лого  www.goldbiblioteca.ru


Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Ясперс Карл. Общая психопатология

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 


Карл Ясперс
ОБЩАЯ ПСИХОПАТОЛОГИЯ
Перевод с немецкого Л.О.Акопяна


Предисловие к первому изданию

Эта книга - обзор общей психопатологии как целостной области науки со своим набором фактов и точек зрения. Кроме того, она может служить введением в существующую литературу.
Моя задача состояла не в изложении догм, а в том, чтобы представить проблемы, способы постановки вопросов, методы; я не столько разрабатывал теоретически обоснованную систему, сколько стремился к методологическому порядку.
В психопатологии существует целый ряд подходов, множество одинаково правомерных, но никак не соприкасающихся друг с другом путей. Я видел свою цель в разделении этих подходов, в их точной дифференциации; я стремился систематизировать все эмпирически обоснованные направления, все области, представляющие интерес для психопатологии. Я заинтересован в том, чтобы в поле зрения читателя оказалась, по возможности, психопатология в целом, а не просто отдельные частные мнения, школы или модные течения.
Во многих областях психопатологии исследования все еще находятся на уровне констатаций и не вышли за рамки накопления не связанных друг с другом фактических данных; часто исследователи лишь нащупывают пути для продвижения вперед. Поэтому в процессе обучения опасно ограничиваться одним лишь материалом; прежде всего, необходимо овладеть психопатологическим образом мышления, научиться наблюдать, задавать вопросы, анализировать с тех позиций, которые характерны именно для психопатологии. Моя задача заключалась в том, чтобы помочь студентам упорядочить свои знания, дать им точку опоры, которая позволила бы верно оценить новые, не наблюдавшиеся прежде феномены и найти должное место для всякого нового знания.
Карл Ясперс Гейдельберг, апрель 1913

Из предисловий ко второму и третьему изданиям

...Нам приходится сталкиваться с бесчисленными обобщениями самого расплывчатого характера. Я попытался их по возможности прояснить. Но глубинные тенденции, которые нередко находят свое выражение в таких обобщениях, не должны просто отбрасываться в сторону и в тех случаях, когда полной ясности достичь не удается.
...Врачи часто высказывались в том духе, что эта книга слишком сложна для студентов, ибо в ней речь идет также и о высших, самых сложных вопросах. Я, со своей стороны, утверждаю, что науку можно "хватить и постичь только полностью, то есть вместе с ее центральными проблемами. Я считаю абсолютно недопустимым ориентироваться на низшие уровни понимания. Напротив, рассчитывать нужно на лучших студентов, интересующихся предметом ради него самого, - даже если такие студенты составляют меньшинство. Задача преподавателя - сделать из студентов настоящих ученых. Но этому препятствуют всякого рода компилятивные пособия, сообщающие студенту отдельные чисто внешние, не приведенные в систему сведения, которые будто бы имеют "практическую ценность": нередко такое мнимое знание оказывается для практики более опасным, нежели абсолютное незнание. Демонстрация одного только "фасада" науки совершенно бесполезна. В наше время образование и духовность пребывают в упадке; именно поэтому любые компромиссы с нашей стороны недопустимы. Этой книге удалось найти путь к студентам; и у меня есть основания полагать, что она еще долго будет оставаться в их обиходе.
...Книга сохраняет свой преимущественно методологический характер. Учиться необходимо в атмосфере дискуссий на психопатологические темы. Необходимо осознать смысл и пределы достигнутого знания; необходимо знать, какими средствами это знание было достигнуто и на чем оно основывается. Знание - это не гладкая поверхность, состоящая из одних только абсолютных и равноценных истин; это структурированная иерархия, составные части которой различны по своей значимости...

Предисловие к четвертому изданию
Основная идея этой книги не претерпела никаких изменений. Но теперь она изложена совершенно по-новому. Это обусловлено как большим объемом исследований, осуществленных в психопатологии за последние два десятилетия, так и углублением моего собственного фундаментального знания.
Перед этой книгой стояла высокая цель. Она писалась ради того, чтобы удовлетворить потребность в универсальном источнике знаний по психопатологии. Она была призвана служить врачам и всем тем, кто по роду своих занятий имеет дело с человеком.
Задача заключалась в том, чтобы освоить исследовательский материал, свести его в целостную картину и представить в наглядной форме. Весь комплекс знаний о больной человеческой душе - знаний, которым мы обязаны прежде всего психиатрам, а также терапевтам, психологам, психотерапевтам и, наконец, биологам и философам, - следовало тщательно и глубоко продумать и свести воедино, в иерархию, структурированную сообразно действительности; это могло быть достигнуто только при условии полной методологической ясности. Задача, о которой идет речь, всякий раз должна осуществляться по-новому; в полной мере она неосуществима вообще. Надеюсь, что настоящее издание в этом отношении превосходит все предыдущие.
Я приношу благодарность профессору Курту Шнайдеру из Мюнхена. Он помог мне своей острой критикой и ценными рекомендациями; более того. он поддержал меня своим доброжелательным, одобрительным отношением к моему труду. Я благодарю профессора Элькерса (Oehikers) из Фрейбурга: беседы с ним помогли мне прояснить многие вопросы биологического характера.Он просмотрел всю главу о наследственности и внес в нее свои поправки.
Я благодарю своего издателя, доктора Фердинанда Шпрингера. Весной 1941 года он выразил желание, чтобы я переработал книгу, которую он. вместе с Вильмансом, побудил меня написать тридцать лет тому назад Он не ограничивал меня ни в объеме, ни во времени; его великодушное предложение послужило для меня решающим импульсом. Поначалу я решил было ограничиться простой переработкой текста; но затем я понял, что необходимо существенно перестроить целое.
Профессор Карл Шнайдер позволил мне свободно пользоваться биб-тиотекой Гейдельбергской психоневрологической клиники и с готовностью шел навстречу всем моим требованиям; за это я приношу ему особую благодарность.

Карл Ясперс
Гейдельберг, июль 1942

Книга, завершенная в июле 1942 года, тогда не вышла в свет. Настоящее издание воспроизводит ее без изменений и исправлений.

Карл Ясперс
Гейдельберг, март 1946

Предисловие к седьмому изданию
Я писал эту книгу в бытность мою сотрудником Гейдельбергской клиники. Под руководством Ниссля в клинике сложилась группа, состоявшая из Вильманса, Груле, Ветцеля, Гомбургера, Майер-Гросса и других: исследования этих ученых отличались живостью и актуальностью (их краткое изложение см. в моей книге "Философия и мир" ["Philosophie und Welt"], 1958, с. 286-292. О Франце Ниссле см. прекрасную статью Гуго Шпатца [H. Spatz] в книге: Grossen Nervenartzen, Bd. Il, 1959. herausgeg. von Kurt Kolle). В кружке Ниссля, наряду с исследованиями мозга (вокруг которых разгорались бурные споры), развивались феноменология и понимающая психология; параллельно конкретным достижениям приходило методическое осознание этих областей науки. Ныне понимающая психология, питающаяся из других - в том числе и достаточно мутных - источников, старта, несомненно, одной из неотъемлемых частей психиатрии. И все же, когда мою книгу относят к феноменологическому направлению или к понимающей психологии, это справедливо лишь наполовину. Моя книга шире отдельных направлении: она разъясняет методы, подходы, исследовательские направления психиатрии вообще. Вся совокупность опытного знания подверглась в ней всестороннему методологическому осмыслению и представлена в систематической форме.
Говорить о переработке этой книги на основе результатов психиатрических исследований последних двух десятилетий можно было бы только в том случае, если бы я некоторое время провел в клинике в качестве наблюдателя и, соответственно, имел возможность освежить и расширить собственный опыт. Но ныне мне это уже недоступно. Тем не менее моя книга, судя по тому, насколько быстро она расходится, все еще не устарела. Она требует значительного расширения в том, что касается материала исследований, особенно по головному мозгу и соматической медицине. Впрочем, включение нового материала никоим образом не затронуло бы моих методологических принципов. Несомненно, сегодня можно было бы написать лучшую книгу также и в методическом смысле, но это задача для более молодого ученого - того, кто сумеет критически усвоить и расширить достигнутое здесь понимание методов и, возможно, по-новому взглянуть на их совокупность. Я с радостью приветствовал бы появление такой книги. Пока же этот мой давний труд остается подходящим руководством для врача, желающего освоить психопатологический образ мышления.

