы имеем в виду в каждый данный момент, мы можем пренебречь другим его аспектом, то есть, соответственно, анализом содержания или феноменологическим исследованием. Для самих больных существенное значение обычно имеет только содержание. Часто они совершенно не сознают, каким именно образом они переживают это содержание; соответственно, они часто смешивают галлюцинации, псевдогаллюцинации, иллюзорные представления и т. д., ибо не придают значения умению дифференцировать эти столь несущественные для них вещи.
С другой стороны, содержание модифицирует способ переживания феноменов: оно придает феноменам определенный вес в контексте психическом жизни в целом и указывает путь к их постижению и интерпретации.
Экскурс в область формы и содержания. Любое познание предполагает различение формы и содержания: это различение постоянно используется в психопатологии. Независимо от того, занимается ли она простейшими феноменами или сложными целостностями. Приведем несколько примеров.
1. В психической жизни всегда присутствуют субъект и объект. Объективный элемент в самом широком смысле мы называем психическим содержанием, а то, как объект предстает субъекту (восприятие, представление, мысль), мы называем формой. Так, ипохондрическое содержание, независимо от того, выявляется ли оно через голоса, навязчивые идеи, сверхценные идеи и т.п. всегда доступно идентификации в качестве содержания. Аналогично, мы можем говорить о содержании страхов и других эмоциональных состояний.
2. Форма психозов противопоставляется их частному содержанию, например, периодические фазы дисфории как формы болезни должны противопоставляться частным типам поведения (алкоголизму, фугам, попыткам самоубийства и т. п.) как элементам содержания.
3. Некоторые самые общие изменения, затрагивающие психическую жизнь в целом, - такие, как шизофрения или истерия, - будучи доступны интерпретации только в терминах психологии, могут быть рассмотрены также с формальной точки зрения. Любая разновидность человеческого желания или стремления, любая разновидность мысли или фантазии может выступить в качестве содержания той или иной из числа подобных форм и найти в них способ своего выявления (шизофренический, истерический и т. п.).
Главный интерес феноменологии сосредоточен на форме; что касается содержания, то оно кажется скорее случайным. С другой стороны, для понимающей психологии содержание всегда существенно, а форма иногда может быть несущественной

(в) Переходы между феноменами
Представляется, что многие больные способны духовным взглядом увидеть одно и то же содержание в виде быстро сменяющих друг друга разнообразных феноменологических форм. Так, при остром психозе одно и то же содержание - например, ревность - может принимать самые разные формы (эмоциональное состояние, галлюцинации, бредовая идея) Говорить о "переходах" от одной формы к другой было бы неверно. Слово "переход" в качестве общего термина есть не что иное, как маскировка дефектов анализа. Истина заключается в том, что в каждый момент любое переживание соткано из множества феноменов, которые мы, описывая, разделяем. Например, когда галлюцинаторное переживание пропитано бредовой убежденностью, перцептивные (связанные с восприятием действительности) элементы постепенно исчезают и, в конечном счете, становится трудно определить, существовали ли они вообще, и если да, то в какой форме. Таким образом, между феноменами существуют четкие различия - настоящие феноменологические провалы (например, между физически реальными и воображаемыми событиями) или феноменологические переходы (например, от осознания реальности к галлюцинациям). Одна из важнейших задач психопатологии - уловить все эти различия, углубить, расширить и систематизировать их; только при этом условии мы можем достичь успеха в анализе каждого отдельного случая.

(г) Классификация групп феноменов
Ниже мы даем последовательное описание аномальных психических феноменов - от конкретных переживаний к переживанию пространства и времени, затем к осознанию собственной телесности, осознанию действительности и бредовым представлениям. Далее мы обратимся к эмоциональным состояниям, влечениям, воле и т. п., вплоть до осознания личностью своего "Я", а в конце представим феномены рефлексии. Разбивка на параграфы определяется отличительными свойствами и наглядными характеристиками соответствующих феноменов; она не следует какой-либо предварительно заданной схеме, так как в настоящее время наши феноменологические данные не удается классифицировать сколько-нибудь удовлетворительным образом. Будучи одной из основ психопатологии, феноменология развита все еще весьма слабо. Наша попытка описания не может скрыть этого недостатка; тем не менее, мы должны дать хотя бы какую-то - пусть пробную - классификацию. В ""лобных условиях наилучшая классификация - та, в которой запечатлены естественные практические следствия обнаруживаемых фактов. Неизбежные дефекты такой классификации будут стимулировать наше стремление постичь совокупность феноменов - причем не столько путем чисто логических операций, сколько путем последовательного Углубления и расширения нашей способности видеть феномены во всем их многообразии.

1 Осознание объективной действительности (предметное сознание, GegenstandsbewuBtsein)
Психолoгuчecкoe введение. Мы используем термин "объект" ("предмет". "Gegenstand") в широком смысле. Объект - это то, что противостоит нам: объекты называем все, что мы созерцаем, постигаем, о чем мыслим, что распознаем своим внутренним взором или органами чувств, короче говоря - все, на что мы направляем наше внутреннее внимание, независимо от того, реально это или нереально, конкретно или абстрактно, смутно или явственно. Объекты даны нам через восприятия (Wahrnehmungen) или представления (Vorstellungen). В качестве восприятий объекты даны нам физически (как нечто "осязаемое", непосредственно ощущаемое, обладающее свойством объективности), тогда как в качестве представлений они даны нам как нечто воображаемое, обладающее свойством субъективности. В любом из наших восприятий или представлений мы можем различить три элемента: материал ощущений (цвет, высота звука и т. п.). пространственную и временную упорядоченность и интенциональный акт (целенаправленность и объективацию). Материал ощущений входит в психическую жизнь и обретает объективное значение только благодаря интен-циональному акту. Этому акту мы можем присвоить термин "мысль" или "осознание значения". Далее, рассуждая феноменологически, следует признать, что эти интенциональные акты не обязательно должны быть укоренены в материале ощущений. В качестве примера такого абстрактного знания об объекте можно привести быстрое чтение. Мы ясно сознаем смысл слов, при этом не вызывая в своем воображении те объекты, о которых идет речь. Такое абстрактное представление об объекте называется осознанием {Bewufitheit). В зависимости от типа восприятия осознание может быть физическим. (то есть осознанием "присутствия рядом" кого-то невидимого и не представляемого) или чисто мысленным (что встречается значительно чаше).
Приведем несколько сообщений об аномалиях восприятий и представлений.

(а) Аномалии, связанные с восприятиями
(1) Изменения интенсивности. Звуки слышатся громче, цвета видятся ярче, красная крыша кажется охваченной пламенем, дверь закрывается с пушечным грохотом, ветки обламываются с треском, похожим на выстрел, ветерок шумит подобно буре (во время делириозных состояний, на первых стадиях наркоза, при отравлениях, перед эпилептическими припадками, при острых психозах).
Психопат, в течение нескольких лет страдавший от последствий поверхностного огнестрельного ранения головы, пишет: "С тех пор, как я получил пулю в голову, я время от времени ощущаю крайнее обострение слуха. Это происходит примерно раз в месяц, причем не днем, а по ночам, когда я лежу в постели. Перемена каждый раз бывает внезапной и ошеломляющей. Шумы, которые в нормальном состоянии я едва слышу, кажутся до жути ясными и громкими. Я вынужден лежать тихо и не шевелясь: даже малейшее шуршание простыни или подушки доставляет мне огромные неудобства. Наручные часы на столике у кровати кажутся курантами; привычный шум автомобилей и поездов начинает походить на неумолимо надвигающуюся лавину. Я лежу весь в поту, инстинктивно избегая малейшего движения, - и вдруг возвращаюсь в нормальное состояние. Все это длится около пяти минут, но кажется бесконечным" (Kurt Schneider).
Возможно также ослабление интенсивности. Окружающее кажется словно покрытым дымкой, все утрачивает вкус или кажется одинаковым (меланхолия). Больной шизофренией пишет:
"Солнечный свет тускнеет, когда я встаю лицом к нему и начинаю громко говорить. Тогда я могу спокойно вглядываться в солнце, свет которого лишь слегка раздражает мои глаза. Но когда я здоров, я так же не способен вглядываться в солнце, как и любой человек" (Schreber).
Отсутствие или ослабление чувствительности к боли (аналгезия или гипалгезия) могут проявляться в локальной или общей форме. Локальная разновидность имеет обычно неврологическое, иногда (при истерии) психогенное происхождение. Общая форма появляется как истерический или гипнотический феномен или как результат сильного аффекта (например, у солдат во время боя). Гипалгезия бывает также признаком особой конституции личности. Столь же разнообразны условия проявления сверхчувствительности к боли - гипералгезии.
(2) Качественные сдвиги. При чтении белая бумага внезапно начинает казаться красной, а буквы - зелеными. Лица людей приобретают характерный коричневатый оттенок, окружающие начинают походить на китайцев или индейцев.
Серко наблюдают за собой на ранних стадиях отравления мескалином и отметил. что все окружающее стало казаться необычайно богато расцвеченным, так что он пережил настоящее "отравление" красками: "Самые неприметные предметы. на которые я никогда не обращал внимания - окурки, спички в пепельнице, цветные стеклышки в мусорной куче, чернильные пятна на письменном столе, ряды похожих друг на друга книг и т. п.,- внезапно засияли многоцветным блеском, которого я не могу должным образом описать. Своим неописуемым цветовым богатством мое внимание привлекли в особенности некоторые объекты, которые я видел, так сказать, опосредованно: даже мелкие тени на потолке и стенах и едва заметные тени, отбрасываемые мебелью на пол, обладали редкостными, нежными оттенками, сообщавшими комнате волшебно-сказочный облик".
(3) Аномальные сопутствующие ощущения. Больной шизофренией пишет:
"Любое слово, любой звук вызывают ощущение удара по голове. При этом кажется, будто из моей головы вырывают по куску черепной кости" (Schreber).
В подобных случаях (которые вполне обычны для шизофрении, хотя могут иметь место и при других расстройствах) мы сталкиваемся, собственно говоря, с сопутствующими ощущениями, а не с хорошо известным феноменом звуко-цветовой ассоциации ("цветной слух", синопсия)'.

(б) Аномальные характеристики восприятий
Восприятие характеризуется рядом признаков: оно может казаться знакомым или чуждым или обладать тем или иным эмоциональным качеством или настроением. Выделяются следующие аномальные характеристики восприятий:
(1) Отчуждение воспринимаемого мира.
"Все кажется словно затянутым дымкой: я слышу все словно сквозь стену..." "Голоса людей кажутся доносящимися откуда-то издалека. Вещи выглядят не так. как раньше, они как будто изменились, они кажутся странными и плоскими. Мой собственный голос звучит незнакомо. Все выглядит удивительно новым.
____________________________________
О теории синестезии см.: Bleulei. Z. Psychol., 65(1913). l: Wehofer, Z. angew. Psychol.. 7 ( 1913). l; Hennig, Z. Psychother.. 4 (1912). 22; Georg Anschutz. Das Farbe-Ton-Problem in psychischen Gesamtbereich. - Halle, 1929 (Deutsche Psychologie. Bd. V, Heft 5) (тщательное исследование редкого и интересного случая). Oesterreich, J. Psychiatr.. 8, Janet. Les obsessions et la psychasthenie. 2eme ed.. Paris, 1908.

словно я не видел этого уже очень давно..." "Я словно покрыт мехом... Я трогаю себя, чтобы удостовериться в собственном существовании".
Все это жалобы больных, у которых расстройство выражено в сравнительно .мягкой форме. Такие больные никогда не устают описывать какие странные изменения претерпело их восприятие. Их восприятия странны, своеобразны, жутки. Описания всегда метафоричны, так как этот опыт нельзя выразить непосредственно. Больные не думают, что мир на самом деле переменился; они только ощущают, что для них все стало иным. Мы должны всегда помнить, что в действительности они могут видеть, слышать и чувствовать со всей остротой и ясностью. Таким образом, мы сталкиваемся с расстройством самого процесса восприятия, а не его отдельных элементов, равно как и не способности оценивать смысл и выносить суждения. Значит, в любом нормальном восприятии должен быть еще один фактор, который ускользнул бы от нашего внимания, если бы нам не были знакомы специфические жалобы этих больных. В случаях относительно серьезных расстройств описания становятся более примечательными:
"Все предметы кажутся такими новыми и поразительными, что я произношу про себя их имена и касаюсь их по несколько раз, чтобы удостовериться, что они реальны. Даже топая ногой по полу, я все равно ощущаю нереальность..." Больные чувствуют себя дезориентированными, потерянными и думают, что не смогут найти дорогу, хотя на самом деле это им удается так же успешно, как и прежде. В незнакомой обстановке это ощущение странности и чуждости возрастает. "В страхе я схватят своего друга за руку; я почувствовал, что если он оставит меня хотя бы на мгновение, я потеряюсь". "Все предметы, казалось, отступили в бесконечность (здесь не следует усматривать физическую иллюзию расстояния -К. Я.); собственный голос замирает где-то в бесконечной дали". Больные часто думают, что их уже невозможно услышать; им кажется, что они воспарили куда-то вдаль от действительности, во внешнее пространство, в пугающее одиночество. "Все кажется сном. Пространство безбрежно, времени больше нет; мгновение продолжается вечность, утекают бесконечные массы времени..." "Я погребен, совершенно одинок, рядом со мной нет никого. Я вижу только черное; даже солнечный свет я вижу черным". Но мы удостоверяемся, что такие больные все видят и не выказывают никаких расстройств чувственного восприятия как такового.
В таких относительно серьезных случаях исследование поначалу не выявляет расстройства способности к суждению; но ощущения настолько действенны, что их невозможно полностью подавить. Больные касаются предметов руками, чтобы удостовериться в том, что они еще здесь, топают, чтобы удостовериться в наличии твердой почвы под ногами. В конечном счете, однако, психическое расстройство приобретает настолько серьезный характер, что говорить о наличии у больного способности к суждению уже не приходится. Охваченные страхом, утратившие покой больные - страдающие обычно и другими серьезными расстройствами - начинают переживать собственные ощущения как истинную реальность и в итоге теряют чувствительность к доводам разума. Мир ускользает от них. Ничего не остается. Страшно одинокие, они подвешены между бесконечностями. Они будут жить вечно, поскольку времени больше нет. Сами они больше не существуют, ибо их тело умерло. Страшная судьба оставляет на их долю только это ложное существование.

(2) Данный в восприятиях мир может переживаться не только как нечто чуждое и мертвое, но и как нечто совершенно новое и потрясающе прекрасное:
"Все казалось иным; во всем я видел черты божественного величия". "Казалось. я вступил в новый мир, в новую жизнь. Каждый предмет был окружен светлым ореолом: мое внутреннее видение было настолько обострено, что я во всем усматривают вселенскую красоту. Лес звучал небесной музыкой" (James).

(3) Приведенные описания показывают, что чисто чувственному восприятию предметов сопутствует определенное настроение, определенная эмоциональная атмосфера. Важным моментом, обусловливающим возможность усматривать в чувственном не просто чувственное, но также и повод понять психическое, является способность к эмпатии, то есть к тому, чтобы разделять чувства других людей. Патологические феномены состоят либо в отсутствии способности к эмпатии (другие люди кажутся умершими, больным кажется, что только они видят окружающее, они больше не сознают существования чужой психической жизни), либо в мучительно-навязчивой эмпатии (чужая психическая жизнь захватывает беззащитную жертву), либо, наконец, в фантастически-обманчивой эмпатии.
Больной с летаргическим энцефалитом сообщает: "В то время я невероятно тонко чувствовал мельчайшие, неуловимые оттенки, колебания настроения и т. д. Например, я непосредственно ощущал малейшие признаки недопонимания между двоими из моих соучеников". Тот же больной сообщает, что он не разделял этих чувств, а только регистрировал их: "Это не было естественным соучастием" (Mayer-Gross und Steiner).
Повышенная способность к чувственному проникновению в высокодифференцированные психические состояния, наряду с другими симптомами, встречается на начальных стадиях процессов. Так, за много лет до начала острого психоза больной пережил значительное обострение восприимчивости, которое он сам рассматривал как нечто аномальное. Произведения искусства казались ему глубокими, содержательными, потрясающими, как волшебная музыка. Люди казались намного более сложными, чем прежде; в своем восприятии душевного мира женщин он ощущают резко возросшее разнообразие. Впечатления от прочитанных текстов мешали ему спать по ночам.
Существует специфический способ непонимания психической жизни Других людей, встречающийся на начальных стадиях процессов: окружающие кажутся больному настолько удивительными и непонятными, что он считает этих (на самом деле здоровых) людей больными, тогда как себя - здоровым. Вернике называет данный феномен "транзитивизмом".

(в) Расщепление восприятия
Этот термин относится к феноменам, которые описываются больными. страдающими шизофренией или находящимися под воздействием ядовитых веществ:
"В саду щебечет птичка. Я слышу это и знаю, что она щебечет, но я знаю также. что то, что она птица, и то, что она щебечет, - это вещи, чрезвычайно далекие друг от друга. Между ними лежит пропасть, и я боюсь, что не смогу совместить их друг с другом. Кажется, что между птицей и щебетом нет ничего общего" (Fr. Fischer).
Случай отравления мескалином: "Открыв глаза, я посмотрел в сторону окна, но не понял, что это окно: я увидел множество красок, зеленых и голубых пятен и я знал, что это листья на дереве и небо, которое видно сквозь них, но не мог связать это восприятие разнообразных вещей с каким-либо определенным местом в пространстве" (Mayer-Gross und Steiner).

(г) Обманы восприятия
Мы описали все аномальные восприятия, относящиеся к реальным объектам, увиденным по-иному, но не к новым, не существующим в действительности объектам. Теперь мы перейдем к обманам восприятия в собственном смысле, то есть к восприятию предметов, не существующих в действительности'. Со времен Эскироля проводится различие между иллюзиями и галлюцинациями. Иллюзиями называются такие случаи восприятия, которые в действительности являются преобразованиями (или искажениями) нормального восприятия; здесь внешние возбудители чувств составляют с некоторыми воспроизводимыми элементами такое единство, когда первые не удается отличить от вторых. Голлюцинациями называются случаи восприятия, которые возникают как первичные феномены и не являются преобразованиями или искажениями какого бы то ни было первичного восприятия.
(аа) Существует три типа иллюзий- иллюзии, обусловленные недостатком внимания, иллюзии, обусловленные аффектом, и парейдолии (Pareidolien).
1. Иллюзии, обусловленные недостатком внимания. Как показывают данные экспериментальных исследований, почти любое восприятие вбирает в себя какие-то воспроизводимые элементы; благодаря последним почти всегда компенсируется тот эффект ослабленного воздействия внешних стимулов, который возникает при недостаточно сосредоточенном внимании. Например, слушая лекцию, мы постоянно про себя восполняем ее смысл, но замечаем это только тогда, когда случайно совершаем ошибку. Мы пропускаем опечатки в книге, но, исходя из контекста, незаметно восполняем и корректируем ее смысл. Иллюзии этого типа могут быть исправлены сразу же, как только мы сосредоточим на них наше внимание. Ошибки идентификации и неточные, ошибочные восприятия, возникающие при прогрессивном параличе, делирии и т. п., до известной степени принадлежат к этой же категории. Иллюзии данного рода (неверная идентификация) играют роль в ошибках, совершаемых этими больными при чтении и слушании, а также в способах оформления ими своих визуальных впечатлений.
2. Иллюзии, обусловленные аффектом. Оказавшись в одиночестве в ночному лесу, мы можем в страхе принять ствол дерева или скалу за че-
______________________________________
1 Johannes Muller. Cher die phamastischen Gesichtserscheinungen (Koblenz. 1826): Hagen, Allg. Z. Psychiatr.. 25. l: K.ahlbaum. Allg. Z. Psychiatr., 23: Kandinsky. Kritische und kli-nische Betrachtungen lin Gebiete der Sinnesfiuschungen (Berlin. 1885). Я дал подробное описание обмана восприятия в: К. Jaspers. Z. Neur. Referatenteil. 4 (191 1), 289. См. также мою позднейшую работу: Zur Analyse der Trugwahmehmungen, Z. Neur., 6, 460. Из более поздних работ см.: W. Mayer-Gross und Johannes Stein. Pathologie der Wahrneh-

-ловеческую фигуру. Больной-меланхолик, который боится, что его убьют. может принять висящую на вешалке одежду за труп, а какой ни будь повседневный шум может потрясти его. будучи принят за звон тюремных цепей. Иллюзии этого типа обычно мимолетны и всегда понятны с точки зрения аффекта, преобладающего в данный момент времени.
3. Парейдолии. Воображение может создавать иллюзорные формы из облаков, старых стен с разводами и т. п. Парейдолии не связаны с какими-либо аффектами или суждениями о действительности; но то, что сотворено воображением, не обязательно исчезает, когда внимание сосредоточивается на нем:
"В детстве меня часто дразнила эта моя живая способность к воображению. Одну из своих фантазий я помню особенно хорошо. Из окна гостиной я мог видеть дом напротив, старый и обшарпанный, с почерневшей штукатуркой и покрывавшими стены пятнами разнообразной формы, за которыми просвечивала старая штукатурка. Глядя в окно на эту темную, ветхую стену, я воображают, что пятна отставшей штукатурки - это лица. С течением времени они становились все более и более выразительными. Когда я пытался обратить внимание других людей на эти "лица" на обветшавшей штукатурке, никто меня не понимал. Тем не менее я видел их вполне отчетливо. В последующие годы я помнил их очень ясно. хотя больше не мог мысленно восстановить их, глядя на контуры, которым они были обязаны своим существованием" (Johannes Muller).
Сходные иллюзии могут наблюдаться и у психически больных. Невидимые постороннему, они постоянно исчезают и возникают в воображении больного - тогда как иллюзии двух других типов исчезают либо тогда, когда внимание сосредоточивается на них, либо тогда, когда породивший их аффект сменяется другим.
Одна из пациенток гейдельбергской клиники, находясь в спокойном, сосредоточенном состоянии, видела головы людей и животных "словно вышитыми" на одеяле, а также на стене. Кроме того, она видела гримасничающие лица в пятнах солнечного света на стенах. Она знала, что это обман, и говорила: "Мой взгляд извлекает лица из неровностей стены". Другая пациентка удивленно сообщала: "Вещи сами обретают форму; круглые дыры в оконных рамах [то есть отверстия для задвижек] превращаются в головы, и мне кажется, что они собираются укусить меня".
Один больной так описывал свои иллюзии во время охоты: "На всех деревьях и кустарниках я видел вместо обычных сорок смутные очертания каких-то глядевших на меня карикатурных фигур, пузатых человечков с тонкими кривыми ножками и длинными толстыми носами, а иногда и слоников с длинными шевелящимися хоботами. Земля, казалось, кишела ящерицами, лягушками и жабами. иногда весьма внушительных размеров. Меня окружала самая разнообразная живность, самые разнообразные порождения ада. Деревья и кусты приобретали зловещий, пугающий вид. Бывайте, на каждом кустарнике, на деревьях и стеблях камыша сидело по девичьей фигурке. Девичьи лица обольстительно улыбались мне с облаков, а когда ветер шевелил ветви, они манили меня к себе. Шум ветра был их шепотом" (Staudenmaier).
Иллюзии, будучи чувственно переживаемыми данностями, ни в коем случае не должны смешиваться с ложными толкованиями (то есть с ложными выводами рассудка). Если блестящий металл принимается за колото, а врач - за прокурора, это не связано с искажением чувственного восприятия. Сам воспринимаемый объект остается тем же. но он получает ложное истолкование. Иллюзии надо отличать и от так называемых функциональных галлюцинаций. к примеру, когда течет вода. больной слышит голоса, но последние исчезают, как только кран закрывается. Звук, производимый текущей водой, и голоса он слышит одновременно. Как иллюзии, так и функциональные галлюцинации содержат элемент настоящего восприятия действительности, но в первом случае этот элемент становится поводом для возникновения иллюзорного ощущения, которое продолжает существовать само по себе, тогда как во втором случае он исчезает вместе с самим восприятием.
(бб) Истинные галлюцинации - это обманы восприятия, которые не являются искажениями истинных восприятий, а возникают сами по себе как нечто совершенно новое и существуют одновременно с истинными восприятиями и параллельно им. Последнее свойство делает их феноменом, отличающимся от галлюцинаций-сновидений. Существует ряд нормальных феноменов, сопоставимых с истинными галлюцинациями, - например, последовательные образы на сетчатке или более редкое явление воспоминания чувственного образа (когда уже слышанные слова совершенно отчетливо слышатся снова, как будто их произносят на самом деле, или когда в конце дня, заполненного кропотливой работой у микроскопа, перед глазами встают микроскопические объекты; подобное характерно для состояния усталости). Наконец, существуют фантастические визуальные явления, классическое описание которых дал И. Мюллер, и феномены, хорошо известные ныне под названием субъективных визуальных образов.
Образец воспоминания чувственного образа был мне любезно сообщен тайным советником Тучеком (Tuczek) из Марбурга: "В течение большей части дня, без перерыва, я собирал яблоки. Стоя на стремянке, я внимательно вглядывался в гушу ветвей и длинной палкой сбивал яблоки. Вечером, когда я возвращался по темным улицам к вокзалу, мне очень мешало болезненное ощущение, будто перед моими глазами все еше маячат ветви с висящими на них яблоками. Этот образ был настолько реальным, что я то и дело на ходу размахивал перед собой палкой. Ощущение не оставляло меня в течение нескольких часов, пока, наконец, я не уснул".
Образец фантастического визуального явления, описанный И. Мюллером на основе наблюдений над самим собой: "Чтобы скоротать бессонные ночи, я пускаюсь в своеобычные странствия среди творений собственного зрительного воображения. Если я хочу проследить за этими светлыми образами, я расслабляю мышцы глаз, закрываю глаза и всматриваюсь во тьму поля зрения. Чувствуя, что мышцы глаз полностью расслаблены, я погружаюсь в осязаемый покой своих глаз или во тьму поля зрения. Я отбрасываю от себя любые мысли или суждения... Поначалу на темном фоне там и сям появляются световые пятна, туманные облачка, изменчивые, подвижные цвета; вскоре они сменяются легко узнаваемыми изображениями самых разнообразных предметов, поначалу смутными, затем все более и более отчетливыми. Нет сомнения, что они испускают настоящее свечение; иногда они бывают окрашены в разные цвета. Они наделены подвижностью и изменчивостью. Иногда они появляются у краев поля зрения и при этом выглядят необычайно четко и живо, что не характерно для этих областей. С малейшим движением глазного яблока они обычно исчезают. Рефлексия также заставляет их исчезнуть. Они редко представляют собой нечто знакомое; обычно это удивительные люди и животные, которых я никогда не видел, или освещенные помещения, в которых я никогда
не бывал... Я умею вызывать эти видения не только по ночам, но и в любое время дня. Ночами я подолгу не сплю, наблюдая за ними с закрытыми глазами. Мне достаточно бывает сесть, закрыть глаза, отвлечься от всего на свете, чтобы эти образы, которые я знаю и люблю с детства, пришли ко мне сами собой... Светлые образы часто появляются в темном поле зрения, но столь же часто темное поле светлеет и превращается в мягкий внутренний дневной свет. после чего сразу же появляется собственно образ. Постепенное просветление поля зрения кажется мне чем-то не менее примечательным, нежели возникновение самих светящихся образов. Удивительное ощущение: сидеть, как зритель, среди бела дня, с закрытыми глазами, и видеть .дневной свет", постепенно нарастающий изнутри, а в этом дневном свете собственных очей наблюдать светящиеся и движущиеся фигуры, порожденные, конечно же, той жизнью чувств, которая протекает в глубинах твоей личности, - и все это в состоянии бодрствования, спокойного размышления, без всякого суеверия, без всякой сентиментальности. Я могу исключительно точно определить момент, когда образы начинают светиться. Я долго сижу с закрытыми глазами. Если я пытаюсь вообразить что-либо по собственному произволу, это остается лишь абстрактной идеей, которая не светится и не движется по полю зрения; но внезапно возникает согласованность между фантазией и световым нервом, внезапно возникают светящиеся формы, совершенно не связанные с развитием идей. Это мгновенно возникающие видения, а не формы, поначалу рожденные воображением и лишь затем начинающие светиться. Я не вижу того. что мог бы захотеть увидеть мой разум; я просто воспринимаю то, что светит мне без всякого усилия с моей стороны. Поверхностное возражение, будто это то же, что светящиеся образы, которые мы видим во сне, или простая "игра фантазии", должно быть отброшено. Я могу плести одну фантазию за другой в течение долгих часов, но то, что я при этом представляю себе, никогда не оживает в таких формах. Для того чтобы возникали такие светящиеся явления, нужна соответствующая предрасположенность. Внезапно появляется нечто светлое, чего ты прежде себе не представлял, что не подчиняется твоей воле и не ассоциируется с чем бы то ни было тебе уже известным. То, что я вижу в состоянии бодрствования, сияет так же ярко, как искры, которые мы можем вызывать в нашем поле зрения, надавливая на глазные яблоки".
Субъективные визулльные образы - это относящиеся к области чувственного восприятия феномены, обнаруживаемые у 50% подростков и у многих взрослых (так называемых эйдетиков). Если изображения цветов, плодов или Других предметов кладутся на серую бумагу, а затем убираются, эйдетики снова видят эти предметы на бумаге во всех деталях, причем иногда впереди или пощади плоскости бумаги. Такие образы отличаются от последовательных образов, ибо они не обладают свойством комплементарности (дополнительности). Они могут также перемещаться и изменяться; они не являются точными копиями, а могут модифицироваться благодаря деятельности мысли. Они могут быть вызваны в памяти даже по прошествии долгого времени. Как сообщает Иенш (Jaensch), перед экзаменом один эйдетик смог прочесть обширные тексты, имея в своем распоряжении только такие визуальные образы'.
(ее) Существует целый класс феноменов, которые в течение долгого времени ошибочно отождествлялись с галлюцинациями. При ближайшем рассмотрении они оказываются не восприятиями в собственном
_________________
Urbantschitsch. Uber subjektive optische Anschauungsbilder (Wien, 1907); Silberer. Bericht liber eine Methode gewisse symbolische Halluzinationserscheinungen hervorzurufen.- Jb. Psychoanal., l (1909), 513;E. R. Jaensch. UberdenAufbauderWahmehmungsweltund ihre Struktur im Jugendalter.

смысле, а особого рода представлениями. Кандинский исчерпывающе описал их под названием nceвдoгaллюцинацuй (ложных галлюцинаций, Pseudohalluzinationen). Приведем пример:
"Вечером 18 августа 1882 года Долинин принял 25 капель tincturae opii simplicis. сел за письменный сгол и приступил к рабоге. Спусгя час он заметил, что его воображение сгало работать значительно активнее. Он перестал заниматься своим делом и, будучи в полном сознании и не испытывая желания спать, просидел с закрытыми глазами час, в гечение когорого перед его взором прошли многие из тех. кого он видел днем, лица старых друзей, с которыми он давно не встречался, лица незнакомых людей. Время от времени появлялись листы белой бумаги с различными текстами; затем несколько раз появилась желтая роза, а под конец- изображения неподвижных людей в самых разнообразных одеждах и позах. Эти изображения возникли на короткое мгновение, затем исчезли, после чего сразу же появился еше один ряд, логически не связанный с предыдущим. Картины были явно спроецированы вовне; казалось, что они находятся прямо перед его глазами. Но они никак не были связаны с темным полем зрения его закрытых глаз. Чтобы их увидеть, ему необходимо было отвести свой взгляд от этого темного поля. Стоило ему сосредоточить взгляд на поле зрения, как визуальные феномены прекращались. Несмотря на многочисленные попыгки, ему так и не удалось сделать субъективные картины частью темного фона. Несмотря на четкие очертания картин, на их живые и яркие цвета, а также на то, что они казались находящимися совсем рядом с субъектом, к.ч не было присуще свойство объективности. Долинин чувствовал, что, хотя он видел все эти вещи своими глазами, это были не его внешние, телесные глаза (которые видели только темное поле зрения с туманными, тусклыми световыми пятнами), а "внутренние глаза", локализованные где-то позади "внешних". Картины располагались на расстоянии от сорока сантиметров до шести метров от этих "внутренних глаз". Это обычное расстояние наилучшего видения, которое в его случае было очень малым из-за близорукости... Размеры человеческих фигур варьировали от натуральной величины до размеров фотографического портрета. Наилучшие условия для появления фигур определялись следующим образом: по возможности полностью освободив себя от каких бы то ни было мыслей, нужно было лениво направить свое внимание к чувству, вовлеченному в действие (в данном случае имеется в виду чувство зрения). Активная апперцепция спонтанно возникающих псевдогаллюцинаций позволяет сохранить их в фокусе сознания на сравнительно длительное время - во всяком случае дольше, нежели это было бы возможно без подобного активного усилия. Переключение внимания со зрения на другое чувство (например, на слух) частично или полностью прерывает уже начавшуюся псевдогаллюцинацию. Галлюцинация прерывается также и в тех случаях, когда внимание сосредоточивается на черном поле зрения закрытых глаз или на действительных объектах окружающего мира, если глаза открыты: то же происходит с началом любых спонтанных или произвольных проявлений абстрактного мышления" (Kandinsky).
При ознакомлении с этим описанием сразу же обращает на себя внимание тот факт. что описываемые явления видятся "внутренним взором": они находятся вне черного поля зрения закрытых глаз (в отличие от фантастических зрительных явлений, о которых речь шла выше) и не оставляют ощущения чего-то реального, телесного (по Кандинскому - лишены свойства объективности). Чтобы лучше ориентироваться среди этого разнообразия порождений нашего воображения, - в ряду которых находится и феномен, описанный Долининым, - мы должны прежде всего дать обзор их отличительных признаков, феноменологически различая нормальные восприятия и нормальные представления:

Восприятия (Wahrnehmungen)
Представления (Vorstellungen)

1 Восприятия телесны (имеют объективный характер)
1.Представления образны и имеют субъективный характер

2. Восприятия возникают во внешнем объективном пространстве
2.Представления возникают во внутреннем субъективном пространстве представлений

3.Восприятия ясно очерчены и предстают перед нами во всех подробностях

3.Представления лишены ясных очертаний и являются нам неполными, лишь в отдельных деталях
4. Чувственные элементы в восприятиях отличаются полнотой и свежестью, например, цвета - яркие
4.Иногда чувственные элементы адекватны тем, которые даны в восприятиях, но в большинстве случаев степень их выраженности неадекватна. Зрительные представления большинства людей никак не окрашены
5.Восприятия постоянны и легко могут удерживаться без изменений
5.Представления рассеиваются, и их каждый раз нужно воссоздавать заново

6. Восприятия не зависят от воли. Они не могут быть произвольно вызваны или изменены и воспринимаются с чувством пассивности

6.Представления зависят от воли. Они могут быть вызваны или произвольно изменены. Они порождаются с чувством активности




В связи с пунктом 2 следует добавить, что субъективное пространство представлений может казаться идентичным объективному - например. когда я формирую визуальный образ чего-то позади меня. Я могу также вообразить нечто, находящееся между определенными объектами передо мной, но не видеть этого (в противном случае речь шла бы о галлюцинации). Как в том, так и в другом случае объективное и субъективное пространства лишь кажутся совпадающими друг с другом; на самом деле между ними существует пропасть, для преодоления которой необходимо каждый раз делать скачок.
На основе представленной таблицы мы можем вывести специфические признаки псевдогаллюцинаций. Единственные безоговорочные отличия от нормальных восприятий касаются пунктов 1 и 2: псевдогаллюцинации образны, то есть не имеют отношения к действительности и появляются во внутреннем субъективном пространстве, а не во внешнем ооъективном пространстве. В этих парах признаков содержится четкое противопоставление чувственного восприятия и образного представления. между которыми нет переходов. Что касается признаков, отмеченных в пунктах 3 и 4, то в применении к ним различие не выглядит столь же отчетливым. Образные представления, всегда пребывающие во внутреннем пространстве, могут постепенно обретать те или иные свойства. приписываемые чувственным восприятиям. Так, между нормальными образными представлениями и полностью развитыми псевдогаллюцинациями мы обнаруживаем бесконечное разнообразие феноменов. Теперь мы можем охарактеризовать псевдогаллюцинации следующим образом: они лишены конкретной реальности (телесности) и появляются во внутреннем субъективном пространстве представлений, но "внутреннему взору" они кажутся имеющими четкие очертания и данными во всех подробностях (пункт 3), а те их элементы, которые воспринимаются чувственно, характеризуются той же полноценностью, которая присуща нормальным восприятиям (пункт 4). Мы можем внезапно столкнуться с ними, будучи в полном сознании; при этом они предстанут перед нами с полной отчетливостью, во всем богатстве живых деталей. Они не рассеиваются сразу, а могут удерживаться как нечто постоянное до своего внезапного исчезновения (пункт 5). Наконец, их невозможно по произволу менять или вызывать. По отношению к ним субъект находится в состоянии пассивного восприятия (пункт 6).
Но феномены, достигшие столь полного развития, скорее необычны. Чаще всего явления менее отчетливы и характеризуются одним или двумя из перечисленных выше признаков. Могут возникать как бледные неопределенные, непроизвольные образы, так и детализированные, устойчивые, произвольно вызываемые явления. Так, один пациент, выздоравливавший после острого психоза, в течение некоторого времени сохранял способность вызывать перед своим внутренним образом живейшие образы - например, для игры в шахматы вслепую он внутренне воссоздавал шахматную доску со всеми фигурами. Впрочем, вскоре он утратил эту способность. Науке известны только зрительные и слуховые псевдогаллюцинации в форме внутренних образов и голосов.
Описывая чувственный опыт, относящийся к ложным восприятиям, мы провели различие между иллюзиями и галлюцинациями, а также между чувственным восприятием и образными представлениями (то есть между собственно галлюцинациями и псевдогаллюцинациями). Это не мешает нам рассчитывать на обнаружение "переходных" форм, в которых псевдогаллюцинации превращаются в истинные галлюцинации, и, соответственно, на разработку богатой области патологии чувственного восприятия, в которой все феномены сочетаются друг с другом. Но для того, чтобы наш анализ имел необходимую устойчивую основу, мы должны прежде всего провести четкую дифференциацию.
Иллюзии, галлюцинации и псевдогаллюцинации отличаются исключительным разнообразием: от таких элементарных явлений, как искры, языки пламени, шумы, хлопки, до ощущения полноценно оформленных объектов, слышания голосов и видения человеческих фигур и пейзажей. Рассматривая феномены, относящиеся к области действия разных чувств, мы можем получить определенную обобщенную картину:
Зрение'. Реальные объекты кажутся увеличенными, уменьшенными, искаженными, движущимися. Картины скачут по стенам, мебель оживает. Зрительные галлюцинации при алкогольном делирии выглядят как массы изменчивых объектов, галлюцинации при эпилепсии характеризуются яркими цветами (красный, синий) и подавляющей грандиозностью. Галлюцинации, наблюдаемые при острых психозах, часто выглядят как целые "панорамные" сцены. Приведем несколько примеров.
(аа) Во внутреннем субъективном пространстве. Больная шизофренией, проснувшись, увидела призрачные фигуры; она не знала, откуда они взялись.
Это были внутренние картины; она знала, что в действительности их нет. Но эти картины навязывались ей и давили на нее. Она видела кладбище с разрытыми могилами, проходящие мимо обезглавленные тела. Картины причиняли ей страшные мучения. Переключив внимание на объекты внешнего мира, она смогла их отогнать.
(оо) С открытыми глазами. Фигуры появляются по всему полю зрения, но они не интегрированы в объективное пространство: "Фигуры скопились вокруг меня на расстоянии трех - шести метров. Это были гротескные фигуры людей: от них исходили какие-то звуки, похожие на беспорядочный гул голосов. Фигуры находились в пространстве, но казалось, что у них есть особое пространство, принадлежащее только им. Чем больше мои чувства отвлекались от обычных объектов, тем более отчетливым становилось это новое пространство вместе со своими обитателями. Я мог определить точное расстояние, но фигуры никак не зависели от предметов, находившихся в комнате, и не заслонялись ими; их невозможно было воспринимать одновременно со стеной, с окном и т. п.
Я не мог согласиться с замечанием, будто все это лишь плоды моего воображения; я не мог обнаружить ничего общего между этими ощущениями и моим воображением и не могу сделать этого до сего дня. Фигуры, рождаемые моим воображением, я никогда не ощушаю пребывающими в пространстве; они остаются смутными картинами в моем мозгу или где-то позади моего зрения. Что касается этих явлений, то я воспринимал их как принадлежащие особому миру, не имеющему ничего общего с миром чувств. Все было "реально", формы были полны жизни. В дальнейшем обычный мир продолжал содержать в себе этот другой мир с его особым, отдельным пространством, и мое сознание произвольно переходило от одного из этих миров к другому. Оба мира и связанные с ними ощущения были в высшей степени непохожи друг на друга" (Schwab).
Серко следующим образом описывал ложные зрительные ощущения во время отравления мескалином:
"Они появляются внутри неизменного, круглого, микроскопического поля зрения и чрезвычайно малы; они не интегрированы в окружающую действительность, а образуют собственный миниатюрный мирок, свой "театр"; они не затрагивают непосредственного содержания сознания и всегда субъективны... Они отделаны до мельчайших деталей и ярко расцвечены. Они обладают четкими очертаниями и постоянно меняются... Когда мой взгляд движется, они не меняют своего положения в пространстве". Содержание этих ложных ошущений находится "в постоянном движении... Узоры на обоях превращаются в букеты цветов, завитушки, купола, готические порталы... и т. п.; все беспрерывно приходит и уходит, и это постоянное движение кажется основным отличительным признаком этих явлений".
(ее) С закрытыми глазами. Явление, описанное И. Мюллером (J. Muller, см. выше), имеет следующее соответствие из области шизофрении:
"Закрывая глаза, я ощущал рассеянное, молочно-белое свечение, из которого выплывали объемные и часто очень яркие экзотические формы растений и Животных. Бледное свечение могло оставлять впечатление чего-то локализованного в самом глазу, но формы были как душевное переживание и казались явившимися из другого мира. Восприятие света не всегда бывало одинаковым. Когда ^ое душевное состояние улучшалось, свет был более ярким, но после малейших отрицательных переживаний (таких, как досада, раздражение и т. д.) или физического дискомфорта (например, связанного с перееданием) он становился темнее. вплоть до полной черноты. Свечение появлялось через одну-две минуты после того, как я закрывал глаза. Как-то раз, проезжая на поезде через туннель, я закрыл глаза и увидел свет; мне показалось, что поезд вышел из туннеля, но когда я внезапно открыл глаза, я увидел только кромешную тьму. Свечение исчезло не только потому, что я открыл глаза, но и потому, что я пытаются смотреть и видеть. Как только я переставал сосредоточивать свой взгляд на чем-то определенном. я мог с открытыми глазами видеть свечение даже среди бела дня, но тогда оно бывало менее ярким, и формы появлялись не всегда. Растения были невообразимы, они восхищали меня своей прелестью и очарованием: в них было нечто настолько великолепное, что обычные, известные нам всем растения казались их вырожденным потомством. Доисторические животные были милыми и добрыми существами. Иногда та или иная часть организма разрасталась и приобретала исключительное значение, но. к моему удивлению, остальные части самым гармоничным образом адаптировались к этой особенности, в результате чего возникали особые типы. Формы были неподвижны, казались трехмерными и по истечении нескольких минут исчезали" (Schwab).
(гг) Интеграция во внешнее объективное пространство. Кандинский следующим образом описывает собственный психотический опыт: "Некоторые из моих галлюцинаций были относительно бледными и смутными. Другие светились всеми цветами радуги, подобно реальным предметам. Они затмевали действительность. В течение целой недели на одной и той же стене, оклеенной гладкими, одноцветными обоями, я видел целый ряд прекрасных фресок и картин в роскошных золоченых рамах - пейзажи, морские виды. иногда портреты". В работе Унтгоффа' приводится следующее описание: "Больная с застарелым хориоидитом. Центральная положительная скотома. 20 лет болезнь не проявлялась. Однажды возникла тупая боль в голове, усталость. Больная выглянула в окно и вдруг заметила на мостовой движущуюся и растушую в размерах "виноградную лозу". Это видение продолжалось шесть дней, после чего лоза превратилась в дерево с почками. Идя по улице, она увидела дерево словно в тумане среди настоящих кустов. При ближайшем рассмотрении удалось отличить реальные листья от мнимых; последние выглядели как "нарисованные", с серовато-синим оттенком ("словно затененные"); "воображаемые листья" казались "приклеенными", тогда как настоящие "вырастали прямо из стены". Затем больная увидела "восхитительные цветы самой разнообразной окраски, звездочки, арабески, маленькие букеты". Интеллигентная больная описала результаты своего изучения этих форм следующим образом: "Листья. кусты и т. д. казались локализованными в позитивной дефектной области центра поля зрения, а их размер менялся в зависимости от расстояния. На расстоянии десяти сантиметров видения имели диаметр два сантиметра". Проецируемые на дом на противоположной стороне улицы, они были настолько велики. что полностью закрывали собой окно. При малейшем смещении взгляда видения также приходили в движение. Именно благодаря этому последнему обстоятельству больная понимала, что они не являются реальными объектами. Когда больная закрывала глаза, видения исчезали, уступая место своеобычным картинам (золотая звезда на черном фоне, часто внутри синего и красного концентрических колец). Галлюцинаторные объекты заслоняли фон и были светонепроницаемы".
Больной шизофренией пишет:
"Как-то раз у меня в течение нескольких дней гостила прелестная юная женщина. В одну из последующих ночей, лежа в постели, я повернулся на правый бок и к своему величайшему изумлению увидел выглядывающую из-под одеяла голову девушки - казалось, она лежит рядом со мной. В темноте комнаты она выглядела как нечто волшебное, прекрасное, эфирно-прозрачное и нежно светящееся. На мгновение я потерял дар речи. но потом понял, с чем имею дело, тем более что во мне саркастическим шепотом заговорил какой-то грубый, недоб-
________________________
1 L'nthofT. Beitrage zu den Gesichtstauschungen bel Erkrankungen des Sehorgans. - Mschr. Psvchiatr S 741 Ч7Г)