Карл Ясперс Базель, май 1959

Сокращенные названия журналов

Arch. Psychiatr. (D.) Arch. Psychol. (D.) Allg. Z. Psychiatr. Dtsch. med. Wschr. Dtsch. Z. Nervenhk. Fschr. Neur.
Jb. Psychiatr. (O.) J. Psychiatr. Mschr. Kriminalbiol. usw.
Mschr. Psychiatr. Munch. med. Wschr. Neur. Zbl.
Psychiatr.-neur. Wschr. Z. angew. Psychol.
Z. Neur. Zbl. Neur.
Zbl, Nervenhk. usw. Zbl. Psychother.
Archiv fur Psychiatrie Archiv flir die gesamte Psychologie Allgemeine Zeitschrift fiir Psychiatrie Deutsche Medizinische Wochenschrift Deutsche Zeitschrift fiir Nervenheilkunde Fortschritte der Neurologie, Psychiatrie und ihrer Grenzgebiete
Jahrbucher fiir Psychiatrie und Neurologie Journal fiir Psychiatrie und Neurologie Monatsschrift fiir Kriminalbiologie (fruher Monatsschrifi fiir Kriminalpsychologie und Strafrechtsreform) Monatsschrifi fiir Psychiatrie Munchner Medizinische Wochenschrift Neurologisches Zentralblatt Psychiatrisch-Neurologische Wochenschrift Zeitschrift fur angewandte Psychologie und Charakterkunde
Zeitschrift fiir die gesamte Neurologie und Psychiatrie
Zentralblatt fiir die gesamte Neurologie und Psychiatrie
Zentralblatt fiir Nervenheilkunde und Psychiatrie Zentralblatt fiir Psychotherapie

Введение

Цель настоящего введения - напомнить читателю о том, насколько обширна, если не сказать безгранична область, в которой приходится действовать нашей науке - психопатологии. В этих предварительных замечаниях мы не закладываем никаких основ; все фундаментальные положения будут рассмотрены в основном тексте книги. Здесь мы обсудим только формы человеческого опыта и суть общей психопатологии.

§1. Чем занимается общая психопатология

(а) Психиатрия как клиническая дисциплина и психопатология как наука

Психиатр как практик имеет дело с индивидами, с целостными человеческими существами. Эти индивиды могут быть больными, которых он лечит или наблюдает. Он может свидетельствовать о них перед лицом судебных или других официальных инстанций, высказывать свое мнение о них историкам или просто беседовать с ними в своем кабинете. Каждый случай неповторим, но чтобы разобраться в нем, психиатр должен обратиться к психопатологии как источнику некоторых общих понятий и законов. Психиатр выступает прежде всего как живая, понимающая и действующая личность, для которой наука - лишь одно из тожества вспомогательных средств; что касается психопатологов, то для них наука - единственная и конечная цель работы. Их интерес сосредоточен не на отдельной человеческой личности, а на том, чтобы уловить и распознать, описать и проанализировать некие общие принципы. Главная забота психопатологов - не столько приносимая наукой практическая польза (последняя приходит сама собой по мере научного прогресса), сколько выявление реальных, различимых феноменов, обнаружение истин, их проверка и наглядная демонстрация. Психопатологу нужно не вчувствование или наблюдение как таковое (это лишь материал. необходимый ему в изобилии). Ему нужно то, что можно представить в понятиях и сообщить другим; то, что позволяет выразить себя в правилах и в каком-то отношении познать. Это ставит ему границы, которые не следует нарушать; но, с другой стороны, внутри этих границ лежит область, которой он может и должен овладеть целиком.
Психопатология ограничена, ибо индивида совершенно невозможно растворить в психологических понятиях; пытаясь свести личность к типичному и регулярному, мы все больше и больше убеждаемся в том, что в любой человеческой личности кроется нечто непознаваемое. Мы вынуждены удовлетворяться лишь частичным знанием бесконечности, исчерпать которую не в нашей власти. Чисто человеческие качества психопатолога могут позволить ему увидеть и нечто большее, а иногда это "большее" - которое ни с чем не сравнимо - видят и другие; но все это не имеет отношения к психопатологии. Этические, эстетические и метафизические оценки тем более не зависят от психопатологических оценок и анализа.
Но помимо оценок, составляющих эту, ничего общего не имеющую с психиатрией, сферу, существуют инстинктивные ориентации, личностная интуиция, не передаваемая другим и в то же время важная для клинической практики. Часто подчеркивается, что психиатрия - это лишь сумма практических знаний, все еще не доросшая до статуса науки. Наука предполагает систематическое понятийное мышление, которое может быть сообщено другим. Психопатологию можно считать наукой только в той мере, в какой она отвечает этому требованию. То, что в психиатрии относится к сфере чисто практического, эмпирического знания, а в известной мере и искусства, не может быть сформулировано; в лучшем случае оно может быть "прочувствовано" другим специалистом. Поэтому писать о подобных вещах в учебном пособии было бы неуместно. Обучение психиатрии - всегда нечто большее, чем обучение понятиям, то есть чистой науке. С другой стороны, руководство по психопатологии может иметь ценность только при условии, что в нем соблюдается необходимая мера научности. Поэтому, вполне сознавая важность клинической практики в исследовании индивидуальных случаев, мы ограничиваемся в настоящей книге только тем , что может быть сообщено и воспринято в рамках чисто научного
Область исследования психопатологии - это все, что относится к и психического и может быть выражено с помощью понятий, имеющих постоянный и, в принципе, внятный смысл. Исследуемое явление может быть предметом эстетического созерцания, этической оценки или исторического интереса, но наше дело - рассматривать только его психопатологическую сторону. Речь в данном случае идет о различных мирах, между которыми нет точек соприкосновения. Что касается психиатрии, то в ее рамках не существует четкой границы между наукой и своего рода искусством. Наука то и дело вторгается в область клинического искусства, но последнее отнюдь не вытесняется наукой; напротив, оно, в свой черед, охватывает все новые и новые сферы. Но там, где научный подход к психиатрической практике возможен, мы должны предпочесть его "искусству". Личностное, интуитивное знание (которое по природе своей не может быть свободно от ошибок) должно отступать на второй план везде, где предмет может быть познан научно.
Предметом исследования психопатологии служат действительные, осознанные события психической жизни. Хотя основная задача состоит в изучении патологических явлений, необходимо также знать, что и как человек переживает вообще; иначе говоря, нужно охватить психическую реальность во всем ее многообразии. Нужно исследовать не только переживания как таковые, но и обусловливающие их обстоятельства, их взаимосвязи, а также формы, в которых они (переживания) находят свое выражение. Можно провести аналогию с соматической медициной, которая использует данные как физиологии, так и патологической анатомии. Взаимная зависимость этих наук не вызывает сомнений: они имеют единую основу и между ними невозможно провести сколько-нибудь ясную разделительную линию. Психология и психопатология также принадлежат друг другу и способствуют развитию друг друга. Между ними нет четкой границы, и многие общие проблемы исследуются психологами и психопатологами на равных правах. Существует множество определений "состояния болезни", и все они допускают наличие пограничных случаев и переходных состояний. Мы не настаиваем здесь на каком-либо точном определении понятия "психическая болезнь"; как будет ясно из дальнейшего, выбор материала для настоящей работы следует достаточно широко распространенным, получившим всеобщее признание принципам. С нашей точки зрения несущественно, будет ли тот или иной материал признан кем-то патологическим или, наоборот, принадлежащим сфере так называемой нормы. Обсуждение вопроса о том, что считать болезнью, мы приберегаем для последней части настоящей книги. Нужно признать. что разграничение между интересующей нас здесь областью психопатологии и более широкой областью психологии осуществлено нами достаточно произвольно: не следует забывать, что обе эти области столь же неотделимы друг от друга, как физиология и патологическая анатомия.


(б) Психопатология и психология
Предмет изучения психологии - так называемая нормальная психическая жизнь. В теории психология столь же необходима психопатологу. сколь физиология - патологоанатому' : но на практике эта аналогия подтверждается далеко не всегда. Причина заключается в том, что психопатологи занимаются обширным материалом, для которого психологией пока не описано "нормальных" соответствий. Психопатологам приходится разрабатывать собственную психологию, ибо психологи не могут обеспечить им необходимую поддержку. Академическая психология, судя по всему, занята не столько собственно психическими болезнями. сколько элементарными процессами, в основе которых лежат неврологические расстройства и органические повреждения мозга. Поэтому психиатры нуждаются в более обширной психологической основе. способной обогатить их тысячелетним опытом развития психологической мысли. Представляется, что в последнее время такая психология постепенно получает распространение в академических кругах,

(в) Психопатология и соматическая медицина
Как уже было сказано, предметом исследования психопатологии служат реальные душевные процессы, их условия, причины и следствия. Исследование связей между ними неизбежно приводит нас к теоретическому выводу о том, что отдаленными причинами психических явлений во многих случаях служат механизмы, внешние по отношению к сознанию, то есть факторы чисто соматической природы.
Тело и душа образуют нераздельное единство. Взаимосвязь этих двух начал в психопатологии проявляется более прямо и непосредственно. нежели в нормальной психологии. Существуют явления, повсеместно признанные в качестве чисто соматических, но отчасти зависящие от душевных процессов; к их числу относятся, в частности, продолжительность менструального цикла, истощение или ожирение и многие Другие, а при определенных условиях, возможно, и все соматические функции. С другой стороны, даже самые сложные события психической жизни отчасти восходят к соматическим истокам. Взаимосвязи подобного рода обусловливают неразрывность психопатологии и остальной медицины. Не говоря уже о том, что задача исцеления человеческого су-
_______________________________
Мы не в состоянии назвать какую-либо книгу по психологии, которая могла бы послужить дополнением к изучению психопатологии. Психология, подобно психопатологии. делится на множество "лагерей". Чтобы узнать что-либо о психологии, необходимо ознакомиться со всеми существующими школами и учениями. Основной труд по психологическим проблемам, связанным с физиологией органов чувств и соматическими явлениями. - "Физиологическая психология" ("Physiologische Psychologie") Вундта; но труд этот во многом устарел. Еще не изданный в полном объеме учебник Эббинггауза (Ebbinghaus) (в новой редакции Бюлера [Buhler]) кажется более удачным. Феноменологическую основу для психологических исследований, выдвинутую Эдмундом Гуссерлем, следует признать новой с точки зрения не столько принципов. сколько методической чистоты. Того же направления придерживаются представители школы Кюльпе (Kulpe). его сжатый, популярный обзор содержится в: Messer. Empfin-dung und Denken. В качестве введения в некоторые разделы современной психологии можно рекомендовать написанную умело и с должным ощущением реальности работу: Bumke. Psychologische Vorlesungen (Wiesbaden, Bergmann, 1919). К новым учебникам следует относиться осторожнее: но за обзором литературы можно обратиться к: S. J. "бЬе-,. Lehrbuch der experimentellen Psychologie (Freiburg. Bd l, 1917. Bd.2. 1920). Упоминания заслуживают труды: A. Messer. Psychologie (Stuttgart. 1922); Th. Eisen-"ans. Lehrbuch der Psychologie, 3 Aufl. von Oiese, Gruhie und Dorsch (lubingen, 1937).

щества требует от врача серьезной общемедицинской подготовки, проникновение в этиологию психических событий невозможно без знания соматических функций, а в особенности физиологии нервной системы. Таким образом, неврология, терапия и физиология служат для психопатологии самыми ценными помощниками.
Исследование соматических функций, включая сложнейшие функции коры головного мозга, связано с исследованием психической функции; единство соматической субстанции (тела) и психической субстанции (души) представляется неоспоримым. 'И все же мы должны всегда помнить, что связь между телом и душой вовсе не является прямой и однозначной: об определенных психических событиях нельзя говорить как о чем-то таком, что прямо связано со столь же определенными событиями, относящимися к соматической сфере. Иначе говоря, мы не имеем оснований для того, чтобы постулировать существование психосоматического параллелизма в узком смысле. Ситуация напоминает путешествие по неизвестному континенту, предпринятое с разных сторон, когда путешественникам не дано встретиться из-за непроходимости разделяющей их территории. Нам известны только крайние (начальное и конечное) звенья причинно-следственной цепочки, связывающей соматическую субстанцию с психической, и мы обязаны углублять наше знание, отталкиваясь от этих крайних звеньев. В рамках неврологии было показано, что кора и ствол головного мозга наиболее тесно соотносятся с психической функцией; вершинные успехи в данной области связаны с исследованиями афазии, агнозии и апраксии. Но чем дальше продвигается неврология, тем менее доступной становится для нее душа; с другой стороны, психопатология проникает в глубь психической субстанции вплоть до самых границ сознания, но у этих границ не находит никаких соматических процессов, прямо связанных с такими явлениями, как бредовые идеи, спонтанные аффекты и галлюцинации. Нередко источник психического расстройства обнаруживается в том или ином заболевании головного мозга, причем число таких случаев возрастает по мере умножения наших знаний. И тем не менее мы не можем доказать, что то или иное заболевание мозга влечет за собой специфические психические последствия. Представляется, что заболевания мозга (например, прогрессивный паралич) могут приводить к почти любым психическим расстройствам, хотя частота последних зависит от природы исходного заболевания.
Все эти замечания позволяют сделать вывод, что при исследовании соматических изменений совершенно необходимо иметь в виду возможные психические причины, и наоборот. Поскольку любой студент, изучающий психопатологию, обязан пройти также курсы неврологии и терапии, мы здесь не будем заниматься теми вопросами, которые достаточно хорошо освещены в многочисленных руководствах по названным дисциплинам (неврологическими методами исследования, патологическими рефлексами, чувствительными или двигательными расстройствами и т. д.). Более того, весь смысл данной книги состоит в том, чтобы представить психопатологию как науку, которая по своему понятийному аппарату, методам исследования и общим мировоззренческим установкам вовсе не находится в рабской зависимости от неврологии и соматической медицины и не придерживается догматического положения будто "психическое расстройство - это мозговое расстройство". Наша задача состоит не в том, чтобы, имитируя неврологию, построить систему с постоянными ссылками на головной мозг (все такие системы сомнительны и поверхностны), а в том, чтобы выработать устойчивую позицию, которая позволила бы исследовать разнообразные проблемы, понятия и взаимосвязи в рамках самих психопатологических явлений. Именно такова специальная задача психопатологии; тем не менее нам, конечно, придется то и дело сталкиваться со смежными проблемами неврологии - в частности, с такими, как зависимость определенных расстройств психической функции от мозговых травм при афазии и т. д.. зависимость психических расстройств от таких заболеваний, как прогрессивный паралич, атеросклероз, а также гипотетическая связь некоторых случаев шизофрении (dementia praecox) с неврологическими расстройствами.

(г) Методология; роль философии
Психология и соматическая медицина - это научные дисциплины, наиболее тесно связанные с психопатологией; но последняя, как любая другая наука, имеет родственные связи и с другими отраслями человеческого знания. Одна из них - а именно философия с ее упором на методологию - заслуживает здесь особого упоминания.
В истории как психологии, так и психопатологии трудно - если не сказать невозможно - найти такие утверждения, которые по меньшей мере где-то или когда-то не были бы предметом дискуссии. Если мы хотим выйти за пределы стандартных и недолговечных психологических понятий и обеспечить нашим открытиям и теоретическим положениям твердую основу, мы непременно должны остановиться на проблеме методологии. Предметом спора становятся не только положения, но и сами методы; немалым достижением можно считать уже такую ситуацию, когда исследователи приходят к согласию относительно метода исследования и спорят лишь о результатах его применения. В то же время соматические исследования в психиатрии идут по сравнительно надежному и ровному традиционному пути. Можно сказать, что в таких областях. как гистология центральной нервной системы и серология, существует достаточная общность целей - в то время как статус психопатологии как научной дисциплины до сих пор оспаривается. Нередко приходится сталкиваться с мнением, будто в данной области в течение длительного времени не было никакого прогресса; более того, говорят, будто прогресс в психопатологии невозможен в принципе, ибо наша наука есть не что иное, как разновидность известной психиатрам прежних времен и уже исчерпавшей себя "вульгарной" психологии. Существует также тенденция рассматривать новооткрытые соматические явления как подходящее средство для лучшего познания психической жизни. Решение всех проблем видится в экспериментах, результаты которых выражаются в виде цифр, рисунков или графиков, будто бы наиболее объективно представляющих истинную картину. Не владея психологическими методами исследования, сторонники подобного взгляда слишком легко теряют критичность. Одних только эмпирических наблюдений недостаточно. Если мы хотим разработать достаточно четкие понятия, если мы хотим достичь в рамках нашей научной дисциплины хоть сколько-нибудь точной и внятной дифференциации, нам нужно выйти на соответствующий уровень мышления; иначе ни о каком поступательном развитии науки не может быть и речи.
Совершенно естественно, что в этих условиях любой психопатолог должен уделить специальное внимание методологии. Соответственно, и в настоящей книге мы не можем обойтись без обсуждения методологических проблем. Перед лицом критики мы вынуждены защищаться и по возможности разъяснить нашу позицию. В любой научной дискуссии лучшим аргументом всегда служат достигнутые фактические результаты; но если последние труднодоступны, мы должны хотя бы предвосхитить возможную критику используемых методов'.
Там, где речь идет о конкретных психопатологических исследованиях, обращение к философии само по себе не имеет позитивной ценности - если не считать той существенной роли, которую философия играет при выборе методологии. В философии нет ничего такого, что мы могли бы позаимствовать в готовом виде; с другой стороны, основательное изучение критической философии, несомненно, развивает в исследователе способность к разумному самоограничению. Оно может удержать его от постановки ложного вопроса или развязывания бесплодной дискуссии, оно не позволит ему превратиться в пленника собственных предрассудков - а ведь подобное сплошь и рядом происходит с психопатологами, не имеющими необходимой философской подготовки. Кроме того, изучение философии положительно сказывается на развитии человеческих качеств специалиста-психопатолога и помогает ему лучше отдавать отчет в мотивах собственных действий.