рый голос. Я перестают обращать на призрак внимание, сердито повернулся на левый бок и выругался. Позднее дружелюбный голос сказал: "Девушка ушла"" (Staudenmaier).
Девушка, больная шизофренией, сообщает: "Поначалу я была очень занята тем, что пыталась поймать своими глазами "Святого Духа": я имею в виду эти маленькие белые прозрачные частички, которые прыгают в воздухе или выскакивают из глаз окружающих меня людей и выглядят как мертвый, холодный свет. Я видела также, как кожа людей испускает черные и желтые лучи; сам воздух также пропитался разными необычными лучами и слоями... Целый день я провела в страхе перед дикими зверями, которые мчались сквозь закрытые двери или, черные, медленно крались вдоль стен, чтобы спрятаться под диваном и следить оттуда за мной своими блестящими глазами. Я пугалась разгуливавших по коридорам безголовых людей и лежавших на паркетном полу, лишенных души трупов убитых; стоило мне взглянуть на них, как они мгновенно исчезали: я "улавливала их прочь" своими глазами" (Gruhie).
Слух. Вольные с острыми психозами слышат мелодии, бессвязные звуки, свист, грохот машин, шум, который кажется им громче пушек. Как и в хронических случаях, здесь мы сталкиваемся с "голосами", с "невидимыми" людьми, которые, обращаясь к больным, кричат им самые разные вещи, задают вопросы, оскорбляют или командуют. Что касается содержания, то оно может состоять из отдельных слов или целых фраз; голоса могут звучать как по отдельности, так и беспорядочными группами; может происходить связный разговор как между самими голосами, так и между голосами и больным. Голоса могут быть женскими. детскими или мужскими, принадлежать знакомым или незнакомым людям или вообще не поддаваться идентификации. Голоса могут грубо браниться, комментировать действия больного, произносить бессмысленные слова или повторять одно и то же. Иногда больной слышит собственные мысли, произнесенные вслух (звучание мыслей - Gedankenlautwerden). Приведем описание, сделанное самим больным (Kieser): "Забавно, страшно и унизительно вспоминать, какие только слуховые упражнения и эксперименты - в том числе и музыкальные - не были разыграны с моими ушами и моим телом на протяжении без малого двадцати лет. Иногда я слышал одно и то же слово, беспрерывно повторявшееся в течение двух-трех часов. Мне приходилось выслушивать постоянные долгие речи о себе; часто их содержание бывало оскорбительным, а голоса не отличались от голосов хорошо известных лиц. Эти выступления, однако, содержали очень мало правды; обычно они представляли собой бесстыдную ложь и клевету, направленную против меня. иногда также против других людей... Часто провозглашалось, будто не кто иной. как я сам говорю все эти веши... Эти подлецы, забавляясь, прибегали к таким фигурам речи. как ономатопея, парономазия и т. д., и исполняли речевой perpetuum mobile. Эти несмолкаюшие звуки бывали слышны то совсем близко. то на расстоянии получаса или целого часа. Они словно катапультировались из моего тела; самые разнообразные звуки и шумы выстреливали вокруг, особенно когда я входил в какой-нибудь дом. или деревню, или город. Вот почему последние несколько лет я живу как отшельник. В моих ушах постоянно что-то звучит, причем иногда так громко, что это можно слышать на большом расстоянии. Когда я нахожусь в лесу или среди кустов в ветреную погоду, появляется какой-то страшный, демонический призрак; в спокойную погоду все деревья при моем приближении начинают шелестеть и произносить слова и фразы. То же и с водой - все стихии используются для того, чтобы подвергать меня пыткам".
Другому больному голоса слышались в течение долгих месяцев - на улицах. в магазинах, поездах и ресторанах. Голоса говорили и звали тихо. но совершенно явственно и отчетливо. Например, они произносили: "Знаете ли Вы его? - Это сумасшедший Хагеманн", "Опять он смотрит на свои руки", "Прилягте, у вас болезнь спинного мозга", "У этого человека нет никакого характера" и т. д.
Шребер (Schreber) описывает функционачьные гаиюцинации, которые слышны тогда же, когда и реальные шумы, и не слышны в тишине.
"Нужно отметить, что все звуки, в особенности те, которые чтятся сравнительно долго (как, например, громыхание поезда, пыхтение паровоза, музыка на концерте), кажутся мне говорящими. Конечно, это субъективное чувство, не похожее на речь солнца иди волшебных птиц. Звук произносимых или возникающих во мне слов связывается с моими слуховыми впечатлениями от поезда, паровоза, скрипящих ботинок и т. д. Я и не думаю утверждать, что поезд, паровоз и т. д. действительно говорят - как солнце или птицы".
Больные шизофренией часто слышат голоса, источник которых находится внутри них - в туловище, голове, глазах и т. п.
Следует отличать "внутренние голоса" ("голоса духа"), являющиеся псевдогаллюцинациями, от "истинных голосов" (галлюцинаций).
Перевалов, страдавший хронической паранойей, отличал голоса, которые говорили непосредственно извне, через стены и трубы, от голосов, которые приносились потоком и использовались его преследователем для того, чтобы время от времени заставлять его слышать внутренне. Эти внутренние голоса не были локализованы во внешнем пространстве, кроме того, они не обладали физической природой. Он отличал их также от "сделанных мыслей", не сопровождавшихся внутренним слышанием и направлявшихся прямо в его голову (Кандинский). Г-жа К. сообщила, что у нее есть две памяти: с помощью одной из них она может вспоминать, как и все прочие люди, тогда как в другой ей непроизвольно являются голоса и внутренние образы.
"Голоса" особенно характерны для шизофрении. Им давайтесь множество названий и истолкований, например: коммуникации, сообщения, магический разговор, тайный язык. бунтующие голоса и т. п. (см. об этом у Груле).
Вкус и обоняние. Эти чувства не дают объективной картины. В принципе мы можем отличать спонтанные галлюцинации от таких ложных ощущений, при которых объективные вкусы и запахи воспринимаются не совсем обычным образом. Больной так описывает свои ощущения: "С вкусом происходят странные веши... У пиши может быть какой угодно вкус: у капусты, как у меда, а суп может казаться совершенно несоленым, но стоит мне собраться его как следует посолигь, как он начинает казаться мне пересоленным" (Корре). Больные жалуются на угольную пыль, запах серы, разлитое в воздухе зловоние и т. п.
Одновременное действие разных чувств.
Чувственное восприятие в конечном счете имеет дело не с каким-то одним изолированным чувством, а с объектом. Этот объект кажется нам одним и тем же благодаря одновременному действию нескольких чувств. Также и при галлюцинациях различные чувства дополняют друг друга.
Совсем иное дело - та "мешанина" чувств, которая затуманивает всякое восприятие. В ряде случаев чувства вообще не выполняют функции выявления объекта в сколько-нибудь отчетливой форме; вместо этого объект предстает перед больным в виде беспорядочного набора изменчивых показаний органов чувств, в котором сознание тщетно пытается установить какой-либо смысл. Мы имеем в виду не согласованную галлюцинацию нескольких чувств, а настоящую синестезию, когда она становится доминирующим способом восприятия. В подобных случаях восприятие реального мира составляет единство с галлюцинациями и иллюзиями. Блейлер описывает, как он "пробовал на вкус" сок на кончиках своих пальцев. А вот описание, сделанное в связи с отравлением мескалином:
"Кажется, что ты слышишь шумы и видишь лица, но на самом деле все остается тем же... То, что я вижу, я слышу; то, что я обоняю, я думаю... Я - музыка. я - решетка, все едино... Существуют также слуховые галлюцинации, которые суть в то же время зрительные ощущения, ломаные линии, углы, восточные узоры... Все это я не только думал, но и чувствовал, обонял, видел и ощущают как свои собственные движения... Все явственно и определенно... Перед лицом этого подлинного переживания невозможного любая критика утрачивает смысл" (Beringer).

(д) Аномальные представления. Обманы памяти
От феноменологии аномальных восприятий перейдем к феноменологии аномальных представлений при псевдогаллюцинациях.
Аномальные представления соответствуют отчуждению воспринимаемого мира. Аномалия относится не к представлению как таковому, а к его отдельным аспектам, составляющим то, что можно было бы назвать "качественной характеристикой образного представления". Некоторые больные жалуются на неспособность представить что бы то ни было; все представления, которые они могут вызвать в своем воображении, кажутся бледными, туманными, мертвыми и ускользающими от сознания.
Одна из пациенток Ферстера (Foerster) жаловалась: "Я даже не могу представить себе, как я выгляжу, как выглядят мои муж и дети... Когда я смотрю на какой-либо предмет, я знаю, что это, но стоит мне закрыть глаза, как этот предмет исчезает без следа. Я словно пытаюсь вообразить, как выглядит воздух. Вы. доктор, конечно, можете держать предметы в своем уме, я же совершенно не могу этого делать. У меня возникает ощущение какого-то почернения мысли". Исследуя эту больную, Ферстер показал, что она может в точности описывать предметы по памяти и обладает исключительно высокой чувствительностью к цветам и т. п.
Итак, мы сталкиваемся не с неспособностью к образным представлениям в собственном смысле, а со своего рода отчуждением восприятия. Сенсорные (чувственные) элементы и направленность внимания на объект сами по себе не исчерпывают ни восприятия, ни представления. Существуют определенные сопутствующие качественные характеристики. которые для представления даже более важны, нежели для восприятия, поскольку в связи с образными представлениями сенсорные элементы постоянно обнаруживают тенденцию к недостаточной интенсивности, неадекватности и расплывчатости; в результате мы, по-видимому, значительно сильнее зависим от этих "сопутствующих" характеристик. Имея в виду возможность их выпадения, мы понимаем больного, утверждающего, что он лишен способности представить себе что бы то ни было.
При обсуждении представлений особое место следует отвести воспоминания, то есть представлениям, которые являются нашему сознанию как наши собственные прежние восприятия, содержание которых было нами пережито в прошлом и объект которых был реальностью или все еще остается ею. Обманы восприятия дезориентируют нашу способность к суждению; то же относится и к обманам воспоминания. Ниже, при обсуждении теорий памяти, мы увидим, что почти все воспоминания хотя бы слегка искажают действительность и превращаются в смесь правды и фантазии. От искажений памяти необходимо отличать так называемую галлюцинаторную память (Кальбаум). Приведем пример,
Больная с прогрессирующей шизофренией сообщает в конце острой фазы параноидного страха: "В течение последних нескольких недель мне внезапно вспомнилось так много случившегося с Эмилем (ее возлюбленным - К. Я.)... словно кто-то мне об этом рассказал". Она совершенно забыла обо всем этом. Позднее она даже говорила о времени, когда она "внезапно вспомнила так много всякого". Процитируем ее воспоминания: "Я уверена, что Эмиль меня загипнотизировал. потому чго иногда я бывала в таком состоянии, что сама себе дивилась; я становилась на колени на кухонном полу и ела из свиного корытца. Впоследствии он, бравируя, рассказывал обо всем этом своей жене... Однажды я вынуждена была отправиться в свиной хлев. Не знаю, как я туда попала и сколько времени там провела: помню только, как я выходила из хлева на четвереньках... Эмиль также прибил две доски гвоздями друг к другу, и я вынуждена была сказать, что хочу. чтобы меня распяли, после чего вынуждена была лечь лицом вниз... Как-то раз мне почудилось, будто я еду верхом на метле... Как-то раз мне показалось, что Эмиль держит меня в объятиях и дует страшный ветер... Как-то раз я стояла в куче навоза, из которой меня потом вытащили..." Незадолго до того она была вынуждена пойти с Эмилем на прогулку и точно знала, что произошло под фонарем, но не знала, как она попала обратно домой.
Эти распространенные случаи характеризуются тремя критериями'. Больные уверены, что то, что приходит им на ум, есть нечто, шми забытое. Они чувствуют, что в то время их сознание находилось в аномальном состоянии, они говорят о наркотическом дурмане, приступах слабости, полусонном состоянии, гипнозе и т. п. Наконец, больные показывают, что они ощущали себя пассивными орудиями кого-то или чего-то и не могли с этим ничего поделать; они просто вынуждены были делать то-то и то-то. Способ описания в подобных случаях сам похож на обман воспоминания, но для отдельных случаев удалось показать, что в период, к которому относится обман воспоминания, поведение больного действительно было нарушено (Этикер [Oetiker]).
Итак, феномен обмана воспоминания состоит в следующем: у больного внезапно обнаруживается представление о некогда имевшем место переживании, которое вызывает чувство живой достоверности, свойственное памяти; в действительности, однако, больной не восстанавливает в памяти ничего. Все творится заново. Существуют, впрочем, похожие феномены, заключающиеся в искажении postfactum сцен, имевших место в действительности-, так, невинная сцена в гостинице или ресторане, искажаясь, превращается в переживание, испытанное под воздействием гипноза или отравления. Наконец, существуют обманы воспоминания. имеющие как будто нейтральное содержание: больной сообщает. что час назад у него был гость, тогда как в действительности он лежал один в постели. Иногда единственным признаком, позволяющим субъективно отличать такие явления от нормальных искажений памяти,
остается их "внезапность"; благодаря последней они производят впечатление первичных, "стихийных" феноменов.
"Внезапное" воспоминание о будто бы "забытом" переживании бывает нелегко отличить от нарастающего просветления памяти о действительном переживании, испытанном в состоянии помраченного сознания. Альтер' описывает случай высокопоставленного гражданского чиновника, шаг за шагом вспоминавшего подробности убийства, которое, по его собственному предположению, он некогда совершил на сексуальной почве. Об этом убийстве свидетельствовали некоторые косвенные данные. После смерти этого человека в его бумагах был найден подробный обвинительный акт против самого себя, но ни психопатологические симптомы, ни объективные данные не давали оснований для какого-либо окончательного вывода. Тем не менее явления, описанные Альтером, указывают, что больной действительно пережил все это на собственном опыте. В данном случае имело место постепенное просветление памяти, поддержанное рядом изолированных фактов, которые, возможно, породили соответствующие ассоциации; не было никаких признаков того, что больной ощущают себя пассивным орудием, субъектом чуждого воздействия и т. п.
Другой связанный с ложными воспоминаниями феномен выглядит как deja vu ("уже виденное"), ставшее в сознании больного реальностью. Приведем пример.
Вольная шизофренией удивляется, что в клинике ей попадаются лица, которые она уже видела несколько недель тому назад у себя дома: например, похожее на ведьму существо, прохаживающееся по ночам по палате в качестве ночной дежурной: она утверждает также, что некоторое время назад видела сестру-хозяйку в Пфорцгейме, причем там она была одета в черное. "Что я пережила только что в саду, когда доктор Г. спросил меня, почему я не работаю... Я уже говорила об этом своей хозяйке четыре недели назад. Его слова меня очень удивили и насмешили, и я спросила, что он имеет в виду". Из разговоров, которые она вела в клинике, становилось ясно, что она думала, будто так было и прежде; во всяком случае она верила, что и прежде она находилась в больнице для умалишенных.
Поскольку эти феномены воспринимаются больными как нечто реальное, их следует отличать от явлений собственно deja vu, которые никогда не мыслятся как реальность. Более того, само переживание производит совершенно иное впечатление. Эта уверенность в том, что нечто было уже увидено или пережито прежде, иногда относится только к отдельным аспектам настоящего, иногда же - к ситуации в целом; иногда она появляется лишь на несколько секунд или минут, иногда же сопровождает психическую жизнь на протяжении целых недель. Описываемый феномен нередко встречается при шизофрении.
Приведенные выше примеры галлюцинаторного воспоминания относятся к явлениям того же феноменологического ряда, что и эта последняя особая форма deja vu. Существует группа феноменов, также связанных с искажением прошлого, но не принадлежащих, строго говоря, к обманам воспоминаний и имеющих иные феноменологические характеристики.
{а) Патологическая лживость. Совершенно фантастические истории о прошлом в конечном счете убеждают в своей правдивости самого рассказчика. Такие фальсификации имеют различный характер: от невинного хвастовства до полного искажения всего прошлого.
______________________________________
Oetiker, Allg. Psychiatr. 2.. 54. Ср. случай, описанный Шнайдером: Schneider, Z. Neur., 28. 90. О возможной связи между ложными воспоминаниями и сновидениями см.: Blume. Z. Neur.. 42. 206.

Alter. Ein Fall von Seibstbeschuldigung. -Z. Neur.. 15, 470. Другие аналогичные случаи описаны в: Pick, Fschr. Psychol.. 2 (1914), 204 ff.

(б) Переистолкование прош.лого. Стоит больному вспомнить какие-то не. значительные эпизоды собственного прошлого, как они внезапно приобретают новый смысл: встреча с высокопоставленным офицером указывает на высокое происхождение самого больного и т. п.
(в) Конфабуляции. Данный термин используется для обозначения зыбкого ряда мгновенно исчезающих или кратковременных ложных воспоминаний Конфабуляции могут принимать разнообразные формы. Среди них - конфабуляции в форме заполнения лакун в серьезно ослабленной памяти (например у сенильных больных). Здесь, как и при некоторых серьезных травмах головы, мы сталкиваемся с продуктивными конфабуляциями как частью синдрома Корсакова. Больные рассказывают долгие истории о происшедших с ними событиях, о своих путешествиях и т. п., тогда как в действительности они провели все это время лежа в постели. Наконец, мы сталкиваемся с фантастическими конфабуляциями, характерными для параноидных процессов. Пример: когда больному было семь лет, он принял участие в большой войне; в Мангейме он увидел бой между многочисленными армиями: у него есть особый орден, полученный им за благородное происхождение; с большой свитой он отправился с визитом в Берлин, чтобы встретиться со своим отцом кайзером; все это происходило давно; он превратился в льва и т.д. до бесконечности. Один из пациентов называл собственный фантастический мир "романом". На содержание этих конфабуляции может оказывать воздействие и сам исследователь. В результате к жизни иногда вызываются совершенно новые истории. С другой стороны, иногда - например, после травм головы - содержание конфабуляции удерживается без всяких изменений.

(е) Осознание воплощенного физического присутствия
Разбирая обманы восприятия, обманы памяти, псевдогаллюцинации и т. п., мы специально подчеркивали физическую конкретность и наглядность переживаний. Теперь мы можем добавить к этим феноменам еще один; не будучи наглядным, он, однако, навязывает себя не менее энергично. Речь идет о феномене ложного осознания физического присутствия'.
Больной чувствовал, что кто-то постоянно следует за ним или, скорее, чуть сзади и в стороне от него. Когда больной вставал, этот "некто" также вставал; когда он шел, "некто" шел вместе с ним; когда он оборачивался, "некто" держался за его спиной так, чтобы его невозможно было увидеть. Он всегда был на том же расстоянии, хотя иногда слегка приближался или слегка удалялся. Больной никогда его не видел, не слышал, не прикасался к нему и не ощущал его прикосновения; тем не менее он с исключительной ясностью испытывал чувство чьего-то физического присутствия. Несмотря на всю остроту переживания, а также на то, что он сам время от времени позволял себя обманывать, больной в конечном счете заключил, что за его спиной никого нет.
Сравнивая феномены этого рода со сходными нормальными явлениями (сидя в концертном зале, мы знаем, что за нашей спиной сидит некто, потому что мы только что видели именно его; идя по темной комнате, мы внезапно останавливаемся, думая, что перед нами стена, и т. д.), нужно отметить следующее: хотя в подобных случаях мы как будто сознаем присутствие чего-то или кого-то, не основываясь на каких бы то ни было явных, наглядных сенсорных признаках, в действитель-
___________________________
1 См. мою статью об осознании воплощенного физического присутствия в: Z. Pathopsy-chol.,2 (1913).

ности мы исходим либо из более давних ощущений, либо из тончайших мгновенных ощущений, которые выявляются при более тщательном исследовании ситуации (таково, например, ощущение изменения характера звучания или изменения плотности атмосферы в случае со стеной и т п.). Что касается патологического осознания физического присутствия. то здесь переживание появляется как абсолютно первичный феномен. обладающий признаками настоятельности, несомненности и конкретной воплощенности. Феномены данного рода мы обозначаем как "осознание воплощенного физического присутствия" - в противоположность другим, также лишенным наглядности случаям, когда способность души осознавать действительность направляется на что-то абстрактное или фантастическое (мысли, иллюзорные представления и т. д.).
Осознание физического присутствия связывается с собственно галлюцинациями через переходные формы:
"Существует нечто такое, что постоянно при мне. Я чувствую и вижу, что на расстоянии трех-четырех метров я окружен стеной; она сделана из какого-то волнистого, враждебного мне вещества, из которого при определенных условиях могут появляться демоны" (Schwab).
Существуют также переходные формы, ведущие к первичным иллюзорным переживаниям: больные чувствуют, что за ними "наблюдают" или "следят", хотя рядом с ними никого нет. Один из пациентов говорил: "Я больше не чувствую себя свободным, особенно от этой стены".
§2. Переживание пространства и времени
Психологическое и логическое введение. Пространство и время всегда присутствуют в области чувственного восприятия. Сами по себе они не являются первичными объектами, но облекают собой всю объективную действительность. Кант называет их "формами созерцания" (Anschauungsformen). Они всеобщи. Не существует чувственных восприятий, воспринимаемых объектов или образов, которые были бы свободны от них. Все приходит к нам в пространстве и времени и переживается нами только через эти две категории. Наши чувства не способны преодолеть пространственно-временное переживание бытия; мы ни при каких обстоятельствах не можем от него ускользнуть и всегда ограничены им. Пространство и время не воспринимаются сами по себе - и с этой точки зрения они отличаются от других объектов; но мы воспринимаем их вместе с объектами, и даже в случае восприятий, свободных от каких бы то ни было объектов, мы все равно пребываем во времени. Пространство и время не существуют как вещи "для себя"; даже будучи пусты, они даются нам в связи с объектами. которые их наполняют и ограничивают.
Пространство и время, исконные и не из чего не выводимые, всегда присутствуют как в аномальной, так и в нормальной психической жизни. Они никогда ч" могут исчезнуть. Модифицироваться могут только способы, посредством которых эти категории являются восприятию, способы переживания этих категорий, оценки их меры и длительности.
Пространство и время реальны для нас только благодаря своему содержанию. Правда, мы мыслим их пустыми, но мы не имеем возможности наглядно вообразить себе эту пустоту. Будучи пусты, они тем не менее обладают фундаментальными количественными xapaкmepucmuкaми: размерами, гомогенностью. непрерывностью, бесконечностью. Но части, построенные таким образом, являются не частными случаями родовых понятий пространства или времени как таковых, а частями воспринимаемого целого. Наполненные содержанием, они немедленно обретают качественное измерение. Будучи неотделимы друг от друга, пространство и время радикально отличаются друг от друга: пространство - это гомогенное многообразие, тогда как время - внепространственная событийность. Пытаясь выразить эти исконные понятия посредством сколько-нибудь точной фразеологии, мы могли бы сказать, что оба они представляют разъединенное бытие сущего: пространство - это бытие "друг рядом с другом", тогда как время - бытие "друг после друга".
Иногда мы можем выйти из пространственности и испытать своего рода внутреннее "безобъектное" переживание, но время всегда остается с нами. Можем ли мы вырваться из времени? Мистики отвечают на этот вопрос утвердительно. Вырвавшись из времени, мы переживаем вечность как "остановившееся" время, вечное "сейчас", nunc stans. Прошлое и будущее превращаются в озаренное настоящее.
Если пространство и время становятся для нас реальными только благодаря объектам, которые сообщают им содержание, возникает вопрос: что мы можем рассматривать в качестве сущности пространства и времени? Их всеобщность некогда казалась достаточным основанием для того, чтобы считать их основанием бытия. Но было бы ошибкой считать пространство и время некими абсолютами бытия как такового, а их переживание - абсолютно фундаментальным переживанием человека вообще. Хотя все сушее для нас - независимо от того, реально оно или символично, - имеет как пространственное, так и временное измерения, мы не должны приписывать пространству и времени то, что хотя и сообщает им содержание и значимость, но не имманентно им как таковым. Все мы осуществляем свою судьбу в пространстве и времени так, что обе эти категории обретают для нас свою сущность в рамках всеобъемлющего настоящего; и все же как пространство, так и время представляют собой лишь внешний покров событий, все значение которого проистекает из нашей осознанной позиции по отношению к этим категориям. Именно благодаря значению, а не специфическому переживанию категории пространства и времени превращаются в психический язык, в психическую форму, которая не может быть предметом обсуждения. когда разговор идет о пространстве и времени как таковых. В настоящей главе мы имеем дело только с действительным переживанием пространства и времени. Совершенно иное дело - когда это переживание, подвергаясь тем или иным изменениям, модифицирует все содержание психической жизни и само модифицируется этим содержанием, тем самым изменяя способ осознания пространства и времени.
Как пространство, так и время существуют для нас в виде ряда фундаментальныx конфигурации (Grundgestalten), общие основы которых не всегда удается непосредственно уловить. В связи с пространством мы должны различать, во-первых, пространство, которое я воспринимаю как качественную структуру, рассматривая ее с точки зрения моей субъективной ориентации - то есть с точки зрения центра моего тела - в категориях левого и правого, верхнего и нижнего. дальнего и ближнего. Это то пространство, с которым я соприкасаюсь, пока живу и двигаюсь, которое дано моему зрению: это то место, в котором я пребываю. Во-вторых, следует различать "объективное" трехмерное пространство, по которому я двигаюсь, которое всегда со мной в качестве пространства моей непосредственной ориентации. Наконец, в-третьих. следует различать пространство в теоретическом смысле, включая неевклидово пространство математики-то есть пространство как чисто теоретическое построение. Совершенно иное дело - какое значение я ощущаю в пространственных конфигурациях, в переживании пространства как такового, в пространственных изменениях. Что касается времени, то мы должны различать переживаемое время, объективное время, измеряемое с помощью часового механизма, хронологическое время, время истории и время как историчность человеческой экзистенции.
С точки зрения психопатологической феноменологии нет смысла принимать все эти философские проблемы в качестве исходного пункта - какими бы значимыми они ни были для самой философии. Важнее осуществить систематическую разработку самих аномальных феноменов, по необходимости обращая внимание на то, могут ли теоретические соображения о пространстве и времени способствовать их лучшему уяснению.

(а) Пространство'
Созерцание пространства (Raumanschauung) может быть оценено количественно, через показатели осуществления способностей; впрочем, даже при наличии нормального переживания пространства такие показатели могут быть весьма несущественны. С другой стороны, пространство как таковое может переживаться совершенно по-иному. Когда это переживание бессознательно, мы можем наблюдать только его внешние проявления, то есть выпадение соответствующих способностей. Когда оно осознанно, больной сам может сопоставить свое нынешнее, измененное переживание пространства с воспоминанием о собственном нормальном переживании или с тем, что все еще остается для него нормальным ощущением пространства.
1. Объекты могут казаться меньше (микропсия) или больше (макро-пеня) своего истинного размера или скошенными, разросшимися только с одной стороны (дисмегалопсия). Мы знаем также о двойном и многократном (вплоть до семикратного) видении. Все это бывает при делирии, эпилепсии и острых шизофренических психозах, но может обнаруживаться также при психастении.
Неврозы, обусловленные переутомлением. Буквы и ноты, даже стены и двери нередко кажутся перетрудившемуся студенту маленькими и отдаленными. Комната превращается в длинный коридор. Бывает, что собственные движения кажутся ему огромными по масштабам и безумно быстрыми. Он полагает, что совершает семимильные шаги.
Цитируемый Бинсвангером Любарш (Lubarsch) сообщает о переживании усталости подростком в возрасте между 11 и 13 годами: "Моя кровать сделалась длиннее и шире, и то же произошло с комнатой, которая вытянулась до бесконечности. Тиканье часов и удары моего сердца звучали как огромные молоты. Пролетающая муха была величиной с воробья".
Больной, у которого подозревают шизофрению, сообщает: "Бывали времена. когда все, что я видел вокруг себя, приобретало гигантские масштабы. Люди казались великанами; все, что было вблизи или вдали меня, казалось увиденным сквозь большой телескоп. Когда я, к примеру, выглядываю наружу, я вижу все словно через полевой бинокль: так много во всем перспективы, глубины и ясности" (Rumke).
2. Переживание бесконечного пространства возникает как искажение пространственного переживания в целом.
Больной шизофренией сообщает: "Я все еще видел комнату. Пространство казалось вытянутым и уходящим в бесконечность, совершенно пустым. Я чувст-
____________________________
1 L. Binswanger. Das Raumproblem in der Psvchopathologie. - Z. Neur.. 145 ( 19331, 598. ^ Veraeuth. Uber Mikropsie und MakroDsie. - Dtsch. J. Nervenheilk., 24 (1903).

вовал себя потерянным, заброшенным в бесконечном пространстве, которое, несмотря на всю мою незначительность, каким-то образом мне угрожало. Оно казалось дополнением к моей собственной пустоте... Старое физическое пространство казалось каким-то фантомом этого другого пространства" (Fr. Fischer).
Серко описал чувство бесконечного пространства, возникающее под воздействием мескалина. Глубинное измерение пространства казалось многократно увеличенным. Стена отодвигалась, и пространство проникайте повсюду.
3. Подобно содержанию восприятий, оценка пространства также приобретает эмоционально-чувственный характер. Л. Бинсвангер называет это эмоциональнo окрашенными пространством (gestimmte Raum). Пространство может быть как бы одушевлено - подобно тому как может существовать угрожающая или благоприятствующая действительность. Даже в приведенных выше примерах трудно отличить изменения восприятия в собственном смысле от сдвигов, затрагивающих эмоциональные компоненты восприятия,-при том, что с концептуальной точки зрения такое различение очень существенно.
Страдающий шизофренией пациент Карла Шнайдера говорил: "Я вижу все словно сквозь телескоп, уменьшенным и на очень большом расстоянии, но уменьшенным не столько в действительности, сколько в духовном смысле... не связанным ни со мной, ни с чем-то иным. Цвета - тусклые, так же как и значения. Все где-то далеко, но это преимущественно духовная отдаленность".
В этом описании сдвиги восприятия по своей сути уже являются безусловно эмоционально-чувственными изменениями. В следующих примерах шизофренического переживания факт переживания реальности кажется выступающим на передний план, хотя восприятие, возможно, изменено и само по себе.
Больной шизофренией сообщает: "Внезапно пейзаж был словно отодвинут от меня какой-то чуждой силой. Мне показалось, что внутренним взором я вижу под бледно-голубым вечерним небом второе, черное небо, внушающее ужас своим величием. Все стало беспредельным, всеохватывающим... Я знал, что осенний пейзаж пропитало другое пространство - тончайшее, невидимое (хотя и черное), пустое и призрачное. Иногда одно из пространств приходило в движение; иногда оба пространства смешивались... Неверно было бы говорить только о пространстве, ибо что-то происходило во мне самом: это были нескончаемые вопросы, обращенные ко мне" (Fr. Fischer).
Другой больной шизофренией сообщает, что, глядя на предметы, он то и дело замечает какие-то пустоты: "Воздух все еще там, между вещами, но самих вещей нет".
Еше один больной говорит, что он видит только пространство между вещами: сами вещи в некоторой степени тоже присутствуют, но их не очень-то видно: бросается в глаза совершенно пустое пространство (Fr. Fischer).

(б) Время
Предварительные замечания. Следует различать следующие понятия: 1. Знание времени. Оно относится к объективному времени и способности оценивать - верно или неверно - интервалы времени. Оно Относится также к истинным, ложным или иллюзорным представлениям о природе времени. Например, один больной говорит, что его голова - часы. что он создает время; другой больной говорит: "Новое время будет создано вследствие вращения черно-белой ручки машины" (Fr. Fischer).

2. Переживание времени. Субъективное переживание времени - это не оценка отдельного, определенного промежутка времени, а полное осознание времени, по отношению к которому способность оценивать временной промежуток является лишь одной из множества характеристик.
3. Отношение ко времени. Каждый человек должен каким-то образом выражать свое отношение к фундаментальному временному фактору. Мы умеем или не умеем ждать и принимать решения; нам приходится выражать свое отношение ко времени в контексте общего осознания прошлой жизни и бытия в целом.
Знание времени входит в сферу психологии осуществления способностей (Leistungspsychologie), отношение ко времени - в сферу понимающей психологии (verstehende Psychologie); здесь мы рассмотрим только переживание времени. Мы только описываем феномены, не пытаясь их объяснить или понять.
К трем упомянутым направлениям исследования следует добавить биологическую проблему, обусловленную временной природой жизни, в том числе психической жизни. Каждая жизнь - будь то жизнь поденки или человека - имеет собственное, присущее только ей время; каждая жизнь протекает в определенном промежутке времени, в соответствии с определенной конфигурацией и периодичностью. Это жизненное время есть объективное, биологическое и качественно дифференцированное время. Время всегда играет роль в физиологических событиях (в качестве примера можно привести выброс гормонов, с которого начинается половое созревание). Время играет роль также во всех формах регуляции - не только в чисто химических формах, интенсивность которых варьирует в зависимости от температуры и других факторов, но и в таких формах, которые выказывают ритмическую организацию благодаря совместному действию стимулов, гармонически упорядоченных в своих временных взаимосвязях. Наконец, время неотделимо от того необычайного "внутреннего чувства времени", благодаря которому удается точно определять любой промежуток (например, во сне, если человек решил проснуться в определенный час, или после гипнотического внушения)'.
Реальное существование этого жизненного времени порождает определенные вопросы. Действительно ли протекающие во времени события, имеющие свои биологические характеристики для каждого отдельного вида, выказывают также и внутривидовые различия в том, что касается их силы, интенсивности, возрастания или уменьшения скорости? Могут ли расстройства затрагивать протекающие во времени события в их целостности, а не только составляющие их факторы? Является ли наше переживание времени переживанием событий как таковых? Подвергается ли оно искажению при нарушении нормального хода этих событий? Какой тип восприятия подразумевается нашим переживанием времени? Являются ли предметом нашего восприятия объективные, повседневные события и веши или жизненно важные события нашей телесной жизни? Воспринимаем ли мы нечто конкретное или нечто такое, что в основе своей идентично нам самим, или и то и другое вместе? Мы можем задавать себе все эти вопросы, но мы все еще не находим на них ответов. Кэррелл (Carrell) лишь слегка касается разгадки, когда пишет: "Время свидетельствует о себе в тканях нашего тела. Возможно, этим объясняется не поддающееся определению, глу-ооко укорененное в нашем существе ощущение потока тихих вод, на поверхности которого наше сознание колышется подобно прожекторам на поверхности широкой темной реки. Мы понимаем, что изменяемся, что состояние нашего
______________________________
CM.: Ehrenwald. Z. Neur., 134, 512. где сообщается о двух случаях синдрома Корсакова. когда чувство времени было серьезно нарушено, но автору удалось путем гипнотического внушения заставить пациентов просыпаться в определенное время, соблюдая при этом достаточно высокую меру точности: осознанное ощущение времени было утрачено но первоначальное, бессознательное ощущение, судя по всему, сохранилось.


,.Я" сейчас уже не то, что прежде, и в то же время мы осознаем собственную идентичность". Мы не в состоянии объяснить наше переживание времени или вывести его из чего-то иного; мы можем лишь описать его. Мы не можем уклониться от вопроса о причинах аномального переживания времени, но у нас все еще нет доказательных ответов.
При обсуждении феноменов, связанных с переживанием времени, для нас существенны следующие моменты. Знание времени (и фактическая ориентация во времени) основывается на переживании времени, но не идентично переживанию времени как таковому. Переживание времени в качестве основы предполагает осознание константности бытия; без этого невозможно осознание преходящего времени. Осознание преходящего времени - это переживание фундаментальной непрерывности (по Бергсону - "дления" [duree], по Минковскому [Minkowski] - "проживаемого времени" [temps vecu]). Переживание времени - это еще и переживание целенаправленности, продвижения вперед, при котором осознание настоящего предстает как реальность между прошлым (памятью) и будущим (планом, заранее намеченной схемой дальнейших действий). Наконец, для нас реально переживание во времени того, что пребывает вне времени, то есть переживание бытия как вечного настоящего, трансцендентного всему становящемуся'.
(1) Осознание течения времени в данный момент. В норме переживание течения времени в каждый момент естественным образом варьирует. Интересные и разнообразные занятия внушают нам представление о том, что время течет очень быстро, тогда как отсутствие событий и ожидание заставляют нас почувствовать, насколько медленно оно тянется, и чаще всего (хотя и не всегда) порождают ощущение скуки. Душевнобольные годами ничего не делают, не испытывая при этом никаких признаков скуки. Усталые, изнуренные люди могут испытывать внутреннюю опустошенность без всякой скуки. Все эти отклонения совершенно понятны, но существуют и такие аномальные переживания хода времени, которые недоступным пониманию образом проистекают из элементарных витальных событий; такое встречается при припадках, психозах и отравлениях.
(аа) Ускорение или замедление хода времени. Клин сообщает о подростке, страдающем приступами, во время которых он каждый раз в страхе бежит к матери со словами:
"Это начинается опять, мама, что это? Опять все задвигалось так быстро. Я говорю быстрее? Или ты говоришь быстрее?" Ему также кажется, что люди на улице начинают идти быстрее.
Во время мескалинового отравления Серко испытал ощущение, будто непосредственное будущее хаотически рвется вперед:
"Поначалу испытываешь особенное чувство, будто ты потерял контроль над временем, будто оно ускользает у тебя между пальцев, будто ты больше не можешь удержаться в настоящем, чтобы прожить его: ты пытаешься зацепиться за него, но оно уплывает от тебя и устремляется вдаль..."
______________________________
В связи с аномальным переживании времени см.: Е. Straus, iMschr. Psychiatr., 68, 240; v. Gebsattel, Nervenartzt. 1, 275. CM. Также: Roggenbau. Die Storungen des Werdens und Zeiterlebens (Stuttgart, 1939); Fr. Fischer, Z. Neur. 12), 544: 132. 241: G. Kloos, Nervenartzt. l 1(1938). 225 (о расстройствах переживания времени при эндогенной депрессии). KLIien, Z. Psychopath., 3(1917), 307.