§2. Некоторые фундаментальные понятия
Наша тема - человек в целом как больной, если этот больной страдает психической болезнью или болезнью, обусловленной причинами психического свойства.
Если бы нам были известны, с одной стороны, те элементы, из которых складывается психика человека, а с другой стороны, действующие в ней силы, мы могли бы начать с обобщающего взгляда на психическую субстанцию и лишь после этого заняться уточнением деталей. Но нам не дано воспользоваться подобным предварительным эскизом, поскольку с нашей точки зрения психическая субстанция (душа) есть бес-
__________________________________
Из работ по психиатрии, в которых разрабатываются проблемы методологии, мы рекомендуем следующие: Gaupp. Uber die Grenzen psychiatrischer Erkenntnis. - Zbl. Ner-venhk. usw. (1903); id. Wege und Ziele psychiatrischer Forschung (Tubingen. 1907). У профессиональных философов, занимающихся обобщениями, мы находим меньше интересного. чем в трудах по методологии, написанных учеными-наблюдателями. Особенно ценна в этом отношении работа: Max Weber. Gesammelte Beitiage zur Wissen-schaftsiehre (Tubingen, Mohr, 1922), в которой, в частности, затрагиваются проблемы,

конечно объемлющее, которое нельзя охватить в целом, а можно лишь издать, проникая в него с помощью различных методов. У нас нет осно-ропо.тагаюшей системы понятий, с помощью которой мы могли бы определить человека как такового; нет и теории, которая могла бы исчерпы-раюше описать человеческое бытие как некую объективную реальность. Поэтому мы, как ученые, должны быть готовы к восприятию любых эмпирических возможностей; нам ни при каких обстоятельствах нельзя сводить "человеческое" к чему-то единому. Мы не располагаем планом целого: вместо этого нам предстоит последовательно обсудить ряд отдельных аспектов, в которых находят проявление реалии психического мира.
Первый аспект - это человек. Какое значение с точки зрения заболевания имеет то обстоятельство, что человек - не животное?
Второй аспект - душа. Каким образом душа может быть объективирована? Иначе говоря, как она может быть представлена в качестве предметной реальности?
Третий аспект: душа есть сознание. Что такое "сознание" и "бессознательное"?
Четвертый аспект: душа - не "вещь", а бытие в собственно.^ .мире. Что такое "внутренний мир" и "окружающий мир"?
Пятый аспект: душа - это не статичное состояние, а процесс становления, развития, развертывания. Что означает дифференциация психической жизни?

(а) Человек и животное
В соматическом смысле, то есть с точки зрения анатомии, физиологии, фармакологии, патологической анатомии и терапии, человек для врача не отличается от животного. В психопатологии же проблема "человеческого" (das Problem des Menschseins), можно сказать, присутствует всегда: ведь любая психическая болезнь вовлекает в процесс своего развития как дух, так и душу человека.
Очень сомнительно, чтобы животные были подвержены душевным заболеваниям. Конечно, у животных также бывают заболевания центральной и периферической нервной системы; об этом свидетельствуют хотя бы работы по наследованию сирингомиелии у кроликов. Кроме того, существуют такие явления, как лошадиный норов, "гипноз" у животных (не имеющий ничего общего с гипнозом у людей), панические реакции. У животных также могут развиваться "симптоматические психозы", вызванные органическими поражениями мозга. У них случаются чувствительные, двигательные нарушения (например, бег по кругу), а также изменения нрава - беспричинная агрессивность, апатия и т. п,

Пример: некоторые особенности поведения собак и кошек в состоянии экспери ментального гипопаратиреоза дали основание описавшему это явление Блюму говорить о пограничной зоне между двигательными и психическими симпто
____________________________________
Arch. Psychiatr. (D). 96 ( 1932). По данной теме в целом см.: Dexier. Uber die psy-tischen Erkrankungen der Tiere.- Mschr. Psychiatr., 16. Erg.-H. 99; Dexier. Die "Krankungen des Zentralnervensystem der Tiere - Handbuch der normalen und patholo-e^chen Physiologie von Bethe. Bergmann et ai., Bd. X (1927). S. 1232: R. Sommer. Tierpsy-v °^8'e (Leipzig. 1925); К.. Lorenz. Durch Domestikation verursachte SCrungen arteigenen - Z. angew. Psychol.. 59(1940).

мами. Он отметил приступы своего рода "безумия", во время которых кошка принимается сломя голову носиться по своей клетке, пытается вскочить на гладкую стену, нападает на другую, вполне миролюбиво настроенную кошку и кусает ее и, наконец, падает без сил. Тот же автор отмечал у собак и кошек необычные и неудобные позы, внезапные порывистые движения или изменения походки, совершенно не свойственные животным в нормальном состоянии - например, движения, напоминающие гарцевание лошадей на параде. Часто они опускают голову и держат ее низко, как бы бодаясь; они могут раскачиваться, чуть не падая, или пытаться ползти задом наперед, словно не чувствуя, что упираются в стену. Галлюцинирующая собака принюхивается к окружающему и бессмысленно, без всякой видимой причины концентрирует взгляд на случайных предметах. Она царапает когтями оловянный пол клетки, пытается рыть мордой пустой угол. Время от времени она лает, при этом не обращая никакого внимания на окружающее. Кошки, похоже, бывают охвачены какими-то видениями: они "вцепляются" в пустоту, после чего медленно отводят лапы назад.
"Функциональные" психозы в собственном смысле у животных не описаны (наличие истерии у них далеко не доказано). Шизофрения и циркулярное расстройство встречаются у людей всех рас, но у животных их не бывает никогда. Согласно Люксенбургеру, "наличие психозов у животных не доказано; тем более невозможно говорить о том, что животные подвержены наследственным психозам". Люксенбургер совершенно справедливо критикует антропоморфизм, стремящийся "приписать поведению животных человеческую мотивацию". В этом отношении между соматической медициной и психопатологией существует ярко выраженная противоположность. Стремясь выявить исконно человеческое начало в психическом заболевании, мы должны рассматривать последнее как феномен, присущий только человеку. В той мере, в какой человек выявляет свою специфически человеческую природу, он не может быть сопоставлен с животными.
Человек уникален. Он привнес в мир некий элемент, чуждый животному миру; но в чем заключается этот элемент, все еще не вполне ясно. С соматической точки зрения человек - это один из видов животных; и тем не менее даже его тело уникально - причем не только благодаря способности к прямохождению и некоторым другим свойствам, но и благодаря особой конституции, отличающей человека от всех остальных животных и предоставляющей ему больше возможностей за счет менее развитой специализации. Кроме того, человек отличается от животных способностью использовать тело в экспрессивных целях. Психологически он совершенно оторван от царства животных. Животные, в отличие от человека, не смеются и не плачут, а сообразительность обезьян - это не разум и не мышление в истинном смысле слова, а всего лишь высокоразвитое внимание, которое у человека служит лишь предварительным условием способности мыслить, но далеко не идентично мышлению как таковому. С незапамятных времен неотъемлемыми качествами человека считались свобода, рефлексия, дух. Участь животного всецело обусловлена законами природы. Человек также зависит от законов природы, но вдобавок у него есть предназначение, ре- ализация которого всецело зависит от него самого. В то же время мы нигде не встречаем человека как полностью духовное существо; природные потребности оказывают свое воздействие даже на самые глубинные пласты его духа. В старину воображение человека породило ангелов - воплощение чистой духовности. Но человек как таковой не есть ни животное. ни ангел: в нем есть свойства как того. так и другого, но он не может быть ни тем, ни другим.
в какой мере уникальность человека определяет природу его болезни? Если говорить о болезнях тела, то наше сходство с животными настолько велико, что опыты над последними позволяют познать жизненно важные соматические функции человека - пусть даже применение результатов этих опытов представляет значительные трудности. Но понятие душевной болезни человека относится к совершенно иному измерению. Причиной болезни могут быть такие качества человеческого, как неполнота, открытость, свобода и бесконечное разнообразие возможностей. В противоположность животным человек не наделен врожденной. совершенной способностью к адаптации. Ему приходится самому искать путь в жизни. Человек не есть готовая форма, он формирует себя сам. В той мере, в какой он все-таки представляет собой готовую форму, он близок животным.
В психопатологии предметом научного исследования становится человек как таковой; соответственно, наблюдения над животными в данной области бесполезны. Не все в душевной болезни может быть объяснено с привлечением одних только естественнонаучных категорий. Человек как создатель духовных ценностей, как существо верующее и нравственное пребывает за пределами того, что доступно эмпирическому исследованию.
И все же психология и психопатология животных - в той мере, в какой о них вообще можно говорить, - представляют для нас определенный интерес. Во-первых, они позволяют нам познать некоторые фундаментальные жизненные проявления, которые не чужды и людям, но которые могут быть более объективно оценены с учетом этого обширного материала - как, например, привычки, способность к обучению, условные рефлексы, автоматизмы, поиск решения методом проб и ошибок, а также отдельные виды разумного поведения (см., в частности: W. Kohier. Intelligenzpruftingen an Anthropoiden). Во-вторых, изучение особенностей жизни животных убеждает нас в том, что предков человека среди зоологических форм нет. Как животные, так и человек представляют собой ветви единого великого древа жизни. Контраст между человеком и животными помогает нам понять действительную основу человеческого бытия.

(б) Объективные проявления психической жизни
Мы можем понять и исследовать только то, что воспринимается нами как объект. Душа как таковая не есть объект. Она объективируется благодаря тем своим проявлениям, которые делают ее доступной внешнему восприятию - то есть благодаря сопутствующим соматическим проявлениям, осмысленным жестам, поведению, поступкам. Далее, она проявляет себя посредством речевой коммуникации. Она высказывается в словах и творит вещи. Все эти доступные восприятию явления суть результаты функционирования психической субстанции. На их основании мы если и не воспринимаем психическую субстанцию непосредственно, то по меньшей мере делаем вывод о ее существовании; но психическая субстанция или душа как таковая в итоге не становится объектом. Наш опыт осознанных переживаний убеждает нас в том, что душа существует; исходя из объективных наблюдений над сходными проявлениями психической жизни у других людей или из сообщений этих людей, мы представляем себе, что их переживания должны быть аналогичны нашим. Но эти объективированные переживания также суть всего лишь внешние проявления. Мы можем сколько угодно пытаться объективировать душу посредством символов или аналогий; но она все равно останется не объективируемым до конца обрамлением бытия (в философской традиции это принято обозначать термином "объемлющее", das Umgreifende). внутри которого пребывают все отдельные объективные факты.
Следует еще раз подчеркнуть, что психическая субстанция или душа не есть вещь. Говорить о "душе" как об объекте - значит вводить в заблуждение. Во-первых, душа означает сознание, но в той же мере (а с некоторых точек зрения - прежде всего) она означает бессознательное. Во-вторых, душа должна рассматриваться не как объект с устойчивыми свойствами, а как "бытие в собственном мире", как целое, охватывающее внутренний мир и окружающий мир. В третьих, душа - это становление, развертывание, различение, в ней нет ничего окончательного и завершенного.

(в) Сознание и бессознательное
Термин "сознание" имеет троякое значение. Во-первых, он подразумевает осознание (интериоризацию) собственных переживаний - в противоположность потере сознания и всему тому, что пребывает за пределами сознания. Во-вторых, он подразумевает осознание объекта, знание о чем-то предметном и внешнем - в противоположность неосознанным субъективным переживаниям, в рамках которых "Я" и "объект" пребывают во все еще не дифференцированном состоянии. В-третьих, он подразумевает самосознание, осознание личностью собственного "Я" - в противоположность бессознательному, в рамках которого субъект и объект переживаются как отдельные сущности, но личность не осознает различия между ними сколько-нибудь отчетливо.
Без сознания - понимая под сознанием любую форму внутреннего переживания, в том числе и такую, когда "Я" и "объект" не дифференцируются или когда переживание ограничивается всего лишь неосознанным чувством, не направленным на какой-либо определенный объект, - психическая субстанция не может проявить себя. Где нет сознания в указанном смысле, там нет и психической субстанции.
Но психическая жизнь не может быть полноценно понята только как сознание; она также не может быть понята средствами одного только сознания. Реальный опыт душевных переживаний необходимо дополнить теоретическим фундаментом, выходящими за пределы сознания. Все, имеющее непосредственное отношение к феноменологии и объективной констатации фактов обусловлено действительным опытом психической жизни и не нуждается в теории; с другой стороны, любая попытка объяснения эмпирических данных предполагает построение теоретических рамок и допущение некоторых механизмов и сил, внешних по отношению к сознанию. Прямые, доступные непосредственному наблюдению данные психического опыта аналогичны пене на поверхности моря. Океанские же глубины недоступны и могут быть изучены .тишь непрямым, теоретическим путем. Но проверка теоретических допущений осуществляется на основании вытекающих из них следствий. Их ценность состоит не в их непротиворечивости и самодостаточности, а в том, насколько успешно они объясняют действительный опыт и способствуют повышению "разрешающей способности" наших наблюдений. Для объяснения психической жизни мы должны работать с механизмами, внешними по отношению к сознанию - с происходящими в сфере бессознательного событиями, которые, конечно, сами по себе не могут быть переведены в форму, доступную непосредственному восприятию, а могут лишь мыслиться в форме психических или физических символов или аналогий.
С недавних пор в качестве реакции на давнюю, насчитывающую около ста лет традицию наблюдается известное снижение доверия к умозрительным теориям. Эту реакцию следует оценивать скорее положительно, поскольку теории слишком легко придумываются и столь же легко порождают путаницу - особенно в тех случаях, когда их беспорядочно смешивают с фактическим материалом. Во всем, что касается теоретизирования, мы предпочитаем держаться принципа максимальной осторожности; всякий раз, прибегая к теоретическим концепциям, мы будем помнить об их гипотетичности и, значит, ограниченности.
Само существование событий бессознательной психической жизни часто подвергалось сомнению. В этой связи мы должны различать события, в действительности пережитые личностью, но оставшиеся незамеченными, и события, происходившие за пределами сознания и, значит, не пережитые. Первые могут быть замечены при определенных благоприятных условиях и таким образом доказать свою реальность. Вторые же никогда не могут быть замечены по определению.
Перед психологией и психопатологией стоит важная задача: высветить оставшиеся нeзa.'мeчeннымu события психической жизни и тем самым сделать их доступными сознанию (или, что то же самое, познанию). Стремление к истине и саморазвитию предполагает озарение бессознательных глубин личности; именно таков один из магистральных путей психотерапии.
События, происходящие за пределами сознания, могут быть замечены лишь в тех случаях, когда они являются восприятию как события соматической сферы. Но эти же события могут трактоваться как причины и следствия того, что происходит в сознании; соответственно, с их помощью можно объяснять феноменологию сознательной психической жизни. Из сказанного ясно, что они представляют собой чисто теоретические конструкции и. следовательно, не вполне бесспорны и надежны; впрочем, не имея возможности точно установить меру их соответствия Действительности, мы, по существу, и не нуждаемся в этом, Внесознательное проявляет себя во множестве разнообразных форм - таких, как приобретенные диспозиции памяти, привычки, умственные способности. темперамент. Человек нередко сознает, что он оказался лицом к лицу с неким переживанием, исходящим из бессознательных глубин его существа и даже способным оказать на него подавляющее воздействие.
Попытаемся разъяснить многообразие значений, приписываемых термину бессознательное.
(а) Бессознательное мыслится как производное от сознания. Как таковое оно может быть идентифицировано с:
1)автоматическим поведением (то есть деятельностью, которая некогда осознавалась, а теперь осуществляется автоматически и, значит, неосознанно; речь идет о ходьбе, письме, езде на велосипеде и т. п.);
2) забытым опытом,. все еще не утратившим своей действенности (имеются в виду так называемые комплексы, остаточные аффекты, обусловленные прежним опытом):
3) воспоминаниями, готовыми "всплыть на поверхность" памяти.
(б) Бессознательное мыслится в соотношении с недостатком внимания. С этой точки зрения оно есть то, что:
1 ) будучи пережито в действительности, проходит незамеченным,
2) хотя и выявляется, но не преднамеренно',
3) ускользает из памяти, то есть, будучи некогда содержанием сознания, забывается; ср. известные случаи, когда старые люди забывают, каковы были их намерения мгновением раньше ("Я иду в соседнюю комнату - но зачем?");
4) никогда не было объективировано и, таким образом, не может быть сформулировано в словах.
(в) Бессознательное мыслится как сила, как первоисточник, то есть как:
1) творческое, жизненное начало;
2) убежище, зашита, первопричина и конечная цепь. Иначе говоря, все существенное - то есть все наши страстные устремления и озарения, все импульсы и идеи, все виды и формы нашего творческого воображения, все ослепительные и мрачные моменты жизни - приходит к нам из бессознательного; и любое осуществление оказывается бессознательным, в которое мы в конце концов возвращаемся.
(г) Бессознательное мыслится как "бытие" - как истинный, глубинный смысл бытия, то есть как психическая реальность. Но нельзя упускать из виду, что сознание не может трактоваться ни как нечто механически и случайно добавленное к психической реальности, ни как нечто такое, к чему сводится вся психическая реальность - укорененная в бессознательном, подвергающаяся его влиянию и сама, в свою очередь, оказывающая на него влияние. Психическую реальность понимали по-разному: как спонтанную игру фундaментальныx элементов (Гербарт), проявляющуюся в формах сознательной психической жизни: как ряд постепенно уходящих вглубь слоев бессознательного (Конштамм [Kohnstamm], Фрейд); как личное бессознательное, накапливающееся в течение всей жизни индивида; как коллективное бессознательное (Юнг) - субстрат универсального опыта человечества, действующий в каждой отдельно взятой личности. Во всех перечисленных случаях бессознательное понимается как "самодовлеющая сущность", как "бытие для себя", как действительность, которой мы обязаны своим существованием.
С другой точки зрения бессознательное мыслится как абсолютное бытие. Эта концепция бессознательного по сути своей метафизична, термин "бессознательное" - подобно терминам "бытие", "ничто", "становление", "субстанция", "форма" и почти все категории - используется в качестве символа с целью сделать немыслимое и непознаваемое хотя бы отчасти доступным мышлению ц познанию. Следовательно, "абсолютное бытие" не имеет отношения к психологии.