(бб) Утраченное осознание времени. Пока в человеке сохраняется хотя бы минимум сознания, ощущение времени не может быть утрачено полностью, но оно может быть сведено к минимуму. Например, больные. находящиеся в состоянии крайней усталости и изнурения, могут говорить, что они уже совершенно не чувствуют времени. Утрата активности сопровождается потерей осознания хода времени.
Во время мескалинового отравления хаотическая гонка моментов времени идет с огромной скоростью, и когда отравление достигает своего пика, время исчезает вообще. Серко: "Особенно когда наступает наплыв галлюцинаций, вы испытываете ощущение, будто плывете в безбрежном потоке времени, неизвестно к\'да и неизвестно как... Вы должны делать над собой немалые усилия, дабы вырваться из этого состояния и попытаться активно оценить, что же происходит со временем, ради того, чтобы хотя бы на мгновение избежать хаотического потока времени; но это удается сделать только на мгновение, ибо стоит вам расслабиться, как безграничное время возвращается вновь". Как поясняет Берингер, это жизнь, сосредоточенная "только в данном мгновении, без прошлого и будущего".
(вв) Утрата реальности переживания времени. Осознание времени находится в исконной связи с чувством непосредственного присутствия или отсутствия, с чувством реальности, С исчезновением чувства времени исчезает настоящее, а вместе с ним и действительность. Действительность ощущается нами только как нечто непосредственное и быстро преходящее; вместе с тем мы чувствуем присутствие вневременного Ничто. Некоторые больные, страдающие психастенией или депрессией, описывают свои переживания следующим образом: "Кажется, что одно и то же мгновение установилось навечно; это похоже на вневременную пустоту". Они уже не живут в своем времени - при том, что в каком-то смысле сами про это знают.
Женщине, страдающей депрессией, кажется, что время не хочет идти вперед. Это переживание по своему характеру менее элементарно, нежели описанные выше случаи, но в самом ощущении неразрывно связанных между собой времени и "Я" есть нечто элементарное: "Стрелки часов движутся вяло, часы тикают впустую... Это потерянные часы тех лет, когда я не могла работать". Время течет вспять. Больная видит, что стрелки движутся вперед, но для нее действительное время не идет вместе с ними, а стоит на месте: "Мир - это единое целое и не может двитаться ни вперед, ни назад: это внушает мне серьезную тревогу. Время для меня потеряно, а стрелки часов так легки". После выздоровления. мысленно оглядываясь в прошлое, она говорит: "Мне кажется, что январь и февраль минули как какой-то кусок пустоты, совершенного Ничто: мне не верится, что они вообще были. Когда я все работала и работала и ничего из этого не выходило, у меня возникло чувство, будто все у нас пошло вспять и мне не дано ничего довести до конца" (Kloos).

(гг) Переживание остановившегося времени. Больная шизофренией сообщает:
"Я внезапно ощутила нечто странное: мои руки и ноги словно разбухли. Го-тову пронзила страшная боль, и время остановилось. Тогда же на меня с невероятной силой навалилось ощущение жизненной важности этого момента. Потом время вновь потек-то как обычно, но остановившееся время продолжало стоять как ворота" (Fr. Fischer).
(2) Осознание только что завершившегося промежутка времени. Понятно, что день, прошедший в тяжелом труде и изобиловавший разнообразными событиями, ретроспективно осознается нами как долгий, тогда как пустой, медленно тянувшийся день - как короткий. Чем живее наша память о прошедших событиях, тем короче кажется отделяющий нас от них промежуток времени; с другой стороны, промежуток времени кажется тем более долгим, чем насыщеннее он разнообразными переживаниями. Но есть и иной способ вызывать в воспоминании пережитое время - способ, имеющий совсем иную природу и содержащий в своей основе нечто новое и вместе с тем исконное.
После острого и богатого переживаниями психоза больной паранойей сообщает: "В моей памяти это время - по обычному счету не превышающее трех-четырех месяцев - запечатлелось как огромный промежуток, словно каждая ночь длилась столетия".
Во время отравления мескалином Серко преувеличенно оценивал временные объемы: "время казалось растянувшимся до бесконечности"; "переживания последнего времени казались относящимися к далекому прошлому".
Известны сообщения о потрясающем богатстве переживаний, сконцентрированном в считанных секундах, - например, в момент аварии или во сне. Цитируемый Винтерштайном (Winterstein) французский исследователь сновидений сообщает: "Ему снился террор эпохи Революции, ему снились убийства, трибуналы, обвинительные приговоры, дорога к гильотине, сама гильотина; почувствовав, как его голова отделяется от тела, он проснулся. С изголовья кровати упало навершье и ударило его по затылку... Конец сна стал его истоком".
Аутентичность подобных сообщений несомненна. Но то, что в нашей памяти присутствует в виде связной последовательности событий, вовсе не было пережито нами в течение какой-нибудь секунды именно как связная последовательность событий. Здесь речь должна идти скорее о согласованном акте интенсивного мгновенного представления, при котором в единое целое собирается все то, что наша память затем интерпретирует как растянутый во времени ряд.
Больные психастенией и шизофренией сообщают об экстатических переживаниях, длящихся на самом деле считанные минуты, но оставляющих впечатление "вечных".
В эпилептической ауре секунда переживается как бесконечность или вечность (Достоевский).
(3) Осознание настоящего в соотношении с прошлым и будущим. Описан целый ряд примечательных и весьма многообразных феноменов:
(аа) Deja m: jamais vu ("уже виденное": "никогда не виденное"). Больных внезапно охватывает ощущение, будто все, что они видят в данный момент, они уже видели в точности таким же, как теперь. Данный момент во всех подробностях был пережит когда-то в прошлом. Предметы, люди, положения и движения, слова, даже интонации голоса - все это удивительно знакомо, все было в прошлом таким же. Соответственно, jamais vu состоит в ощущении, будто все предстает взгляду впервые, все на удивление незнакомо, ново и непонятно.
{об) Прерывность времени. Больной шизофренией рассказывает, что он упал с неба между двумя соседними моментами времени, что время кажется ему пустым, что ощущение течения времени утрачено (Мин-ковски [Minkowski]); пациент Боумана (Boumann: цит. по Корсакову) внезапно, во время переезда из одного заведения в другое, почувствовал себя перенесенным на новое место без какой бы то ни было затраты времени, словно между двумя крайними моментами перемещения не было ни малейшего промежутка.
(ее) Месяцы и годы летят с огромной скоростью. "Мир пустился вскачь, и стоит наступить осени, как весна уже тут как тут. В прежние времена не бывало таких скоростей" (больная шизофренией, цит. по Фишеру [Fr. Fischer)).
(гг) "Сжатие" прошлого. Пациенту Боумана казалось, что прошедшие двадцать девять лет длились на самом деле четыре года; соответственно, меньшие промежутки времени внутри этого периода также сократились. (4) Осознание будущего. Будущее исчезает.
Больная, страдающая депрессией, испытывающая мучительное чувство "страшной опустошенности" и "чувство бесчувствия", сообщает: "Я не могу видеть будущее, словно его и нет вовсе. Мне кажется, что все вот-вот остановится и завтра уже ничего не будет". Больные знают, что завтра наступит еще один день, но это сознание изменилось по сравнению с тем, что было прежде. Даже наступление последующих пяти минут уже не кажется чем-то само собой разумеющимся. Больные, о которых идет речь, не принимают решений, не беспокоятся о будущем, не питают надежд на будущее. Кроме того, они утратили чувство прошедших промежутков времени. "Я знаю точное число лет, но не могу по-настоящему оценить их длительность" (Kloos).
Речь идет вовсе не об элементарном переживании времени. Изменения в эмоциональной атмосфере, сопровождающей восприятие и осознание больным предметов окружающего мира, заметны также и в том, как этот больной переживает время. Утрачивается ощущение непосредственного содержания. Предметы присутствуют, как обычно, но больной может лишь узнавать, но не чувствовать их; в итоге будущее исчезает, подобно всему остальному. Представление о времени, верное знание времени сохранилось, но действительного переживания времени больше нет.
(5) Шизофреническое переживание остановившегося времени, времени, "втекающего" в другое время, и обрушившегося времени. Больные шизофренией сообщают, что иногда во время коротких приступов у них случаются примечательные, элементарные, но одновременно в каком-то смысле многозначительные переживания, остро воздействующие на чувства и странные до сверхъестественности. Насколько можно судить по сообщениям, эти переживания представляют собой своего рода трансформации переживания времени.
Больной шизофренией описывает один из своих приступов: "Вчера я посмотрел на часы... Мне показалось, что меня отбросили назад, что на меня словно надвинулось что-то из прошлого... Мне показалось, что в 11.30 снова стало 1 1 часов, но вспять пошло не только время, но и то, что случилось со мной в течение этого времени. Внезапно оказалось, что уже не просто 11 часов, но еще и значительно более давнее время... Дойдя до середины этого промежутка времени. я вернулся из прошлого обратно к себе. Это было ужасно. Я подумают, что, возможно, часы переведены назад: служители сыграли глупую шутку... Затем я испытал страшное предчувствие, что меня могут затащить в прош-we... Игра со временем была такой жуткой... Казалось, что забрезжило какое-то чуждое время. Все смешалось со всем, и я, содрогаясь, сказал себе: "Я должен все это остановить..." Затем наступил второй завтрак, и все стало как обычно" (Fr. Fischer).
Больная шизофренией говорит: "Настоящего больше нет. есть только ссылки на прошлое. Будущее уменьшается в размерах, сморщивается; прочное так назойливо, оно окутывает меня. оно тянет .пеня назад. Я подобна машине, которая стоит на месте и работает. Она работает на полную мощность, но все равно стоит на месте... Я живу значительно быстрее, чем прежде. Все дело в контакте со старыми вещами. Я чувствую, что он меня поддерживает. Я позволяю себя увлечь чтобы хоть кто-то достиг конца и для него наступил мир... Если бы я продолжала сохранять эту скорость, меня бы тут же смело... Время охотится за мной и алчно пожирает само себя. а я нахожусь в середине всего этого" (Fr. Fischer).
Другая больная шизофренией описывает мучительную смесь опустошенности, несуществования, остановившегося времени и возвращения прошлого: "Жизнь теперь - это движущийся конвейер, на котором ничего нет. Он движется, но не меняется... Я не думала, что смерть выглядит именно так... Я теперь живу в вечности... Снаружи все идет своим чередом, листья шевелятся, другие люди ходят по палате, но для меня время остановилось... Иногда, когда они бегают взад и вперед по саду и ветер сдувает листья, я тоже хочу побежать, чтобы время вновь двинулось вперед, но останавливаюсь как вкопанная... Время стоит... Человек трепещет между прошлым и будущим... Это мучительное, тоскливое, бесконечное время... Было бы чудесно начать все сначала и взлететь вместе с настоящгм временем, но у меня не получается... Меня оттащшо назад, но куда? Туда, откуда это приходит, где это было прежде... Это уходит в прошлое... Это так неуловимо. Время ускользает в прошлое... Стены, которые раньше стояли прочно, теперь упали... Знаю ли я, где нахожусь? О да, но самое ускользающее - это то, что время не существует, и как его можно уловить? Время обвалилось" (Fr. Fischer).
Больной шизофренией описывает случившийся с ним приступ: "Вечером, гуляя по оживленной улице, я вдруг испытал тошноту... Затем перед моими глазами вынырнул небольшой лоскуток, не крупнее ладони. Он светился изнутри, было видно переплетение темных нитей... Фактура ткани стала видна яснее... Мне показалось, что меня туда затянуло. Это было действительно взашюдейст-вие движений, заменившее мою собственную личность. Времени cma.~io недоставать, время остановилось - нет, скорее время появилось вновь, так же, как раньше исчезло. Это новое время было бесконечно многообразно и запутанно, и вряд ли его можно сравнивать с тем, что мы обычно называем временем. Внезапно меня осенила мысль, что время лежит не передо мной и не за мной, но со всех сторон. Я могу видеть его. разглядывая игру цветов... Но скоро я забыл об этом расстройстве".
Тот же больной сообщает: "Мысль остановилась, все остановилось, словно времени не ста-ю. Я показался себе вневременным творением, чистым и прозрачным, словно я мог проникать взглядом внутрь себя, до самого дна... В то же время я слышал тихую музыку, доносившуюся откуда-то издали, и видел скульптуры, освещенные мягким светом. Все это находилось в непрекращающемся движении, очень непохожем на мое собственное состояние. Эти отдаленные движения были словно "фольгой", фоном для моего состояния".
Еще одно переживание того же больного: "Я оказался отрезан от собственного прочного, словно оно никогда не было таким полным теней, словно жизнь только начиналась. Затем прошлое повернулось кругом, все перемешались недоступным пониманию образом. Все сморщилось, свалялось, сжалось, подобно обвалившейся деревянной хижине или картине, которая вдруг утратила перспективу и превратилась в плоское, двумерное изображение, на котором все ссыпалось в одну кучу" (Fr. Fischer).

(в) Движение
Восприятие движения предполагает одновременное восприятие пространства и времени. Расстройства восприятия движения - это в основном функциональные расстройства, обусловленные неврологическими повреждениями. В нашем описании аномального переживания времени уже содержалось описание аномального переживания движения: речь идет, в частности, о прерывности, когда движение не воспринимается, а предмет или лицо находится вначале в одном месте, а затем оказывается в другом без прохождения времени. Известны также случаи ускорения или замедления видимого движения и т. д. Неподвижные предметы могут восприниматься как движущиеся.
Под воздействием скополамина: "Я внезапно увидел, как ручка с пером, словно окруженная каким-то облачком тумана, поползла ко мне, совершая изящные волнистые движения, подобно гусенице. Мне показалось, что она приблизилась. Одновременно я осознал, что расстояние между ее ближним ко мне концом и границей сукна, покрывавшего письменный стол, ничуть не уменьшилось" (Mannheim, цит. по: С. Schneider, Z. Neur., 131).

§3. Осознание собственного тела
Психологическое введение. Я осознаю собственное тело как собственное бытие: я также вижу и осязаю его. Тело - это единственная часть мира, которую можно чувствовать изнутри; в то же время его поверхность доступна внешнему восприятию. Тело для меня - объект; сам я также являюсь этим телом. Конечно. существует различие между моим ощущением себя как тела и моим восприятием себя как объекта, но оба ощущения неразрывно взаимосвязаны. Восприятие тела как объекта, который строит себя для меня, и ощущение состояния собственной "телесности" одинаковы и неразделимы, но их возможно различать: чувственные ощущения переходят в осознание физического состояния. Осознание существования нашего тела - в норме представляющее собой незаметный, нейтральный фон для сознания и не оказывающее никакого влияния на его деятельность - в целом подвержено разнообразным необычным изменениям: половое возбуждение, страх или боль настолько глубоко затрагивают телесную природу человека, что способны полностью поглотить личность и либо побудить ее к активным усилиям, либо уничтожить ее.
Наше тело становится для нас объектом, поскольку мы осознаем, что оно следует каждому нашему движению не как ясно очерченный посторонний предмет. но как наше интуитивное представление о собственной трехмерности. Этот феномен был прояснен Хедом (Head) и Шильдером (Schilder)'. Согласно Хеду, пространственные впечатления -кинестезические, тактильные, зрительные - конструируют организованные модели нас самих: для обозначения этих моделен предложен термин схема тела. То, как мы реагируем на физические ощущения. как мы осуществляем движения, поддерживается благодаря связи, существующей между нашими ощущениями и движениями и предшествующими им впечатлениями, неосознанно присутствующими в схеме нашего тела.
Осознание нашего физического состояния (нашей "телесности") и пространственная "схема тела" вместе составляют целое, которое Вернике обозначил термином соматопсихика. Осознание телесности должно анализироваться с точки зрения физиологии, исходя из специфических чувственных восприятий,

________________________________
Paul Schilder. Das Korperschema. Ein Beitrag zur Lehre vom Bew^tsem des eigenen Korpers (Berlin. 1923).

которые составляют его основу. В осознании телесности определенную роль играют все чувства; при этом роль зрения и слуха наименее существенна - за исключением случаев, когда внешнее содержание сопровождается интенсивными стимулами, порождающими физические ощущения. Вкус и обоняние играют более значительную роль. Еще важнее роль физических ощущений, которые распределяются по следующим трем группам: поверхностные ощущения (ощущение температуры, влажности, тактильные ощущения и т. д.), ощущения, относящиеся к движению и положению тела в пространстве (кинестезические, вестибулярные), ощущения, указывающие на состояние внутренних органов. Физиологическая основа всех этих ощущений кроется в нервных скончаниях, хорошо изученных с гистологической точки зрения. Возможно, приведенный перечень отнюдь не исчерпывает всего многообразия наших ощущений.
Осознание телесности подлежит феноменологическому объяснению через связь с нашим переживанием тела как целого. Тесная связь между телом и сознанием "Я" лучше всего проявляется в опыте мышечной деятельности и движения, несколько хуже - в ощущениях, источником которых служат сердце и система кровообращения, еще хуже - в вегетативных изменениях. Специфическое чувство физического существования проистекает из следующих моментов: движение и осанка, форма, легкость и изящество или, наоборот, тяжеловесность и неуклюжесть наших движений, впечатление, которое, как нам кажется, наше физическое присутствие производит на окружающих, наша общая слабость или сила, изменения в состоянии наших чувств. Все перечисленное - это моменты нашей вита.льной личности. Пределы, в которых мы ощущаем свою единственность, равно как и устанавливаем расстояние между собой и своим телом, изменчивы. Расстояние достигает максимума при медицинском самонаблюдении, когда мы видим в собственных страданиях только симптомы и рассматриваем собственное тело как некий чуждый объект, состоящий из одних только анатомических фактов, или как внешнюю оболочку, совершенно отличную от нас самих - то есть ни в коей мере не идентичную нам, хотя и находящуюся с нами в неразрывном единстве.
Наше осознание собственного тела не обязательно ограничивается его действительными пределлии. Мы чувствуем себя на кончике палки, с помощью которой продвигаемся в темноте. Наше собственное пространство, то есть пространство нашего анатомического тела, может быть расширено благодаря ощущению чего-то находящегося с нами в единстве. Так, мой автомобиль -если я хороший водитель - становится частью моей телесной схемы или образа и подобен расширенному телу, в которое я вкладываю всю полноту своих ощущений. Внешнее пространство начинается там, где я со своими ощущениями сталкиваюсь с исходящими из него объектами.
Мое осознание телесности способно отделять себя от объективного, организованного пространства, то есть от пространственных реалий, в двух направлениях: либо негативно, через потерю чувства собственного бытия и уверенности (головокружение), либо позитивно, через обретение чувства собственного бытия и свободы (танец)'.
С феноменологической точки зрения опыт переживания собственного тела тесно связан с опытом чувств, влечений и сознания "Я".
Феноменологическое описание переживаемой телесности нужно отличать от обсуждения того, какое значение имеет тело для человека с точки зрения действенных и доступных пониманию взаимосвязей в тех случаях, когда на сознание "Я" воздействуют ипохондрические, нарциссические или символотворче-ские тенденции.
Е. Straus. Die Formen des Raumiichen. -Nervenarzt, 3 (1930).

(а) Ампутированные конечности
Достойно внимания то обстоятельство, что человек может "ошушать" ампутированные конечности: это результат привычки к схеме тем, которая остается реальностью даже после ампутации. Схема тела - это не просто свободно плавающее, лишенное определенных границ понятие о собственном теле, а способ восприятия личностью самой себя, глубоко запечатлевшийся в ней на всю жизнь и объединяющий в себе весь комплекс физических ощущений в каждый момент времени. Мы ощущаем утраченную конечность как нечто реальное, тем самым заполняя разрыв, возникший в нашей схеме тела (аналогично, нам кажется, что мы можем видеть слепым пятном сетчатки). Ощущения этого рода должны быть локализованы в коре головного мозга. Хед выявил случай исчезновения фантомной конечности вслед за повреждением определенного участка коры.
Ризе' описывает случай здорового человека с ампутированной ногой: утраченная нога ощущалась во всех движениях его тела. Когда он вставал, колено распрямлялось; оно снова сгибалось, когда он садился; он мог с наслаждением вытянуть эту ногу - так же, как и любую другую из своих конечностей. Когда его спрашивали, на самом ли деле он верит во все это, он отвечал, что знает о том, что ноги больше нет, но каким-то образом она все-таки сохраняет для него реальность.

(б) Неврологические расстройства
Ориентация относительно собственного тела подвергается разнообразным расстройствам при локализованных церебральных повреждениях. С точки зрения психологии осуществления способностей, например, это может выражаться в полном или частичном исчезновении способности распознавать раздраженный участок тела или определять положение конечности. Больные больше не могут коснуться рукой носа, рта или глаз; нарушается способность отличать правую сторону тела от левой; больные не могут определить, к какой именно стороне тела применен раздражающий стимул и т.п. Во всех подобных случаях мы не знаем, как именно меняется осознание собственного тела феноменологический.
Термин головокружение (Schwindel) обозначает: (1) "вертиго", то есть головокружение в собственном смысле (Drehschwindel), (2) ощущение падения (Fallempfindung) или (3) общее несистематизированное ощущение ненадежности сознания (BewuBtseinsunsicherheit), не сопровождаемое вращением предметов или ощущением падения. Эти три разнородных феномена объединяет общая неуверенность в том, какое положение занимает тело в пространстве,
Неуверенность, о которой идет речь, в норме появляется в критические моменты перехода из одного состояния в другое - перехода, обусловленного физическим окружением или психологическими причинами. С точки зрения неврологии она вызывается соматическими причинами, связанными, в частности, с вестибулярным аппаратом. Она может возникнуть невротически, в связи со
_____________________________
1 Riese. Neue Beobachtungen am Phantomglied.- Dtsch. Z.Nervenhk., 127 (1932): D. Katz. Zur Psychologie der Amputierten (Leipzig. 1921).
2 CM.: Schilder. Das Korperschema. Hin Beitrag zur Lehre vom Bewlfitsein des eigenen Korpers (Berlin, 1923).

сдвигом в развитии психического конфликта. Головокружение - это опыт наличного бытия, которое в целом утратило основу; как таковое, оно служит символом всего, находящегося на грани, но все еще не приведенного к упорядоченной ясности непосредственного существования. Вот почему философы смогли использовать термин "головокружение" (Schwindel) для обозначения того исконного переживания, из которого проистекает фундаментальное прозрение целостности всего сущего.

(в) Телесные ощущения, восприятие формы тела, галлюцинации телесных чувств и т. д.
Названные феномены классифицируются следующим образом. (1.)Галлюцинации телесных чувств. Различаются термические галлюцинации (пол под ногами раскален, невыносимое ощущение жара) и тактильные галлюцинации (дует холодный ветер, под кожей ползают черви и насекомые, больного кусают и жалят). В пределах последней категории выделяются галлюцинации, относящиеся к восприятию влажности (или сухости). Интересны галлюцинации мышечного чувства (Крамер)': пол поднимается и опускается, кровать поднимается, больные куда-то погружаются, летают, чувствуют себя легкими как перышко, предмет в руках кажется очень легким или очень тяжелым, больным кажется, что они совершают движения, тогда как в действительности они неподвижны, или они думают, что говорят, тогда как в действительности они молчат (галлюцинации речевого аппарата). Иногда "голоса" можно трактовать именно как галлюцинации этого рода; часть их, однако, следует трактовать как галлюцинации вестибулярного аппарата.
(2) Витальные ощущения. Имеются в виду чувства, благодаря которым мы осознаем наше витальное физическое состояние. Сообщения больных об их физических ощущениях неисчерпаемы в своем разнообразии. Им кажется, что они окаменели, высохли, сморщились, устали, что они опустошены или, наоборот, переполнены. Подобные ощущения могут только исказить чувство физического бытия. Больной чувствует себя мыльным пузырем, или ему кажется, что его конечности сделаны из стекла, или он дает своим чувствам какое-либо иное из бесконечного множества описаний. Нам известно огромное количество сообщений об этих загадочных ощущениях, причем большая их часть исходит от больных шизофренией. Ощущения, действительно пережитые на опыте, бывает трудно отличить от иллюзорных интерпретаций, а в последнем случае - выявить лежащие в их основе события чувственной жизни.
(3) Переживание "сделанности" телесных ощущений. Физические ощущения могут сопровождаться ярко выраженным чувством их внешнего происхождения. В подобных случаях больные не просто дают разнообразным аномальным органическим ощущениям ту или иную интерпретацию. но еще и непосредственно воспринимают их как нечто внешнее. Мы наблюдаем, как больные правильно воспринимают боль и другие ощущения, обусловленные физическими недомоганиями (такими, как ангина, ревматоидный артрит); но ощущения "сделанности" они переживают так, как если бы те приходили извне. Больные шизофренией чувствуют себя приведенными в состояние полового возбуждения,
________________________________
Cramer. Die Halluzinationen im Muskelsinn (Freiburg. 1889).

изнасилованными и совершившими половой акт в отсутствие кого бы то ни было рядом с ними. Им может казаться, что их волосы и пальцы на ногах опутаны проводами и т. п.
(4) Ощущение искажений (деформации) собственного тела. Тело расширяется, становится более сильным, тяжеловесным и неуклюжим. и одновременно с этим подушка и кровать увеличиваются в размерах'. Голова и конечности разбухают, части тела перекручиваются, конечности то удлиняются, то укорачиваются.
Серко следующим образом описывает свое состояние во время отравления мескалином (эта картина представляет собой наглядную аналогию некоторым пенхотическим переживаниям): "Я чувствую, что мое тело необычайно пластично и изобилует мелкими подробностями... Стопа отделилась от ноги; я чувствую, что она лежит вне моего тела. ниже усеченной ноги. Но внимание! Это не просто ощущение, что ступни нет... Здесь скорее следует говорить о двух позитивных ощущениях - ступни и усеченной ноги. - сопровождаемых галлюцинаторным ощущением бокового сдвига в их взаимном расположении... Затем я чувствую, что голова поворачивается на сто восемьдесят градусов, живот превращается в мягкую, текучую массу, лицо вырастаег до гигантских размеров. губы разбухают, руки деревенеют и обрастают зазубринами, как нюрнбергские куклы, или удлиняются и становятся похожими на руки обезьяны, в то время как нижняя челюсть тяжело свисает вниз... Среди моих многочисленных галлюцинаций есть и такая: голова отделяется от тела и свободно парит в воздухе в полуметре позади меня. Я чувствую, как она парит и в то же время принадлежит мне. Чтобы проконтролировать себя, я произношу несколько слов, и даже голос кажется доносящимся с определенного расстояния позади меня... Еще более причудливы превращения: например, мои ступни превращаются в бородки ключей. закручиваются спиралью, а нижняя челюсть закручивается, как знак параграфа: моя грудь тает..."
Единство осознания собственного тела и пространства, в котором тело ощущает предметы, при аномальных состояниях сознания может приобретать гротескные формы. Больной ощущает себя "водяным знаком на бумаге, на которой что-то пишут". Еще одно из самоописаний Серко:
"Иногда тактильные галлюцинации странным, почти неописуемым образом сливаются со зрительными... В рассеянном свете поля зрения формируются какие-то более светлые полосы, которые активно движутся, закручиваются в спирали. быстро вращаются в разные стороны. Одновременно превращения происходят в тактильном поле, где моя нога также закручивается спиралью. Световые и тактильные спирали сливаются друг с другом в моем сознании, так что спираль из зрительной галлюцинации одновременно воспринимается тактильно. Кажется, что зрительное и телесное составляют единство".
Испытуемый при отравлении гашишем: "Мое тело как скорлупа, как гроб. в котором повисла душа. - нечто нежное, прозрачное, вытканное из стеклянных волокон, свободно парящее внутри раковины. Руки и ноги могут видеть, все чувства суть одно; раковина тяжела и неподвижна, но сердцевина мыслит, чувствует и переживает". Все это не просто образы, рождаемые воображением, но реальность. Испытуемый опасается, как бы его не позредили (Frankel und Joel). Больной шизофренией сообщает: "Я увидел свое новое "Я" как новорожденное дитя: от него исходило могущество, но оно не могло целиком пропитать мое тело. которое было слишком велико, и я хотел, чтобы они отняли у меня руку или ногу. чтобы тело можно было заполнить до краев. Потом дела пошли лучше.
________________________________
l R. Klein. Uber Halluzinationen der KOrpervergrosserung. - Mschr. Psychiatr.. 67 (1928). 78 (описание случаев травмы головы и энцефалита).

и наконец я почувствовал, как мое "Я" выпирает из тела наружу, во внешнее пространство" (Schwab).
Перечисленные феномены разнообразны, но их дальнейшая систематизация представляет большие трудности. В большинстве случаев такие аномальные переживания схемы тела не имеют аналогов среди форм нормального переживания тела. Витальные ощущения, переживания символического смысла, неврологические расстройства проникают одно в другое: сознание собственного "Я" позволяет представить одно через другое.

(г) "Двойник" (аутоскопия)
Термином "аутоскопия" обозначается феномен, при котором человек воспринимает собственное тело как двойника во внешнем пространстве; речь идет как о восприятии в собственном смысле, так и о фантастическом представлении, как об иллюзии, так и о живом, непосредственном осознании. Известны случаи, когда больные действительно разговаривают со своими двойниками. Данный феномен не однороден'.
1. После того как Гете (в "Drang und Verwirrung"), увидев Фредерику в последний раз, отправился в Друзенхайм, с ним произошло следующее: "Своим духовным -- не физическим - взором я ясно различил себя, скачущего по той же дороге навстречу себе же. Я был одет так, как никогда прежде не одевался, - в серое с золотым. Я тут же "стряхнул" это видение, и фигура исчезла... Благодаря чудесному призраку я обрел успокоение в момент прощания". В этом эпизоде примечательны следующие моменты: смятение (Verwirrung), ситуация, подобная сновидению, духовный взор и удовлетворенность, обусловленная смыслом явления (он скакал в противоположном направлении, в Зезенхайм, то есть он вернется).
2. Больная шизофренией жалуется, что она "видит себя сзади, обнаженной; она чувствует, что не одета, видит себя голой и к тому же мерзнет; она видит это духовным взором" (Menninger-Lerchenthal).
3. Больной шизофренией (Штауденмайер [Staudenmaier]) говорит: "Ночью, когда я гулял вверх и вниз по саду, я живейшим образом вообразил себе, что рядом со мной находятся трое. Постепенно оформилась соответствующая зрительная галлюцинация. Передо мной появились трое одинаково одетых Штау-денмайеров и зашагали нога в ногу со мной. Они останавливались, как только останавливался я, и вытягивали руки, когда я делал то же".
4. Больной с гемиплегией и недостаточным самовосприятием чувствует, что парализованная часть его тела не принадлежит ему. Глядя на парализованную левую руку, он поясняет, что это, вероятно, рука больного с соседней койки; во время ночного бреда он толкует о том, что на кровати рядом с ним, слева, "лежит кто-то другой", и хочет "сбросить его" (Plotzl).
Ясно, что мы имеем дело с различными явлениями, хотя между ними есть поверхностное сходство. Эти явления могут возникать при органических повреждениях мозга, делирии, шизофрении, в сновидных состояниях, причем всегда - с незначительным изменением сознания (сон наяву, отравление, сновидение, бред). Общее состоит в том, что схема тела обретает собственную реальность во внешнем пространстве.

§4. Сознание реальности и бредовые идеи (Wahnideen)
Бредовые идеи издавна считались основным признаком безумия. Быть сумасшедшим означайте быть подверженным бредовым идеям; и действительно, проблема бреда - одна из фундаментальных проблем психопатологии. Видеть в бредовой идее ложное представление, которого больной упорно придерживается и которое невозможно исправить, - значит понимать проблему упрощенно, поверхностно, неверно. Определение само по себе ничего не решает. Бредовая идея - это первичный феномен, который важно увидеть в его истинной сущности. Мыслить о чем-либо как о реальном, переживать его как реальность -таков психический опыт, в рамках которого осуществляется бредовая идея.
Сознание реальности: логические и психологические замечания. То, что на данный момент является самоочевидным, кажется одновременно самым загадочным. Именно так обстоит дело со временем, с "Я", а также с реальностью. Пытаясь ответить на вопрос о том, что, по нашему мнению, есть реальность, мы приходим примерно к следующему: реальность - это сущее в себе (das An-sich-Seiende), в отличие от того, каким оно является нам; реальность - это то. что объективно, то есть имеет всеобщую значимость, в противоположность субъективным заблуждениям: реальность - это фундa.'^^eнmcl.'^ьнaя сущность, в отличие от внешних покровов. Мы можем также назвать реальностью то, что пребывает во времени и пространстве, в отличие от объективного в идеальном бытии. мыслимого как нечто значимое (например, от математических объектов).
Таковы ответы нашего разума, посредством которых мы определяем для себя понятие реальности. Но мы нуждаемся в чем-то большем, нежели это чисто логическое представление о реальности, а именно - в представлении о пережинаемой реальности. Логически представляемая реальность убеждает только в том случае, если мы испытываем живое присутствие чего-то, ведущего свое происхождение от самой реальности. Как говорил Кант, на понятийном уровне сто воображаемых талеров невозможно отличить от ста реальных талеров; разница становится заметна только на практике.
Едва ли можно говорить о возможности дедуцировать то, что представляет собой наше переживание реальности как таковое; точно так же невозможно сравнивать его феноменологически с другими родственными явлениями. Мы должны рассматривать его как первичный феномен, доступный выражению только непрямым путем. Мы обращаем на него наше внимание в силу того, что оно подвержено патологическим расстройствам и лишь поэтому его существование может быть замечено. Если мы хотим описать его феноменологически. мы должны иметь в виду следующее:
1. Реально то, что дано нам в конкретном чувственном восприятии. В отличие от наших представлений, содержание нашего восприятия не определяется отдельными органами чувств (например, органом зрения или слуха), а укоренено в формах того, что мы чувствуем - то есть в чем-то абсолютно первичном ч составляющем сенсорную действительность (в норме связанную с внешними стимулами). Мы можем говорить об этом первичном феномене, описывать, называть и переименовывать его, но мы не можем свести его ни к чему другому'.
1. Реальносгь заключается в осознании бытия как такового. Сознание реальности может отсутствовать даже при конкретном восприятии. Например, оно
_______________________________
Cierhard Kloos. Das RealitatsbewuBtsein in der Wahmehmung und Trugwahmehmung Leipzig. 1938). Это прекрасный обзор всех осуществленных до сих пор попыток и собственная попытка определить переживание реальности - на мой взгляд, безуспешная. но тем самым помогающая нам лучше почувствовать "первичность" феномена.

утрачивается при отчуждении (Entfremdung) воспринимаемого мира и собственного наличного бытия (Dasein). Поэтому сознание реальности должно быть первичным переживанием наличного бытия: как таковое, оно было названо Жане "функцией реального" (fonction du reel). Декартовское "cogito ergo sum" ("мыслю. следовательно, существую") справедливо даже для человека в состоянии отчуждения. парадоксально утверждающего: "Я не существую, но как Ничто я буду существовать вечно". Поэтому фраза Декарта не может убедить нас одной только логикой, вдобавок к логике она предполагает первичное сознание бытия и. в частности, сознание собственного наличного бытия: "Я существую, и в силу этого вещи во внешнем по отношению ко мне мире также переживаются мною как существующие".
3. Реально то, что оказывает нам сопротивление. Сопротивление - это то, что может помешать нашим физическим движениям или воспрепятствовать непосредственному осуществлению наших целей и желаний. Достижение цели путем преодоления сопротивления или неспособность преодолеть сопротивление означают опыт переживания реальности: соответственно, любое переживание реальности укоренено в жизненной практике. Но сама реальность на практике есть для нас всегда истолкование значения вещей, событий и ситуаций. Понять реальность - это понять значение. Сопротивление, с которым мы сталкиваемся в окружающем мире, предоставляет нам широкое поле реального, простирающееся от конкретности осязаемых предметов до восприятия значений в вещах, поведении и реакциях людей. Отсюда происходит наше сознание реальности. с которой мы должны иметь дело и считаться на практике, к которой мы должны приспосабливать каждое мгновение нашей жизни, которая наполняет нас ожиданиями и в которую мы верим как в нечто существующее. Сознание этой реальности наполняет собой каждого из нас; это более или менее ясное знание о той реальности, с которой мы вступаем в наиболее тесное соприкосновение. Индивидуальная реальность каждого входит составной частью в более общую реальность; последняя структурируется и дополняется новым содержанием благодаря той культурной традиции, в которой мы выросли и получили образование. То, что во всем этом является для нас реальным, имеет много различных степеней определенности; обычно мы не вполне ясно сознаем, с какой именно из этих степеней мы имеем дело в каждом случае. Чтобы оценить степень определенности, мы должны только проверить, на какой риск мы готовы пойти, опираясь на наши обычные суждения о реальном или нереальном.
Необходимо различать непосредственную уверенность в реальном от суждения ореа.льном. Обман восприятия может быть распознан и оценен как обман, но он все равно продолжает быть тем, что он есть, - как в случаях обычных последовательных образов (Nachbilder), а иногда и в галлюцинациях душевнобольных. Даже если обман распознан, больной может непредумышленно действовать так, словно содержание восприятия реально - например, человек с ампутированной ногой ступает на нее и падает, или человек пытается поставить стакан с водой на привидевшийся стол (случай с ботаником Негели). Суждение о реальности - это итог осмысленного усвоения непосредственного опыта. Данные непосредственного опыта испытываются друг относительно друга; только то. что выдерживает испытание и подтверждается, принимается как реальное: следовательно, реально только то. что может быть идентифицировано другими и приемлемо для других, то есть не является чем-то частным и субъективным. Суждение о реальности может само трансформироваться в новое непосредственное переживание. Мы постоянно живем со знанием реальности, приобретенным именно таким образом, но не всегда полноценно эксплицируемым в форме суждения. Признаки этой реальности, имплицитно или эксплицитно выявляемые в наших суждениях, следующие: реальность не есть единичный опыт per se, она проявляет себя только в контексте опыта, а в конечном счете - в опыте как целом; реальность относительна, то есть в то самое время, когда она обнаруживает себя и распознается как "такая", она может быть и другой: реальность раскрывается, она основывается на интуитивных представлениях и на степени их определенности и не зависит от конкретного, непосредственного переживания реальности как таковой: последнее необходимо скорее для поддержания целостности, но должно постоянно подвергаться проверке. Отсюда можно заключить, что реальность наших суждений о реальности - это текучая реальность нашего разума.
Теперь, прежде чем приступить к характеристике области бредовых идей. мы должны провести некоторые различения. Мы должны различать ослабленное осознание бытия как такового и собственного наличного бытия (об этом уже говорилось как об отчуждении воспринимаемого мира; мы еще встретимся с этим феноменом в ряду расстройств, затрагивающих сознание "Я"), галлюцинации (о которых говорилось как об обманах восприятия) и собственно бредовые идеи, представляющие собой трансформацию сознания реальности в целом (включая вторичное осознание реальности, которое проявляется в форме суждений о реальности) и основывающиеся на опыте суждения, а также на мире практических действий, сопротивления и значений; в последнем, однако. галлюцинаторные восприятия играют лишь случайную и относительно второстепенную роль по сравнению с трансформацией фундаментального опыта - трансформацией, понимание которой дается нам с огромным трудом'.

(а) Понятие бредовой идеи
Бредовая идея проявляет себя в суждениях', она может возникнуть только в процессе мышления и суждения. Термин "бредовая идея" обозначает патологически фальсифицированное суждение. Даже будучи рудиментарным, содержание таких суждений может приобретать не менее действенную форму, чем простое осознание. О нем обычно говорят как о "чувстве", которое тоже есть некое смутное знание.
Термин "бредовая идея" недифференцированно применяется к любым ложным суждениям, в той или иной мере выказывающим следующие внешние признаки: (1) этим суждениям следуют с исключительной убежденностью, с несравненной субъективной уверенностью', (2) эти суждения непроницаемы для опыта и убедительных контраргументов; (3) их содержание невозможно. Для того чтобы за этими чисто внешними признаками увидеть психологическую природу бредовой идеи. мы должны различать исходный опыт и основанное на нем суждение - иными словами, содержание бредовой идеи как живую данность и фиксированное суждение, которое по мере надобности просто воспроизводится, оспаривается или маскируется. Исходя из происхождения бредовых идей. мы можем выделить две большие группы. Идеи первой группы понятным образом проистекают из предшествовавших аффектов. из потрясений, унижений, из переживаний, пробуждающих чувство вины, и других сходных переживаний, из обманов восприятий и ощуще-
_______________________________
1 Gerhard Schmidt. Der Wahn im deutschsprachigen Schrifttum der letzten 25 Jahre (1914-1929). -Zbl.Neur..97.115.

ний. из опыта отчуждения воспринимаемого мира в состоянии измененного сознания и т. п. Что касается идей второй группы, то мы не можем подвергнуть их психологической редукции: в феноменологическом плане они обладают некоей окончательностью. Феномены, относящиеся к первой группе, мы называем бредоподобными идеями {walinhafte Ideen), тогда как феномены, относящиеся ко второй группе, - собственно бредовыми идеями. Имея в виду эту последнюю категорию, мы должны приблизиться к фактической стороне бредового переживания как такового - в той мере. в какой вообще возможно составить сколько-нибудь ясное представление об этой. столь чуждой нам разновидности событий психической жизни.
При любой истинной галлюцинации испытывается потребность оценить привидевшийся объект как реальный. Эта потребность сохраняется даже тогда, когда ложное суждение о реальности оказывается скорректированным в свете общего контекста восприятия и приобретенного впоследствии знания. Но если больной, не воспользовавшись возможностью осуществить подобную корректировку, продолжает -- несмотря на известные ему контраргументы и доводы рассудка, уверенно преодолев первоначальные сомнения - придерживаться своего ложного суждения о реальности, мы можем говорить о бредовой идее в собственном смысле: такая вера уже необъяснима в терминах одной только галлюцинации. В случаях бредоподобных идей. ведущих свое происхождение от галлюцинаций, мы обнаруживаем только тенденцию к ложному суждению о реальности (или всего лишь преходящую уверенность), тогда как при бредовых идеях в собственном смысле все сомнения снимаются. Здесь действуют не просто галлюцинации, а какие-то иные психические факторы, которые мы теперь попытаемся выявить.
Содержание бредовых идей, которое больной раскрывает нам в процессе собеседования, есть всегда нечто вторичное. Мы встречаемся не более чем с привычной формулировкой некоего суждения, которое просто отличается от других суждений, - возможно, потому, что имеет другое содержание. Поэтому во время исследования мы всегда сталкиваемся с необходимостью ответить на вопрос: каково первичное переживание. из которого проистекает болезнь, и что в формулировке суждения вторично и может быть понято в свете этого переживания? Всего на этот счет есть три точки зрения. Первая вообще отрицает существование какого бы то ни было первичного бредового переживания; все бредовые идеи понятны сами по себе и вторичны. Согласно второй точке зрения, недостаток критической способности, обусловленный слабостью разума, позволяет бредовой идее возникнуть из любого переживания. Наконец, третья точка зрения предполагает существование феноменологически единичного бредового переживания, рассматриваемого как собственно патологический элемент.
Первая из отмеченных точек зрения представлена Вестфалем'. Согласно этому исследователю, вначале осознается изменение, наступившее в собственной личности. - например, человек впервые надевает униформу и чувствует себя более заметной персоной. Параноики думают, что происшедшие в них изменения, различимые только для них самих, отмечаются также и их окружением. Из бредового представления о собственной заметности проистекает другая бредовая идея - будто за
тобой следят: из последнего, в свою очередь, проистекает представление, будто тебя преследуют. Конечно, такие понятные связи играют существенную роль, в особенности при параноидном развитии личности и при психозах, определяя их содержание. С этой точки зрения мы можем понять ту или иную "сверхценную идею" (uberwertige Idee) и вторичные бредовые идеи в целом, но сущность бреда как такового останется необъясненной. То же можно сказать о попытках дедуцировать бред из предшествующих аффектов - например, из аффекта недоверия: в этом случае внимание исследователя сосредоточивается не на четко отграниченном специфическом феномене (бредовом переживании), а на психологически понятных связях, дающих начало определенным упорно сохраняющимся ложным понятиям. Когда эти ложные понятия превращаются в бредовые идеи, возникает нечто новое, что также может быть феноменологически истолковано как переживание.
Вторая точка зрения основывается на том, что причина бредовой идеи - или, говоря осторожнее, предрасположенность к бреду - лежит в слабости разума. Чтобы доказать наличие такой слабости, мы всегда стремимся искать в мышлении параноика логические ошибки и промахи. Впрочем, Зандберг' справедливо отмечает, что коэффициент умственного развития у параноиков ничуть не ниже, чем у здоровых людей, и что душевнобольные в любом случае имеют такое же право на алогичность, как и здоровые люди. Было бы неверно считать логически ошибочное суждение в одном случае болезненным симптомом, а в другом - чем-то таким, что не выходит за пределы нормы. На практике мы встречаем любые степени душевного расстройства без каких бы то ни было бредовых идей; с другой стороны, у людей с высокоразвитым интеллектом бывают сколь угодно фантастические и невероятные бредовые идеи. Критическая способность не ликвидируется, а ставится на службу бреду. Больной мыслит, разбирает доводы и контрдоводы, как если бы он был здоров. Высокоразвитая критика у параноиков встречается так же редко, как и у здоровых людей, но в тех случаях, когда она есть, она определенным образом окрашивает формальное выражение содержания бредовых идей. Чтобы верно понять бредовую идею, исключительно важно освободиться от предрассудка, будто она должна корениться в слабости разума. Любая зависимость от последней носит чисто формальный характер. Если после некоторого бредового переживания личность, находящаяся в полном сознании и - как это иногда случается - не выказывающая других болезненных симптомов, продолжает придерживаться бредового представления, которое все остальные признают именно таковым, и утверждает: "Это именно так, у меня нет никаких сомнений, я знаю это", - значит, мы должны говорить об изменении, затронувшем психические функции, а вовсе не о недостатке разума. В случае бредовой идеи речь идет об ошибочном представлении на уровне "материала", тогда как формальное мышление остается незатронутым. Где нарушено формальное мышление, там вслед за этим могут возникнуть ложные понятия, запутанные ассоциации и (в острых со-
_________________________________
Westphal, Allg. Z. Psychiatr., 34. 252 ff.
Sandberg. Allg. Z. Psychiatr., 52.

стояниях) совершенно бессвязные суждения, которые, однако, не являются собственно бредовыми идеями.
Наконец, третья точка зрения, согласно которой существует некое феноменологически особенное бредовое переживание, может служить основой для поиска того, чем может быть это фундаментальное первичное переживание.
Методологически бред может быть рассмотрен с разных точек зрения. С точки зрения феноменологии это переживание, с точки зрения психологии осуществления способностей это расстройство мышления: с точки зрения психологии творчества это продукт духовной деятельности; с точки зрения понятных взаимосвязей это мотивированное, динамическое, подвижное содержание; что касается нозологического и биографического аспектов исследования, то мы не знаем, следует ли понимать бред как разрыв в нормальной жизненной кривой (Lebenskurve) или как составную часть континуума развития личности.

б) Первичные бредовые переживания (primare Wahnerlebnisse)
Пытаясь лучше понять первичные бредовые переживания, мы рано или поздно осознаем, что не способны адекватно оценить этот совершенно чуждый нам психический опыт. Бредовые переживания остаются во многом неуловимыми и недоступными нашему пониманию. Тем не менее в данном направлении уже было предпринято несколько попыток' . У больных обнаруживаются некоторые первичные ощущения, чувства. настроения, состояния сознания. Одна из пациенток Зандберга (Sandberg) сказала своему мужу: "Что-то происходит: скажи мне, что же происходит?", а когда тот спросил, что именно, по ее мнению, происходит. она ответила: "Откуда мне знать, но я уверена, что что-то происходит". Больным страшно, их охватывает подозрительность. Все приобретает новый смысл. Окружающее каким-то образом - хотя и незначительно - меняется; восприятие само по себе остается прежним, но возникает какое-то изменение, из-за которого все окутывается слабым, но всепронииающим, неопределенным, внушающим ужас свечением. Жилье, которое прежде ощущалось как нейтральное или дружественное пространство, теперь пропитывается какой-то неуловимой атмосферой ("настроением", Stimmung). В воздухе чувствуется присутствие чего-то такого, в чем больной не может дать себе отчета; он испытывает какое-то подозрительное, неприятное, жуткое напряжение. Использование слова "настроение" (Stimmung) могло бы навести на мысль о психастенических настроениях и чувствах и, таким образом, стать источником путаницы: но в связи с этим бредовым настроением (Wahnstimmung) мы всегда обнаруживаем нечто, пусть совершенно неопределенное, но "объективное": зародыш объективной значимости и смысла. Это общее бредовое настроение, при всей неопределенности своего содержания, должно быть невыносимо. Больные, очевидно, испытывают под его гнетом страшные мучения; дойти до какой-либо определенной идеи - это для них то же. что освободиться от невыносимого груза. Больные чувствуют себя так, словно они "утратили власть над вещами; они ощушают страшную неуверенность, которая заставляет их инстинктивно искать
________________________________
l Hagen. Fixe Ideen. in: Studien aufdem Gebiete derartziichen Seelenkunde (Erlangen. 1870); Sandberg. Allg. Z. Psychiatr., 52.

опору. Обретение опоры приносит с собой уверенность в своих силах и комфорт; это возможно только как результат формирования идеи (при прочих равных условиях то же относится и к здоровым людям). При депрессии, страхе или чувстве беспомощности внезапное ясное - пусть даже ложное - сознание реальности немедленно оказывает успокаивающее воздействие. Суждения становятся более трезвыми; чувства, возбужденные возникшей ситуацией, теряют силу. С другой стороны, нет страха хуже. чем перед неизвестной опасностью" (Hagen). Подобные переживания порождают в человеке уверенность в том, что его преследуют, что он совершил преступление, что его в чем-то обвиняют, или, наоборот, в наступлении золотого века, в преображении, в собственной святости и т. д.
Сомнительно, чтобы этот анализ был применим ко всем случаям. Иногда содержание бреда кажется совершенно ясным. Но в каждом отдельном случае остается место для сомнений в том, нашел ли больной содержание, адекватное его действительному переживанию. Поэтому нужно исследовать исходное переживание, обращая внимание не столько на содержание, сколько на чувства и ощущения - при том, что такое исследование, безусловно, будет иметь весьма ограниченный характер. Содержание может быть случайным и никак не подразумеваемым; сходное содержание может совершенно по-иному переживаться человеком, которого мы полноценно понимаем.
Представим себе, каков психологический смысл этого бредового переживания реальности в мире новых значений. Любое мышление - это мышление о значениях. Если значение воспринимается непосредственно чувствами, если оно непосредственно присутствует в воображении и памяти - значит, ему свойствен характер реальности. Восприятия никогда не являются только механическими ответами на стимулы, воздействующие на чувства; они всегда являются также восприятиями значений. Дом служит людям для жилья; люди на улицах идут по своим делам. Глядя на нож, я вижу режущее орудие. Глядя на незнакомое орудие Другой культуры, я могу не угадать его точного значения, но я могу распознать в нем объект, которому была придана осмысленная форма. Интерпретации, которые мы даем тому, что воспринимаем, могут оставаться неосознанными, но они всегда присутствуют. Первичные бредовые переживания аналогичны этому видению значений', но осознание значений радикальным образом меняется. Первичное бредовое переживание - это непосредственное знание о значениях, непреодолимо навязывающее себя. Дифференцируя чувственный материал, связанный с такого рода переживанием значений, мы можем говорить о бредовом восприятии, бредовых представлениях, бредовых воспоминаниях, оре-Довых состояниях сознания и т. д. Практически не существует типов переживания, которые нельзя было бы связать со словом "бред" - для того нужно только, чтобы в рамках двухступенчатой структуры объективного знания осознание значения стало первичным бредовым переживанием (Курт Шнайдер. Г. Шмидт)'.
________________________________
' Кип Schneider. Eine Schwierigkeit im Wahnproblem - Nervenarzt. l l (1938), 462. Этот нсс.тедователь признает в качестве двухступенчатых феноменов только бредовые восприятия (Wahnwahmehmungen) и специально отграничивает их от других источников бреда - "бредовых мыслей" (Wahneinrallen).


Рассмотрим подробнее бредовые восприятия, бредовые представления и бредовые состояния сознания.
(аа) Бредовые восприятия. Спектр бредовых восприятий простирается от переживания некоего смутного значения до отчетливых бредовых наблюдений и бредовых идей отношения.
Значение вещей внезапно меняется. Больная видит на улице людей в форме; это испанские солдаты. Люди в другой форме - это турецкие солдаты. Собрались солдаты всех армий. Это мировая война (запись датирована временем до 1914 года). Затем, на расстоянии нескольких шагов, больная видит человека в коричневой куртке. Это умерший архиепископ: он воскрес. Двое в плащах - это Шиллер и Гете. Некоторые дома в лесах: весь город должен быть разрушен. Другая больная видит на улице человека и сразу узнает в нем своего давнего возлюбленного - правда, выглядящего совсем по-другому: он надел парик и вообще изменил внешность. Все это несколько странно. Один больной говорит об аналогичном переживании: "Все до такой степени четко и ясно, что во мне, несмотря ни на что, не возникнет никаких сомнений".
Речь идет не об интерпретации, а о прямом переживании смысла, при котором восприятие само по себе остается нормальным и неизменным. В других случаях - в особенности на начальных стадиях процесса - восприятие не сопровождается определенным, ясным значением. Предметы, люди и события внушают ужас, страх или кажутся странными. значительными, загадочными, потусторонними. Предметы и события нечто означают, но это "нечто" неопределенно. Этот бред значения {Bedeutungswahn) иллюстрируется следующими примерами:
Больной заметил в кафе официанта, который быстро, вприпрыжку пробежал мимо; это внушило больному ужас. Он заметил, что один из его знакомых ведет себя как-то странно, и ему ста-то не по себе; все на улице переменилось, возникло чувство, что вот-вот что-то произойдет. Прохожий пристально на него взглянул; возможно, это сыщик. Появилась собака, которую словно загипнотизировали: какая-то механическая собака, изготовленная из резины. Повсюду так много людей; против больного явно что-то замышляется. Все щелкают зонтиками, словно под ними спрятан какой-то аппарат.
В других случаях больные отмечают преображенные лица, необычайную красоту пейзажей, сияющие золотые волосы, потрясающее великолепие солнечного света. Что-то происходит: мир меняется, начинается новая эра. Лампы заколдованы и не зажигаются; за этим кроется что-то неестественное. Ребенок выглядит как обезьяна: люди перемешались, они все самозванцы, они выглядят неестественно. Вывески на домах перекосились, улицы кажутся подозрительными: все происходит так быстро. Собака так странно скребется в дверь. Такие больные постоянно говорят о том. что их что-то "поразило", хотя не могут объяснить, почему они обращают особое внимание нате или иные веши и что именно они подозревают. В первую очередь они хотят объяснить это самим себе.
Больным удается определить значения, когда имеет место бред отношения (Beziehungswahn): воспринимаемые предметы и события переживаются как нечто, очевидным образом связанное с самим больным.
Жесты, двусмысленные слова кажутся "молчаливыми намеками". Больному сообщаются самые разные веши. Вполне безобидные замечания, вроде: "Какие прелестные гвоздики" или "Как хорошо сидит эта блузка" - содержат совершенно иные значения, понятные для других. Люди смотрят на больного так, словно собираются сказать ему нечто особенное. "Казалось, все делалось назло мне: все, что произошло в Мангейме, имело целью насмеяться надо мной, обмануть меня". Нет сомнения, что люди на улице говорят о больном. К нему относятся странные слова, доносящиеся до его слуха, когда он проходит мимо. В газетах, книгах, повсюду есть что-то, предназначенное специально для больного. относящееся к его личной жизни и содержащее предостережения или оскорбления. Больные противятся любой попытке объяснить это как простое совпадение. Эти "дьявольские случаи" явно не случайны. Столкновения на улице явно преднамеренны. То, что кусок мыла оказался на столе, где его раньше не было. является несомненным оскорблением.
Приведем отрывок из сообщения больного, который в течение рабочего дня обнаружил самые разнообразные воображаемые связи между восприятиями, которые во всех отношениях соответствовали действительности:
"Стоило мне выйти из дома, как кто-то подкрался ко мне, внимательно осмотрел меня и попытался поставить на моем пути велосипедиста. В нескольких шагах от меня стояла школьница; она мне ободряюще улыбнулась". Придя в свою контору, он заметил, что ковчеги его дурачат и издеваются над ним... "В 12 часов, то есть когда девочки возвращаются из школы домой, начались новые оскорбления. Я всячески пытался сдерживать себя и только смотреть на них: я просто хотел видеть стайку девочек, не делая никаких жестов.,. Но мальчишки хотели представить дело так, словно я делал что-то безнравственное, они хотели исказить факты и направить их против меня, но не было ничего более далекого от моих намерений, чем безобразное разглядывание и желание напугать... Посреди улицы они дразнили меня и смеялись прямо мне в лицо; самым мерзким образом они разбрасывали на моем пути карикатуры. Предполагалось, что в них я должен был находить сходство с другими людьми... Мальчишки говорили обо мне позднее в полицейском участке... Они братались с рабочими... Это отвратительное ощущение, что тебя разглядывают и на тебя показывают пальцем, продолжалось и во время обеда. Входя в свою квартиру, я все время испытывал раздражение, потому что кто-то бросают на меня бессмысленный взгляд, но я не знал имен вовлеченных в это дело полицейских и частных лиц". На суде больной заявил протест против "языка глаз", к которому прибегал судья. На улице "полицейские пытались подкрасться ко мне, но я отогнал их своими взглядами. Они превратились в нечто вроде враждебного ополчения... Единственное, что я мог сделать - это занять оборонительную позицию и никогда ни на кого не нападать".
Прекрасный пример бреда отношения - случай семнадцатилетней больной, сообщенный Г. Шмидтом'. Она страдала шизофреническим психозом, от которого излечилась по прошествии нескольких месяцев:
"Моя болезнь поначалу проявилась в потере аппетита и отвращении к "сыворотке". Менструации прекратились, после чего наступило какое-то оцепенение. Я перестала свободно говорить. Я утратила интерес ко всему на свете. Меня охватила печаль, я потеряла рассудок и пугалась, если кто-то заговаривал со мной. Мой отец. владелец ресторана, сказал мне, что экзамен по кулинарному мастерству (который должен был состояться на следующий день) - это пустяк: он засмеялся таким странным смехом, что мне показалось, что он смеется надо ^ной. Посетители также смотрели на меня как-то странно, словно догадывались
0 задуманном мною самоубийстве. Я сидела за кассой, посетители смотрели на меня. и я подумала, что. наверное, я что-то взяла. Последние пять недель у меня оь1ло ощущение, что я сделала что-то не то; моя мать иногда смотрела на меня страшным, пронизывающим взглядом. Примерно в половине десятого вечера (после того как она увидела людей,
_______________________________
1 GerhardSchmidt.Z.Neur., 171 (19411.570.

которые, как она опасалась, явились схватить ее.-К. Я.) я разделась и легла; я лежала в постели совершенно неподвижно, чтобы они меня не услышали. Я сама слышала все с необычайной остротой. Мне казалось, что те трое снова придут и свяжут меня.
Утром я выбежала из дома. Когда я пересекала площадь, башенные часы внезапно перевернулись- они перевернулись и остановились в этом состоянии. Я подумала, что на той стороне часы продолжают идти. Я подумала также, что наступил конец света: в последний день все останавливается. Потом я увидела на улице множество солдат. При моем приближении один из них каждый раз отходил. Понятно, подумала я. они собираются подать рапорт: они узнают тех, кто находится в розыске; онЯ с интересом разглядывали меня. Мне показалось, будто мир и впрямь вращается вокруг меня.
Позднее в послеполуденные часы солнце, казалось, гасло, когда меня посещали дурные мысли, но загоралось снова, когда дурные мысли сменялись хорошими. Потом мне показалось, что автомобили едут в неверном направлении. Когда автомобиль проезжал мимо меня, я его не слышала. Я подумала, что снизу. должно быть, подстелена резина; большие грузовики не производили никакого шума. Стоило машине приблизиться, как от меня словно начинало исходить какое-то излучение, которое ее останавливало... Все на свете я связывала с собой, как будто все было создано для меня. Люди на меня не смотрели, словно желая сказать, что я слишком страшна, чтобы на меня можно было смотреть.
Когда я оказалась в (полицейском участке, мне почудилось, что я не в участке. а на том свете. Один из чиновников был страшен, как смерть. Мне показалось, что он мертв и должен печатать на машинке до тех пор, пока не искупит своих грехов. При каждом звонке я думала, что это они уводят кого-то, чей жизненный срок кончился (позднее я осознала, что источником звонка была пишущая машинка: звенело каждый раз, когда каретка доходила до конца строки). Я ждала, когда же они освободят и меня. Один молодой полицейский держал в руке пистолет: я боялась, что он собирается меня убить. Я отказывалась пить чай, который они мне предлагали, так как думала, что он отравлен. Я ждала и жаждала смерти... Все происходило словно на сцене, с участием марионеток, а не людей. Мне казалось, что это только пустые кожи... Пишущая машинка казалась перевернутой вверх ногами: на ней не было букв. только какие-то знаки, которые. как я думала, происходят с того света.
Когда я ложилась в постель, мне почудилось, что там кто-то есть, потому что поверхность одеяла были такой неровной. Чувствовалось, что в кровати кто-то лежит. Я подумала, что все люди заколдованы. Занавеску я приняла за тетю Хе-тену Черная мебель внушила мне жуткое ощущение. Абажур над кроватью постоянно двигался, вокруг роились какие-то фигуры. Под утро я выбежала из спальни крича: "Кто я? Я дьявол!.." Я хотела сорвать с себя ночную рубашку и выбежать на улицу, но мама в последнее мгновение удержала меня...
Световые рекламы в городе были очень тусклыми. В тот момент я не подумала о затемнении, связанном с войной. Это показалось мне совершенно необычным. Огоньки сигарет казались жуткими. Что-то должно было случиться! Все окружающее глядело на меня. Мне казалось, что я ярко освещена и хорошо видна, тогда как другие -- нет...
В клинике мне все показалось неестественным. Я подумала, что меня используют для каких-то особых целей. Я чувствовала себя подопытным кроликом. Мне казалось, что врач - убийца, потому что у него были такие черные волосы и крючковатый нос. А человек во дворе, толкавший тележку, показался мне похожим на марионетку. Он двигаются быстро, как в кино...
Позднее в доме, все было не так, как прежде. Часть вещей уменьшилась в размерах. Было уже не так уютно, стало холодно, чуждо... Отец купил мне книгу: я подумала, что она написана специально для меня. Я не думала, что все описанные в ней сцены уже произошли со мной, но они значили для меня больше того, чем казались. Я была огорчена, что теперь все это стало известно другим.
Ныне я могу ясно видеть истинное положение вещей, но тогда я усматривала нечто необычное даже в самом тривиальном. Это была настоящая болезнь".
Бред отношения может испытываться также при злоупотреблении гашишем, он отдаленно напоминает аналогичный феномен при шизофрении:
"Накатывает чувство неуверенности: вещи утрачивают свою самоочевидную природу. Отравленный ощущает себя проигравшим: он обнаруживает, что нельзя никому доверять, нужно защищаться. Даже самые обычные вопросы кажутся допросом или экзаменом, безобидный смех звучит как насмешка. Случайный взгляд вызывает реакцию: "Прекрати глазеть на меня". Постоянно видятся угрожающие лица, ощущаются ловушки, слышатся намеки. Когда отравление вызывает чувство возрастания собственного могущества и ассоциативные идеи охватывают гипертрофированное "Я", кажется, что все происходит по "моей" воле и направлено не во вред, а на пользу" (Frankel und Joel).
(бб) Бредовые представления по-новому окрашивают воспоминания и придают им новый смысл. Они могут также появляться в форме внезапных мыслей'. "Я мог бы быть сыном короля Людвига"; это затем подтверждается живым воспоминанием о том, как во время парада кайзер ехал на коне и смотрел прямо на больного.
Больной пишет: "Однажды ночью мне вдруг, совершенно естественно и са-.моочевпдно пришло на \'м. что, вероятно, фройляйн Л. является причиной всех тех страшных вещей, через которые мне пришлось пройти за последние несколько лет (телепатические воздействия и т. д.)... Конечно, я не могу утверждать все то, о чем здесь пишу, с полной доказательностью: но если вы изучите это как следует, вы убедитесь в моей беспристрастности и объективности. То, что я вам пишу, менее всего является результатом заранее продуманной спекуляции: скорее оно навязало себя мне - внезапно, совершенно неожиданно, но при этом абсолютно естественно. Я словно почувствовал, как с моих глаз спала пелена, и увидел, почему в течение последних лет моя жизнь протекала так, и именно так".
{вв) Бредовые состояния сознания {Wahnbewujitheiten) часто представляют собой элементы богатых переживаниями острых психозов. Иногда больной, обладающий знанием о событиях мирового, универсального значения, не обнаруживает никаких следов собственного чувственного опыта, который мог бы в той или иной мере соотноситься с этими событиями. При наличии определенного чувственного переживания такие "чистые" состояния сознания нередко вторгаются в формы, в которых больному дается действительное содержание. При эмоционально насыщенных бредовых переживаниях содержание обычно проявляет себя в форме состояния сознания. Пример:
Девушка читает Библию. Она прочла о воскресении Лазаря и тут же почувствовала себя Марией. Марта была ее сестрой, Лазарь - больным двоюродным оратом. Она переживала события, о которых только что прочла, с такой живой непосредственностью (или. скорее, чувством - но не живой непосредственностью в смысле чувственного восприятия), будто испытала их сама (Klinke).
Рассуждая феноменологически, бредовое переживание всегда одно и то же: помимо чувственного переживания иллюзорного, галлюцинаторного или псевдогаллюиинаторного содержания имеется также особого рода феномен, при котором полнота чувственного восприятия существенно не меняется, но познание определенных объектов связывается с переживанием, полностью отличным от нормального. Одна только мысль об объектах сообщает им особую реальность, которая, однако, не обязательно становится достоянием чувственного опыта. Новое, особое значение может быть соотнесено как с мыслями, так и с воспринимаемыми объектами.
Любое первичное бредовое переживание - это переживание значений; простых, "одночленных" бредовых мыслей не бывает. Например, больного внезапно охватывает уверенность в том, что где-то, в другом городе случился пожар (Сведенборг). Это, конечно, происходит только благодаря тому, что он извлекает значения из внутренних видений, которые имеют для него характер реальности.
Фундаментальный признак первичного переживания бреда значения - это "установление беспричинной ассоциативной связи" (Груле). Значение появляется немотивированно, внезапно вторгаясь в психическую жизнь. В дальнейшем идентичное переживание значения повторяется. хотя и в других контекстах. Таким образом обеспечивается готовность к тому, чтобы почти любое воспринимаемое содержание пропитывайтесь определенным переживанием значения. Доминирующая отныне бредовая идея мотивирует схему, согласно которой осуществляется апперцепция всех последующих восприятий (Г. Шмидт).

(в) Некорректируемость бредовых идей
Бредовые переживания в собственном смысле, обманы восприятия и все прочие описанные нами до сих пор первичные переживания порождают ошибки в суждении. Они служат источником самых разнообразных бредовых синдромов, обнаруживаемых у отдельных больных. После того как из пережитого опыта родился первичный бред, больной часто осуществляет следующий шаг и настаивает на своем бреде как на истине - невзирая на все аргументы, на весь опыт, свидетельствующий об обратном. Он поступает так с убежденностью, далеко перерастающей рамки нормы, и, возможно, подавляя в себе ростки сомнений.
Психологическое отступление. Нормальные убеждения формируются в контексте социальной жизни и в процессе приобретения знаний. Опыт непосредственного переживания реальности выдерживает испытание временем только при условии, что он умещается в рамках социально значимого или доступного проверке средствами критического разума. Отправляясь от опыта переживания реальности, мы формируем суждения о реальности. Каждое отдельное переживание всегда может быть скорректировано, но общий контекст опыта представляет собой нечто постоянное и едва ли вообще поддается корректировке. Поэтому источник некорректируемости следует искать не в том или ином единичном явлении, а в жизненной ситуации человека, взятой как целое. Каждый платит этому целому тяжелую цену. Когда социально приемлемая реальность рушится, люди оказываются предоставлены самим себе. Что им остается? Набор привычек, пережитков, случайностей. Реальность сводится к непосредственному и изменчивому настоящему. Некорректируемость имеет и другой источник. Фанатизм, с которым те или иные мнения отстаиваются в спорах или догматически защищаются на протяжении долгого времени, не всегда доказывает действительную веру носителя этих мнений в их содержание; часто этот фанатизм бывает вызван лишь тем, что с точки зрения носителя такие мнения могут иметь желаемые последствия - возможно, ограниченные его собственной выгодой, к которой его толкают движущие им инстинкты. Лишь по поведению человека можно с достаточной ясностью судить о том, что именно принимается за реальность, ведь к действию побуждает только та реальность, в которую на самом деле веришь. Фанатические мнения, в которые человек не верит, могут быть в любой момент отброшены. Но настоящие суждения о реальности, выражающие ту действительность, в которую человек верит, и, по существу, служащие основой человеческого поведения (например, вера в ад). поддаются коррекции с огромным трудом. Любая коррекция в подобном случае означала бы переворот в представлениях человека о жизни.
Достаточно трудно поддаются коррекции и ошибки психически здоровых лиц. Достойно удивления упрямство, с которым многие отстаивают в спорах те реалии, в которые они верят, - хотя с точки зрения специалиста их ошибки являются не чем иным, как "чистым бредом". "Бред", охватывающий целые нации, на самом деле нельзя называть бредом (как это часто делается): это массовые верования, которые меняются со временем и должны рассматриваться как типичные иллюзии. Лишь те феномены, которые достигают высшей степени абсурдности - например, вера в ведьм, - заслуживают термина "бред": однако и они не обязательно являются бредом в психопатологическом смысле.
С методологической точки зрения понятие некорректируемости относится скорее не к феноменологии, а к психологии осуществления способностей и понимающей психологии. В разделе, посвященном феноменологии, нам следует только выяснить, можно ли говорить о различных видах некорректируемости, основанных на феноменологически различных переживаниях.
Вкратце нашу задачу можно сформулировать следующим образом. Заблуждения психически здоровых людей - это заблуждения, общие для их социальной группы. Их убежденность укоренена во всеобщем характере веры. Коррекция веры обусловливается не логическими аргументами, а историческими изменениями. Бредоподобные заблуждения (wanhhafteliren) отдельных личностей всегда предполагают определенное отчуждение от того, во что верят все (то есть от того, во что "принято" верить), и в этом случае некорректируемость психологически не отличается от непоколебимого могущества истинного прозрения, отстаиваемого личностью, которая противопоставляет себя всему остальному миру. Истинный бред некорректируем из-за происшедшего в личности изменения, природа которого пока не может быть описана, а тем более сформулирована в понятиях; мы должны ограничиться предположениями. Решающим критерием, как кажется, служит не "интенсивность" непосредственной очевидности, а отстаивание того, что кажется больному очевидным, перед лицом рефлексии и критики. Бред невозможно понять ни как расстройство функций, связанных с мышлением или поведением, ни как простую путаницу; его нельзя также отождествить с нормальным фанатизмом догматически настроенных людей. Попытаемся только представить себе идеальный случай параноика с высоким Уровнем критического понимания - возможно, прирожденного ученого, - у которого некорректируемость выступает как чистый феномен в контексте общего скептицизма; но ведь в таком случае он уже не будет параноиком! Коррекция бреда не наступает даже тогда, когда больной обладает ясным сознанием и имеет возможность постоянной проверки своих идей. Нельзя говорить об изменении мира больного в целом: ведь в очень большой мере он может мыслить и вести себя как здоровый человек. Но его мир изменился в той мере, в какой изменившееся знание о действительности управляет этим миром и пронизывает его, при любой коррекции угрожая катастрофой бытия как такового: ведь последнее отождествляется с действительным осознанием больным собственного наличного бытия. Человек не может верить во что-то, отрицающее его собственное существование. Подобные формулировки, однако, лишь отчасти приближают нас к пониманию того, что, по существу, не может быть понято, а именно - некорректируемости, специфичной для шизофрении. Можно считать установленным лишь то, что этот феномен часто обнаруживается в условиях, когда формы мышления, способность к мышлению и ясность сознания не нарушены.
С другой стороны, мы должны постараться понять, что же именно не поддается корректировке. Поведение больного будет свидетельствовать об этом более красноречиво, нежели любая беседа с ним. Смысл действительности для него не всегда совпадает со смыслом нормальной реальности. У таких больных "преследование" не всегда похоже на переживания лиц, которые действительно подвергаются преследованию. Аналогично, их ревность не похожа на ревность людей, испытывающих это чувство обоснованно, - при том, что в поведении часто наблюдаются черты сходства. Отсюда - достаточно обычная и в своем роде примечательная непоследовательность отношения больного к содержанию своего бреда. Содержание бреда воздействует как символ чего-то совершенно иного; иногда содержание постоянно меняется, хотя смысл бреда остается тем же. Вера в реальность может достигать самых различных степеней: от простой игры с возможностями через двойную - эмпирическую и бредовую - реальность к недвусмысленной установке, при которой содержание бреда господствует в качестве единственной и абсолютной реальности. При игре с возможностями каждый отдельный элемент содержания потенциально подвержен коррекции, но это не относится к установке в целом; когда же бредовая реальность превращается в абсолют, некорректируемость также становится абсолютной.
Выяснив, что признаки собственно бредовой идеи состоят в первичном бредовом переживании и происшедшем в личности изменении, мы имеем основание сделать вывод, что бредовая идея может быть корректной по своему содержанию, но при этом оставаться бредовой идеей. Впрочем, такая корректность случайна и необычна; чаще всего она появляется при бреде ревности. Корректная мысль обычно возникает как результат нормального опыта и поэтому имеет ценность также для других людей. Что касается бредовой идеи, то она проистекает из недоступного другим людям первичного переживания; соответственно, она не имеет твердой основы. Мы распознаем ее только по тому, каким образом больной впоследствии пытается дать ей обоснование. Например, мы можем распознать бред ревности по его типичным признакам, при этом
вовсе не нуждаясь в знании о том, действительно ли ревность данного субъекта оправдана или нет. Бред не перестает быть бредом оттого, что заболевшее лицо на самом деле становится жертвой супружеской неверности - часто лишь вследствие самого этого бреда.

(г) Разработка бреда
Осмысление бреда сопровождает его с самого момента возникновения. Оно может быть не более чем несистематизированным, лишенным ясности мышлением, характерным для острых психозов и хронических состояний, - хотя даже в этих случаях больным свойственно искать какие-то связи. В относительно умеренных хронических случаях мышление может быть более систематическим; осмысление бреда осуществляется на основании первичных переживаний и заключается в попытке объединить их в гармоничное целое с действительными восприятиями и знаниями больного. Осуществление этого иногда требует полной отдачи сил со стороны личности с развитым интеллектом. Таким образом строится бредовая система (Wahnsystem)', взятая в собственном контексте, она полностью доступна пониманию, иногда отличается исключительным остроумием и остается непонятной только в своих последних основаниях, то есть на уровне первичного переживания'. Бредовые системы являются объективными осмысленными структурами и методологически относятся к области психологии творчества.

(д) Бредовые идеи в собственном смысле и бредоподобные идеи
Термин "бредовая идея", строго говоря, относится лишь к тем случаям, когда бред имеет своим источником некие первичные патологические переживания и может быть объяснен только изменениями в личности. Следовательно, истинная бредовая идея - это группа элементарных (первичных) симптомов. Что касается термина "бредоподобная идея", то он приберегается нами для "бреда", который доступным пониманию образом проистекает из других событий психической жизни и может быть психологически прослежен вплоть до лежащих в его основе аффектов, стремлений, желаний и страхов. В случаях бредоподобных идей нам не нужно взывать к происшедшим в личности изменениям; напротив, мы можем полностью понять их. исходя из постоянного комплекса свойств данной личности или из какого-то временного эмоционального состояния. К бредоподобным идеям мы относим преходящие обманы, обусловленные ложными восприятиями и т. п., маниакальные и депрессивные "бредовые идеи" ("бред" греха, обнищания, нигилистический "бред" и т. п.. но прежде всего сверхценные идеи.
Сверхценные идеи (ubenvei-tige Ideen) - это убеждения, сильно акцентированные благодаря аффекту, который может быть понят в свете
________________________________
Примеры остроумных бредовых систем можно найти в: Woliny. Erkiarungen der Toi 1-heiten von Hasiam (Leipzig. 1889). S. 14 ff.; Schreber. Denkwurdigkelten eines Nervenkran-ken (Leipzig. 1903).
Происхождение депрессивных бредовых идей может быть понятным образом выведено из аффекта только в том случае, если мы примем в качестве предпосылки, что при тяжелых депрессиях наступает временное изменение психической жизни личности в целом.

характерологических качеств данной личности и ее истории. Под воздействием этого сильного аффекта личность отождествляет себя с идеями, которые в итоге ошибочно принимаются за истинные. В психологическом аспекте упорное нежелание отказываться от сверхценных идей не отличается от научной приверженности истине или страстной политической или этической убежденности. Различие между этими феноменами состоит только в ложности сверхценных идей. Последние встречаются как у психопатов, так и у здоровых людей; они могут принимать также форму "бреда" - идей изобретательства, ревности, кверулянтст-ва (сутяжничества) и т. п. Такие сверхценные идеи следует четко отличать от бреда в собственном смысле. Они представляют собой единичные идеи, развитие которых может быть понято на основе знания о свойствах и ситуации данной личности - тогда как истинные бредовые идеи суть недоступные психологическому пониманию рассеянные продукты кристаллизации неясных бредовых переживаний и диффузных, путанных ассоциаций; правильнее было бы считать их симптомами болезненного процесса, который может быть идентифицирован также на основании других симптомов.

(е) Проблема метафизических бредовых идей
Бред часто проявляет себя в метафизических переживаниях больного. Переживания этого рода не могут быть оценены в терминах истинности или ложности, соответствия или несоответствия действительности. Однозначные выводы трудно делать даже в тех случаях, когда речь идет об эмпирической реальности, - хотя в конечном счете обычно удается прийти к определенным оценкам. Мы можем изучать метафизические переживания в их шизофренических проявлениях, обусловливаемых процессом течения болезни, и при этом убеждаться, что метафизические прозрения (образы, символы), возникающие в ходе этих переживаний, в силу совершенно иных причин приобрели культурное значение в умах здоровых людей.
Действительность для нас - это реальность в пространстве и времени. Прошедшее, будущее и настоящее для нормального человека действительны в формах "уже нет", "еще нет" и "теперь", но благодаря постоянному течению времени все кажется нереальным: прошедшего больше нет, будущее еще не наступило, а настоящее неумолимо исчезает. Временная peaльнocmь не есть действительность как таковая. Последняя существует как бы "поперек" времени, и любое метафизическое осознание представляет собой опыт и утверждение этой действительности. Ее настоящее постижение мы называем верой. Если эта действительность объективируется в нечто осязаемо присутствующее в этом мире (и, таким образом, вновь превращается в простую реальность), мы говорим о суеверии. О том. насколько велика потребность людей в том, чтобы удержать эту реальность мира. мы можем судить по их бездонному отчаянию, наступающему всякий раз, когда у суеверий отнимается их абсолютная значимость. Можно сказать, что суеверия - это "бред" нормальных людей. Только вера, трансцендируя в мире. может в силу своей безусловной жизненности и действенности быть уверенной в бытии как таковом, символом которого служит наше наличное бытие (Dasein) - не теряя почвы и как бы паря над тем и другим.
Принято говорить, что разрушение "Я" отражается в шизофреническом переживании конца света. Это объяснение неполно. По существу, переживание конца света - это глубоко религиозное переживание символической истины, которая служила человеческой экзистенции на протяжении тысячелетий. Если мы хотим адекватно понять это переживание. мы должны рассматривать его само по себе. а не просто как некий извращенный психологический или психопатологический феномен. Религиозное переживание остается религиозным переживанием, независимо от того, идет ли речь о святом, душевнобольном или человеке, являющемся святым и душевнобольным одновременно.
Бред - это болезненная форма проявления знания и заблуждения в отношении эмпирической реальности: это также болезненная форма проявления веры и суеверия в отношении метафизической действительности.

§5. Чувства и эмоциональные состояния
Психологическое введение. Существует практически всеобщее согласие относительно того, что мы называем ощущением, восприятием, представлением. мышлением, а также, возможно, инстинктивным влечением и волевым актом. Что касается термина и понятия "чувство", то здесь все еще царит неясность. Мы все еще не можем быть вполне уверены, что имеется в виду под словом "чувство" в каждом отдельном случае. Обычно термином "чувство" обозначается любое событие психической жизни, которое явно не может быть отождествлено с осознанием объективной реальности, инстинктивным побуждением или волевым актом. Существует тенденция называть "чувствами" любые неразвитые. неопределенные психические проявления - все то, что неосязаемо и неуловимо, не поддается анализу, для чего мы не можем подобрать другого названия. Можно чувствовать безразличие; можно чувствовать, что где-то допущена ошибка. Можно чувствовать, что комната слишком мала; что все понятно, можно чувствовать себя не в своей тарелке и т. п. Весь этот разнородный набор данных. которые мы называем "чувствами", до сих пор не был удовлетворительно проанализирован с психологической точки зрения. Мы не знаем, в чем именно состоит базовый элемент (или набор элементов) чувства, и мы не умеем их классифицировать - при том, что для ощущений базовые элементы хорошо изучены и систематизированы. Существует очень мало научных исследований, посвященных чувствам; они будут упомянуты ниже. С другой стороны, существует обширная литература по патологическим феноменам, относящимся к осознанию объектов внешнего мира, а также по извращениям в сфере влечений.
Не вполне понятно, с чего следует начинать разработку данной проблематики. Тем не менее психологи' уже заложили определенную основу для анализа чувств, и ведущие школы могут обеспечить нам определенную ориентацию и методологию для оценки того, что уже удалось установить. Подробный анализ разнообразных типов чувств приведет лишь к массе банальностей. Поэтому прежде всего мы рассмогрим различные подходы к классификации чувств.
1. Феноменологическая к.лассификация согласно различным способам существования чувств. Различаются: (а) Чувства, представляющие собой аспекты сознательной личности и опре-
__________________________________
Geiger. Das BewuBtsein von Gefuhlen. - Munch. phil. Abh. (Th. Lipps zum 60 Geburtstag gewidmet): L'ber Stirnrnungseinfijhlung. - Z. Asth. (1911): Kulpe. Zur psychologie der Geftihie. - 6 Psychol. Kongr. Genf( 1909).
Поверхностное психологическое обсуждение проблемы чувства см. в учебниках Хеф-(});iHHra(Hoffding)n Иодля (Jodl). а также в работах: Nahlowsky. Das Gefiihisleben, 3 Au-fl. (Leipzig, 1907); Ribot. Psychologie der Gefiihie ( 1903: оригинальное французское m-лание -1896).