(г) Внешний мир и окружающий мир
Существуют категории, применимые к познанию всего живого, даже души в ее высших проявлениях - но применимые не в своем точном рачении, а в качестве аналогии. В ряду таких категорий - жизнь как бытие в собственном .мире, любая жизнь проявляет себя как постоянный обмен между внутренним миром и окружающим миром (фон Ик-скюль [von Uexkull]). Один из первофеноменов жизни - бытие в собственном мире. Даже физическое (соматическое) наличное бытие не может быть адекватно исследовано, если рассматривать его всего лишь как анатомическую структуру и физиологическую функцию, произвольно локализованные в пространстве. Соматическое наличное бытие надо рассматривать как живую вовлеченность в окружающий мир; именно благодаря этой вовлеченности оно обретает форму и реальность, адап-тируясь к стимулам, отчасти получаемым извне, отчасти же творимым им самим. Этот исходный, объединяющий процесс жизни как наличного бытия в собственном мире и сосуществования с ним присутствует и в человеческой жизни; но человек выводит его на новую ступень благодаря осознанной способности к различению и активному воздействию на свои мир и. далее, благодаря обобщенному знанию о своем бытии в мире. В итоге жизнь преодолевает самое себя, трансцендирует в иные возможные миры и поднимается даже над самим бытием в мире. Эмпирическое исследование должно обратиться к некоторым частным проявлениям этой фундаментальной взаимосвязи и, следовательно, к некоторым изолированным аспектам связи между внутренним миром и окружающим миром. Вот некоторые примеры.
1 ) С физиологической точки зрения выделяется связь cmш^улa (Reiz) н реакции. с феноменологической точки зрения - интенциональная связь "Я" и предметного мира (субъекта и объекта).
2) В основе развития жизни индивида лежат определенный набор исходных качеств (предрасположенность, конституция, Anlage) и среда', врожденные потенции могут либо стимулироваться средой и принимать под ее воздействием ту или иную форму, либо сохраняться в латентном состоянии вплоть до полного угасания. Предрасположенность и среда действуют прежде всего при посредством биологических факторов, лежащих вне сознания; на этом уровне мы пытаемя понять причинно-следственные связи. Далее, в сознательной жизни они функционируют психологически понятным образом: так, факторы среды (такие, как рождение или изменения в жизненной ситуации) формируют бы-д ""живила и сами, в свою очередь, испытывают воздействие с его стороны. В процессе естественного саморазвития индивид со своей конституцией противостоит среде вступает в состояние действенного обмена с ней. Отсюда проистекает весь опыт человеческой судьбы, деяний, усилий и страданий.
3)Функция среды заключается прежде всего в том. что она порождает ситуации В результате индивиду предоставляются некоторые возможности, которые он может либо обратить себе на пользу, либо упустить, либо, исходя из
______________________________________
О понятии ситуации смотрите работу: К. Jaspers. Geistige Situation der Zeit (Berlin.

них, принять решение. Индивид может создавать ситуации самостоятельно осознанно стимулировать или предотвращать их возникновение. Он подчиняется сложившимся в мире порядкам и условностям и в то же время может использовать их в качестве инструментов для того, чтобы пробить в этом мире брешь. В конечном счете, однако, индивиду приходится сталкиваться с граничными ситуациями, то есть с последними границами бытия - смертью, случаем, страданием, виной. Они могут пробудить в нем то, что мы называем экзистенцией - действительное бытие самости.
4) Каждый человек имеет собственный (приватный) мир, но кроме него сушествует и объективный мир - мир. общий для всех. Этот мир для всех существует для "сознания вообще" (BewuBtsein uberhaupt), и участие в нем дает критерий точности мышления и его объективной ценности. Сознание индивида - это лишь частица общего, того, что возможно в принципе: эта частица сообщает целому конкретную историчность, но в то же время создает почву для непонимания и ошибок.
5) Душа находит себя в своем мире и приносит свой мир с собой. В мире она становится доступной пониманию других; в мире она творит.

Таким образом, смысл фундаментального соотношения между внутренним и внешним настолько часто подвергается инверсии, что мы можем внезапно обнаружить себя перед лицом, казалось бы, совершенно разнородных реалий. Но общая аналогия сохраняет свою силу: существует фундаментальная связь между внешним и внутренним, между бытием в мире, общем для всего живого, для всякой психической жизни, и индивидом во всей его неповторимости.

(д) Дифференциация психической жизни
Мы тем яснее познаем психическую действительность, чем выше уровень ее развития. Именно высокоразвитое и сложное способствует разъяснению примитивного и простого - но отнюдь не наоборот. Поэтому для наших исследовательских целей лучше всего подходят люди высокой культуры, живущие богатой душевной жизнью. Высокая степень дифференциации встречается редко. А потому наше познание направляют именно редкие случаи - не диковинные отклонения от нормы, а классические крайности, достигшие своего полного развития. Исключительные, неординарные случаи особенно значимы для психологии, ибо именно в их свете мы точнее понимаем средние, стандартные случаи. Мера психической дифференциации - фундаментальный фактор, оказывающий постоянное влияние на все явления душевной жизни.
С клинической точки зрения очень важно уметь распознавать необычное. Чем явление обычнее, тем чаше о нем говорят и на него жалуются; но высокая частота явления сама по себе не означает, что оно лучше понято или больше соответствует действительности или законам природы. Мы можем задаться вопросом, почему одно явление встречается редко, а другое - часто; например, почему параноики, признаваемые таковыми согласно определению Крепелина, столь редки и в то же время столь характерны? Почему классические случаи истерии были столь распространены в эпоху Шарко и столь редки ныне?
______________________________________
1 В связи с трактовками понятия "мир" (Welt) см. мою книгу: К.. Jaspers. Philosophie, Bd. l (Berlin. 1932), S. 61 ff. CM. ТАкже мою работу: Psychologie der Weltanschauungen,