деляющие "Я": они противопоставляются чувствам, окрашивающим наше осознание объектов внешнего мири (например, моя собственная тоска, противопоставленная тоскливому облику пейзажа) (Гайгер [Geiger]).
(б) Чувства, которые до известной степени могут быть сгруппированы в пары противоположностей. Например, Вунлт различает удовольствие и неудовольствие, напряженность и расслабленность, возбуждение и покой. Есть и другие противоположности: глубокие и поверхностные чувства (Lipps): возвышенное чувство, потрясение, глубокая скорбь и досада, чувство комического.
(в) Чувство либо не имеет объекта и является просто лишенным содержания состоянием, либо направлено на какой-либо объект и в этом случае соответствующим образом классифицируется.
2. Классификация согласно объекту чувства (Meinong, Witasek). Противопоставляются воображаемые чувства, направленные на нечто предполагаемое, и действительные чувства, направленные на реально существующие объекты. Чувства, связанные с качественной оценкой, могут быть направлены на самого чувствующего или на другого человека; они могут быть положительными или отрицательными (гордость - смирение, любовь - ненависть). Любая классификация по содержанию (общественные, патриотические, семейные, религиозные чувства и т. д.) ведет не столько к систематизации самих чувств, сколько к систематизации бесчисленных элементов содержания, к которым могут относиться чувства, связанные с качественной оценкой. В распоряжении языка есть бесчисленные возможности для данной цели, но они приспособлены скорее для конкретного описания, а не для общего феноменологического анализа.
I.Kлассификация согласно источнику. Эта классификация проводится согласно различным уровням психической жизни: различаются локализованные чувства-ощущения, чувства, испытываемые телом в целом (витальные чувства, Vitalgefiihie), душевные чувства (грусть, радость и т. д.), духовные чувства (блаженство и т. д.) (Шелер [Scheler], Курт Шнайдер).
4. Классификация сог.ласно биологической цели, то есть жизненной значимости чувства: например, приятные чувства выражают успех, тогда как неприятные - неудачу в достижении биологических целей.
5. Частные чувства, направленные на отдельные объекты или частные аспекты целого, отличаются от всеобъемлющих чувств, в которых отдельные элементы сливаются в некие временные целостности, называемые состоянилии чувств (Gefiihizustande). Эти состояния чувств характеризуются по-разному; например. существуют состояния раздражения, состояния обостренной чувствительности. состояния повышенной или пониженной возбудимости. Чувство "полноты жизни" возникает на основе органических ощущений как выражение вигального состояния, стремлений, потребностей, склонностей и органической предрасположенности в целом.
6. Старая и полезная классификация чувств, аффектов и настроений основывается на различиях в интенсивности и длительности. Чувства - это единичные. особенные, радикальные душевные движения. Аффекты - это мгновенные и многосоставные эмоциональные процессы высокой степени интенсивности. сопровождаемые заметными проявлениями в сфере соматического и оказывающие продолжительное воздействие на соматические функции. Настроения - это длительные душевные состояния или расположения духа. придающие эмоциональную окраску всей психической жизни.
7. Чувства отличаются от ощущений. Чувства - это состояния "Я" (печальные или радостные): ощущения - это элементы восприятия окружающей действительности и собственного тела (зрительные, слуховые, температурные, органные ощущения). Существует обширная шкала ощущений: от чисто объективных до чисто субъективных. Зрение и слух всецело связаны с объектами внешнего мира, тогда как органические ощущения, витальные ощущения, ощущения положения в пространстве и равновесия относятся преимущественно к субъективным физическим состояниям. Между этими двумя полюсами мы обнаруживаем ощущения, относящиеся одновременно и к физическим состояниям, и к объектам внешнего мира: осязательные, вкусовые, обонятельные. Голод. жажда, усталость и половое возбуждение представляют собой ощущения (элементы телесных восприятий) и одновременно чувства (в форме удовольствия или неудовольствия). Следовательно, можно говорить о чувствах-ощущениях l Gefuhlsempfindungen) (Stumpf). Физические ощущения, подобно чувствам, входят в состав инстинктивных влечений: так, голод побуждает к еде, усталость - к отдыху, сексуальное возбуждение - к контакту. Таким образом, ощущение, чувство, аффект и влечение составляют единство.
Классифицируя аномальные состояния чувств, мы должны прежде всего различать: (1) аномально преувеличенные и специфически окрашенные эмоциональные состояния, понятным образом проистекающие из определенного переживания; (2) эндогенные аффективные состояния. недоступные нашему пониманию и являющиеся нам в качестве самодостаточной, нередуцируемои психологической реальности. Попытки объяснения таких состояний в лучшем случае указывают на источники вне сознания (соматические процессы, фазы, периоды и т. п.). Это может помочь нам отличить, к примеру, нормальную тоску по дому от преувеличенной, но понятной тоски по дому (которая у девушек, впервые покинувших родительский дом, иногда приводит к вспышкам бессмысленной ярости), а обе эти разновидности - от депрессии, не обусловленной какой-либо внешней причиной, но субъективно интерпретируемой как тоска по дому.
Аномальные всеобъемлющие состояния чувств представлены богатой терминологией, в которую входят печаль, тоска, веселость, радость, "мировая скорбь" и т. п. Известно также несколько типичных состояний: бьющая через край веселость при гипомании, тоскливое настроение при депрессии, эйфория и самодовольная безмятежность при прогрессивном параличе, бессмысленное, экзальтированное веселье при гебефрении. Оставляя в стороне множество тривиальных состояний чувств, мы считаем своим долгом указать лишь на наиболее типичные и интересные феномены.

(а) Изменения, затрагивающие соматические чувства
При соматической болезни чувства тесно связаны со всем комплексом многочисленных ощущений, которые с общемедицинской точки зрения распознаются как симптомы. Именно таковы страх сердечника. подавленное состояние при астматическом приступе, сонливость при энцефалите, общее недомогание на начальной стадии развития инфекционной болезни и т. д.
Соматические чувства - это основа для общего состояния чувств. При психопатиях и психозах (особенно при шизофрении) чувства часто подвергаются таким изменениям, по отношению к которым сопереживание затруднено. Описания собственного состояния самими больными почти ничего не сообщают нам обо всем многообразии этих витальных и органических чувств.
В изменении витального чувства Курт Шнайдер усматривает ядро циклотимной депрессии. Связанная с этой витальной депрессией тоска локализуется в конечностях, во лбу. в груди или желудке.
Больная говорит: "Я всегда чувствую стеснение в желудке и в горле. Кажется, что она никогда не пройдет, что она засела очень крепко. Боль в груди настолько сильна, что я чувствую, что вот-вот лопну". Другая больная описывает чувство давления в груди и живоге и говорит: "Это скорее тоска". Еще одна больная говорит о груди: "У меня там страшная печаль". Этой витальной тоске обычно сопутствуют жалобы на другие витальные расстройства (Kurt Schneider).

(б) Изменения, затрагивающие чувство собственных возможностей и способностей
Всем нам свойственно чувство собственных возможностей и способностей; оно сообщает нам уверенность в себе, не будучи при этом осознано в сколько-нибудь явных формах. Больные, страдающие депрессией, чаще всего жалуются на чувство собственной несостоятельности. Отчасти это чувство представляет собой осознание действительной несостоятельности, отчасти же оно является не имеющим обоснования, первичным чувством. Сознание собственной бесполезности для реального мира, собственной некомпетентности, неспособности к действию и принятию решений, бесхребетности, неловкости, неумения мыслить и что-либо понять - все это отягощает многие аномальные состояния, хотя в действительности неспособность и несостоятельность могут присутствовать лишь в умеренной степени или отсутствовать вовсе. Жалобы подобного рода часто сопровождаются симптомами объективной заторможенности, переживаемой как субъективная заторможенность.

(в) Апатия
Этим термином обозначается отсутствие чувств. Когда все чувства отсутствуют - как бывает при острых психозах, - больной, находящийся в полном сознании, не утративший ориентировки и способности видеть, слышать, наблюдать и вспоминать, относится ко всему, что с ним происходит, с полным безразличием. Для него не существует разницы между событиями, способствующими его счастью и удовлетворению. и тем, что причиняет скорбь, чревато опасностями, грозит уничтожением. Он - "живой труп". В этих условиях не существует побудительных мотивов для действий: апатия приводит к абулии. Кажется, что тот единичный аспект психической жизни, который мы называем осознанием объектов внешнего мира, оказался изолирован от всех остальных; сохранилось только разумное понимание мира как объекта. Это можно сравнить с фотографической пластинкой. Разум может воссоздать картину окружающего, но не может дать ему оценку. Это отсутствие чувств объективно проявляется в том. что больной не принимает пишу. выказывает пассивно-безразличное отношение к ударам, ожогам и т. д. Больной умрет, если мы не будем поддерживать в нем жизнь кормлением и уходом. Апатия в подобных острых случаях не должна смешиваться с добродушным тупоумием некоторых аномальных личностей, которые всецело отданы на милость бесчисленных грубоватых чувств.

(г) Чувство утраты чувств
Чувство утраты чувств ("чувство бесчувствия", Gefiihl der Gefuhl-losigkeit) - явление примечательное. Оно встречается при некоторых периодических психопатиях, при депрессиях, а также на начальных стадиях любых процессов. Речь идет не об апатии в собственном смысле, а о горестном чувстве отсутствия каких бы то ни было чувств. Больные жалуются, что они больше не чувствуют радости или тоски, не испытывают любви к своим близким, безразличны ко всему на свете. Пища не доставляет никакого удовлетворения; если она плоха, они этого не замечают. Они чувствуют себя опустошенными, мертвыми. Их покинула всякая "joie de vivre" (радость жизни). Они жалуются на неспособность участвовать в окружающей жизни, на утрату интересов. Больной шизофренией говорит: "Во мне ничего не осталось. Я холоден и безмолвен, как глыба льда, я окоченел" (Fr. Fischer). Это субъективное чувство пустоты причиняет больным огромные страдания. Но тот самый страх, которого, как они воображают, они не чувствуют, может быть объективно распознан на основании соматических симптомов. В относительно легких случаях больные жалуются на "оцепенелость" или "приглушенность" чувств, на чувство отчужденности.

(д) Изменения, затрагивающие чувственный аспект восприятия объектов
Во-первых, отмечаются случаи простого возрастания интенсивности чувства:
"Мысли, которые я обычно ощуща-т как просто неприятные и легко от них избавлялся, теперь стали причинять мучительное, почти физическое чувство страха. Минимальные угрызения совести вырастали до масштабов почти физического ужаса, ощущаемого как давление в голове" (случай летаргического энцефалита, Mayer-Gross und Steiner).
Следующее описание, относящееся к ранней фазе острого психоза, указывает на повышенную чувствительность к обычным предметам:
"Ванна, прикрытая крышкой, произвела на меня самое мрачное впечатление... Ключи на связке, висевшей на поясе у привратницы, с их двойными зубцами. казалось, могут служить для выкалывания людям глаз. Я ждала, что тяжелая связка ключей вот-вот сверится с пояса привратницы мне на голову, а когда она. упав, звякнула о пол, это было невыносимо... Каморка, куда меня поспешно отправляли каждый вечер, чтобы я была предоставлена там самой себе, казалась мне глубоко оскорбительной из-за своей пустоты и отсутствия всяких украшений... Самыми болезненными из всех были чувства, вызываемые руганью и пустой болтовней пациентов. Мои страдания из-за этого были сильнее всего, что мне приходилось испытывать, когда я была здорова" (Forel).
Далее, существуют также изменения характера чувств при восприятии объектов. Такие изменения могут происходить с простыми ощущениями и представлять собой анолшльные чувства-ощущения'.
"Чувство осязания стало крайне неприятным. Когда я прикасаюсь к дереву (они дают мне отравленные карандаши), шерсти или бумаге, все мои члены словно начинают гореть. То же обжигающее чувство я испытываю перед зеркалом. Зеркало "излучает" нечто, от чего я чувствую себя так. словно на меня вылили кислоту (вот почему я избегаю зеркала). Приятнее всего касаться фарфора, металла, серебряных ложечек, тонкого белья или определенных участков моего тела... Вдобавок к этому навязчивое сверкание некоторых красок (цветов и т. д.) поражает мои чувства как нечто дьявольское и ядовитое. Некоторые цвета - например, красный, коричневый, зеленый или черный (типографская краска, глубокие тени. черные мухи) - испускают болезненное излучение, тогда как фиолетовый, желтый и белый приятны для глаз" (Gruhie).
"Все мои чувства дают более острое наслаждение. Даже чувство вкуса стало другим, значительно более интенсивным, чем прежде" (Rumke).
Все содержание нашего предметного сознания - формы, фигуры, природа, пейзажи, другие люди - имеет для нас определенные чувственные характеристики. Мы можем говорить о физиогномии вещей, выражающей их психическую сущность. Мы обладаем лишь самым обобщенным знанием об изменениях, которые могут произойти с этими характеристиками предметов. В одном случае больной говорит о внешнем мире, будто он стал холодным и чуждым: "Я вижу, что солнце светит, но я не чувствую этого". В других случаях по отношению к объектам испытывается позитивное чувство: больного охватывает глубокий покой, его взгляд на окружающее ясен и полон чувств. Все полно значения, великолепно и чудесно. Он бездумно наслаждается впечатлением от божественного, кажущегося далеким мира (при легкой лихорадке и периодических состояниях, под воздействием опиума и т. д.). Природа чудесна. золотой век в полном разгаре, окружающий пейзаж оставляет такое впечатление, будто он сошел с картины Тома или фон Маре', солнце несравненно в своей красоте (все это - на начальной стадии острого психоза). Но чувства могут акцентировать в предметах и их призрачность, их яркость, их пугающий характер.
"Природа казалась бесконечно более прекрасной, чем прежде, - более теплой, пышной, спокойной. Разлитый в воздухе свет выглядел ярче, голубизна неба - глубже, игра облаков - эффектнее, контраст между светом и тенью - острее. Пейзаж был необыкновенно прозрачен, многоцветен, глубок" (Rumke).
Элтатия (вчувствование) по отношению к другим людям - это особый тип чувства, направленного на объекты внешнего мира. Можно наблюдать, как больные либо страдают от аномально сильной эмпатии, либо жалуются, что люди кажутся им автоматами, бездушными машинами.

(е) Беспредметные чувства
Стихийное вторжение переживаний, генезис которых недоступен психологическому пониманию, находит свое проявление в беспредметных чувствах (gegenstandsiose Gefuhie). Чтобы обрести значимость для субъекта, эти чувства должны прежде всего найти себе объект или попытаться его создать. Однажды возникнув, чувства остаются в силе, хотя объект для них может так и не найтись. Например, беспредметная тревога обычна для депрессивных, тогда как беспредметная эйфория - для маниакальных состояний; то же можно сказать о неопределенном эротическом возбуждении в ранний период полового созревания, о чувствах, возникающих в начале беременности и на ранних стадиях психо-
____________________________
Ганс Тома (Thoma) (1839-1924) и Ганс фон Маре (von Marees) (1837-1887) мецкие живописцы (Ред.).

за. Побуждаемые почти непреодолимой потребностью сообщить таким чувствам какое-либо содержание, больные часто произвольно выдумывают его. Если же эти чувства описываются как лишенные содержания, это свидетельствует о способности отнестись к ним критически. Опишем некоторые из этих беспредметных чувств.
1. Тревога (Angst) встречается весьма часто и причиняет большие страдания. Страх (Furcht) имеет определенную направленность: тревога же ни к чему не привязана. Витальная тревога как специфическое чувство-ощущение в сердце принимает форму тревоги при стенокардии и одышке, обусловленной сердечной недостаточностью. Но тревога может быть также первичным психическим состоянием - таким же все-проникающим и доминирующим, как соматически обусловленная витальная тревога, и поражающим наличное бытие субъекта в целом. Спектр ее проявлений весьма широк - от беспредметного, могущественного тревожного чувства, приводящего к помрачению сознания и безжалостным актам насилия против себя или других, до легкого тревожного напряжения, при котором тревога переживается как нечто чуждое по отношению к "Я" и необъяснимое. Тревога связана с физическими ощущениями - такими, как давление, удушье, напряженность. Часто она бывает локализована - например, прекордиальная тревога, тревога в голове. Один больной упоминает об испытываемой им потребности "ковыряться" в ней - так, как в больном зубе ковыряют зубочисткой. Что касается экзистенциальной тревоги, проявляющейся в граничных ситуациях, - то есть тревоги как источника экзистенции, имеющего фундаментальное значение для становящегося наличного бытия, - то она уже не может быть понята в терминах феноменологии.
2. Тревога обычно бывает связана с сильным чувством беспокойства. но последнее, будучи эмоциональным состоянием внутреннего возбуждения, может выступать и самостоятельно. Ретроспективно больные называют это чувство "нервным возбуждением" или "лихорадкой". В легких случаях оно может принимать форму чувства, будто что-то необходимо сделать, какое-то дело осталось неоконченным или нужно что-то найти или выяснить. При богатых переживаниями психозах это чувство беспокойства может развиться до высокой степени напряженности и подавленности. Больные чувствуют, что больше не в силах выдержать натиск массы впечатлений, и хотят, чтобы их оставили в покое.
Больной шизофренией на начальной стадии описывает свое беспокойство как нечто новое и отличное от обычного чувства беспокойства, когда человек оывает не в состоянии работать, часто встает рано поутру, выбегает на прогулку. Новое беспокойство, так сказать, более осязаемо, оно пронизывает все его существо. поглощает его. Он бегает по комнате, тщетно пытаясь от него удрать. О прогулках в этом состоянии вообще не может быть речи. "Ничто на свете не доставляет мне столько мучений. Я не могу выйти за пределы его досягаемости. Я хочу улетучиться, но не могу; от этого становится только хуже. Возникает непреодолимая потребность разбить все на мелкие кусочки, но я не могу довериться самому себе и начать с чего-то маленького, ибо за этим последует все остальное. Поэтому я просто наношу удары куда попало. Стоит мне бросить стакан на пол, как все остальное приходит само собой. Я уже не имею сил остановиться. Мне бывает настолько трудно сдержаться, что иногда я желаю себе, чтобы все поскорее кончилось".

3 Аномальное чувство счастья осложняется смутно переживаемыми значениями относительно которых у больного нет объективной ясности Спектр таких значений простирается от чисто чувственного удо-вотьствия до религиозного экстаза. Возвышенные чувства появтяются как фазы у психастеников и как состояния экстатического опьянения у больных шизофренией. Больных переполняет удивительное воодушевление: все окружающее их глубоко трогает, они находят его волнующим и полным смысла. Состояния нежной, сентиментальной любви ко всему миру возникают в фазе выздоровления при легких лихорадках, туберкулезе и т. Д. Приведем несколько описаний, относящихся к шизофрении
"Однажды утром проснулся С Блаженным чувством, будто я воскрес из мертвых или родился заново.Я ощутил сверхъестественное наслаждение, потрясающее чувство свободы от всего земного... Охваченный светлым чувством счастья я спрашивал себя Я -солнце Кто я? Должно быть, я сияющий сын Божества " Дядюшка А. превратившись в Бога, придет за мной... Естественно, мы взлетим прямо на солнце.в это обиталище всех тех, кто воскрес из мертвых... В блаженном просветленном состоянии я принялся петь и произносить торжественные речи: я отказался от еды и больше не нуждался в еде; я ждал рая, где
человек вкушает райские плоды "
"Легкие облака nодняли меня; казалось, мои дух с каждой минутой освобождался от связывавших его уз, и безымянное наслаждение и благодарность наполнили мое сердце помчалась совершенно новая, небесная жизнь... Меня охватила неописуемая радость, я казался просветленным... Я чувствовал себя изумительно, я испытывал Довольство... Мое тогдашнее состояние было достойно зависти В моей душе я ошущал настоящее предвкушение неба... Мой голос зазвучал ясно и светло, и я все время пел..." (Engeiken).
Другой больной называл свое блаженное чувство "радостью души". Он ощущал его как нечто божественное, как суть вечного блаженства. Такие больные наслаждаются абсолютно самодостаточным состоянием непобедимого радостного бчаженства- впрочем, нам кажется, что телесные ощущения играют при таких состояниях чувств более существенную роль, чем обычно.
На начальной стадии болезни больной шизофренией различал три разновидности чувства счастья "интуитивное счастье", при котором он остается дееспособным- это оеспрерывное ликование; символически он видит его как сферу, из которой в виде единой плотной массы вырастают другие сферы- (2) "блаженством' которое переживается на совершенно ином уровне; оно подобно парению: пребывает где-то вверху, почти не ощущая собственного тета- (3) "интуитивное счастье" ощущается часто, а "блаженство"-редко- и лишь однажды оК И^ытал приступ счастья на том же уровне, что и первая разновидность но сим^и^ки его лучше было бы выразить бесконечно вздымающейся ввысь волнуй - мощными, громоздящимися друг на друга массами. Это чувство самовозрастающего счастья. Что касается блаженства, то оно, напротив представляет собой покой. Оно совершенно самодостаточно, то есть лишено содержания. Наряду с душевным счастьем ощущается и физическое, но оно ботее "поверхности""- Волна счастья казалась светлой и пустой внутри и темной снаружи __ подобно коже, под которой ничего нет. Казалось, она постоянно рвется ввысь и существует сама по себе, вне связи с чем бы то ни было. В конце концов она исчезла оставив после себя состояние душевной опустошенности. Чувство счасты? было бессодержательным, но светлым: другие счастливые переживания были не столь утонченными, но более оформленными. Больной чувствовал, что не сможет выдержать это состояние еще раз; по его словам. оно невыносимо, поскольку возникает изнутри и поэтому грозит уничтожить его физически.
Следующий случай может служить примером того. как чувство счастья связывается с бредом отношения и выступает в качестве источника последнего: "Казалось, все могут видеть, как я счастлива, и сами становятся счастливы, глядя на меня... Во мне словно было что-то божественное. Пожилые люди приходили на вокзал, чтобы бросить взгляд в мое купе... Все лезли из кожи вон, чтобы поймать мой взгляд; офицеры, высокопоставленные чиновники, дамы и господа с детьми бежали в мою сторону в надежде, что я взгляну на них... Я находила все это прекрасным, но мне нужно было знать, кто я и что я. Не стала ли я совершенно другим человеком?.. Потом я заплакала, так как мне постоянно нужно было двигаться дальше; но я чувствовала себя бесконечно счастливой. Даже животные были рады видеть меня: в знак почтения ко мне лебеди раскрывали крылья" (Rumke).

(ж) Возникновение миров из беспредметных чувств (Wie aus gegenstandsiosen Gefuhlen Welten erwachsen)
Эти новые, не знакомые прежде чувства побуждают того, кто их испытывает, к самопознанию. В них кроются бесчисленные возможности, которые могут быть осознаны только при условии, что рефлексия, воображение и мысль создадут на их основе нечто вроде связного мира. Поэтому всегда существует путь, ведущий от этих невообразимо счастливых переживаний к тому, чтобы попытаться их познать. Переживание блаженства начинается с кристаллической ясности видения при отсутствии реального, ясного содержания, которое могло бы стать предметом сообщения. Больные верят, что им удалось постичь глубочайшие из смыслов; такие понятия, как вневременность, мир. Бог, смерть, становятся огромными открытиями, которые, после того как соответствующее состояние осталось в прошлом, уже никак не могут быть воспроизведены или описаны - ведь они были не чем иным, как чувствами.
У Нерваля мы находим следующее автобиографическое описание этого чувства кристаиическои ясности видения и глубокого проникновения в суть ве-шей: "Меня осенило: я знаю все: в эти возвышенные часы мне открылись все тайны мира". Больная пишет: "Мне казалось, что я вижу все настолько четко и ясно. словно меня осенило новое и необычайное понимание вещей" (Gruhie). Другая больная говорит: "У меня словно появилось особое чувство, подобное ясновидению; я словно научилась воспринимать вещи, не доступные восприятию других, в том числе и моему собственному в прежние времена" (К. Schneider).
Больной, давший мне описание трех своих разновидностей счастья в то время. когда он еще сохранял способность относиться к собственным переживаниям критически (иными словами, не подвергать их бредовой обработке), позднее развил на этом основании определенный религиозный и мистический опыт. С вои приступы он ощущал как "метафизические переживания", поскольку они оыли наделены "характером бесконечности". У него бывали также некоторые предметные переживания (непосредственное осознание физического присутствия и т.д.), о которых он говорил: "Я вижу нечто бесконечно великое, заставляющее меня трепетать". Однажды он сообщил о том, что "на собственном опыте пережил Бога" и что это ста-то "кульминацией, вершиной его жизни". Он "обрел собственный смысл". Это продолжалось целый час. От него исходило излученне - "расширение души". Возбуждение было невероятно сильным. Наконец. наступил покой и блаженство с Богом, и Бог излился в него. Сравнивая это "переживание Бога" с собственными прежними переживаниями счастья, он поставил его рядом с тем, когда счастье казалось ему постоянно нарастающей волной. но в данном случае верхушка волны отделилась и превратилась в сферу расширяющуюся в бесконечность. Переживание имело "космический характер". По его словам, символический смысл этого переживания отличался от того, который был свойствен прежним переживаниям счастья. Его содержанием, очевидно, был Бог, но только в чувственно постигаемой форме. По словам больного, все было ни с чем не сравнимо, недоступно воображению и не имело ничего общего с нашими обычными представлениями. Он формулировал свой опыт и по-другому, например: "Я прихожу к Богу, а не Он ко мне. Я изливаюсь. Я словно могу объять весь мир, пребывая при этом вне пределов самого себя, как если бы моя душа вышла, чтобы обнять Бога".
С этими чувствами счастья, ясновидения, переживания Бога часто бывают связаны чувства отпущения грехов, которые быстро уводят больного из сферы возвышенных чувств вниз, в мир конкретных объектов и бредовых идей. Больной ощущает себя свободным от грехов, святым, как Божье дитя, а затем и Мессией, пророком. Богоматерью.
Такие состояния чувств свойственны не только ранним стадиям шизофрении. Они встречаются также при отравлениях (опиумом, мескали-ном и т. п.), а в классической форме - в короткие моменты, непосредственно предшествующие эпилептическому припадку; они не чужды и переживаниям нормальных людей, то есть случаям, когда каких-либо иных специфических симптомов не наблюдается (мы не можем отнести все развитые, богатые описания мистического экстаза к области психиатрии).
Достоевский описывает собственные переживания, связанные с эпилептической аурой: "Что же в том, что это болезнь?.. Какое до того дело, что это напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией и красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?" "В этот момент... мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет".
Пробуждение новых миров при шизофренической трансформации личности происходит параллельно ее отчуждению от природного мира. Вольные ощущают потерю контакта с вещами. Они чувствуют себя далекими и чужими. "Что там есть в мире?.. Я к нему больше не принадлежу" (Fr. Fischer).

§6. Влечение, инстинкт и воля
Психологическое введение. Здесь, как и в предшествующих случаях, мы будем рассматривать только феномены, принадлежащие к области действительных переживаний, безотносительно к внесознательным механизмам. Последние - например, двигательный механизм и т.д.- приводят в действие переживаемые нами инстинктивные и волевые импульсы и помогают им выразиться вовне: иначе говоря, они прежде всего придают этим импульсам действенность. Действенность волевых импульсов, осуществляемых на внесознательном уровне, бывает либо внутренней (таков случай возникающих в памяти четко очерченных образов), либо внешней (связанной с двигательной функцией). К этому кругу вопросов мы обратимся в главе, посвященной объективным проявлениям психической жизни, пока же ограничимся только прямыми субъективными переживаниями.
Психология предоставляет в наше распоряжение лишь небольшое число фундаментальных понятий, связанных с волевыми и инстинктивными переживаниями '. Исходя из общей феноменологической картины этих переживаний, можно наглядно представить их в форме восходящего ряда. внутри которого могут возникать разрывы, обусловливаемые появлением качественно новых элементов. В итоге мы различаем: а) переживание первичного, лишенного содержания, не имеющего определенной направленности влечения', б) переживание естественного инстинктивного побуждения, бессознательно направленного к некоторой цели; в) переживание волевого акта, имеющего осознанную цель и сопровождаемого осознанным представлением о средствах и последствиях достижения этой цели.
Влечения, инстинктивные побуждения, целенаправленные представления суть мотивы, определяющие поведение человека: как таковые, они находятся в непрерывной борьбе. Этим мотивам, представляющим собой, так сказать, исходный материал, противопоставлено решение, возникающее как результат взвешивания "за" и "против", колебаний и конфликта. Это - личностное "я хочу" или "я не хочу". Это осознание своей воли представляет собой не поддающийся редукции феномен - наряду с переживанием инстинктивного побуждения и переживанием раздвоенности или противопоставления. О воле или волевых актах можно говорить только при наличии переживания, связанного с выбором и решением. Когда такого переживания нет и инстинктивное побуждение вступает в действие, не будучи сдерживаемо волевым актом, можно говорить об инстинктивном поведении. Если при этом в основе поведения лежит возможный волевой импульс, мы испытываем ощущение, будто нами "управляют" или нас "заставляют" что-то делать; если же такой основы нет, за себя говорит чисто биологическая необходимость, не имеющая никакого отношения к воле.
Помимо феноменов влечения, инстинктивного побуждения, борьбы и волевого импульса существует осознание инстинкта и воли, действующих через разрядку двигательной энергии или через психические следствия. Эти следствия затем переживаются как обусловленные волей или вызванные особого рода импульсом. то есть исходящие от меня, принадлежащие мне и отличные от других спонтанных феноменов - таких, как сокращение мышц. Благодаря особого рола внутренним проявлениям воли внимание произвольно или непроизвольно направляется на определенное содержание, которое в результате становится более ясным и осмысленным.

(а) Импульсивные действия
Когда инстинктивная деятельность имеет место непосредственно. оез борьбы и принятия решений, но все еще не выходя из-под, так скачать. скрытого контроля со стороны личности, мы используем термин инстинктивные действия (Triebhandlungen). Для тех же случаев, когда проявления инстинктивной деятельности ничем не сдерживаются, не ^огут сдерживаться и контролироваться, мы используем термин u.\i-"ульсивные действия (impulsive Handlungenf. Об аномальном импуль-
_________________________________
Lotze. Medizinische Psychologie. S. 287-325: Th. Lipps. Vom Fuhlen. Wollen und Den-ken. 2 Aufl. (Leipzig. 1907): Eke Wenischer. Der Wille (Leipzig. 1910). ^м. реферат Ферстера и Ашаффенбурга (Forster und Aschaffenburg) в: Z. Nervenhk. 11908), S. 350: см. также: Ziehen, Mschr. Psychiatr., II. S. 55. 393: Rauschke. Chante-Ann.. 30.251.

сивном действии можно говорить в том случае, когда, независимо от степени нашей эмпатии (вчувствования), не удается представить себе никакой возможности его подавления. Действия такого рода обычны для острых психозов, помраченного сознания, недифференцированных состояний развития. Инстинктивные (но не патологические импульсивные) действия принадлежат к самым обычным явлениям нашей повседневной жизни.
Больной шизофренией на ранней стадии описывает собственное импульсивное поведение следующим образом: "Мы были на пикнике. По пути домой меня. как гром среди ясного неба. поразила мысль: ты должен переплыть реку в одежде. Это не было похоже на толчок, в котором я мог бы дать себе отчет; это был скорее единый, колоссальный, мощный импульс. Не задумываясь ни на мгновение, я бросился в воду. Только почувствовав, что нахожусь в воде, я осознают всю необычность своего поведения и выкарабкаются на берег. Весь этот инцидент дал мне обильную пищу для размышлений. Впервые со мной произошло нечто необъяснимое, нечто редкостное и совершенно чуждое" (Kronfeld).
В случаях острых психозов и некоторых переходных состояний мы часто сталкиваемся с различными инстинктивными действиями, которые совершенно недоступны пониманию. Двигательная разрядка обычно наступает очень быстро. Больной внезапно выходит из ступора, вскакивает с кровати, принимается наносить удары, кусаться, биться головой о стену; на следующий день он доступен, знает, что произошло, и утверждает, что импульс был непреодолим. Другой больной внезапно, посреди спокойной беседы, бьет врача в грудь; несколько позднее он приносит свои извинения и говорит, что импульс охватил его внезапно, с непреодолимой силой и одновременно с мыслью, что врач - это враг. В условиях острого психоза обычны как простое влечение к движению (инстинктивная разрядка через удовольствие от совершения бесцельного движения), так и влечение к совершению чего-либо (разрядка через определенные действия, через физическую работу и т. д.). Влечение к движению может возникнуть также само по себе и иметь ограниченные пределы - например, как порыв заговорить (при том, что остальное время больной проводит в полном молчании).
При эпидемическом энцефалите (особенно у молодых больных на острой стадии и непосредственно после нее) импульсивные действия могут принимать форму внезапной агрессивности и жестокости. Тиле' исследовал эти влечения во всех подробностях и описал их как элементарную. бесцельную и не имеющую определенной направленности тенденцию к разрядке, проистекающую из неприятного ощущения беспокойства и напряженности. В соответствующей ситуации и при наличии соответствующих возможностей это влечение оформляется в действие с определенным содержанием, приводящее к определенному эффекту. Такого рода влечение, как нарушенный инстинкт, только находит свой объект - тогда как инстинкт в собственном смысле всегда ищет объект, а воля определяет свой объект.

(б) Осознание заторможенной воли
Осознание заторможенности - это характерное расстройство, субъективно переживаемое как заторможенность инстинктивных действий (жалобы на потерю интереса, на отсутствие желаний, мотивов и т. д.) или как заторможенность волевого импульса (жалобы на собственную некомпетентность, на неспособность принимать решения). Наряду с этой субъективной заторможенностью обычно обнаруживается и объективная заторможенность, которая, однако, не обязательно бывает выражена в той же степени. Субъективная заторможенность может интенсивно переживаться также в отсутствие какой-либо объективной заторможенности.

(в) Осознание бессилия воли или собственного могущества
Переживание полного бессилия воли представляет собой примечательное явление. Чувства пассивности и подчиненности вполне обычны при острых, богатых переживаниями психозах. Часто мы не можем с точностью определить, имеем ли мы дело с переживанием неполноценности волевого акта или с осознанием действительного, объективного бессилия воли. Следующий пример может служить подходящей иллюстрацией:
Больная лежит в постели. Она слышит, как хлопает дверь. "Нечто" входит и идет прямо к ее кровати. Она чувствует это и не может пошевельнуться. "Оно" приближается к ее телу, к шее, словно рука. Она охвачена ужасом: она бодрствует, но не может крикнуть, подняться, сесть. Она словно связана по рукам и ногам.
Встречаются также случаи, когда больные в полном сознании не могут двигаться и говорить при отсутствии какого бы то ни было переживаемого содержания. Больной оставляет впечатление пьяного, окружающие смеются над ним. вызывая его раздражение, но он не способен ответить. Впоследствии он вспоминает происшедшее с ним совершенно безошибочно, ясно показывая, что в течение всего этого времени он был в полном сознании. Состояния такого рода частично описаны как нар-колептические. У Фридмана' находим следующее описание: "Глаза закатываются вверх, неподвижны; зрачки расширены, на свет реагируют. Сознание не утрачено, мышление заторможено. Тело расслаблено и неподвижно; реже наблюдается автоматическое продолжение действий, которые непосредственно предшествовали данному состоянию. Пробудившись, больные обычно не выказывают никаких остаточных расстройств". Сообщения о сходных приступах оцепенелости встречаются также в связи с больными, страдающими истерией, и в особенности в связи с больными шизофренической группы. Сознание сохраняется полностью. Внезапно - словно от какого-то толчка - тело в целом или какая-то его часть перестает отвечать на волевые импульсы. Собственное тело ощущается как нечто неподвижное, лишенное эластичности. тяжелое, бессильное, безжизненное. Обычно, хотя и не всегда, это состояние охватывает больного в то время, когда он лежит: в силу своего преходящего характера оно отличается от прогрессивного паралича.
________________________________
l-riedmann. Dtsch. Z. Nervenhk.. 30.
R. Thiele. Zur Kenntnis der psychischen Residuarzustande nach Encephalilis epidermi-ca. - Mschr. Psychiatr (1926). Beih. 36.

Клоос' описывает случай одной из своих больных: "Она делает над собой усилия, чтобы заговорить, но у нее ничего не получается. Она не может встать со стула, сделать какой-либо знак. дать понять что-либо - словно ее связали по рукам и ногам. К этому добавляется постоянный страх... Во время молитвы она не могла пошевелить губами и конечностями. Казалось, она умирает. Она не боялась, потому что думала, что еще проснется. Она продолжала молиться в уме: затем все прошло. В следующий раз. однако, она ощутила настоящий страх смерти. В обоих случаях у нее было чувство, что все ее тело безжизненно". "Она почувствовала себя связанной, она не могла оторвать ногу от пола и должна была стоять там, где стояла (но только в течение нескольких секунд)".
Во всех этих случаях мы сталкиваемся не с двигательным параличом и не с психогенным расстройством, а с элементарным событием, при котором волевой и.\тульс не трансформируется в физическое движение. Мы не знаем, где кроются истоки расстройства. Рассуждая феноменологически, мы, совершая движение, в последнюю очередь переживаем наше усилие вместе с образом той цели, к которой направлено наше движение. Данная ситуация была проанализирована Пиклером Когда мы прилагаем волевое усилие, чтобы осуществить то или иное движение, наше сознание бывает сконцентрировано не на нервах или мышцах, а на поверхности той части тела, которая принимает наиболее активное участие в данном движении (например, на поверхности пальцев при хватательном движении и т. п.). Сама по себе воля не имеет динамической точки приложения; она прилагается к той точке, которая должна быть приведена в движение. Нам недоступно видение того, где именно находится эта фактическая точка приложения и где именно мы можем обнаружить связь между психологическим переживанием и гетерогенным и многосоставным нервно-мышечным процессом. Только в патологических случаях (и притом в отсутствие прогрессивного парашча) для нас раскрывается драматическая картина исчезновения того, что принимается нами как нечто само собой разумеющееся. Суть переживания заключается в бессилии двигательного импульса, отсутствии нормального магического воздействия воли на наши физические движения.
Это переживание крайнего бессилия или неспособности действовать может относиться также к нашей способности контролировать процессы мышления и воображения - способности, которая в нормальном состоянии является для нас чем-то самоочевидным. Больным кажется, будто что-то овладело их головой: они не могут сосредоточиться на своей работе; нужные мысли куда-то исчезают, а вместо них появляются совершенно неуместные мысли. Больные вялы, рассеянны. Вдобавок к неспособности работать они испытывают отсутствие желания работать. Но механические действия им удаются, и часто они с радостью к ним прибегают; в этом отношении они отличаются от больных в состояния торможения и усталости. Феномены этого рода обычны на начальных стадиях процесса: больные с высоким уровнем умственного развития
____________________________
Gerhard Kloos. Uber kataplektische Zustande bei Schizophrenen. - Nervenarzt, 9 (2 Julius Pikier. Uber die Angriffspunkte des Willens am Kurper. - Z. PsychoL. 110(192). 2S8.

непременно отмечают отличие своего состояния от обычной усталости, с которой они достаточно хорошо знакомы.
При некоторых острых психозах больные испытывают нечто прямо противоположное, а именно чувство собственного огромного могущества - словно они действительно способны совершить все что угодно. физически они чувствуют себя невероятно сильными; с ними не справиться и сотне людей. Они чувствуют, что их мощь действует также на расстоянии. С этим иногда бывает связано чувство огромной ответственности и сознание того, что им предстоит совершить деяния, которые потрясут весь мир.
Нерваль описывает: "У меня возникла идея, что я стал огромен и с помощью потока электрических сил могу сокрушить все окружающее. Было что-то комическое в том исключительном старании, которое я прилагал, чтобы держать свои силы под контролем и тем самым спасти жизни схвативших меня солдат". Больная шизофренией пишет: "Все, с кем я говорю, безоговорочно верят в меня и делают все, что я им приказываю. Никто не пытается мне лгать; большинство людей перестаёте верить в собственные слова. Я оказываю неописуемое воздействие на свое окружение. Я думаю, что мой взгляд делает других прекрасными; я испытываю это свое волшебное свойство на сиделках. Весь мир. и в горе, и в радости, зависит от меня. Я улучшу и спасу его" (Gnihie).
Другие больные на начальной стадии острого психоза удивляются появившейся у них необычной мощи и ясности мысли. Стоит им только захотеть, как мысли начинают струиться с неведомой прежде легкостью и в чудесном изобилии. Они чувствуют себя в силах играючи решить любую задачу. Могущество их разума увеличилось в тысячи раз.

§7. Сознание "Я" (IchbewuBtsein)
Психологическое введение. Сознание "Я" противопоставлено предметному сознанию. Подобно тому как мы дифференцируем различные типы осознания объектов, мы должны дифференцировать различные типы сознания "Я": спосо-оы, посредством которых "Я" осознает CCLW себя, отнюдь не сводимы к некоему единому и простому феномену. Сознание "Я" имеет четыре формальных признака: ( 1 ) чувство деятельности - осознание себя в качестве активного существа; (2) осознание собственного единства: в каждый данный момент я сознаю. что я един; (3) осознание собственной идентичности: я остаюсь тем, кем оыл всегда: (4) осознание того, что "Я" отлично от остального мира, от всего, что не является "Я". В рамках этих четырех признаков сознание "Я" выказывает различные уровни развития: от простейшего, убогого бытия до полнокровной *изни. богатой самыми разнообразными осознанными переживаниями. Развиваясь от низшего уровня к высшему, "Я" постепенно осознает себя как личность. Аномалии сознания собственного "Я" в типичных случаях представляют сооои отсутствие того или иного из перечисленных формальных признаков. Под ^онец мы вкратце рассмотрим аномалии, относящиеся к осознанию себя как личности.

(а) Активность "Я"
Сознание "Я" наличествует во всех событиях психической жизни. В Форме "я мыслю" оно сопровождает все восприятия, представления и мысли - тогда как чувства пассивны, а инстинкты представляют собой приведенные в движение состояния "Я". Вся психическая жизнь включает в себя переживание единственной и фундаментальной активности. Любое проявление психического - восприятие, телесное ощущение, воспоминание, представление, мысль, чувство - несет в себе этот особый аспект принадлежности "мне"; данное качество психики мы называем персона.-1изацией. Когда перечисленные проявления психического сопровождаются осознанием того, что они не принадлежат мне, чужды, автоматичны, существуют сами по себе, приходят извне, мы имеем дело с феноменом деперсонализации.
1. Изменения осознания собственного наличного бытия. Феномены, имеющие отношение к недостаточному осознанию собственных действий, - это деперсонализация и дереализация (отчуждение воспринимаемого мира), утрата нормального ощущения собственного тела, субъективная неспособность представлять и вспоминать, заторможенность чувств, осознание автоматизма собственного поведения. Все перечисленные феномены находятся в очевидной связи друг с другом. Мы приведем сообщения только тех больных', у которых сознание бытия выступает как сознание потери чувства собственного "Я".
Больные, у которых данный феномен развит относительно слабо, чувствуют себя отчужденными от себя же самих, изменившимися, механическими. Они живописно рассказывают о своем сумеречном состоянии; они утверждают, что уже не являются естественным образом самими собой. Амиель отмечает в своем дневнике: "Я чувствую себя безымянным, безликим; мой взгляд застыл, как труп; мой дух стал неопределенным и обобщенным, подобно Ничто или Абсолюту; я парю; меня словно и нет вовсе". Больные говорят также: "Я только машина, автомат. Это вовсе не я ощущаю, говорю, ем, страдаю, сплю; тот, кто делает все это, - не я. Настоящий "я" больше не существует. Я умер. Я чувствую, что я - абсолютное Ничто".
Больная говорит: "Я не живу. Я не могу двигаться. У меня нет ни разума, ни чувств. Меня никогда не было: люди просто думали, что я существую". Другая больная говорит: "Самое худшее заключается в том, что я не есмь... Меня не существует до такой степени, что я не могу ни умываться, ни пить". Речь идет не о том, что она - ничто, а о том, что ее просто-напросто нет; она только действует так, словно существует в действительности. Говоря о том, что она делает, "не существуя", она употребляет слово "вертеться"; она не делает ничего такого, что исходило бы из ощущения "я есмь" (Kurt Schneider).
Здесь примечательно то, что человек, обладая бытием, больше не способен чувствовать собственное бытие. Декартовское "мыслю, следовательно, существую" еще может поверхностно мыслиться, но уже не может полноценно переживаться.
2. Изменения осознания принадлежности "мне" тех u-iu иных проявлений психического. Утрата ощущения собственного бытия может быть понята также как утрата осознания того, что те или иные проявления психического принадлежат именно "мне", - между тем как в норме такое осознание сопровождает любое событие психической жизни. В обычной жизни мы не замечаем, насколько существенную роль играет единство переживаемого, объемлющее все проявления психического.
________________________________
l Janet. Les obsessions et la psychasthenie, 2 Aufl. (Paris, 1908), Oesterreich. Die Phanome-noiogie des Ich (Leipzig. 1910).