Психическая жизнь характеризуется гигантским разнообразием вплотъ до высочайших проявлений гениальности. Для одних гашиш служит источником тупого, животного наслаждения, для других - возбудителем шумной радости, наконец, для третьих - катализатором богатейших, сказочных озарений. Одна и та же болезнь - к примеру, шизофрения (dementia praecox) - у одних ограничивается всего лишь бредом ревности и преследования, тогда как у других - скажем, у Стриндберга то же содержание может достичь необыкновенно богатого развития, а изменчивые витальные чувства порождают настоящий поток оригинального поэтического творчества. Симптоматика любого психического расстройства находится в соответствии с тем уровнем душевного развития, которого достиг больной.
Вообще говоря, психические явления (в том числе и аномальные) возможны только при наличии определенной психической дифференциации. Это относится как к степени сложности психического содержания. так и к форме отдельных событий психической жизни. Например, навязчивые идеи и явления деперсонализации появляются только в тех случаях, когда налицо относительно высокий уровень дифференциации; навязчивые идеи, требующие высокого уровня самосознания, не встречаются у детей, но обычны у высокодифференцированных личностей. То же относится к обширной группе субъективных жалоб на затор-моженность, которым подвержены легкоранимые, склонные к самоанализу индивиды.
Понятие дифференциации требует дальнейшего разбора. Во-первых, оно означает приумножение качественных форм опыта. Во-вторых, оно означает расчленение обобщенного, туманного психического опыта на некоторое число отчетливо определенных переживаний, что сообщает опыту в целом богатство и глубину. Из отдельных феноменов низкого уровня в результате такой дифференциации рождаются феномены более высокого уровня; смутная инстинктивная жизнь обогащается новым содержанием. Рост дифференциации приводит к большей ясности и осознанности. Неопределенные ощущения и чувства уступают место отчетливым мыслям. Из недифференцированного состояния первоначальной невинности возникают бесчисленные противоречия и конфликты психической жизни. В-третьих, понятие дифференциации предполагает анализ и синтез предметного сознания, что позволяет расширить возможности мышления, понимания, образа действий, различения и сопоставления. В-четвертых. оно означает рефлексирующее осознание личностью самой себя. Нужно различать фактическую дифференциацию как субъективный опыт, который не обязательно становится достоянием сознания, и осознанную дифференциацию, проявляющуюся в наблюдении над самим собой. Человек, подверженный навязчивой идее. может и не пытаться понять, что же с ним происходит. Но обычно диференцированность и осознание собственных переживаний сопутствуют друг другу. Иногда простая регистрация разнообразных несущественных ощущений
может создать ложное впечатление роста дифференциации. В-пятых, мы обязаны знать, на каком именно уровне развития происходит дифференциация; это
т решающее значение для лучшего понимания личности. Наряду с действительным уровнем дифференциации необходимо учитывать присущую данной личности меру жизненной силы: это позволит охватить различные уровни личности как целого (ср.выдвинутую Клагесом концепцию "уровней развития"). Здесь мы достигаем одной из границ познаваемого. Но если мы хотим понять личность, мы должны попытаться найти путь, по которому можно уверенно продвигаться по ту сторону границы. В действительности отдельных индивидов можно сравнивать друг с другом только при условии, что они характеризуются одинаковой степенью дифференциации и находятся на одном уровне развития (Formniveau); это в равной мере относится к общим характеристикам поведения сопоставляемых личностей и к таким частностям, как почерк и т. п.
В сущности, отмеченных различий недостаточно, чтобы на их основании можно было выработать ясную и окончательную точку зрения на психическую субстанцию в целом. Что касается психопатологических явлений, то в настоящее время у нас нет удовлетворительной основы для того, чтобы оценить уровни и направленность дифференциации; то же относится и к уровням и направленности дезинтеграции. Поэтому мы должны удовлетвориться только что изложенной обобщенной точкой зрения.
Так или иначе, мы можем различать две фундаментальные причины дифференциации. Одна из них обусловлена конституцией (предрасположенностью) личности; другая обусловливается культурной средой.
У имбецилов психоз выказывает относительно бедную симптоматику, расстройства кажутся малочисленными и сравнительно примитивными; бредовые идеи с трудом поддаются систематизации, а ниже определенного уровня развития умственных способностей некоторые типы бреда (например, идея глубокой вины) вообще не встречаются. Возбуждение всегда выражается в форме громких, монотонно-пронзительных криков, тогда как апатия - в форме общей тупой вялости.
Культурная среда, в которой человек растет и живет, может лишь активизировать или затормозить проявление предрасположенности. Источником жизни человека служит история, и только благодаря участию в объективном духе индивидуальное развитие приводит человека к обретению самого себя. Глухонемые, которых ничему не учат, так и остаются на уровне идиотов. То, что с внешней, социологической точки зрения кажется постепенно возрастающим, в действительности уже полностью присутствует в душе. Проявления душевной болезни у высококультурных людей характеризуются бесконечно большим богатством и разнообразием. Именно поэтому прогресс психопатологии ничего не. выигрывает от изучения животных, зато во многом зависит от исследования людей, находящихся на высоких уровнях культурного развития. Врачи частных клиник, благодаря своим высокообразованным пациентам, располагают необычайно ценным исследовательским материалом, тогда как врачам муниципальных больниц слишком хорошо известно, насколько однообразны проявления истерии у так называемых простых людей.
Нашего внимания, естественно, заслуживают как самые дифференцированные, так и самые недифференцированные явления психической жизни. Анализ высокодифференцированной психической жизни позволяет осветить более низкие уровни развития; соответственно, нашему исследовательскому интересу присуще двигаться в обоих направлениях. Одни ученые полагают, что для естественных наук наиболее подходящим объектом служит усредненное или самое частое явление. Приверженцы другого, не менее одностороннего подхода упорно сосредоточиваются на редких и высокодифференцированных проявлениях психической жизни. В области изящной словесности определенную аналогию можно усмотреть в виде французского романа нравов прежних времен и современного психологического романа'.

(е) Резюме

Итак, мы обрисовали ряд аспектов, в которых проявляет себя психическая жизнь. Единственным общим фактором для них является наличие смыслового сдвига, благодаря которому все противоположности обретают разнообразную форму. Но обсуждение пяти перечисленных выше аспектов позволило нам хотя бы предварительно ощутить многообразие реалий, с которыми нам предстоит иметь дело, и понять, как мало может быть сказано с помощью общих терминов. Когда дело доходит до работы с отдельной личностью, мы нуждаемся в ясном понимании частного смысла в связи с конкретным случаем. Обсуждение проблем психопатологии в общих терминах обычно не имеет смысла ввиду недостаточной определенности последних.

§3. Предрассудки и предпосылки

Всякий раз, пытаясь постичь некий смысл, мы исходим из чего-то такого, что уже присутствует в нашем сознании и сообщает нашим усилиям направленность и форму. Речь идет о предрассудках и предпосылках, Предрассудки искажают наше видение вещей; предпосылки же помогают осмыслить наблюдаемые явления и связи.

(а) Предрассудки
Мы многому сможем научиться, если выработаем трезвый взгляд на вещи. бессознательно воспринимаемые нами как непреложные данности. Некритическое отношение к таким мнимым данностям обусловлено целым рядом причин - например, потребностью в обобщенной картине целого или желанием свести многообразие явлений к небольшому количеству по возможности простых и непреложных первичных понятий. В результате мы выказываем склонность к абсолютизации отдельных, частных точек зрения, методов и категорий, а еще чаще смешиваем то, что безусловно известно или доступно познанию, с тем, во что мы верим.
Такие предрассудки отягощают и парализуют нашу мысль. На протяжении всей книги мы будем всячески стараться избавляться от них. Здесь мы рассмотрим только самые выразительные примеры; сумев однажды распознать их в явной, неприкрытой форме, мы будем готовы распознать их значительно более распространенные замаскированные
1) Философские предрассудки. Вывали времена, когда главенствующее значение придавалось спекулятивному и дедуктивному мышлению,
______________________________
Ср. утверждение французского писателя Поля Бурже (Bourget) в связи с сопоставлением психологического романа и романа нравов: "Выбор следует останавливать на персонажах, чья внутренняя жизнь особенно богата и обширна".

основанному на принципе понимания и объяснения явлений без привлечения опытных методов проверки. Этот тип мышления ценился выше, чем дотошное изучение частностей. В такие времена философия пыталась создать "сверху" то, что может быть обретено лишь опытным путем, "снизу". Ныне, кажется, мы отошли от этого образа мыслей, но он постоянно дает о себе знать в форме туманных теоретических построений. Его вполне узнаваемый дух ощущается в общепринятой системе общей психопатологии. С одной стороны, наш отказ от чисто дедуктивного и, в сущности, бессодержательного философского теоретизирования оправдан; с другой же стороны, он, к сожалению, слишком часто связывается с противоположной крайностью - стремлением ограничить продвижение вперед простым накоплением частных опытных данных. Слепое коллекционирование данных почему-то считается занятием более полезным и плодотворным, нежели сосредоточенное размышление. Отсюда вытекает пренебрежительное отношение к самому процессу мышления - а ведь без него невозможно рассортировать факты, распланировать работу, выработать точку зрения; без него не может обойтись даже самое страстное стремление к научному познанию.
Дедуктивные философские системы обычно находились в неразрывной связи с этическими и прочими оценочными суждениями и выказывали тенденцию к морализаторству и теологическими спекуляциям. Причинами психических заболеваний считались грехи и страсти, а человеческие качества однозначно делились на дурные и добрые. Еще в первой половине XIX века Максимилиан Якоби безжалостно критиковал это "ложное и неуместное философствование". И действительно, в науке нет места философским системам подобного рода - независимо от того, насколько важную роль они могут играть в качестве способа выражения той или иной установки человека по отношению к миру. Борьба между мировоззрениями - это обычно не более чем борьба за власть, тогда как в научной дискуссии всегда есть место для осмысленного обмена мнениями. Тем не менее в психологии и психопатологии трудно обойтись без оценочных суждений, которые часто оказываются выражением тех или иных глубинных философских воззрений. От любого психопатолога требуется, чтобы он в своей работе проводил четкое различие между наблюдениями и оценочными суждениями. При этом речь идет отнюдь не о том, что ему, как человеку, заказано прибегать к оценкам; напротив, чем больше мы наблюдаем, прежде чем вынести оценку, тем она яснее, глубже, ближе к истине. От психопатолога требуется лишь спокойная, непредвзятая сосредоточенность на фактах психической жизни. Человек как объект исследования требует беспристрастного и заинтересованного подхода, свободного от какой бы то ни было предубежденности. Принцип, согласно которому простое наблюдение не должно смешиваться с оценочным суждением, очень прост в теории; на практике, однако, он требует от исследователя настолько высокого уровня самокритичности и объективности, что мы еще не скоро сможем признать его самоочевидным.