Для нас само собой разумеется, что когда мы думаем - это думаем именно мы, что мысль - это наша мысль, а внезапные идеи, которые кажутся нам странными и, возможно, заставляют нас говорить "мне кажется" вместо "я думаю", - это также наши мысли, продуманные не кем иным, как нами.
Это общее осознание того, что различные проявления психического принадлежат "Я", может изменяться в различных направлениях и принимать формы, которые невозможно постичь или вообразить и по отношению к которым не удается проявить эмпатию. В отношении навязчивых явлений, когда больной оказывается не в состоянии избавиться от преследующих его мелодий, представлений или фраз, мы все еще можем проявить известную меру понимания: ведь в подобных случаях та составляющая переживаний, которая причиняет больному страдания, воспринимается им как часть его собственных мыслей. Что касается того типа мышления, с которым мы сталкиваемся у шизофреников, то он характеризуется принципиальным отличием: больные толкуют о "мыслях, сделанных другими" и об ^отнятии .мыслей" (пользуясь их собственными словами, которые психопатология волей-неволей вынуждена была взять на вооружение). Больной мыслит о чем-то и одновременно ощущает, что его мысли - это мысли кого-то другого, кто каким-то образом навязал их ему. В тот самый момент, когда возникает мысль, возникает и непосредственное осознание того, что мыслит не сам больной, а некто внешний по отношению к нему. Больной не знает, почему у него появилась данная мысль; в его намерения вовсе не входило мыслить именно об этом. Мало того что он не чувствует себя хозяином собственных мыслей - он ощущает, что находится под властью какой-то недоступной пониманию внешней силы.
"На меня оказывается какое-то искусственное воздействие; чувство подсказывает мне, что кто-то привязал себя к моему духу и к моей душе - подобно тому как при игре в карты кто-то, подглядывающий из-за плеча игрока, может вмешиваться в ход игры" (больной шизофренией).
Больным свойственно считать, что мысли не только "делаются" для них. но и мтни-маются" у них. Исчезновение мысли сопровождается возникновением чувства, будто это произошло вследствие какого-то воздействия со стороны. Затем, вне всякого контекста, возникает новая мысль. Это тоже "делается" извне.
Больная рассказывает, что, когда она хочет о чем-то подумать - например, о каком-то деле, - все ее мысли внезапно расходятся, как занавес. Чем больше она старается, тем больше ей приходится страдать (словно из ее головы вытягивают веревку). Все-таки ей удается удержать эти мысли или восстановить их в себе.
Необычайно трудно вообразить, что же именно представляют собой переживания, связанные с этим "деланием" ("наведением") мыслей и "отнятием" мыслей. Мы вынуждены просто принять к сведению соответствующие сообщения и довериться предоставляемым в наше распоряжение описаниям феноменов, которые в остальном легко распознаются и которые не следует смешивать с необычными по своему содержанию мыслями, немотивированными идеями или навязчивыми явлениями.
Существует еще один аномальный модус представления мыслей. Никто не "говорит" их больному, они не "делаются" для него, он не оказывает им никакого противодействия. Тем не менее мысли не принадлежат ему и не имеют ничего общего с тем, о чем он обычно думает; они внезапно "вручаются" ему, появляясь, подобно вдохновению, откуда-то извне:
"Я никогда их не читал и не слышал. Они приходят непрошеными. Я не отваживаюсь считать себя их источником, но я счастлив, что. не мысля их, тем не менее знаю их. Они приходят внезапно, подобно дару, и я не смею полагать, что они - мои" (Gruhie).
Это ощущение "сделанности" может охватить любую форму человеческой активности - не только мышление, но и двигательную активность, речь, поведение. Во всех этих феноменах принципиальную роль играет момент воздействия на волю. Речь идет о чем-то существенно ином, нежели жалобы лиц, страдающих психопатиями и депрессиями и утверждающих, будто они утратили способность действовать и превратились в настоящие автоматы; в данном случае мы имеем в виду элементарное переживание реального воздействия, оказываемого извне. Больные ощущают, что их что-то тормозит и задерживает. Они не могут делать то, что хотят: стоит человеку захотеть поднять какой-либо предмет, как его рука чем-то удерживается; он оказывается во власти какой-то психической силы. Больные ощущают, что их тянут назад, что их лишили способности двигаться, обратили в камень. У них внезапно возникает чувство, будто они больше не могут идти - словно их охватил паралич, - после чего они столь же внезапно продолжают идти дальше. Их речь вдруг обрывается. Они осуществляют движения помимо своего желания, испытывая при этом удивление из-за того, что рука направляется ко лбу, что приходится напасть на другого человека и т. д. В их намерения это вовсе не входило. Все это ощущается как действие некоей чуждой, недоступной пониманию силы. Больной, о котором сообщает Верце (Berze). говорит: "Я вовсе не кричал; это из меня кричали голосовые связки... Руки поворачиваются то туда, то сюда, я не управляю ими и не могу их остановить". Речь идет о феноменах, которые, как кажется, выходят за рамки доступного нашему воображению. С одной стороны, в них сохраняется некоторое сходство с волевым актом; с другой стороны, они похожи на аутистические рефлекторные движения, которые мы только наблюдаем. Они "делаются" для человека, но не осуществляются им самостоятельно. Следующие отрывки из описания, принадлежащего самому больному, проливаюг дополнительный свет на природу обсуждаемых феноменов:
"Особенно замечательно это "чудо кричания": мои дыхательные мышцы... приводятся в движение таким образом, что я оказываюсь вынужден кричать - если я не предпринимаю нечеловеческих усилий, чтобы сдержать себя... что не всегда бывает возможно из-за внезапности импульса, или, точнее говоря, я должен неустанно сосредоточивать все свое внимание на этой точке... Иногда крики повторяются с такой скоростью и частотой, что мое состояние становится невыносимым... поскольку в моих воплях встречаются членораздельные слова, нельзя сказать, чтобы моя воля была совершенно ни при чем... Только о нечленораздельных воплях можно сказать, что они и вправду вынужденны и автоматичны... Вся моя мускулатура подвергается воздействию, которое можно приписать только какой-то внешней силе... Трудности, с которыми мне приходится сталкиваться, когда я хочу поиграть на фортепиано, также не поддаются описанию: это паралич моих пальцев, изменение направления моего взгляда, отклонение пальцев от правильных клавиш, ускорение темпа из-за преждевременных движений пальцев и т. д.". У того же больного мы встречаем аналогичные переживания, связанные со "сделанными мыслями", "отнятием мыслей" и т. д. (Schreber).
Известны также случаи, когда в качестве "сделанных" переживаются инстинктивные влечения - в частности, сексуальные.
Больной шизофренией описывает "метафизическое наслаждение с девушками без всякого личного контакта... Хорошенькая девушка, проходя мимо, кокетливо стреляет глазками. На нее обращаешь внимание. Вы знакомитесь, вы словно любовная пара. Чуть погодя она делает жест рукой в направлении своего лона. Она хочет вызвать сексуальное возбуждение на расстоянии, телепатически, без физического контакта и привести к поллюции, как при настоящем объятии". Больная объясняет свое состояние так: "Мне сделали характер".

(б) Единство "Я"
Переживание фундаментального единства "Я" может подвергаться заметным изменениям. Например, иногда во время разговора мы замечаем, что говорим словно автоматически (хотя, возможно, вполне правильно); мы можем наблюдать за самими собой и слушать себя как бы со стороны. Если такое раздвоение длится достаточно долго, обычное течение мыслей нарушается (больные описывают это явление в самых ясных словах и выражениях'); но за короткий промежуток времени мы переживаем "раздвоенность" собственной личности без каких бы то ни было расстройств. Речь здесь идет не о широко известных фактах, которые мы привыкли описывать формулами типа: "Две души живут во мне / И обе не в ладах друг с другом"^, не о борьбе разума со страстями и т. п. Нас также не должны вводить в заблуждение больные, считающие раздвоением личности собственные навязчивые идеи или по тем или иным причинам объявляющие себя носителями раздвоенного "Я" (как, например, при аутоскопических галлюцинациях). Наконец, переживание, которое мы здесь имеем в виду, не может быть отождествлено с так называемым раздвоением личности, представляющим собой объективную данность при альтернирующем состоянии сознания. Переживание раздвоенности в истинном смысле возникает только тогда, когда характер развертывания двух рядов событий психической жизни позволяет говорить о двух отдельных, абсолютно независимых друг от друга личностях, каждой из которых свойственны свои переживания и ассоциации в сфере чувств. В старом автобиографическом тексте патера Су-рина (Surine мы находим выразительное (со скидкой на религиозный характер языка) описание именно такого переживания:
"Дело зашло настолько далеко, что мне показалось, будто Бог из-за моих грехов позволил, дабы в Церкви произошло нечто необычное (патер практико-
_____________________________
1 Janet. Les obsessions et la psychastl-rnie, 2eme ed. (Paris. 1908). pp. 319-322: Oesteireich. Die Phanomenologie des Ich (Leipzig. 1910), S. 422-509.
2 Слова Фауста из 1-й части трагедии Гете (перевод Б. Пастернака).
3 Ideler. Versuch einer Theorie des relieioser Wahnsinns. Bd. l, S. 392 ff.

вал экзорцизм. - К. Я.). Дьявол покидает тело одержимого и вселяется в мое тело. валит меня на землю и жестоко избивает в течение нескольких часов. Я не могу описать в точности, что же со мною происходит: этот дух объединяется с моим духом и отнимает у меня сознание и свободу моей собственной души. Он царит во мне как какое-то другое "Я", будто у меня две души: одна лишена возможности распоряжаться собственным телом и загнана в угол. тогда как другая - захватчица - обладает непререкаемой властью. Оба духа борются внутри одного тела, и моя душа оказывается, так сказать, расщешеннои надвое. Одна часть подчинена этому дьяволу, а другая действует согласно собственным или Божественным побуждениям. Я чувствую глубокий покой и согласие с Богом и одновременно не знаю, откуда берется то страшное неистовство и та ненависть к Нему, которые я ощущаю в себе, то бешеное желание оторваться от Него, которое всех так изумляет: но я чувствую также великую радость и кротость духа, которая кричит во мне наряду с дьяволом. Я ощущаю себя проклятым, я испытываю ужас - словно в одну из моих душ вонзились шипы отчаяния, моего собственного отчаяния, тогда как моя вторая душа вовсю насмехается над виновником моих страданий и проклинает его. Мои крики доносятся с обеих сторон, и я не могу понять, что же в них преобладает - радость или ярость. Когда я приближаюсь к причастию, меня начинает бить безумная дрожь, которую я не в силах остановить: кажется, что она вызвана как страхом его непосредственной близости, так и преклонением перед ним. Одна душа побуждает меня перекрестить собственные уста, а вторая останавливает меня и заставляет в бешенстве кусать пальцы. Во время таких приступов мне бывает легче молиться; мое тело катается по земле, и священники проклинают меня, словно я - Сатана; я испытываю радость из-за того, что стал Сатаной, - но не потому, что бунтую против Бога, а из-за собственных жалких грехов" (судя по всему, патер стал жертвой шизофренического процесса).
Описания этих переживаний раздвоенности - когда "Я" в действительности одно, но ощущает себя как два, живет одновременно в двух ассоциативных рядах и обладает знанием об обоих, - редки, но примечательны. Факты подобного двойного существования не могут быть оспорены, а относящиеся к ним формулировки всегда противоречивы.

(в) Идентичность "Я"
Третий признак сознания "Я" - осознание собственной идентичности во времени. Часто приходится слышать, как больные шизофренией, говоря о своей жизни до начала психоза, утверждают, что это были не они сами, а кто-то другой. Приведем пример:
"Рассказывая свою историю, я сознаю, что все это было пережито только частью моего нынешнего "Я". То, что было до 23 декабря 1901 года, я не могу назвать своим нынешним "Я"; прошлое "Я" ныне кажется мне маленьким карликом внутри меня. Это неприятное чувство; мое ощущение бытия нарушается, когда я описываю свои прошлые переживания в первом лице. Я могу делать это только прибегая к образным представлениям и сознавая, что карлик царил до упомянутого дня. но его роль уже исчерпана" (Schwab).

(г) Противопоставление сознания "Я" внешнему миру
Четвертый признак сознания собственного "Я" состоит в отчетливом противопоставлении "Я" окружающему миру. Судя по некоторым достаточно невразумительным утверждениям больных шизофренией, они отождествляют себя с предметами внешнего мира. Они страдают от действий, совершаемых другими. Когда кто-то работает за прялкой или выбивает ковер, они говорят: "Почему ты прядешь меня?", "Почему ты бьешь меня?" (Kahibaum). Больной шизофренией говорит: "Я видел перед собой водоворот; или, точнее, я чувствовал, как это я сам верчусь в тесноте" (Fr. Fischer). В одном из сообщений, сделанных в состоянии мескалинового отравления, читаем: "Я чувствовал, как собачий лай, касаясь моего тела, причиняет мне боль: собака была в лае, а я был в боли" (Mayer-Gross und Stein). Под воздействием гашиша: "Я стал апельсиновой долькой" (Frankel und Joel, S. 102).
К той же категории мы можем отнести переживания больных, подверженных мгновенному ощущению, будто они исчезают, будто они становятся чем-то вроде "математических точек" или продолжают жить в окружающих предметах. Бодлер описывает нечто в этом роде в связи с отравлением гашишем:
"Иногда личность исчезает, и объективная реальность - как это бывает у поэтов-пантеистов - занимает ее место; но происходящее настолько аномально, что вид предметов внешнего мира заставляет вас забыть о собственном существовании, и очень скоро вы словно вплываете в них. Вы смотрите на дерево. склоняющееся под дуновениями ветра. Будучи поэтом, вы совершенно естественно видите в нем собственный символ - но не проходит и нескольких секунд, как оно становится вами. Вы приписываете ему ваши страсти, ваши стремления, вашу тоску. Его вздохи, его колебания становятся вашими, и вот вы уже дерево. То же с птицей, парящей высоко в небесной синеве; поначалу она, возможно, всего лишь символизирует вечное стремление подняться над людскими заботами, но потом вы внезапно превращаетесь в самое птицу. Представьте себе, что вы сидите и курите трубку; ваше внимание чуть-чуть задерживается на голубом дымке трубки... и вот возникает какое-то особенное уравнение, заставляющее вас ощутить, что это именно вы там клубитесь, вы превращаетесь в трубку (и чувствуете, что ее набили именно вами, как табаком) и тем самым наделяетесь удивительной способностью курить самого себя".
Больной шизофренией говорит: "Чувство собственного "Я" уменьшилось до такой степени, что возникла необходимость дополнить его другой лично-сгью - какое-то желание иметь рядом с собой более сильные "Я", которые могли бы меня защитить... Я чувствовал себя так, словно я - лишь частичка человека" (Schwab).
Добавим сюда еще несколько сообщений о сходных переживаниях. при которых грань, в обычных условиях разделяющая "Я" и внешний мир, стирается. Больные шизофренией часто уверяют, что весь мир знает их мысли. Больные отвечают на все вопросы фразой: "Почему вы меня спрашиваете, вы ведь и так все знаете".
Больные замечают, что стоит им подумать о чем-то, как их мысли тут же становятся известны другим. Или же - подобно тому как это происходит в случае "сделанных" или "отнятых" мыслей - им кажется, что они выставлены на всеобщее обозрение. "Вот уже несколько лет мне кажется, что я больше ничего не могу скрыть от других. Все мои мысли отгадываются. Я замечаю, что уже не могу удержать свои мысли при себе".

(д) Сознание собственной личности
После того как чисто формальное сознание собственного "Я" обретает содержание, можно говорить о сознании личности. Последнее, во всей своей полноте, составляет предмет понимающей психологии (тоесть психологии, интерпретирующей происхождение одних событий психической жизни из других). С точки зрения феноменологии важно следующее.
1. Существуют два типа отношения человека к собственным пере-живанили. Многие инстинктивные действия ощущаются личностью как естественные проявления ее существа, ее состояния на данный момент времени - абсолютно понятные и переживаемые как собственные инстинктивные движения данной личности. Это верно и для совершенно аномальных садомазохистских позывов, стремления испытать страдание и т. д. Существуют, однако, и другие инстинктивные побуждения, ощущаемые как чуждые, неестественные, недоступные пониманию, "не свои"; личность переживает их как нечто навязанное извне. Этой феноменологической оппозиции инстинктивных побуждений, переживаемых как субъективно понятные и непонятные, противопоставляется оппозиция побуждений, объективно доступных и недоступных пониманию наблюдателя. Эти пары противоположностей не всегда перекрываются. Извращенные сексуальные позывы, дающие о себе знать на начальной стадии процесса (например, при одряхлении), могут субъективно переживаться и распознаваться как проявления собственных инстинктов больного - тогда как с объективной точки зрения они могут выглядеть как нечто абсолютно новое, недоступное психологическому пониманию и своим возникновением всецело обязанное болезненному процессу как таковому. С другой стороны, инстинктивные побуждения, превратившиеся в непреодолимую привычку, могут субъективно переживаться как нечто чуждое - тогда как объективно они вполне понятны.
2. Ощущение того, что личность меняется, принадлежит к числу нормальных переживаний - особенно в период полового созревания, когда в темных глубинах психического мира возникает множество разнообразных бурных импульсов и новых, незнакомых прежде переживаний. У человека появляется сильно выраженное - болезненное или доставляющее наслаждение, калечащее или окрыляющее - осознание того, что он стал другим, что он полностью обновился. На ранних стадиях психотического процесса многие больные испытывают нечто очень похожее. Они сознают, что происходит что-то новое и загадочное; они чувствуют, что стали другими, не такими, как прежде. Они чувствуют, что осознание ими собственной личности утратило определенность, что возникло нечто чуждое, против чего они должны бороться. Наконец, приходит осознание полной подавленности. Некоторые больные прямо утверждают, что они думают, чувствуют и ощущают иначе, чем прежде, что в них произошли какие-то глубокие преобразования. Другие утверждают, что изменения, наступившие после острого психоза, субъективно ощущаются ими как нечто приятное. Эти больные более безразличны, менее возбужденны, не столь легко уходят в себя; в то же время их бывает легче вызвать на разговор, они ведут себя смелее и увереннее.
Больной пишет: "В течение нескольких лет я испытывал крайнюю физическую слабость; из-за этого болезненного физического состояния я постепенно превратился в бесстрастного, спокойного и задумчивого человека. Это было прямой противоположностью тому. что следовало бы ожидать, учитывая действовавшие на меня влияния" (имеется в виду телепатическое воздействие).
Больная жалуется: "Она тоскует по себе. но не может себя найти; она должна искать в себе человека". "Два года назад я начёта увядать". "Я потеряла себя. я изменилась, стала такой беззащитной" (Gruhie).
3. Лабильность, неустойчивость сознания собственной личности разнообразно переживается при острых, богатых переживаниями психозах. Следующее описание, совмещающее осознание лабильности с процессом ее переживания, может служить удачной иллюстрацией данного феномена, который сами больные часто трактуют как "исполнение роли":
"Я была в состоянии, которое граничило с настоящим бредом, хотя и отличалось от него. Это состояние часто повторялось во время моей болезни, когда я, наполовину движимая вдохновением, наполовину зная и желая, создавала для себя роль, которую исполняла как актриса и декламировала. Я жила в ней и действовала в соответствии с ней, не идентифицируя себя с персонажем". Среди исполненных ролей были такие, как "персонификация волны", "скачка горячего молодого жеребца", "юная сестра царицы Суламифь в возвышенной песне", "дочь Альфреда Эшера", "молодая француженка" или "земледелие" (причем поместьем было не что иное, как больничный двор) (Forel).
При других сходных психозах больные переживают себя как Мессии, существа божественного происхождения, ведьмы, исторические личности. При параноидных психозах (на материале которых Вонгеффер описал лабильность сознания собственной личности') мы можем видеть, как больной тщательнейшим образом разрабатывает для себя какую-нибудь роль - например, роль всемирно известного изобретателя-ив течение длительного времени упорно придерживается ее. Но и при подобных фантастических превращениях многие больные продолжают сознавать свою прежнюю идентичность: они остаются теми же, что и прежде, но становятся Мессиями и т. п.

(е) Расшепленная личность (персонификации)
Раздвоение "Я" или его расщепление на большее число частей может происходить таким образом, что больные оказываются лицом к лицу с совершенно чуждьши си-чалш, ведущими себя как отдельные личности, характеризующиеся многогранностью, преследующие вполне очевидные цели, имеющие определенный характер, настроенные дружественно или враждебно. На самом элементарном уровне эти единства представляют собой так называемые одновременные галлюцинации нескольких органов чувств. Личность, являющаяся больному в зрительной галлюцинации, вдобавок еще и говорит^. Голоса, зрительные галлюцинации, бред воздействия, раздвоение сознания собственного тела могут вступить в сложную связь и в итоге оформиться в настоящие персонификации (в данном случае мы используем удачный термин, придуманный больным Штауденмайером [Staudenmaier]).
Штауденмайер, профессор химии, описал персонификации в ряду собственных патологических переживаний. В отличие от многих других больных той же
_______________________________
1 Bonhoeffer. Klinische Beitiage zur Lehre von den Degenerationspsychosen. - Alt's Samml., 7 (Halle. 1907).
2 Specht. Z. Psychopath.. 2.

группы (то есть шизофреников) он считает их не духами или чуждыми существами, а нооретшшш са.\юстоятельность частми собственного бессознательного". Приведем его сообщение, выказывающее известные черты сходства с процитированным выше сообщением отца Сурина: "Отдельные галлюцинации выступали во все более и более отчетливом виде и повторялись все чаще и чаще. В конце концов они оформились в персонификации: например, самые значительные зрительные образы вступали в регулярные сочетания с соответствующими слуховыми образами, в результате чего возникали фигуры, которые заговаривали со мной, давали мне советы и критиковали мои действия, и т. п. Характерный недостаток этих персонификаций заключается в том, что они действительно думают, будто они суть то, чем они кажутся или хотят казаться, поэтому они говорят и действуют абсолютно всерьез. В течение длительного времени я всячески пытался дать им дальнейшее развитие". Вот некоторые примеры:
"Несколько лет назад, в то время, когда я наблюдал за какими-то военными учениями, мне неоднократно доводилось видеть невдалеке от себя одну даму царствующей фамилии и слышать ее разговоры. Позднее у меня случилась необыкновенно яркая галлюцинация: будто я слышу ее голос еше раз. Поначалу я не обращал внимания на этот голос, который то и дело возникал и очень скоро исчезал. С течением времени, однако, ощущение ее близости стало посещать меня все чаще и чаще, делаясь к тому же все более и более отчетливым; отчетливость приобрел и ее зрительный образ, постоянно навязывавший себя мне параллельно ее внутреннему голосу (хотя поначалу он не выглядел как настоящая галлюцинация). В дальнейшем появились персонификации других царствующих особ - в частности, германского императора, а также некоторых умерших монархов (например, Наполеона 1). Постепенно меня охватило единственное в своем роде возвышенное чувство, будто я - диктатор и правитель великой нации. Моя грудь сама собой сделалась шире, я стал держаться навытяжку, по-военному; это доказывает, что соответствующие персонификации оказывали на меня существенное влияние. Например, я слышал внутренний голос, говоривший торжественным тоном: "Я - германский император". Затем я почувствовал усталость; мне явились другие образы, и я расслабился. Явившиеся мне персонификации царственных особ в сумме дали начало понятию "величества", которое получило свое постепенное развитие. Мое "величество" испытывало сильнейшее желание стать важной или, точнее говоря, могущественной, царствующей персоной и - по мере того как мои представления прояснялись - наблюдать за этими персонификациями и подражать им. "Величество" интересуется военизированными зрелищами, изящной жизнью, хорошими манерами, обильной и изысканной едой и питьем, порядком и роскошью в моем доме, элегантными нарядами, безупречной военной выправкой, гимнастикой, охотой и другими видами спорта; оно стремится влиять на мой образ жизни советами, предостережениями, приказами и угрозами. С друтой стороны, "величество" враждебно детям, милым безделушкам, шуткам, веселью - очевидно, потому, что царствующие особы известны ему только по полным достоинства появлениям на публике или по изображениям на картинах. Кроме того, "величество" - противник юмористических журналов, карикатур, питья воды и т. п. Ростом я, пожалуй, маловат для "величества"". Похожую роль играет персонификация "дитя" - с детским голосом, детскими потребностями и радостями. Есть также персонификация "круглоголовый" - любитель шуток и забав. У каждой персонификации есть свой голос; с ними можно разговаривать как с посторонними людьми. Но при этом "нужно держаться в рамках определенной области, которую они представляют, исключив из нее все постороннее. Стоит заговорить о чем-то другом, в особенности диаметрально противоположном, как вся идиллия исчезнет". Персонификациям, наделенным отчетливыми признаками, предшествуют во времени менее определенные, смутные персонификации. "Иногда мне кажется, что на свободу вырвалось множество чертей. В течение долгого времени я то и дело с полной отчетливостью вижу перед собой дьявольские морды. Однажды. будучи в постели, я явственно ощутил, как кто-то стягивает мою шею цепью: затем я почувствовал запах серы, и жуткий внутренний голос произнес: "Теперь ты мой пленник, и я тебя не выпушу. Я не кто иной, как сам дьявол". На меня часто сыпались угрозы. Я все это пережил на себе. Нельзя сказать, чтобы эти россказни о злых духах, которые кажутся современным людям страшными средневековыми сказками, эти сообщения адептов спиритизма о полтергейстах были совершенно беспочвенны. Персонификации действуют вне связи с сознательной личностью, но каждая из них стремится взять ее под свой полный контроль. С ними приходится вести долгую борьбу, да и они сами начинают бороться друг с другом, стоит какой-то их части прийти на помощь сознательной личности. Я часто с полной отчетливостью наблюдаю, как несколько персонификаций помогают друг другу, поддерживают друг друга или по секрету договариваются вступить в борьбу со мной - "стариком", как они всегда меня называют между собой, - и по возможности досаждать мне (это похоже на то. как несколько телеграфистов на нескольких станциях, входящих в какую-то сложную сеть, втайне от окружающих плетут заговор), а иногда еще и борются друг с другом, оскорбляют друг друга... Благодаря далеко идущим, иногда патологическим влияниям некоторых центров и персонификаций я мог наблюдать, как яростно они дрались, как усиленно старались вытеснить чувства и представления, казавшиеся им неприятными, и утвердить собственные желания и представления, чтобы тем самым улучшить свое положение в моем организме и приобрести большее влияние". В каждой из персонификаций есть какая-то односторонность. Персонификации не целостны; это лишь части, которые могут существовать как расщепленные "куски" бессознательного рядом с сознательной личностью.
По этим описаниям можно судить и об отношении самого Штауденмайера к этим феноменам. В следующем отрывке оно выражается особенно отчетливо: "У того, кто неопытен в подобных вещах, непременно создастся впечатление, будто таинственная, невидимая и абсолютно чуждая личность исполняет какую-то роль. Этот "внутренний голос" известен с незапамятных времен; его признают божественным или дьявольским". Но Штауденмайер считает это неверным; он, подобно средневековым святым, чувствует себя о0ержш<ы.ч - но не какими-то чуждыми силами, а расщепленными частями собственного бессознательного. "Я считал их единствами, живущими до известной степени самостоятельной жизнью, хотя и образованными ради некоторых частичных целей и раз и навсегда ограниченными определенным местом внутри организма. В силу односторонности своего положения и своих задач каждая из них обладает собственной памятью и интересами, которые не обязательно совпадают с памятью и интересами сознательной личности. В особенности у нервных людей они приобретают исключительную власть над аффектами и всем образом жизни и действий сознательного "Я" - ведь сами они также способны на необычайно разнообразные аффекты. Если они способны к обучению, они в конечном счете могут развиться в весьма разумные "частичные экзистенции", с которыми нужно считаться самым серьезным образом. Именно так и произошло в моем случае". У нормальных людей воздействие со стороны бессознательного выражается в смутных ощущениях; но Штауденмайер вступил со своими расщепленными личностями в членораздельный диалог и таким образом пережил собственное оессознательное куда живее, чем это было бы возможно в любом другом случае. Штауденмайер не считает, что эти расщепленные единства принципиально отличаются от содержания нормального бессознательного. "Существует ряд промежуточных ступеней, ведущих от полноценного, самовластного психического единства нормальных людей вниз, к патологическому расщеплению и радикальной эмансипации отдельных частей мозга". Штауденмайер не сомневается, что "в психическом аспекте человек есть единое целое. Не следует забывать, что здесь мы имеем дело с таким состоянием, которое переходит непосредственно в патологию. Cava возможность существования такого рода феноменов играет неооычаино важную роль при выработке оценок и суждении, касающихся человеческой души и ее природы".

§8. Рефлексивные феномены

Психологическое введение. Говоря о сознании "Я", мы имеем в виду нетолько определенного рода внутренние переживания; сознание собственного "Я" побуждает меня еще и рефлексивно обращаться к самому себе. Рефлексируя, я не только познаю себя, но и влияю на самого себя. Во мне не просто что-то происходит: я к тому же еще и планирую, побуждаю, формирую то, что происходит внутри меня. Я могу, так сказать, впитывать действительность в себя, могу вызывать ее и управлять ею.
Развитие человека как в индивидуальном, так и в историческом аспекте не является - в отличие от всех остальных биологических событий - пассивной трансформацией; это собственная внутренняя работа души и духа, осуществляемая в контексте универсальной диалектики борьбы и превращения противоположностей.
Поэтому уже не приходится говорить просто о непосредственной душевной жизни. Мышление и воля дают начало рефлексии, а вместе с рефлексией начинается опосредующее вмешательство в любое непосредственное переживание. Но как только непосредственное переживание перестает быть единственным определяющим фактором, мы обнаруживаем не просто расширение, развертывание, новое измерение переживания, но и совершенно новые по своему характеру расстройства. Возьмем, к примеру, простейшую, основную форму непосредственности - инстинкты; рефлексирующее намерение может поддерживать их, "помогать" им, но может и полностью запутывать и подавлять их.
Расстройства возникают тогда, когда действие механизмов, реализующих и координирующих рефлексию в ее связи с непосредственными данностями психической жизни, отклоняется от естественного пути (который для нас во многом неясен, но включает в себя все то, что в нашей жизни является самоочевидным, безопасным, не проблематичным, то есть противоречащим любому рефлексиро-ванию).
Душевная жизнь человека - в отличие от душевной жизни животных или идиотов - уже не может быть только непосредственной. Если бы она была чисто элементарным процессом, нам следовало бы считать ее расстроенной; то же, впрочем, относится и к чисто рефлексивной душевной жизни.
Тот факт, что непосредственно переживаемые нами феномены подвергаются постоянным трансформациям под воздействием рефлексии, в большинстве случаев никак не отменяет их непосредственного характера (именно таковыми мы их пытались описать). Но воздействие рефлексии на то, что переживается непосредственно, имеет фундаментальное значение: соответственно, при исследовании явлений психической жизни мы должны со всем вниманием отнестись к возможному вмешательству со стороны рефлексии. Это вмешательство может порождать некоторые новые психопатологические феномены. Во-первых, содержащийся в рефлексии элемент преднамеренности может стать источником неискренности: сталкиваясь с лицами, страдающими истерией, мы можем ошибочно принять их переживания за истинные. Во-вторых, тот же элемент может привести к нарушению упорядоченности в сфере инстинктивной деятельности (в частности, на уровне соматических функций). Наконец, в-третьих, он может привести к возникновению навязчивых явлений - этих единственных в своем роде душевных переживаний, возможных только на основе рефлексии и воли. Во всех трех случаях рефлексия и преднамеренность служат совершенно необходимыми предпосылками для возникновения совершенно "непроизвольных" феноменов.
Огромное значение рефлексии, наполненной определенным содержанием, мы обсудим в главе о понятных психических взаимосвязях. Все патологические проявления, рассматриваемые в настоящем разделе с точки зрения феноменологии. естественным образом найдут там свое место. Это моменты человеческой жизни, и их содержание должно быть понято в ее контексте. Здесь нас интересуют только переживаемые явления как таковые, то есть различные типы и формы явлений, а не их содержание и смысл.

(а) Стихийная и опосредованная мышлением психическая жизнь
Нормальная, повседневная психическая жизнь всегда так или иначе укоренена в рефлексии. В этом отношении она противоположна психо-тическому, стихийному переживанию. Например, когда мы сопоставляем бредовую идею с простой ошибкой, живое осознание с переживанием некоей "мнимости", меланхолию с невротической депрессией после несчастного случая, настоящую галлюцинацию со спроецированным в пространство фантастическим представлением, переживание раздвоенного "Я" с ощущением "двух душ в одной груди", инстинктивное побуждение с простым желанием, двигательное возбуждение с осмысленной моторной разрядкой эмоций, мы каждый раз видим, с одной стороны, элементарное, непосредственное и не поддающееся редукции переживание, а с другой стороны - нечто, являющееся результатом определенного развития и роста, укорененное в мышлении и живущее в нем, пусть сравнительно мимолетное и второстепенное, но тем не менее являющее собой некий мгновенный аффект, очевидное и сильное чувство. На элементарное и непосредственное невозможно воздействовать психологическими средствами; последние способны оказывать влияние только на то. что опосредовано мыслью. Стихийное первоначально лишено содержания (то есть содержание для него - нечто приобретенное, вторичное): но все, относящееся к сфере мышления, развивается исходя из содержания. То, что доступно пониманию в аспекте своего генезиса и развития, противостоит явлениям, сущность и причинные связи которых неясны и которые врываются в сферу психического с какой-то первобытной силой. Чисто стихийное, таким образом, выявляет себя в качестве болезненного процесса.
Если доступное пониманию развитие психических процессов соответствует норме, то есть представляет собой ненарушенную действительность психической жизни, разворачивающейся естественным путем, в нем нет ничего ложного или обманчивого. Но стоит возникнуть опосредующему фактору, как он вполне может стать источником разного рода расстройств. В область скрытых взаимосвязей сплошь и рядом вкрадывается малозаметный обман. Ровному, хорошо адаптированному животному существованию приходит конец. Животные существуют по ~"У сторону правды и лжи - тогда как я, человек, живу переживаниями и не могу от этого отрешиться. Я полагаю, что я есмь я, что я истинен:

Субъективные явления больной душевной жизни
Отдельные факты психической жизни

ленным', качество "чуждости" дает о себе знать самым безжалостным образом (человек не выходит на прогулку, так как боится случайно попасть своим зонтиком в глаз идущему позади него прохожему). Строго говоря, навязчивые мысли, импульсы и т.д.- это только такие страхи и импульсы, которые могут переживаться человеком как постоянная, непрекращающаяся забота, хотя при этом он убежден в необоснованности страха, бессмысленности импульса и невозможности соответствующих мыслей. Таким образом, навязчивые явления в строгом смысле - это явления, чье существование вызывает в человеке сильнейшее противодействие и чье содержание кажется ему беспочвенным, бессмысленным и абсолютно или относительно непонятным.
Для того чтобы получить полную картину навязчивых явлений, мы разделим их на две группы. К первой мы отнесем навязчивые явления в широком смысле: главным отличительным признаком в данном случае служит субъективное ощущение навязчивости, тогда как содержание безразлично (формальное навязчивое мышление). В сознание то и дело вторгается образ, мысль, воспоминание или вопрос: типичный пример - это когда человека упорно преследует какая-то мелодия. Но речь не обязательно должна идти о таком изолированном содержании; возможны также явления назойливой переориентации мышления (человек постоянно что-то подсчитывает, читает по буквам имена, размышляет над нерешаемыми и явно бессмысленными задачами и т. д.). В отношении второй группы - навязчивых явлений в узком смысле - следует добавить признак "чуждости": кроме того, содержание этих явлений обладает сильным аффективным воздействием. Данная группа делится на следующие категории:
1 . Навязчивые аффекты - чуждые, немотивированные чувства, с которыми испытывающее их лицо безуспешно борется.
2. Навязчивая убежденность - когда больной испытывает побуждение верить в истинность того, что сам же считает ложным.
3. Навязчивые побуждения - лишенные смысла побуждения, абсолютно противоречащие данной личности - например, побуждение убить своего ребенка. Когда такие побуждения выказывают тенденцию выступать целыми группами, мы можем говорить о навязчивых состояниях или влечениях - например. о навязчивом влечении к преувеличению чего-либо (образцом такого влечения может служить хотя бы навязчивая чистоплотность).
2. Навязчивая убежденность. Характерный признак навязчивых идей состоит в следующем: личность верит в некоторое содержание (которое в большинстве случаев является осмысленным), одновременно зная. что данное содержание ложно. Возникает борьба между убежденностью в чем-то и знанием того, что истинно как раз противоположное. Данное явление следует отличать от обычного сомнения и прочной уверенности. Приведем пример:
У Эммы А. уже было несколько фаз эмоционального расстройства. Каждый раз она полностью выздоравливала. Несколько недель тому назад она вновь заболела. У нее началась ностальгия, депрессия; она попала в больницу. Там ее дразнили двое мужчин: они щекотали ее под мышками и хватали за голову. Она дала им отпор: "Я не собираюсь в больнице заниматься флиртом". Затем у нее появилась мысль, что мужчины могли ее изнасиловать и она, возможно, забеременела. Эта совершенно необоснованная мысль постепенно приобретает над ней непреодолимую власть. Она говорит: "Иногда я отбрасываю эту мысль от себя, но она упорно возвращается". Все ее мысли вращаются вокруг одной темы: "Целый день я снова и снова восстанавливала в уме ход событий; но ведь у них наверняка не хватило бы наглости так поступить". Она выражает уверенность, что вот-вот родит, но потом вдруг говорит: "Я все-таки не уверена до конца: я всегда чуть-чуть сомневаюсь". Она рассказывает эту историю своей сестре, и они вместе смеются над ней. Ей нужно идти на обследование к врачу, но она всячески сопротивляется этому из опасения, что врач станет насмехаться над ней, над ее "глупыми идеями". Врач ничего не обнаруживает. Этого оказывается достаточно, чтобы внушить ей уверенность на один день, но потом она перестает верить врачу, считая, что он лишь хотел ее успокоить. "Я больше никому не верю". Она ждет. что ее менструации прекратятся; когда же очередная менструация начинается в должный срок, она ненадолго успокаивается, но этого оказывается недостаточно для того, чтобы ее переубедить. "Я пытаюсь достичь полной ясности. Я сажусь и думаю: это не может быть правдой, ведь я не была дурной девчонкой. Но потом я начинаю думать дальше и говорю себе: в один прекрасный день обнаружится, что все это правда". "И так - целый день. Внутри меня происходит беспрерывный спор: это могло быть и так, и этак, чаша весов склоняется то на одну, то на другую сторону". Она ведет себя исключительно беспокойно. Она постоянно думает, что у нее огромный живот и что люди это замечают. "Я все время думаю о том, как это будет ужасно". Иногда больная смеется над бессмысленностью собственных мыслей. Когда ей задается вопрос о ее болезни, она отрицает, что вообще больна, но говорит: "Я знаю. что это всегда проходит".
Обобщая, мы можем сказать, что все мысли больной группируются вокруг одной центральной идеи, которая помимо ее воли постоянно возвращается в ее сознание (навязчивое мышление); истинность этой идеи навязывается больной в противоположность ее убежденности в обратном (навязчивая убежденность).
Навязчивая убежденность феноменологически отличается от бредовых идей, сверхценных идей и нормального сомнения. При бредовых идеях существует полная и осознанная уверенность не только в значимости. но и в абсолютной истинности соответствующих суждений - тогда как в случае навязчивой убежденности осознанная абсолютная уверенность такого рода отсутствует. При сверхценных идеях существует сильная вера, которая только и имеет значение; с точки зрения самой личности ее психическая жизнь остается нормальной и нетронутой - тогда как при наличии навязчивой убежденности личность сама воспринимает ее как нечто болезненное. Наконец, при обычном сомнении продуманное взвешивание всех "за" и "против" приводит к неуверенности, переживаемой как психологически целостное мнение о ситуации, - тогда как при навязчивой убежденности чувство уверенности в чем-то одном сопровождается знанием о чем-то прямо противоположном. В качестве аналогии можно привести "спор" полей зрения в стереоскопе (Фридман [Friedmann]). Существует постоянный антагонизм между осознанием истинности и осознанием ложности. Каждое из них тянет в свою сторону. но ни одно не способно взять верх полностью и окончательно. Что касается нормального сомнения, то здесь вообще нет этого переживания истинного и ложного; с точки зрения самого субъекта есть только единый акт суждения, в котором устанавливается отсутствие полной ясности относительно предмета суждения.
3. Навязчивые побуждения и навязчивое поведение. Когда человек испытывает влечение, реализация которого может иметь сколько-нибудь существенные последствия, не исключено возникновение конфликта мотивов. Решение может приниматься двояко: либо с чувством самоутверждения и осознанием свободы, либо с чувством поражения и осознанием необходимости подчиниться. Это нормальное, всеобщее явление. Но во втором случае может возникнуть также дополнительное сознание какого-то чуждого побуждения, которое исходит как бы не из самой личности, противоречит ее природе, явно лишено смысла, недоступно пониманию. Если за этим следует какое-то действие, то мы говорим о навязчиво.^ поведении. Если же влечение подавляется и, таким образом, не получает выхода на поведенческий уровень, мы говорим о навязчивом влечении. Часто лица, переживающие явления данного рода, позволяют себе следовать относительно безобидным навязчивым влечениям (например, передвигают стулья, божатся и т. д.), но успешно сопротивляются побуждениям преступного или катастрофического характера - таким, как желание убить ребенка или покончить с собой (например, бросившись вниз с большой высоты).
Навязчивые влечения можно отчасти понять как вторичное навязчивое поведение, имеющее свой источник в других навязчивых явлениях; например, человек, испытывающий навязчивую уверенность, будто он дал какое-то невыполнимое обещание, может потребовать письменной справки, что ничего такого на самом деле не было. Такое вторичное поведение включает в себя множество защитных действий, имеющих в своей основе другие навязчивые явления (к ним относится, например, навязчивое влечение умываться, обусловленное страхом перед заразой). Поведение превращается в настоящий ритуал, призванный защитить от несчастья, - в разновидность магии против другой магии. Процесс выполнения требований этого ритуала становится все более и более мучительным, поскольку никогда не приносит полного удовлетворения. Действия выверяются до мельчайших подробностей, любые отклонения исключаются, в реализацию процесса вовлекаются все душевные силы. Любая возможность ошибки порождает сомнение относительно эффективности ритуала и усиливает потребность в новых действиях, призванных укрепить уверенность; поскольку и это не рассеивает сомнений, весь ритуал должен быть повторен с самого начала. Таким образом, окончательный результат в виде успешного завершения целостного поведенческого цикла оказывается недостижимым. Когда человек поддается навязчивым влечениям, он, как и в случае импульсивных действий, испытывает живейшее чувство облегчения. Но если человек сопротивляется им, возникают тяжелые приступы страха или другие симптомы (такие, как разрядка через движение). Чтобы освободиться от страха, больной должен еще раз осуществить бессмысленный ритуал, состоящий из серии безобидных действий. Опасение вновь испытать страх служит достаточным поводом для того, чтобы в очередной раз вызвать его; в этом порочном кругу феномен, о котором идет речь, самовозбуждаясь, продолжает свое неуклонное развитие.
4. Фобии. Больные охвачены непреодолимым ужасом перед самыми что ни на есть естественными ситуациями и действиями; в качестве примеров приведем страх закрытых помещений и страх перед пересечением открытых пространств (агорафобию). Этот феномен описывается следующим образом:
Больные испытывают необычайную тревогу, по-настояшему смертельный страх, если им предстоит пересечь открытое пространство, оказаться на пустынной улице, или перед высотными зданиями, или в иных аналогичных обстоятельствах. Они ощущают давление в груди, усиленное сердцебиение, дрожь, подступающий к голове жар, потливость, у них возникает чувство прикованности к земле, парализующей слабости в конечностях, страх перед падением'.
____________________________________
Westphal. Arch. Psychiatr.. 3 (1872). 138,219,7 (1877), 377.

Раздел 2
Мгновенное целое: состояние сознания

В данном разделе, впервые на протяжении нашего феноменологического исследования переживаний, мы затрагиваем идею целостности, а именно - такой тип целостности, который проявляется в непосредственном, мгновенном переживании общего состояния собственной души.
Феномены возникают не по отдельности; причины, обусловливаю-шие возникновение единичных феноменов, редки. Отдельные феномены порождаются общим состоянием сознания. В наших описаниях единичные феномены выделены и отчасти сгруппированы; это сделано потому. что только через такую четкую дифференциацию можно прийти к хорошо структурированным (и посему плодотворным) воззрениям на целое. Но сама по себе эта дифференциация неполна.
Говоря об отдельных феноменологических данностях, мы придерживались допущения, согласно которому общее состояние психической жизни, в рамках которой выявляются эти данности, остается неизменным; мы называем это состояние рассудительностью (Besonnenheit), нормальной ясностью сознания. Но в действительности общее состояние психической жизни характеризуется исключительной вариабельностью; феноменологические элементы ни в коем случае не остаются одними и теми же, но меняют свою суть в зависимости от того, что представляют собой все остальные элементы и что может представлять собой общее состояние психики в каждый данный момент. Таким образом. мы видим, что анализ отдельного случая не может состоять в простом расчленении ситуации на отдельные элементы; он должен постоянно соотноситься с психическим состоянием как некоей целостностью. Все в психической жизни находится во взаимной связи; каждый отдельный элемент окрашен в цвета соответствующего психического состояния и контекста. Традиционно этот фундаментальный факт подчеркивается дифференциацией содержания сознания (в широком смысле к содержанию сознания относятся все до сих пор описанные элементы) и деятельности сознания. В условиях ясного сознания любой отдельный элемент (восприятие, представление или чувство) - это нечто совершенно иное, чем тот же элемент в условиях помраченного сознания. Чем сильнее состояние сознания отличается по своим признакам от того. к которому мы привыкли, тем труднее понять это состояние в целом, равно как и отдельные составляющие его феномены. Психическая жизнь, протекающая в условиях крайне помраченного сознания, вообще говоря, недоступна (или почти недоступна) феноменологическому исследованию.
Следовательно, очень важно уметь оценить все субъективные феномены с точки зрения того, происходят ли они в состоянии ясного или помраченного сознания. Галлюцинации, псевдогаллюцинации, бредовые переживания и бредовые идеи, имеющие место в условиях ясного сознания, не могут считаться частичными симптомами какого-то преходящего изменения сознания; их следует рассматривать как симтомы значительно более глубинных процессов внутри психической жизни. О
галлюцинациях и настоящих бредовых идеях вообще можно говорить только при наличии ясного сознания.
Существует множество измененных состояний сознания (таких, например. как сны и сновидения), которые не выходят за рамки нормы и присущи всем людям, другие состояния зависят от определенных условий. С целью визуализации психотических состояний мы прибегаем к сравнения. с нашими собственными переживаниями (связанными со сновидениями, состоянием засыпания, состоянием усталости); некоторые психиатры подвергают себя интоксикации (мескалином, гашишем и т. п.), тем самым переживая непосредственную модель психотического опыта, возможно, родственного тому, который соответствует состоянию некоторых душевнобольных.
Психологическое введение. Термин "сознание" обозначает, во-первых, действительный опыт внутренней психической жизни (в противоположность чисто внешнему характеру событий, являющихся предметом биологического исследования); во-вторых, этот термин указывает на дихотомию субъекта и объекта (субъект преднамеренно "направляет себя", свое внимание на объект своего восприятия, воображения или мышления); в-третьих, он обозначает знание собственного сознательного "Я" ("Я"-сознание: Seibstbewufitsein). Соответственно, бессознательное, во-первых, обозначает нечто, не принадлежащее действительному внутреннему опыту и не выявляемое как переживание; во-вторых, под бессознательным понимается нечто такое, что не мыслится в качестве объекта и остается незамеченным (благодаря тому, что оно бывает предметом восприятия, оно впоследствии может "всплыть" в памяти); в-третьих, бессознательное ничего не знает о самом себе.
Целостность психической жизни в каждый данный момент называется сознанием и включает все три перечисленных выше аспекта. Потеря cознания возникает в случае исчезновения элементов, составляющих внутренний душевный опыт, - как при обмороке, под воздействием наркоза, при глубоком сне без сновидений, коме и эпилептическом приступе. Но наличие даже минимального внутреннего переживания означает, что сознание не потеряно до конца - даже если объекты при этом осознаюгся смутно, а "Я"-сознание почти или вовсе отсутствует. Ясность сознания требует, чтобы то, о чем я думаю, с полной отчетливостью находилось передо мной; чтобы я знал, что я делаю, и хотел делать это; чтобы то. что я переживаю, было связано с моим "Я" и сохраняло свою целостность в контексте моей памяти. Пcихические феномены становятся осознанными только при условии, что они в какой-то момент попадают в поле внимания личности и таким образом получают возможность возвыситься до уровня ясного сознания.
Нашему воображению сознание предстает как некое подобие сцены, на которую выходят и с которой уходят отдельные психические феномены, или как среда, внутри которой они передвигаются. Будучи категорией психического, сознание, естественно, принадлежит к психическим феноменам и выступает во множестве разнообразных модусов. Оставаясь в рамках той же метафоры, мы можем говорить о сужении сцены (сужении сознания), омрачении среды (помрачении сознания) и т. п.
1. Область ясного сознания внутри общего сознательного состояния мы обозначаем термином вншюние. Данный термин покрывает три тесно взаимосвязанных. но концептуально различных феномена.
(1) Внимание как переживание внутренней переориентации на тот ши иной объект может проявляться либо как преимущественно активное переживание - когда оно сопровождается осознанием обусловливающих его факторов, - либо как преимущественно пассивное переживание, состоящее главным образом во влечении к чему-то или в захваченности чем-то. В первом случае мы говорим о преднамеренном, тогда как во втором - о невольном внимании.
(2) Степень ясности и четкости сознания и его содержания может быть обозначена как "степень внимания". Степень внимания связана с отбором предпочтительного содержания. Липман метафорически говорит о ней как об "энергии внимания", а Липпс (Lipps) теоретически трактует ее как применение душевной силы к событию душевной жизни. Такая ясность или отчетливость содержания обычно бывает связана с переживанием направленности на что-либо или тяготения к чему-то. Но в патологических состояниях этого сопровождающего переживания может не быть, и названные качества могут появляться, исчезать, флюктуировать сами по себе.
(3) Термином "внимание" обозначается также воздействие внимания в двух уже описанных смыслах на дальнейшее течение психической жизни. Возникновение дальнейших ассоциаций обусловлено преимущественно отчетливостью и ясностью осознанного содержания: ведь такое содержание особенно легко удерживается сознанием. Представления и понятия, играющие ведущую роль с мировоззренческой точки зрения, поставленные задачи, целенаправленные представления - все это, став объектом внимания в первых двух смыслах, несомненно, оказывает воздействие на появление других представлений, поскольку обеспечивает автоматический отбор уместных и полезных ассоциаций (детерминирующие тенденции).
Таким образом, наше мгновенное состояние сознания не есть нечто однородное. Вокруг фокуса сознания распространяется поле вмшания, утрачивающее свою отчетливость по мере приближения к периферии. Абсолютная ясность сознания существует только в одной точке; от нее во все стороны расходится множество менее осознанных феноменов. Обычно эти феномены остаются незамеченными, но, взятые как целое, они создают определенную атмосферу и способствуют формированию общего состояния сознания, общего настроения, смысла и потенциала ситуации. Начинаясь от ярко освещенного центра сознания. сфера более или менее осознанного содержания доходит до той темной области, где уже становится трудно различить грань между сознанием и бессознательным. Высокоразвитая способность к самонаблюдению делает возможным исследование "уровня сознания" (или, что то же самое, уровня внимания)'.

2. В рамках общего состояния нашего сознания, в нашей психической жизни. взятой во всей ее целостности, в каждый данный момент может присутствовать множество различных степеней сознания, начиная от абсолютно ясного сознания, через различные стадии помрачения - до полной утраты сознания. Сознание может быть обрисовано как своего рода волна на пути к потере сознания. Ясное сознание - это гребень волны; этот гребень понижается, волна уплошается и, наконец, исчезает. Речь, однако же. не идет о простом следовании одного за другим. Мы имеем дело с изменчивым многообразием. Мы можем столкнуться со сжатием области сознания, с ослабленным различением субъекта и объекта, с неспособностью разобраться в том множестве состояний чувств. которое охватывает и затуманивает мысли, образы и символы.
Изменения сознания и расстройства состояния сознания неоднородны. Они возникают вследствие разнообразных причин и могут выявиться благодаря контузии, соматическим болезням, ведущим к психозу, токсическим состояниям и аномальным психическим реакциям. Но
______________________________________
Ср.: Westphal. Arch. Psychol., 21: Cher den L'infang des BewuBtseins: Winh in Wundts Ph.l Stiirl 70.487.

они могут возникать и у здоровых людей - в сновидениях, в состоянии гипнотического сна.
Итак, измененное сознание имеет множество модусов. Единственный общий фактор носит негативный характер и заключается в том что все эти изменения сознания представляют собой некое отклонение от состояния нормальной ясности и континуальности сознания и от его связи с "Я". Нормальное состояние сознания, - которое само по себе способно выказывать самые разнообразные степени ясности и смысловой наполненности и включать самое гетерогенное содержание, __ остается в качестве фокуса, вокруг которого во всех направлениях могут обнаруживаться отклонения, изменения, расширения и сжатия.
Технические аспекты исследования. Понять больных и проникнуть в те события, которые происходят в их психической жизни, можно двумя путями. Первый путь - это беседа, с ее помощью мы можем попытаться установить психическую связь с больным и достичь эмпатии по отношению к его внутренним переживаниям. Или же мы можем попросить больного записать задним числом то, что произошло в его психике. Чем дальше зашли изменения в общем психическом состоянии, тем больше мы зависим от такого рода самоописаний post factum.
Если общее душевное состояние больного осталось нетронутым -даже несмотря на наличие таких серьезных психических расстройств, как бредовые идеи, галлюцинации или изменения личности, - мы считаем, что он сохранил рассудок. Под рассудком мы понимаем такое состояние сознания, при котором интенсивный аффект отсутствует, содержание сознания характеризуется достаточно высокой степенью ясности и отчетливости, а психическая жизнь протекает упорядоченным образом, в соответствии с целеполаганием. Объективным признаком сохранного рассудка служит ориентация (понимаемая в данном случае как реально присутствующее осознание личностью упорядоченной целостной структуры ее собственного мира); другой признак состоит в способности вспоминать и собираться с мыслями при ответе на вопрос. Это состояние сознания наилучшим образом подходит для того, чтобы достичь взаимопонимания. По мере изменения общего состояния контакт с больным затрудняется. Одно из условий поддержания определенной духовной связи с ним заключается в нашей способности каким-либо образом "фиксировать" его, то есть добиваться от него тех или иных реакций на поставленные вопросы и задачи - так, чтобы на основании его реакций мы могли заключить, уловил ли он соответствующие вопросы и задачи или нет. Нормальный человек способен сосредоточиться на любой поставленной ему задаче - тогда как при изменении общего психического состояния данная способность неуклонно падает. Больные могут не отвечать на вопросы сколько-нибудь внятным образом, но постоянное повторение одного и того же вопроса, возможно, вызовет какую-либо реакцию. Можно добиться того, чтобы больные "фиксировались" на некоторых простых и нейтральных пунктах - таких, как место рождения, происхождение и т. п.; но при этом они могут не отвечать на более сложные вопросы - в частности, относящиеся к содержанию их мыслей. Мы можем добиться от них фиксированной реакции на зрительные стимулы, но не получить ничего в ответ на вербальные стимулы. Если нам так или иначе удастся "зафиксировать" больного, мы можем рассчитывать на более или менее успешное непосредственное понимание того, что происходит в его душевном мире. С другой стороны, если больной всецело занят собой, скудные обрывки доходящей до нас информации практически не могут предоставить нам достаточного основания для выработки убедительного взгляда на его внутренние переживания.

§1 .Внимание и флюктуации сознания

(а) Внимание
Внимание определяет ясность наших переживаний. Взяв за основу второй из приведенных выше аспектов понятия "внимание" - то есть внимание как ясность и отчетливость психических феноменов, степень сознания, уровень сознания, - мы сможем увидеть, что любой из психических феноменов, обнаруживаемых нами у наших больных, требует от нас знания меры его внимания, уровня осознанности им переживаемого феномена. В противном случае мы не достигнем полного понимания. Если больной в данной связи не говорит ничего особенного, мы можем предположить, что его переживание имело место в состоянии ясного сознания.
Обман чувств может иметь место в условиях как полноценного внимания, так и абсолютного невнимания. Например, некоторые виды обмана чувств могут иметь место только на низком уровне внимания и исчезают, если на них концентрируется все внимание. Вольные жалуются на невозможность "ухватить голоса" или на "адские призраки" (Бинсвангер). Другие обманы чувств - в особенности при затухающих психозах - переживаются только в условиях полной концентрации внимания и исчезают, когда внимание направляется на что-либо иное: "Когда я молюсь: „Отче наш", голоса уходят"; наблюдение за каким-либо предметом приводит к исчезновению зрительных псевдогаллюцинаций. Значимость той роли, которую играет степень внимания при обманах чувств, хорошо проиллюстрирована Бонгеффером' на примере больных с алкогольным делирием. Когда исследователь, побуждая больного говорить и отвечать на вопросы, поддерживает внимание на умеренном уровне, обманы чувств случаются редко; когда же внимание резко падает, - а такая тенденция характерна для ситуаций, когда больные предоставляются самим себе, - происходит массовый наплыв иллюзий и богатых сценических галлюцинаций. С другой стороны, когда исследователь насильно переориентирует внимание больного на зрительные стимулы, в данной области появляются бесчисленные отдельные иллюзии. В связи со "сделанными" психическими явлениями мы иногда сталкиваемся с примечательно низким уровнем сознания. Когда больной чем-то занят, он ничего особенного не чувствует; но когда он сидит оез дела. возникают "сделанные" явления - приступы головокружения, прилив крови к голове, приступы ярости, - с которыми он может совладать только огромным усилием воли, иногда сжимая кулаки. Вот ""чему такие беспокойные больные ищут общества, испытывают нуж-ДУ в разговорах, занятиях или каких-либо иных средствах, помогающих "Улечься (таких, как молитва, бормотание бессмысленных фраз и т. д.): ^^им образом они надеются избавиться от "влияния" голосов. Мысли, пережитые Шребером (Schreber) в то время, когда он сидел ничего не ^Лйя. были описаны им как "вложенные" в его голову, как "мысли, ко-^Рые не мыслятся" ("Nichtdenkungsgedanken"). Следующее самоопи-
____________________________________
Bonhoeffer. Die akuten Geisterkrankheiten der Gewohnheitstrinker (Jena, 1901), S. 19 ff.

сание иллюстрирует зависимость шизофренических феноменов от внимания и от произвольной активизации или произвольного торможения-
"Я чувствовал, будто постоянно нахожусь среди преступников или чертей Стоило моему напряженному вниманию слегка отвлечься от окружающего как я начинал видеть и слышать их, но мне не всегда хватало воли перевести свое внимание от них на другие осязаемые предметы. Любое усилие было равноценно для меня вкатыванию каменной глыбы на высокую гору. Например, попытка выслушать, что говорит мне мой знакомый, после нескольких кратких фраз привела к такому росту беспокойства (так как над нами нависли эти угрожающие фигуры), что я вынужден был бежать... Я с трудом сосредоточивал внимание на каком-либо предмете. Мой дух тут же уходил куда-то далеко, где меня сразу атаковали демоны, словно я специально провоцировал их на это. Поначалу эти сдвиги мысли, эти уступки осуществлялись по моей воле, по моему желанию... но ныне они происходят сами по себе. Это была своего рода слабость: я чувствовал, что меня к этому что-то неумолимо толкает... Вечером, пытаясь уснуть, я закрывал глаза и волей-неволей попадал в водоворот. Но днем мне удавалось удерживаться в стороне. У меня бывало ощущение, будто я вращаюсь как белка в колесе, после чего появлялись фигуры. Я должен был лежать в постели без сна, в напряжении, и лишь через много часов враг чуть-чуть отступал. Все, что я мог сделать - это не поощрять происходящего, не уступать ему". На более поздней стадии психоза тот же больной сообщают: "Каждый раз по своему желанию я мог увидеть эти фигуры и сделать выводы о своем состоянии... Чтобы не терять контроля, я должен был произносить защитные слова; благодаря этому я лучше осознавал то новое „Я", которое, казалось, пытается спрятаться за завесой. Я говорил: „Я есмь" (пытаясь почувствовать новое „Я", а не прежнее), „Я есмь абсолют" (я имел в виду свое соотношение с физическим миром, я не хотел быть Богом), „Я есмь дух, а не плоть", „Я един во всем", „Я есмь длящееся" (по сравнению с колебаниями физической и духовной жизни), или использовал единичные слова, такие, как „сила" и „жизнь"".
Эти защитные слова должны были быть всегда "под рукой". В течение десяти лет они превратились в чувство. Пробуждаемые ими ощущения "аккумулировались" таким образом, что больной не должен был думать каждый раз заново, но ему следовало прибегать к ним в моменты особой неустойчивости, так или иначе их варьируя. Больной мог видеть фигуры в любой момент по своему желанию, он мог исследовать их, но они ему не навязывались (впрочем, после некоторых специфических расстройств соматической и психической природы они появлялись сами по себе и вновь становились опасными) (Schwab).

(б) Флюктуации сознания
Сравнительно легкая степень флюктуаций наблюдается при периодических колебаниях интенсивности внимания (Вундт). Гребень волны, каковой является психическая жизнь, никогда не остается на одной и той же высоте в течение даже самого короткого промежутка времени, эта высота беспрерывно (хотя и слегка) варьирует. Более заметные изменения мы можем наблюдать в связи с состоянием усталости; еще более заметные - вплоть до патологии - изменения возникают при периодических флюктуациях сознания', которые иногда переходят в е полное отсутствие. Мы наблюдали за больным, у которого такие флюктуации происходили в течение одной минуты. У лиц, страдающих эпилепсией, нормальное сознание, измеряемое реакцией на едва заметные
_______________________
Nйvroses et id"es fixes, p. 69-108;
Ment. Sci.,69 (l 923), 482.
l Stertz, Arch. Psychiatr., 48, 199: Janet. chasthйnie.o. 371-377.
"lersrna. Thй psychology ofepilepsy. ^ringer, Nervenarzt, 5.341.

стимулы, выказывает значительно более высокую меру флюктуации, чем у здоровых людей'.
Флюктуации сознания следует отличать от приступов так называемого petit mal. "абсансов" и т. п., которые приводят к нерегулярным провалам в сознании, сопровождаемым незначительными моторными явлениями. Не следует путать цх также и с провалами, затрагивающими способность к концентрации и реактивность. подобного рода провалы часто встречаются у больных шизофренией (блокирование или шперрунг [Sperrung]). Больные внезапно перестают отвечать, неподвижно глядят прямо перед собой и, кажется, ничего не понимают. По истечении нескольких минут или секунд это прекращается, чтобы позднее повториться вновь. Впоследствии может обнаружиться, что в момент такого "шперрунга" больной полностью сохранил свое внимание; он может сам вспомнить об этом случае. Такие провалы возникают без видимой причины, как выражение болезненного процесса, или могут быть выведены из аффективно отягощенных комплексов, которые оказались непосредственно затронуты вопросами врача; наконец, они могут быть поняты как моменты отвлечения внимания под воздействием голосов и других галлюцинаций. В последнем случае мы можем наблюдать. что больные лишь в незначительной степени воспринимают то, что говорит им врач.
Флюктуации сознания вплоть до его потери могут наблюдаться при психопатиях и многих острых и хронических психозах. Больные сами жалуются на мгновенные потери мыслей: "Часовой механизм остановился". Жане описывает данное явление как "еclipses mentales" (франц.: "затмения ума").

Испытуемый описывает пережитое под воздействием гашиша: "Кажется, я выплываю из бессознательного только ради того, чтобы через некоторое время вновь вернуться в него... За это время мое сознание изменилось. Вместо абсолютно пустых „провалов" у меня возникло нечто новое, как бы второе сознание. Оно переживается как совершенно иной, особый период времени. Субъективно это выглядит так, словно существуют два отдельных ряда переживаний, каждый из которых развивается собственным путем. Экспериментальная ситуация, в которой я оказался, субъективно переживается мною как неизменная; но за этим следует переживание долго длящегося недифференцированного бытия, внутри которого я не могу удержать свое „Я" как нечто отъединенное от переживаемого мира. И все же я переживаю это второе состояние не как некое подобие сновидения, а как состояние абсолютного бодрствования. Это перемежаюшееся сознание может служить объяснением моей преувеличенной оценки времени; мне кажется, что с момента начала отравления прошло много часов. Процесс мышления крайне затруднен, и любая цепочка мыслей прерывается в тот самый момент, когда наступает очередное изменение в сознании"^

(в) Помрачение сознания
Внезапное ослабление, помрачение или сужение сознания возникает Рыбообразных формах как следствие и сопровождение отдельных переживаний. Во время длительного путешествия по железной дороге нас может[ охватить дремота, волна может пойти на убыль, может возникнуть ощущение тустоты сознания", которую мы способны прервать по своей воле. При наличии сильных аффектов - например, при страхе или глубокой меланхолии, а также при маниакальных состояниях - становится значительно труднее сосредоточиться на чем-либо внешнем, предаться созерцанию, сформулировать суждение или даже о чем-то подумать. Ответы на простые вопросы могут быть получены только после нескольких безуспешных попыток и видимых усилий со стороны больного. Поскольку концентрации достичь нелегко, содержание бредоподобных идей остается вне критического осмысления больного; суждения о действительности, касающиеся возможного обмана чувств, не принимаются им во внимание. Сознание до отказа заполнено аффектом; суждения и установки психологически понятным образом нарушаются. В еще большей степени сказанное относится к депрессивным состояниям, когда ко всем прочим факторам добавляется первичное торможение всех функций. Все перечисленные состояния можно назвать аномальным сознанием; в последнем из перечисленных случаев оно может перейти в долговременную опустошенность сознания.

(г) Обострение сознания
Может возникнуть вопрос: действительно ли существует такое аномальное явление, как "обострение сознания"? Можно ли говорить об аномальной бдительности, аномальной ясности и других аномальных явлениях того же порядка? Согласно Курту Шнайдеру, "обостренное сознание" служит необходимой прелюдией перед развитием некоторых навязчивых состояний. "Такая исключительная ясность сознания отчетливо проявляется в случаях энцефалита с симптомами навязчивости". К другому разряду принадлежат многочисленные описания того, как люди уходят в мистическое созерцание, что в неявной форме подразумевает состояние "сверхбодрствования". Еще одна разновидность: описанные Вебером и Юнгом (Weber und Jung) необычные вспышки сознания - при его суженности, - появляющиеся в качестве ауры при эпилептических припадках. Один больной описал подобное состояние как "абсолютно ясное мышление". Авторы указывают также на описания Достоевским собственной ауры: "...как бы воспламенялся... мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы... Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молния".
Цутт' описывает явления, имеющие место после принятия первитина: "сверхбодрствование", живой интерес, возрастание скорости действий и реакций, интеллектуальное освоение огромных масс материала. Одновременно он указывает на падение способности к концентрации, неумеренный и беспорядочный натиск мыслей, неспособность упорядочивать собственные впечатления или о чем-то глубоко задумываться и беспрестанный бесцельный интерес, сопровождаемый столь же бесцельным стремлением к активным действиям. Это "сверхбодрствование" означает редукцию отчетливости и ясности окружающего мира, поскольку для людей в состоянии "сверхбодрствования" - точно так же, как и для усталых людей, - окружающий мир выказывает тенденцию к угасанию. В соответствии с этим Цутт конструирует биполярную модель сознания - между сонливостью и "сверхбодрствованием", -
___________________________________________
Zutt. Ьber die oolare Struktur des BewuBtseins. - Nervenarzt. 16 (1943), 145.

так что максимум ясности оказывается посредине. Описанные явления лишний раз свидетельствуют о многозначности и загадочности того. что мы называем состоянием сознания.

§2. Сон и гипноз

(а) Сновидение
Хаккер' впервые осуществил попытку последовательного феноменологического разъяснения сновидений, ведя запись своих снов в течение целого года. Он делал это сразу по пробуждении, фиксируя пережитое во сне во всей его непосредственной наглядности. Специфика его сновидений выявлялась тремя различными путями:
1) Элементы, всегда присутствующие в состоянии бодрствования, как бы "отпадают". Собственная личность по-настоящему не осознается; соответственно, могут осуществляться такие действия, которые для данной личности в состоянии бодрствования чужды, но во сне это не замечается. Нет осознания прошлого, нет осознания самоочевидных взаимосвязей между вещами; например, во сне человек может беседовать с хирургом о своих икроножных мышцах в то время, как тот делает ему операцию, или он может заглядывать в собственную брюшную полость, не усматривая в подобной ситуации ничего странного. Отсутствие ощущения собственной личности (когда "Я"-сознание проявляется лишь моментами) само по себе служит достаточной причиной для отсутствия волевых актов, основывающихся на сознательной установке: "Я действительно этого хочу". Сон может быть совершенно рудиментарным, и все, что от него остается, - это некоторое количество разрозненных фрагментов психического содержания. Как-то раз Хаккер в момент пробуждения установил, что во сне было несколько непонятных слов, которые он смог понять только после того, как проснулся. Во сне от его сознания ускользнул не просто их смысл, но и то обстоятельство, что это были слова; кроме того, у него не возникло ощущения, что его "Я" противостоят какие бы то ни было объекты внешнего мира. Это был. так сказать, "отложенный", не объективированный до конца сенсорный материал.
2) Взаимосвязи между событиями психического мира исчезают. Душевная жизнь, так сказать, "растворяется"; формирующие ее взаимосвязи, поддерживающие ее целостность волевые тенденции распадаются. Репрезентация прошлого и будущего в настоящем отсутствует; сон живет всего лишь краткое мгновение, одна сцена следует за другой, и очень часто предшествующая сцена совершенно забывается. Последовательно или одновременно переживаются противоречащие друг другу вещи. что не вызывает никакого удивления. Воспринятые, находившиеся в центре внимания элементы не порождают никаких детерминирующих тенденций; самые разнородные вещи следуют одна за другой в изменчивом, беспорядочном потоке ассоциаций. Среди общего распада
_____________________________________
Hacker. Systematische Traumbeobachtungen mit besonderer Belicksichtigung der Gedan-ken. - Arch. Psychol. (D), 21, Kьhler, Arch. Psychol. (D), 23. Hoche. Das tiaumende Ich (Jena, 1927): E. K.raepelin. Die Sprachstorungen im Traum. - Psychol. Arb., 5. l.


связей наибольшее удивление вызывает ложное понимание объектов чувственного мира. К примеру, в одном из своих снов Хаккер видел как он ищет какое-то химическое вещество для анализа; кто-то дал ему большой палец своей ноги, который он вполне естественным образом воспринял именно как вещество для анализа. Проснувшись, он смог вспомнить как свое чувственное восприятие увиденного большого пальца ноги, так и свое осознание того, что это было химическое вещество. Этот распад связи между сенсорным материалом и осознанием смысла обычен для снов.
!) Появляются новые элементы. Это образы, которые мы не можем назвать ни галлюцинациями, ни бредовыми идеями, ни ложными воспоминаниями. С другой стороны, эти элементы психического содержания обладают такой степенью живости, которая не свойственна просто образам. Новое возникает в форме удивительных идентификаций, слияний и разделений.
Судя по всему, Хаккеру никогда не снились сны о связных ситуациях и событиях - в отличие от многих других людей, которые с величайшей живостью переживают подобное в своих сновидениях. Он принадлежал к числу тех, кто полностью забывает свои сны, если не успевает сразу по пробуждении записать те немногие фрагменты, которые ему удаётесь удержать в памяти. Но есть и такие люди, которых ночные сновидения преследуют в течение всего дня и которые продолжают со всей возможной живостью представлять себе эти сновидения. Чаще, однако, выказывается определенная склонность к переоценке сенсорного богатства и реальной степени живости переживаемого. Последнее можно показать на примере следующего сообщения о сновидении, во время которого спящий сам наблюдает за своим переживанием.
Мой друг, не имеющий психологического образования и не интересующийся психологией, иногда думает: "Судя по всему, во сне люди видят вещи, которых они прежде никогда не видели. Не исключено, что во сне можно узнать вещи, на которые в повседневной реальности не обнаруживается никаких указаний. Стоило бы поискать что-то в этом роде и в моих снах". Однажды он рассказал мне увиденный незадолго до того сон: "Я, наверное, проспал очень долго, пока не заметил, что вижу сон; но эта мысль не заставила меня проснуться. Во сне я подумал, что сплю и могу проснуться, когда захочу, но тут же осознал: „Нет, я должен продолжать спать; я хочу посмотреть, чем это кончится". Я совершенно ясно отдавал себе отчет в том, что мне предстоит увидеть во сне нечто такое, чего я никогда не видел наяву! Я продолжил спать и во сне взял в руки книгу, чтобы яснее рассмотреть буквы; но как только я поднес книгу к глазам, буквы расплылись. Я ничего не смог прочесть. Я переводил взгляд на другие предметы и видел все обычным образом, как бывает, когда находишься в комнате и получаешь обшее впечатление о деталях. Стоило мне попытаться разглядеть детали, как они расплывались. Вскоре я все-таки проснулся и посмотрел на часы. Было три часа ночи. Меня удивило, что можно спать и одновременно наблюдать во сне".

(б) Засыпание и пробуждение
Засыпание и пробуждение допускают переживание промежуточных состояний. У Карла Шнайдера' находим описание переживания, соот-
____________________________________________
1 Carl Schneider. Psychologie der Schizophrenen, S. 12 u. a.: Ьber das Einschiaferleben; CP-также: Mayer-Gross, in: Bumkes Handbuch. l, S. 433-438.

ветствующего процессу засыпания: все становится мимолетным, неясным, бесструктурным; мысли, чувства, восприятия, представления смешиваются, ускользают, тают; одновременно могут случаться совершенно необычные переживания, может возникнуть ощущение глубоких смыслов или присутствия бесконечности. Собственная активность человека поглощается приятием и податливостью - пока, вопреки единству сознания, "Я"-сознание не исчезает вообще. Таким образом, в фазе засыпания у здоровых людей часто случается то, что принято называть гипнагогическими галлюцинациями.
Некоторые галлюцинации, имеющие место в момент пробуждения, находятся в характерной зависимости от состояния сознания. Больные испытывают чувство, будто их разбудила галлюцинация, но после того как они полностью проснулись, галлюцинация исчезает.
Ночью барышня М. явственно почувствовала, что ее очень сильно дернули за волосы в левой нижней части затылка. Одновременно она увидела, как в глубине на мгновение вспыхивает огромный язык пламени. Она тут же проснулась и ничего не увидела; но она знала, что это был не сон. Это было реально, и именно это ее разбудило. Это произошло в момент между сном и пробуждением и полностью исчезло, как только она полностью проснулась. За время ее пребывания в клинике нечто похожее дважды происходило с ее гениталиями: в быстром темпе осуществлялись какие-то движения, словно кто-то совокуплялся с ней. Открыв глаза, она видела, что никого нет; но она не сомневалась, что это не было сном, а делалось какой-то злой силой. В другой раз она видела, как в момент ее пробуждения в воздух поднималось покрывало. Ферлин (Fehriin) сообщает: "В полночь я внезапно проснулся и ощутил, будто меня обнимает женщина, чьи волосы покрывают мое лицо. Она закричала: „Скорее, скорее, вы должны умереть!" Затем все кончилось". У некоторых больных нечто подобное повторяется несколько раз за ночь, и на следующий день они чувствуют себя утомленными и разбитыми. Содержание таких феноменов бывает многообразно, но они всегда включают этот элемент внезапности, молниеносности.

(в) Гипноз
Гипноз связан со сном и идентичен ему. Во время гипноза возникает особого рода продуктивность; видятся картины, оживают и обновляются воспоминания. Ни один из известных принципов не дает нам возможности постичь это состояние; мы умеем лишь отличать его от других психических состоянии. Это не доступное пониманию изменение психики, а витальное событие особого рода, связанное с действенным внушением. Это первичное явление соматической и психической жизни, проявляющее себя как изменение, которое затрагивает состояние сознания в целом.
Изменения сознания во сне, во время гипноза, а также при некоторых истерических состояниях каким-то образом родственны друг другу; но мы не сможем их полноценно понять, пока не узнаем, в чем именно заключаются различия между ними.

§3. Психотические изменения сознания

Изменения сознания при острых психозах, делирии (белой горячке) и сумеречных состояниях, несомненно, отличаются большим разнообразием. Уже само сопоставление друг с другом таких феноменов, как оглушенность при органических процессах, похожая на сон растерянность (Ratiosigkeit) при острых психозах, путаница в мыслях при делирии или относительно упорядоченное, последовательное поведение при некоторых сумеречных состояниях, создает достаточно отчетливое представление о разнообразии типов изменений сознания. В настоящий момент, однако, мы не можем дать всестороннюю формулировку существующих различий. Мы ограничимся описанием следующих типов: оглушенность, помраченное сознание и измененное сознание.
(а) Под "оглушенностью" (Benommenheit) мы понимаем состояния между сознанием и отсутствием сознания. В психической жизни не появляется никаких новых переживаний; переживаний становится меньше. Восприятия столь же туманны, сколь и воспоминания. Ассоциаций возникает очень мало; акты мышления неосуществимы. Все события психической жизни протекают с замедленной скоростью и сильно затруднены. В результате больные становятся безучастными к окружающему, апатичными, у них развивается сонливость и исчезает спонтанность в поведении. Попытки завести с ними разговор чаще всего разбиваются о невозможность пробудить их внимание и поддерживать его. Они не могут ни на чем сосредоточиться и быстро устают, но в чистых, беспримесных случаях выказывают полноценную ориентировку. Обнаруживается тенденция впадать в сон без сновидений или в коматозное состояние, из которого их не удается вывести.
(6) Помраченное сознание имеет место везде, где есть богатые переживания, возможны галлюцинации, аффекты, отчасти связные фантастические переживания, но все это происходит в отсутствие последовательного потока событий. Психическая жизнь, так сказать, распадается, и отдельные переживания происходят вне связи друг с другом. Остаются только единичные, изолированные акты; сознание оказывается совершенно раздробленным. Содержание сознания становится в высшей степени противоречивым (например, возникают быстро меняющиеся и не согласующиеся друг с другом бредовые идеи) - так что ничего нельзя вспомнить.
(в) Состояние измененного сознания обычно четко отграничивается от нормальной психической жизни и характеризуется относительной упорядоченностью связей - так что при некоторых обстоятельствах больные выглядят вполне нормальными. Сознание ограничено только определенными областями; все, что не соответствует внутренним тенденциям, в него не допускается. Вестфаль (Westphal) пишет: "Известны длящиеся от нескольких минут до нескольких часов состояния, при которых сознание бывает расстроено настолько глубоко, что человек вращается в кругу идей, казалось бы, совершенно оторванных от его нормы. На основании этих идей, равно как и связанных с ними чувств и желаний, осуществляются действия, абсолютно чуждые обычному содержанию его мыслей и не связанные с ними. При этом способность действовать последовательно и до известной степени логично не исчезает". Периоды измененного сознания могут иметь различную длительность; в памяти они остаются отчлененными от периодов нормального сознания. К данной группе относятся не только истерические сумеречные состояния, но и элементарные по внешним признакам явления, как при эпилепсии.
(г) Состояние сознания во время ауры перед эпилептическим припадком' - это необычайно короткое изменение сознания непосредственно перед потерей сознания. Внешний мир исчезает, внутренние переживания обретают непреодолимую силу, сознание сужается, но в этом суженном состоянии оно способно подняться до высокого озарения. Из первоначальной тревоги, при полной ясности сознания, может возникнуть неслыханное счастье, вырастающее до чего-то ужасного и непереносимого; в этот момент сознание теряется и начинается припадок.
Для всех разновидностей психотического изменения сознания существует ряд объективных симптомов - хотя не все они выявляются в каждом отдельном случае (иногда же могут не выявиться вообще). Это: (1) отрешенность отреачьного внешнего мира', больные едва понимают происходящее вокруг них, не могут сосредоточить свое внимание и действуют невзирая на ситуацию; (2) дезориенти-рованность'. она тесно связана с первым признаком; (3) утрата связности, делающая поведение непонятным; (^расстройство способности примечать и запоминать наряду с затрудненным мышлением, а впоследствии - амнезией.

§4. Формы связных фантастических переживаний
Изменения, затрагивающие состояние сознания, часто служат почвой для патологических переживаний. Такие состояния могут быть как кратковременными - появляясь в любое время дня, они выглядят как своего рода полусон, - так и долговременными, растягивающимися на несколько дней или недель. Особенно характерны для них галлюцинаторные переживания (дифференцировать собственно галлюцинации, псевдогаллюцинации и обычное осознание уже не представляется возможным). Когда больной пребывает в таком полусне, кто-то может приблизиться к его кровати; больной чувствует приближение, он чувствует руку. берущую его за горло, он чувствует, как его душат. Или же его жизнь протекает среди сцен, наделенных высочайшей степенью живости, среди пейзажей, в толпе, в покойницкой, в гробнице. Очень часто больные ощущают наступление этого изменения в их сознании. Они могут чувствовать его в самом начале, до того, как оно захватит их полностью, а также на исходе, когда они снова начинают приходить в себя ("я как раз только что увидел во сне..."). В легких случаях больные не утрачивают способности противостоять такого рода измененным состояниям; они ощущают характерную растерянность, чувствуют, что больше не могут думать, и вынуждены сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, где они находятся и что именно хотели сделать. Лица, страдающие истери-еи. могут более или менее произвольно переходить от этого аномального "сновидного" состояния (Wachtraum) к сумеречному состоянию.
Это ирреальное содержание психотических переживаний имеет собственный контекст: можно сказать, что оно постоянно строит для больного его мир и его судьбу. Этот контекст отрывается от мира действительных переживаний и становится преходящим событием, ограничен-
_____________________________
1 Weberund Jung, Z.Neur.. 170.211.

ным определенным промежутком времени (измеряемым в днях, месяцах или годах). Мы попытаемся до некоторой степени упорядочить эти разнообразные и многочисленные переживания; если мы хотим понять особенности того или иного случая, мы должны прежде всего достичь ясности касательно некоторых фундаментальных различий чисто описательного характера.
1. Одни переживания имеют место при помраченном сознании', другие - более редкие - могут заполнять психическую жизнь в состояниях измененного сознания, что не исключает полноценного бодрствования. Помраченное сознание распознается благодаря общему понижению активности психической жизни, разрыхлению связей, их обеднению, затрудненному воспоминанию. С другой стороны, то, что переживается в состоянии бодрствования, характеризуется исключительной ясностью; в таких переживаниях все настолько взаимосвязано, что психотические переживания приближаются к реальным и отчетливо восстанавливаются в памяти. Даже бессвязные переживания, имевшие место в состоянии бодрствования, вспоминаются очень ясно.
2. Одни переживания имеют место в полном отрыве от реальной среды. Психическое содержание пребывает в совершенно ином мире и никак не связано с реальной ситуацией. Другие переживания особым образом перешетаются с действительными восприятиями и реальной средой, которая в соответствии с психотическим переживанием получает ложное истолкование и наделяется совершенно иным значением.
3. В связи с субъективным отношением больных к их психотическим переживаниям мы сталкиваемся с двумя противоположными крайностями. При первой из них больной -лишь зритель. Он отстранен, пассивен, даже безразличен. Он видит все с полной ясностью и наблюдает за содержанием спокойно, как если бы оно появлялось или проходило перед ним наподобие торжественной процессии видений или сцен, сформированных так, чтобы оказывать комплексное воздействие на все органы чувств. При второй крайности больной находится в состоянии деятельной вовлеченности. Он пребывает в самом потоке событий; он находится во власти могущественных аффектов, которые сотрясают его душу, то причиняя боль, то доставляя наслаждение. Он может быть сброшен с вершин блаженства в бездну ада. Он становится то спасителем мира, то злейшим из дьяволов. Если переживания первой группы носят явно выраженный театральный характер, то переживания второй группы значительно более драматичны. Говоря словами Нищие, первые похожи на сновидения, в которых предметы предстают с полной ясностью, тогда как вторые - на опьянение.
4. Что касается меры связности содержания, то она может варьировать от совершенно изолированных друг от друга галлюцинаций, осознаний и т.д.,- которые едва ли могут считаться переживаниями в том смысле, в котором мы используем данный термин в настоящем разделе, - до непрерывного, последовательного процесса с четко локализованными во времени событиями, отмечающими отдельные фазы и кризисы в истории психоза. В получивших полное развитие случаях (которые, вообще говоря, редки) мы, наблюдая за больным достаточно долго,
можем видеть, как он проходит через последовательность нескольких фаз (что отчасти напоминает путешествие Данте по аду, чистилищу и раю). Связи выступают либо в контексте конкретного, рационального содержания переживания, либо в контексте "опьяненного" субъективного психического состояния. Мы либо наблюдаем изолированные переживания фрагментарных ситуаций, либо видим, как в течение какого-то времени одна сцена органически вытекает из другой. Обычно больной кажется полностью погруженным в психотическое переживание, в котором он живет всеми своими чувствами; впрочем, иногда то или иное из чувств - обычно это бывает зрение - кажется преобладающим.
5. Содержание переживания может либо живо воздействовать на чувства, либо, вопреки интенсивности самого переживания, быть не более чем осознанием каких-то бледных образов. Что касается значения этого содержания, то оно может быть либо естественным, связанным с повседневностью (например, когда больной с алкогольным делирием испытывает переживания по поводу своей работы и возможных связанных с ней неприятностей), либо фантастичеспш. никогда не встречающимся в действительности. Больной стоит на перекрестке мировых событий. Он чувствует, что ось мира проходит рядом с ним; с его судьбой связаны могущественные космические движения; ему предстоит решать великие задачи; мировые события всецело зависят от него; благодаря своей гигантской силе он способен совершить все, даже невозможное.
6. В одних случаях переживания могут характеризоваться единством - и тогда у больных бывает только одна, психотическая реальность. В других случаях - особенно при переживаниях фантастического характера - больные живут как бы в двух мирах: реальном, который доступен их постижению и о котором они могут адекватно судить, и психотическом. Больной приобретает своего рода двойную ориентировку и, невзирая на все свои космические переживания, умеет более или менее корректно передвигаться среди реалий окружающей жизни; но реальным миром является для него психотическая действительность. Действительный внешний мир становится иллюзией, которой он может пренебречь и относительно которой ему известен разве что некий минимум: вот это врачи, я нахожусь в палате для буйных, они утверждают, будто я одержим религиозным бредом и т. п. В состоянии острого психоза больной может, так сказать, до краев заполниться психотическими переживаниями и забыть о том, кто он, где находится и т.д.; он, однако, может быть вырван из этого иллюзорного мира благодаря внезапным происшествиям или некоторым глубоким впечатлениям (связанным с приемом в лечебницу, посещением родственников и т. п.). Энергичный оклик может на мгновение вернуть его к действительности. После этого двойная ориентировка утверждает себя вновь; все приобретает двойную мотивацию, сам больной расщепляется надвое или на несколько частей. Один больной говорил: "Я подумают об огромном множестве вещей из многих сфер одновременно". В типичных случаях больной вступает в столкновение с действительностью, переживая какой-либо сверхъестественный процесс, который, как он ожидает, внесет изменения в окружающий мир: действительность должна исчезнуть и т. д. Это приводит к возникновению переживания "несостоявшейся катастрофы", сменяющегося безразличием, которое затем уступает место новому содержанию.
Описанные здесь дифференциации носят самый общий характер и должны трактоваться как исходные точки зрения для анализа. Мы не располагаем такой системой разнообразных форм психотических переживаний. которая была бы достаточно обоснована фактическим материалом. Ограничимся описанием немногих избранных типов из существующего бесконечного многообразия'.
1. С различными аномалиями часто сочетаются грезы наяву. Сидя в тюрьме, человек воображает себя сказочным богачом; он строит замки и основывает целые города. Его фантазии доходят до того, что он перестает четко различать истинную и ложную реальность. На огромных листах бумаги он чертит обширные планы и испытывает живейшие переживания в связи со своим поведением в новой ситуации, со своими действиями, направленными на то, чтобы осчастливить людей. Подобного рода фантазии могут начинаться со случайной мысли или идеи, а затем разворачиваться в условиях осознанного отождествления фантастического мира с действительностью. Человек делает богатые покупки, которые он не в состоянии оплатить, - возможно, для воображаемой любовницы: он входит в роль школьного инспектора и во время посещения школы ведет себя настолько естественно, что никто ничего не замечает - пока не возникает какое-либо слишком очевидное противоречие. кладущее конец его фантазии (данное явление известно как pseudologia phantastica). У больных с истерией во время таких "грез наяву" может происходить изменение сознания. Больные переживают воображаемые ситуации, являющиеся их духовному взору в виде ярких галлюцинаций. Подобным переживаниям, вероятно, родственны описанные Хепфнером фантазии, имеющие место при лихорадках.
2.Делирии- особенно при отравлении алкоголем ("белая горячка") - характеризуются весьма живым воздействием на чувства, низким уровнем осознанности и, соответственно, отсутствием связности. Содержание их вполне естественно и не противоречит тому, что возможно в привычной для больного действительности; оно почти всегда бывает окрашено тревогой и заключается в преследовании, дурном обращении. часто - в чем-то неприятном и отвратительном.
3. Совершенно особым характером наделены иллюзорные переживания, полные блаженного покоя и часто испытываемые под воздействием гашиша или опиума.
Бодлер передает следующее описание, сделанное некоей женщиной. Приняв дозу гашиша, она обнаружила себя в роскошно убранной, обшитой панелями комнате (в этой комнате был золотой потолок с геометрической решеткой). Светила луна. Она говорила: "Поначалу я была удивлена. Перед собой и вокруг себя я увидела огромные, простирающиеся вдаль равнины: по равнинам текли реки, и в их светлых водах отражались зеленые пейзажи (здесь угадывается эффект панелей - зеркальные отражения). Подняв глаза, я увидела заходящее солнце,
__________________________________________
1 Другой материал, относящийся к фантастическим переживаниям, приводится в: W. Mayer-Gross. Seibstschilderungen der Verwirrheit (Berlin, 1924).
2 Hoepfner.Z.Neur.,4(1911).678.
3 Liepmann. Arch. Psychiatr. (D). 27: Bonhoeffer. Mschr. Psychialr.. l.

похожее на застывающий расплавленный металл. Это был потолок комнаты. Решетка на потолке навела меня на мысль, что я нахожусь в каком-то подобии клетки или в доме. открытом со всех сторон и отделенном от всей этой красоты только прутьями ограды этой моей роскошной тюрьмы. Поначалу я смеялась над этим обманом: но чем дольше я всматривалась, тем удивительнее становилось это волшебство, тем больше оно оживало во всей своей безусловной реальности. Представление о том, что я заперта, полностью захватило меня: но я должна признаться, что это не уменьшило удовольствия, которое я получала от лицезрения окружающего. Мне казалось, что я тысячи лет нахожусь в этой прелестной клетке, среди этих волшебных пейзажей и чудесных горизонтов. Мне грезилось, будто в лесу спит красавица, сном своим искупающая свой грех. Мне грезилось ее грядущее освобождение. Роскошные тропические птицы летали над моей головой, и когда я прислушалась к перезвону конских колокольчиков на отдаленной улице, впечатление двух чувств соединилось во мне в единую идею. Я приписала чудесный нежный перезвон этим птицам, думая, что звуки выходят из их металлических клювов. Они явно щебетали обо мне, и я была счастлива, ощущая себя узницей. Обезьяны предавались играм; очаровательно проказничали сатиры. Казалось, что все они веселятся при виде лежащей, обреченной на неподвижность узницы. Но все мифические божества дружелюбно мне улыбались, словно желая меня ободрить, чтобы я спокойно перенесла „нашествие" этих сказочных, фантастических существ. У всех глазные яблоки были скошены в угол, как будто они хотели прикоснуться друг к другу своими взглядами... Должна признаться, что я испытала удовольствие, глядя на все эти формы ч яркие цвета и понимая, что я - центр какой-то фантастической драмы; это захватило все мои мысли. Это состояние продолжалось долго, очень долго... Продлилось ли оно до утра? Не знаю. Внезапно я увидела, что комната освещена утренним солнцем: я испытала живейшее изумление и, несмотря на все попытки напрячь память, так и не смогла понять, спала ли я или пережила какую-то восхитительную бессонницу. Мгновением раньше была ночь. а теперь уже день. За это время я прожила долго, очень долго... Мое знание времени или, скорее, меры ".ремени словно исчезло, и вся ночь измерялась только заполнившими ее мыслями. Какой бы длинной она ни казалась, я ощущала, что она продлилась всего лишь несколько секунд; и наоборот, она была настолько долгой, что не могла бы уместиться в вечности".
Описывая собственное состояние при отравлении мескалином. Серко отмечает следующее сочетание: массы красок, не связанные ни с чем в объективном пространстве зрительные галлюцинации, тактильные галлюцинации, расстройство чувства времени, сентиментальное блаженство, обусловленная всем этим волшебная сказочная атмосфера - и при этом полная ясность суждений и сохранная способность верно судить о действительности.
4. Все перечисленные до сих пор типы переживаний по своему постоянству, богатству и значимости содержания для дальнейшей жизни личности уступают острым шизофреническим психозам'. Мы выбрали лишь два случая таких переживаний: конечно, они ни в коей мере не исчерпывают известного материала.
<а> Шизофреническое переживание на начальном этапе процесса обычно не отличается связностью: при этом оно бывает наделено жуткими значениями, загадочностью, характеризуется неустойчивым содержанием.
Один особенно богатый симптоматикой случаи (доктор Менде.ть [Mendel]). к которому я здесь не обращаюсь, был уже мною опубликован в: К. Jaspers, Z. Neur.. 14 (1913), 110-- -239.
Г-жа Кольб (Kolb) в течение достаточно долгого времени была одержима бредовыми идеями отношения, связанными с ее профессией швеи. В сентябре она почувствовала нечто новое: "Мне кажется, будто на меня наброшена какая-то завеса: я верю. что скоро узнаю что-то такое, чего прежде не знала". Она ошибочно полагала, что г-н А. собирается на ней жениться. Ей постоянно казалось, что в мастерской что-то делается втайне от нее - возможно, ей готовили приданое: она замечала все новые и новые вещи. Когда она вернулась в воскресенье домой, ей показалось, что кто-то побывал в ее комнате и кое-что переставил с места на место. Утром а понедельник на работе не все ладилось: у нее создалось впечатление, что закройщица дает ей неправильные указания. Все люди как-то странно "бросались в глаза", но она не знала, почему. Все ее удивляло. То обстоятельство, что брат заехал за ней, привело ее в полный восторг. Ей показалось необычным, что люди столь приветливо здороваются с ней. Она удивилась обилию прохожих на улице. Дома она испытала непреодолимое чувство, подсказывавшее ей: ты должна стоять и не двигаться; ты должна стоять твердо; ты должна совершить нечто особенное. Несмотря на замечание своей невестки, что ей нужно обедать, а не болтать, она так и не сдвинулась с места. Наконец, к вечеру ее отвезли в лечебницу. Ей казалось, что это какая-то игра. Увидев зарешеченные окна, она испугалась; поскольку она впала в возбужденное состояние, ей сделали укол. В маленькое окошко на двери ее палаты заглядывало множество каких-то девиц. Они то и дело подмигивали. Кто-то из них крикнул с потолка: "Сволочь!" В ночном саду она увидела белые фигуры. Всю ночь она простояла на ногах, так как ей казалось, что с самого начала она дала клятву: "Ей-Богу, я не лягу в посгель". Во вторник она читала Евангелие. Всю вторую половину дня она видела в саду людей, идущих на похороны; она думала, что это телевизионная передача с участием ее любовника (за несколько месяцев до того она действительно видела телевизионную передачу). Наконец, она сама сыграла роль в этой передаче. Сестра подала людям во дворе какой-то знак: на этом игра кончилась. Она внезапно увидела на потолке печку и какой-то плоский крест. Свет лампы показался ей чудесным: посредине были две звезды; она почувствовала себя словно в небесах; она изумлялась тому, как хорошо она умеет петь - так, как никогда прежде не умела. Под воздействием какой-то другой непреодолимой силы у нее возникла мысль подсчитать точечки на окне. Ей пришлось досчитать до 12 000. Она беспрестанно слышала какой-то стук; что-то все время происходило. Буквы в Евангелии сделались синими. Ей показалось, что это проверяют ее веру, чтобы обратить ее в католичество. Во время вечерней зари солнце превратилось в кровь. В течение следующей ночи она оставалась стоять у окна до тех пор. пока совсем не промерзла; она должна была стоять так из-за своей веры, которую у нее хотели отнять. На улице она разглядела движущуюся руку; это был дьявол. Стоя так, она почувствовала, как сверху и справа на нее нисходит какая-то сила; поэтому она постоянно смотрела влево. У нее возникла "догадка". что сила находится справа: справа было теплее, а сверху что-то давило ей на грудь. Эта сила была не физической, а духовной. Она чувствовала себя стиснутой со всех сторон: она не могла повернуться ни вправо, ни влево; она не могла также взглянуть вверх. Затем произошло множество других необычайных и загадочных вещей, а через семь дней все кончилось.
(б) В описанном ниже случае мы сталкиваемся со значительно более богатыми переживаниями. Мы со всей ясностью видим новое значение восприятий и мыслей; пережитое блаженство, чувство собственного могущества, магические взаимосвязи, необычайное напряжение и возбужденность сочетаются с неспособностью удержать идею и завершаются полной путаницей.
У больной (Энге.тькен [Engeiken]) была любовная связь с Вильгельмом X. По истечении медленно развивавшихся стадий депрессии и мании у нее наступил психоз. Излечившись от острой фазы, она описала дальнейшее течение своей болезни следующим образом: "Я пронзительно рыдала: я была совершенно вне себя: я звала людей, которые были мне дороги. Мне казалось, что все сосредоточилось вокруг меня. Через мгновение все было забыто: воцарилась бьющая через край веселость. Весь мир завертелся в моей голове. Все смешалось - мертвые и живые: я старта центром, вокруг которого все вращалось; я явственно слышала голоса мертвых, а среди них иногда и голос Вильгельма. Я испытала неописуемое счастье при мысли о том. что снова принесу своей матери живого Вильгельма (я погеряла брата, носившего это имя)... Но загадка была для меня слишком тяжела, слишком запутанна: я была страшно возбуждена: я жаждала покоя... Мой брат пришел ко мне, он был напуган, он выглядел как скелет, казалось. он совершенно не знает того, чго переполняет меня... Я могу сравнить это c опьянением шампанским - лучшего сравнения не придумаешь... Я увидела еше несколько фигур - одну роскошную даму, - тогда я почувствовала себя Орлеанской Девой, я ощутила, что должна бороться за своего возлюбленного. должна завоевать его. Я страшно устала, но у меня все еше сохранялась сверхчеловеческая сила. Они не могли меня удержать даже втроем. В то время я была уверена, что он ведет свою борьбу по-иному, что он воздействует на людей. Я тоже стремилась что-то сделать. Круг. внутри которого действовало мое духовное могущество, был закрыт; поэтому я хотела применить свою физическую силу. Потом я, по-видимому, безумно рыдала, но я об этом не помню. Я хотела осчастливить мир через жертвоприношение, рассеять всякое непонимание. Было предсказано, что 1832 год будет важным. Я хотела сделать его важным. Если бы другие люди испыгывали чувства, подобные моему, весь мир обратился бы в рай. Мне казалось, что я - второй Спаситель; я думала, что могу сделать мир счастливым и важным благодаря своей любви. Я хотела молиться за грешников. лечить больных, пробуждать мертвых. Я хотела высушить их слезы; только осуществив это, я могла бы стать счастливой, ничего больше не желая. Я звала мертвых так часто, как только могла. Я чувствовала себя так, словно нахожусь в подземелье, среди мумий, которых я должна разбудить своим голосом. Изображение Спасителя и его образ соединились в одно: он стоял передо мной такой чистый и нежный. Потом он был убийцей моего отца, он был подобен заблудшему. за которого я должна была молиться. Я тяжело работала и только в пении находила свое исцеление... Каждой идее я должна была прежде всего придать упорядоченносгь и последовательность: после этого я искала новые идеи. Мои волосы, казалось, связывали нас друг с другом. Я хотела бросить их в него. чтобы мой внутренний голос дал мне новые мысли для моей работы. Мельчайшие детали имели для меня глубочайшее значение... Моей последней работой по французскому языку было сочинение „Наполеон в Египте". Казалось, я переживаю все. что мне довелось выучить, услышать или узнать из книг. Я думала. что Наполеон вернулся из Египта, но не умер от рака желудка. Я была чудесной девушкой, в чьих глазах стояло его имя. Мой отец также возвратился вместе с ним. Он был его большим почитателем. Так продолжалось днем и ночью, пока меня не привезли сюда (в больницу. - К. Я.). Я причинила своим сопровождающим страшные мучения: они не хотели предоставить меня самой себе. а я не могла этого перенести. Я все сорвала с себя. чтобы встретить его без всяких украшений и побрякушек. Я сорвала свои банты - их часто называют ..бабочками", - я больше не хотела порхать, не хотела признать себя пленницей. Внезапно мне показалось, что я нахожусь среди чужих, но вы (врач. - К. Я.) были для меня хорошо знакомым добрым гением, я отнеслась к вам так. словно вы - мой брат... Тут я подумала, что моя судьба вот-вот решится. Люди кажутся чудесными, дом выглядит как сказочный дворец... Но шутка затянулась: все показалось мне холодным и бесчувственным. Мне следовало бы узнать об этом побольше... Я постоянно поддерживала связь с Вильгельмом X.: он оставлял знаки на окне или на двери, подсказывая, что именно мне нужно делать, и подбадривая, чтобы я сохраняла спокойствие. Со мной заговорила также дама из P.. которую я любила: отвечая ей. я была совершенно уверена, что она здесь. Я не могу рассказать всего, что произошло, но это была наполненная, деятельная жизнь-никогда прежде я не была так счастлива. Вы сами видели, каким стало мое состояние впоследствии. Во всем этом для меня все еще кроется какая-то загадка. Прошло немало времени, прежде чем я освободилась от этого прекрасного сновидения и вернулась обратно к разуму. Болезнь в целом оставила кое-какие следы в моеу разуме. Не могу не признать, что я потеряла часть своей силы: я могла бы сказать также, что мои нервы совершенно изнурены. .Я не испытываю никакого удовольствия от общения: я утратила всяческую возбудимость, способность радоваться и размышлять, желание что-то делать. Я вспоминаю свое состояние достаточно живо и вижу. как много мне еще предстоит наверстать".


Глава 2

Объективные проявления психической жизни (психология осуществления способностей, Leistungspsychologie)

(а) Субъективная и объективная психология
В первой главе нас занимали душевные переживания, но не те объективно воспринимаемые факты, которые в каждом отдельном случае обеспечивают нам доступ к психической жизни другого человека. До сих пор мы видели душу только "изнутри"; теперь же попытаемся исследовать ее, так сказать, "снаружи". Мы рассматривали проблемы субъективной психологии; теперь же обратимся к тому, что можно было бы обозначить термином "объективная психология".
Внешние объективные проявления психической жизни могут быть оценены с разных точек зрения. Во-первых, их можно оценить в аспекте проявления тех или иных способностей (психология осуществления способностей); во-вторых, они поддаются регистрации в качестве соматического сопровождения или соматических последствий событий психической жизни (соматопсихология); в-третьих, они доступны пониманию как значащие, полные смысла факты {sinnhafte Tatbestande)'. факты, принадлежащие соматической сфере и выражающие психическую жизнь (психология экспрессии), наблюдаемые факты бытия и поведения личности в мире (психология личностного мира), факты, свидетельствующие о человеческой креативности (психология творчества).
Каждое из этих направлений психологии обеспечивает нас соответствующими методами, благодаря которым мы получаем доступ к различным областям фактов психической действительности.
В настоящей главе мы займемся проявления психических способностей. Во имя методологической ясности мы будем придерживаться принципа "осуществления способности" (Leistung) как ведущего принципа при отборе объективного материала для исследований. О проявлении способности можно говорить при условии применения определенной общей объективной меры. как-то: корректности восприятия (например, восприятия пространства или оценки времени, или представления). памяти, речи, мысли и т. д.. или типа восприятия (например, того, относится ли восприятие преимущественно к форме или к цвету), понимания и т. п., или, наконец, количественного стандарта - объема памяти, количества совершенной работы, степени усталости.

(б) Фундаментальная неврологическая схема рефлекторной дуги и фундаментальная психологическая схема задания и осуществления
Традиционная фундаментальная схема неврологии - это представление об организме, который возбуждается стимулами и, после их внутренней переработки, отвечает на них движениями или иными объективно воспринимаемыми явлениями. Это физиологическое возбуждение характеризуется чрезвычайной сложностью. Речь идет о рефлексах, накладывающихся на другие рефлексы в системе взаимодействующих функций и составляющих обширный спектр - от коленного рефлекса до инстинктивного поведения. Фундаментальное представление, относящееся к нервной системе, - это представление о трехсоставной рефлекторной дуге (центростремительный - сенсорный - импульс, имеющий своим источником орган чувств; центральное событие; центробежный - моторный - импульс, направленный к действующему органу), которая подчиняет себе все события психической жизни на физиологической основе. В представлении о "психической рефлекторной дуге" эта схема переносится в область психической жизни. Процессы мышления рассматриваются как центральные события; место сенсорной стимуляции занимают, в частности, образы памяти, а место моторного возбуждения - образы движения. Здесь объективная психология вступает в максимально тесный контакт с неврологией при посредстве, с одной стороны, физиологии органов чувств и, с другой стороны, физиологии моторных явлений. Неврология учит нас тому, насколько сложен аппарат, "подпирающий" психическую жизнь. Восприятие и память зависят от степени сохранности этого аппарата; то же относится и к внешнему проявлению (экстериоризации) внутренних инстинктивных побуждений. Исследование высших уровней этого аппарата выводит нас на грань психологии и неврологии; его расстройства при агнозии, апраксии и афазии анализируются как с неврологической, так и с психологической точки зрения. Анализ психической рефлекторной дуги обязательно приводит нас к физически осязаемым и поддающимся локализации функциям, которые служат ее основой.
Что касается психологии, то она уже давно рассматривает жизненные функции под совершенно иным углом зрения, противоположным описанной схеме рефлекторной дуги. Существует радикальное различие между фактами, возникающими при порождении соматических реакций простыми стимулами, и фактами, которые трактуются как осуществление определенных заданий. В последнем случае объектом исследования служит уже не чисто материальное, физически осязаемое событие соматической сферы, а проявление способностей в контексте окружающей среды, осмысленное действие, реакции не на стимулы, а на ситуации. В исследованиях подобного рода мы включаем в действие не простые стимулы. а определенные задания - такие, как распознавание демонстрируемых в течение короткого времени объектов, запоминание слогов, сложение и т. п.; мы уже не просто регистрируем движения, но оцениваем проявления способностей согласно таким критериям, как время, затраченное на выполнение задания, корректность или некорректность выполнения задания. Задание' и его осуществление (проявление способностей) - это принципиально важные понятия, а опыт по постановке задания - это основной эксперимент объективной психологии.
Рефлекторный аппарат и аппарат проявления способностей рассматриваются с двух методологически различных точек зрения. Ни тот. ни другой не может быть отождествлен с жизнью как таковой. В теории они искусственно отделены друг от друга: в одном случае имеется в виду механизм события, происходящего автоматически, тогда как в другом - проявление способности как целое. В жизни оба аппарата составляют нераздельное единство.
Таким образом, психологическая точка зрения на задание и проявление способности оказывает влияние на неврологические исследования. Признано, что рефлексы - это искусственные, изолированные события, имеющие место в определенной экспериментальной ситуации; признано также, что реакции, взятые в нормальном контексте действительной жизни, не могут быть объяснены в терминах рефлексов. Конечно, рефлексы существуют; но только исследователи, сверх всякой меры увлеченные теоретическими представлениями о рефлекторной активности, пытаются постичь действительные жизненные реакции только в ее свете. Поскольку жизнь обладает свойством приспосабливаться к меняющимся ситуациям, поскольку она целенаправленно действует в интересах собственного сохранения и приумножения, поскольку она непроизвольно упражняется, обучается, формируется, поддерживает саму себя в постоянном движении - постольку мы должны относиться к жизни так. как если бы в ней действовал некий смысл, который можно назвать телеологическим принципом, "гештальт-функцией" (Gestalt-funktion) или "интегративным действием" (integrative action, по Шеррингтону) Мышечные движения - это не суммирование рефлексов, а осмысленное поведение живого организма в соответствующей среде
________________________________________
1 О понятии "задание" и его значении см.: Watt. Arch. Psvchol. (D). 4. S. 289 t'f.: Ach. Uber die Willensьtigkeil und das Denken (1905): KUIpe. Gottineer aelehrte Anzeieen (1907). S. 595 ff.
J Сэр Чарлз Шеррингтон (Sherrington) (1857-1952)- выдающийся британский философ (Ред.).

или ситуации. Согласно фон Вайцзеккеру, "осуществление наших психофизических способностей (в противоположность физиологическим функциям) должно пониматься не как часть схемы нейрофизиологического возбуждения, а как часть схемы отношений между органическим субъектом и окружающей его средой. Любое осуществляемое мною действие - это реализация способности моего тела адаптироваться к моей среде...". Например, "воздействие сенсорных стимулов на вестибулярный аппарат обеспечивает возможность ориентироваться в данной ситуации... Таким образом сохраняется когерентность нашего поведения". У того же автора находим следующее: "Анализируя движение пешком вверх, в гору, и вниз, с горы, мы обнаруживаем, что действительное осуществление психофизических способностей состоит в беспрерывной циклической взаимосвязи между организмом и средой; мы не можем сопоставить их как две различные части единого целого, поскольку организм всегда сам решает, какая часть среды окажет на него воздействие, равно как и среда сама решает, какая часть организма будет приведена ею в состояние возбуждения. Каждый стимул - это уже осуществленный выбор; он не дается в готовом виде, а формируется. Каждое возбуждение - это своего рода перестройка в организме; соответственно, оно также формируется. Мы можем обозначить это циклическое взаимодействие как „гештальт-цикл" (Gestaltkreis)"'.
Со своей стороны, нейрофизиологическая точка зрения на рефлекторную дугу воздействует на психологию осуществления способностей. Фундаментальные понятия неврологии переводятся в термины психопатологической теории и нередко служат для нее в качестве подходящих образных представлений, а иногда и аналогий. Вспомним некоторые основополагающие понятия нейрофизиологии:
1. Усталость - то есть ослабление функции вследствие ее непрерывного осуществления во времени - на высших уровнях психической жизни вполне аналогична усталости на низшем уровне функционирования нервной системы. 2. Упражнение понимается как один из моментов мнемонической (запоминающей) функции нервной системы: функции, высвобождаемые стимулами, порождают последействие, облегчающее осуществление функции - в том числе и в ответ на другие стимулы, равно как и на частичные и слабые стимулы. 3. Возбуждение и торможение суть противоположные полюса любой нервной функции. 4. Подавлением называется ослабляющее или тормозящее воздействие на рефлексы, продуцируемое высшими центрами или другими синхронными стимулами. Если мы обойдем эти синхронные стимулы или исключим высшие центры, рефлекс сразу проявится в полную силу. Стиму'ляция - это термин, используемый для случая, когда ни один из двух неодинаковых стимулов сам по себе не вызывает реакции: но последняя вызывается при условии, что оба стимула действуют одновременно или через короткий промежуток времени (при этом имеют место простые и условные рефлексы и цепи рефлексов). О су.лш-ции стимулов говорят тогда, когда реакция возникает не на один стимул, а на несколько следующих друг за другом одинаковых стимулов. 5. Шок - термин, обозначающий прекращение нервной функции под воздействием разного рода поражений (включая очень сильные стимулы), не приводящих к ее разрушению. По истечении некоторого времени способность осуществлять данную функцию спонтанно возвращается к тем участкам, которые были поражены шоком.
_______________________________
Nervenarzt. 4. 529. v. Weizsacker. Der Geslaltkreis (Leipzig, 1940).

Все перечисленные понятия из области нейрофизиологии нашли свое применение и в психологии; к настоящему времени, однако, в этой области безусловно оправдали себя только понятия усталости и упражнения, возбуждения и торможения. Психические факторы уже играют важную роль в исследовании рефлексов: в качестве примера можно привести павловских собак, которых вначале кормили после звонка, а потом они начинали вырабатывать желудочный сок на звук звонка и в отсутствие еды. Невозможно определить, где кончаются простые аналогии и начинается действительное тождество феноменов. Должны ли мы понимать воспитание только как действие, направленное на подавление рефлексов или на их стимуляцию? Или: должны ли мы усматривать в различных уровнях сложности таких психических проявлений, как память и речь, иерархию, связанную с физиологией рефлексов (с их интегративным действием) и отражающую особенности морфологии нервной системы? Должны ли мы считать, что депрессия - это результат суммирования мелких стимулов, возникающих в болезненной для организма ситуации? Должны ли мы трактовать как "шок" те бурные эмоциональные взрывы, которые сменяются полным подавлением каких бы то ни было эмоций?'
С учетом теоретических воззрений на нервную систему мы приходим к фундаментальному различению, без которого никакое исследование причинно-следственных взаимосвязей в психической жизни невозможно. Речь идет о дифференциации явлений (которые переживаются самим субъектом или воспринимаются со стороны как результаты осуществления тех или иных способностей) и функций (которые сами по себе не воспринимаются, но обнаруживаются в явлениях). Функции - это не просто теоретические конструкции; это действительные факты, относящиеся к проявлениям способностей и переживаниям. Функции как таковые находятся вне сферы сознания. В терминах одного только сознания невозможно понять ни действие волевого акта на органы движения, ни действие внимания на последовательность мыслей, ни действие мыслительного акта на языковую игру. Сложные функции могут выступать даже в тех случаях, когда речь идет о простейших прямых переживаниях или случаях осуществления способностей. Верно и противоположное: простые, "фундаментальные" функции служат условием для возникновения обширного круга явлений.

(в) Антагонизм между двумя фундаментальными схемами
Любое явление кажется нам тем понятнее, чем яснее мы различаем его составные части, механическим соединением которых оно представляется. С другой стороны, мы видим действительность тем отчетливее,
____________________________________
А. Пик (Pick) предпринял немалые усилия с целью объяснить психологические феномены через аналогии с нервной системой. Ему мы обязаны огромным объемом наблюдений, которые изложены в работе: Die neurologische Forschungsrichtung in der Psychopathologie (Berlin, Karger, 1921). Его многочисленные, изобилующие подробностями писания разбросаны по разным источникам, в них можно найти много ценного материала. хотя этот материал, к сожалению, тонет в бесконечных цитатах. Было бы желательно привести всю массу его трудов в определенный порядок, чтобы из нее можно было извлечь все по-настояшему ценное.

чем более живо к непосредственно воспринимаем составляющие ее единства, формы, контуры и образы. Каждая из этих двух тенденций сама по себе психологически понятна; но ни одна из них не обеспечивает наше познание основой и не способна завершить его. Целое нельзя познать, исходя только из составляющих его элементов: либо мы теряемся в бесконечных усложнениях, либо целое оказывается чем-то большим, нежели простая сумма частей. Восприятие объектов как целостностей позволяет представить их более конкретно и рассмотреть с большей отчетливостью; но на этом пути мы ничего не узнаем ни об их происхождении, ни об их функции. Поэтому анализ в конечном счете возвращается к пониманию целостностей как источников, из которых выводятся составные части, а восприятие целостностей в конечном счете стремится к анализу, без которого понимание невозможно.
Взаимодействие этих двух тенденций укоренено в природе живого; исследование живого есть бесконечный процесс, осуществляемый с этих двух исходных позиций. Взаимодействие, о котором идет речь, требует ясных дифференциаций и не допускает путаницы, при которой одна из тенденций заменила бы собой другую. Приведем пример из области физиологии.
Интеграция рефлексов. Рефлексы существуют в изолированном виде только в рамках физиологической схемы, но не в реальной нервной системе. Благодаря взаимному торможению и взаимной стимуляции рефлексы, даже на нижних уровнях спинного мозга, интегрированы в функциональную структуру, внутри которой они действуют либо согласованно, либо накладываясь друг на друга, либо, наконец, антагонистически. Они складываются в иерархию функций, которая выступает как некое целое. Шеррингтон показал, насколько сложны даже те связи, в которые вступают периферийные рефлексы - например, коленный рефлекс. На рефлекс влияют изменения в положении ноги или даже другой ноги. Шеррингтон обозначил это многообразное взаимодействие рефлексов термином "интеграция", оно может быть тормозящим, стимулирующим или регулирующим и выступает на всех уровнях нервной системы, вплоть до высшего'. Благодаря этому интегративному действию нервной системы рефлекторные ответы на стимулы наделяются исключительным многообразием. Координация рефлексов может нарушаться: болезнь может привести к разрушению иерархии функций.
Представляя вещи подобным образом, мы непроизвольно подразумеваем постоянную взаимосвязь механизма, обеспечивающего взаимовлияние и модификацию рефлексов, и независимого, исходного источника картины целого. На какой-то момент может показаться, что целое доступно пониманию исходя из одних только частей, без поддержки со стороны такого способа видения целого, когда оно предстает перед нами как нечто самодовлеющее: но такое "понимание" способно завести нас лишь в дебри бесконечных, астрономических сложностей. Мы опосредованно ощущаем существование первичного независимого источника всех целостностей; чтобы определить его, нам нужно только обладать соответствующим методом. Как механизм, каждый рефлекс является частью совокупности рефлексов; с точки же зрения целостности он является ее соучастником, а "соучастие" не может быть исчерпано представлением об объекте просто как о части целого.
Есть факты, наглядно свидетельствующие о реальном существовании целостностей.
Хороший уровень осуществления способностей может сохраняться в "сложных" жизненных ситуациях, что экспериментально подтверждается соответствующими тестами, в то время как изолированные лабораторные тесты показывают серьезные расстройства элементарных функций восприятия (так бывает, например, при церебральных повреждениях). Больной, страдающий агнозией и неспособный распознавать формы в процессе тестирования, может сохранить способность вполне корректно, в соответствии с ситуацией, передвигаться по своей квартире или по улице. Известны случаи, когда больные энцефалитом не могут идти вперед, но могут пятиться и даже танцевать (Э. Штраус); лица с болезнью Паркинсона могут неожиданно выказывать высокий уровень способности играть с мячом или воланом, осуществляя при этом вполне изящные, скоординированные движения (Л. Бинсвангер). Скрытые дефекты выявляются в форме неспособности выполнять соответствующие тесты; но способность как целое оказывается чем-то большим, нежели сумма отдельных частных способностей.
Точный эксперимент в биологической науке легко может создать иллюзию, будто с его помощью нам удалось понять жизнь во всей ее исконной целостности и проникнуть в ее самые потаенные глубины; и все же рано или поздно мы обязательно приходим к осознанию того. что речь должна идти о расширении понимания только в механическом аспекте - расширении, которое может быть выдающимся достижением по сравнению с прежними упрощенными взглядами, но само по себе есть проникновение не в жизнь как таковую, а только в ее "аппарат". Так. ныне мы имеем "координирующие факторы" Шпемана (Spemann) или "гены" науки о наследственности. Но в конечном счете мы поняли только элементы, тогда как проблема в целом в очередной раз обрела новую форму. Элементы сами по себе могут быть "целостностями" по отношению к элементам другого рода и, одновременно, элементами с точки зрения механического мышления. Такое взаимодействие характерно для всех известных нам биологических и психологических объектов.
Итак. нам следует отчетливо сознавать суть антагонизма между отмеченными двумя тенденциями и не упускать его из виду в наших исследованиях. Только так мы гарантируем себя от бессодержательной полемики, которая, следуя преходящей моде, "стравливает" друг с другом различные методологические подходы. Широкое распространение получила неприязнь к целостностям, к любым "гештальтам", поскольку они ускользают от рационального понимания; мы предпочитаем, чтобы "ненаучными" материями занимались искусство и поэзия. С другой стороны, распространена неприязнь к элементам и механизмам и желание "разделаться" с этими чуждыми непосредственной действительности, искусственными абстракциями. Одна из "партий" пренебрегает интерпретациями. проистекающими из охвата целого, другая - интерпретациями целого исходя из частей. В наши дни принято превозносить теории, ставящие во главу угла целостность и гештальт, и отвергать "бездуховные" и "устаревшие" понятия из области старой, механистической психологии рефлексов и ассоциаций. Но в действительности мы все еще придерживаемся этих конструкций и непреднамеренно пользуемся ими. Давняя тенденция превращать их в абсолюты была не более ложной, нежели нынешняя тенденция создавать новые абсолюты. Ни один из этих двух путей нельзя считать полностью ошибочным, но мы должны осознанно двигаться в обоих направлениях; в противном случае мы не достигнем действительных границ нашего понимания и предполагаемых ими предельных возможностей.

(г) Ассоциативная психология, психология интенциональных актов (Aktpsychologie), гештальтпсихология
Антагонизм между механизмом и целостностью, между автоматическим событием и творческим формированием, между аналитическим членением на элементы и охватом вещей в их целостности всегда господствовал в биологическом и, значит, нейрофизиологическом мышлении и ныне проявляет себя уже в области психологических исследований. Существует обширная психологическая литература, посвященная обсуждению различных схем понимания и интерпретации событий психической жизни, данных нам в форме осуществления тех или иных психических способностей. Развившиеся одна за другой научные школы - такие, как психология ассоциаций, психология мышления, гештальтпсихология, - будучи соперницами, содержат и нечто общее. Из каждой из них - соответственно их возможностям и ограничениям - мы можем извлечь пользу в том. что касается описания явлений и постановки новых вопросов для анализа. Но ни одна из названных психологических систем не может претендовать на объяснение всей совокупности существующих явлений или обеспечить всеобъемлющую теорию психической жизни как таковой. В качестве попыток объяснения души они абсолютно несостоятельны, но, будучи применены с целью представления фактов психической действительности, доказывают свою ценность. Они внутренне взаимосвязаны, они могут сочетаться друг с другом, они отнюдь не обязательно противоречат друг другу.
1. Основные понятия. Течение психической жизни мыслится как ассоциация элементов, группирующихся в комплексы и вызывающих друг друга в сферу сознания. Эти элементы называются представленишш. Наше восприятие внешнего мира сообщает этим внутренним представлениям определенное содержание. Душа может, через восприятия, обратиться к внешнему миру; с другой стороны. она может подчинить себя внутренней последовательности идей. Представления - элементы этого психического потока - объединяются в совокупности благодаря чнтенциональным акта.^. В этих актах нам открываются пребывающие в непрерывном формировании структурированные целостности - гештальты, которые складываются из того. что мы воспринимаем как предметы, и из того, что мы переживаем как события нашей душевной жизни.
2. Автоматический ассоциативный механизм. Поток психической жизни можно исследовать в двух различных аспектах. С одной стороны, мы стремимся понять, каким образом импульсы порождают мотивы, каким образом мотивы лают начало решениям и действиям; мы стремимся понять также, каким образом мысли и их взаимосвязи проистекают из осознанного целеполагания со стороны того, кто мыслит. С другой стороны, мы пытаемся объективно объяснить, как один элемент сознания "следует" за другим автоматически, каким образом осуществляется механическое чередование событий психической жизни. Этот поток автоматически следующих друг за другом событий, составляющий тот фундамент, без которого невозможно существование остальной психической жизни, доступен исследованию сам по себе. Объективное объяснение сущности и последовательности элементов психической жизни может либо исходить из конкретных данных соматической жизни - механизмов восприятия, неврологических локализаций, - либо основываться на психологических понятиях, в том числе тех. которые объединены в теорию ассоциативных .механизмов.
Мы мыслим душу как нечто разбитое на бесчисленное множество элементов. движущихся сквозь сознание друг за другом и оставляющих за собой определенные внесознательные диспозиции, через которые они могут в дальнейшем опять вернуться в сферу сознания. Все события психической жизни происходят либо в силу действия внешних стимулов, либо в силу актуализации или возрождения тех диспозиций, которые были приобретены в результате воздействия прежних стимулов. Мы не мыслим диспозиций вне их взаимных связей. Они никогда не появляются сами по себе (как независимо возникающие представления); они почти всегда вызываются к жизни благодаря толчку, передающемуся через эти взаимные связи (ассоциации). Последние бывают двух видов. Во-первых. это связи, общие для всех нас (ассоциации по сходству или, выражаясь в общих терминах, ассоциации на основании некоторого объективного контекста): во-вторых, это приобретенные связи, зависящие от предшествовавших переживаний и, значит, различные у разных людей (ассоциации согласно опыту, или, в общих терминах, ассоциации согласно частному субъективному контексту). Таким образом, событие психической жизни может произойти благодаря ассоциации по сходству или подобию (например, я вижу красный цвет и думаю о другом оттенке цвета) или благодаря ассоциации согласно приобретенному личностью опыту (например, я ощущаю запах и думаю о доме в Риме, где я некогда ощутил похожий запах; во мне возникают чувства, похожие на те, что я испытал в то время). Внесознательные ассоциативные связи, теоретически считающиеся причинными, всегда остаются, по определению, неосознанными. Более того, при возникновении нового представления мы далеко не обязательно осознаем его связи, обусловленные объективным сходством или случайным субъективным опытом. У нас бывают чувства и мысли, истоки которых мы не в состоянии обнаружить даже после самых напряженных размышлений. Иногда, по истечении определенного времени, мы все-таки добиваемся успеха: как в приведенном примере, мы можем объяснить появление определенных чувств на основании давнего переживания и непосредственно полученного обонятельного ощущения. Как правило, аналогичным образом удается объяснить и те психические феномены, с которыми мы сталкиваемся у больных. Мы сами обнаруживаем ассоциации. Больные их не сознают и не нуждаются в их осознании ( как. например, в случае речи больн