2. Теоретические предрассудки.
Опорой для естественных наук служат всеобъемлющие, хорошо обоснованные теории, благодаря которым все наши частные наблюдения обеспечиваются единообразным фундаментом. В качестве примеров можно привести хотя бы атомную и клеточную теории. Ничего подобного мы не находим ни в психологии, ни в психопатологии; теоретическая основа в этих науках возможна разве что на правах спекулятивной конструкции, выдвинутой тем или иным „исследователем. Наши методы не ведут к открытию каких бы то ни было фундаментальных начал, механизмов или законов, предназначенных для объяснения психической жизни; они лишь выводят на определенные пути. двигаясь по которым, мы получаем возможность познать некоторые ее аспекты. С нашей точки зрения, психическая жизнь - это бесконечное целое, совершенно не поддающееся систематизации. Ее можно сравнить с морем: независимо от того, плывем ли мы вдоль берега или уходим в открытое море, мы лишь скользим по поверхности.
Пытаясь свести психическую жизнь к нескольким универсальным началам или всесторонне объяснить ее на основе ограниченного числа четко сформулированных законов, мы предаемся совершенно бесплодному занятию. Если наши теории выказывают определенное сходство с построениями в области естественных наук, то это относится главным образом к выдвижению пробных гипотез, пригодных только для ограниченных исследовательских задач, но не применимых к душе в целом. Следование теоретическому предрассудку неизбежно приводит к предвзятому восприятию фактов. Любые открытия рассматриваются с точки зрения частной теории. Все, что подтверждает ее или кажется с ее позиций уместным, воспринимается с интересом; все неуместное игнорируется; все противоречащее теории отодвигается в тень или получает ложное истолкование. На действительность сплошь и рядом смотрят глазами той или иной теории. Поэтому нам следует постоянно делать над собой усилие, дабы не принимать во внимание теоретические предрассудки, так или иначе свойственные нашему разуму, и воспитывать в себе способность к непредвзятому восприятию фактов. Последние мы можем воспринимать только в терминах категорий и методов; соответственно. мы должны полностью сознавать, какие именно предпосылки, ооусловленные самой природой исследуемого материала, могут содержаться в любом нашем открытии (ведь "в любом факте уже таится теория"), В итоге мы можем научиться видеть действительность, четко сознавая. что то. что мы видим, не есть ни действительность в себе, ни действительность в целом.

3 Соматические предрассудки.
Многие полагают, что, подобно любым биологическим явлениям, жизнь человеческой души представляет собой соматическое событие; понять человека можно только при условии, что его природа объясняется в соматических терминах, а любое Упоминание души есть некий теоретический паллиатив, не имеющий серьезного научного значения. Возникает тенденция рассматривать любые психические события как нечто, наделенное по существу соматической природой и, соответственно, либо понятное в терминах науки о соматических явлениях, либо ожидающее скорой и адекватной интерпретации в тех же терминах. Настоящий исследовательский подход, по идее, должен был бы допускать выдвижение гипотез, направленных на проверку, подтверждение или опровержение экспериментальных фактов с соматической точки зрения; но под влиянием соматического предрассудка воображаемая "сома" разбухает до масштабов эвристической презумпции, хотя в действительности она есть не более чем бессознательное выражение некоего ненаучного предрассудка. Склонность к своего рода резиньяции, нередко сопутствующая психологическим исследованиям, служит отражением того же предрассудка; так, многие думают, что шизофрения перестанет представлять психологический интерес, как только будет обнаружено лежащее в ее основе соматическое заболевание.
Этот соматический предрассудок возникает вновь и вновь в обличье физиологии, анатомии или некоего неясного суррогата биологии. В начале нашего столетия его выражали примерно так: нет нужды изучать психику как таковую, поскольку она чисто субъективна. Любое научное обсуждение психической жизни - это обсуждение в терминах анатомии, то есть с точки зрения соматических, физических функций. Даже временные, условные анатомические построения могут показаться более предпочтительными, нежели чисто психологический исследовательский подход. Но все эти анатомические построения (и, в частности, известные концепции Мейнерта и Вернике) совершенно фантастичны; их вполне заслуженно называют "мозговой мифологией" (Himmythologie). В них связываются между собой вещи, в действительности никак не связанные; например, корковые клетки связываются с функцией памяти, а нервные волокна - с ассоциацией идей. Соматические построения подобного рода в действительности ни на чем не основаны. Не существует никаких данных о наличии параллелизма между каким-либо ' конкретным мозговым процессом и столь же конкретным психическим феноменом. Локализация сенсорных областей в коре головного мозга или, скажем, локализация афазии в левом полушарии означают лишь, что эти участки должны быть целы, чтобы то или иное событие психической жизни могло иметь место. В сущности, это аналогично необходимости иметь неповрежденный глаз, двигательный механизм и т. п.; ведь это столь же важные "инструменты", обеспечивающие нормальное функционирование живого организма. Что касается неврологических механизмов, то здесь степень нашей информированности несколько выше; но мы все еще бесконечно далеки от обнаружения точного параллелизма между ними и тем. что происходит в психической жизни. Было бы большой ошибкой полагать, что открытие причин афазии и апраксии само по себе способно вывести нас в сферу психического; на эмпирическом уровне мы не имеем возможности выяснить, действительно ли между психическими и соматическими явлениями существуют отношения параллелизма или взаимодействия. Насколько мы вообще можем научно судить о психическом и соматическом, эти сферы отделены другг друга необъятной областью промежуточных феноменов, о которых мы ничего не знаем. На практике мы можем говорить о параллелизме или взаимодействии (обычно - о последнем). Нам это дается достаточно просто, ибо всегда существует возможность преобразовать один ряд терминов в другой. Что касается тенденции переводить психологические феномены в соматические (воображаемые или реальные), то здесь .уместно вспомнить слова Пьера Жане: "Мыслить анатомически там, где речь идет о психиатрии, - это значит не мыслить вообще".

4. "Психологистические" и "интеллектуалистические" предрассудки
Глубокое проникновение в предмет нередко приводит к возникновению "психологистического" предрассудка. Желание все "понять" порождает утрату критического осознания тех пределов, в которых вообще возможно психологическое понимание. Подобное происходит всякий раз. когда под влиянием ошибочного представления, будто для любого случая может и должна быть обнаружена действенная первопричина в опыте данного субъекта, "психологическое понимание" превращается в "причинное объяснение". Люди, не знающие психологии и склонные к соматической интерпретации, особенно предрасположены к тому, чтобы попасть в эту ловушку. Слишком многое в поведении больного приписывается злой воле или притворству; при этом ошибка врача состоит не столько в "психологизировании", сколько в морализаторстве. Некоторые врачи испытывают явную антипатию к лицам, подверженным истерии, и глубоко возмущаются, когда им не удается обнаружить хорошо известные физические признаки болезни. В глубине души они считают все это элементарным капризом и лишь в самых безнадежных случаях передают дело психиатру. Грубоватая, наивная тенденция к "психологизированию" обнаруживается как раз у тех, кто сторонится психологии или вообще не желает ее знать.
Психическая жизнь богата ситуациями, в которых люди действуют, казалось бы, целенаправленно и исходя из рациональных мотивов. Соответственно. широкое распространение получила тенденция усматривать "осознанную причинность" в любой человеческой деятельности. Но на деле рациональное поведение играет в действиях людей очень незначительную роль. Иррациональные порывы и эмоциональные состояния, как правило, превалируют даже в тех случаях, когда индивид пытается убедить себя в чисто логической мотивировке собственных действий. Преувеличенное стремление выискивать повсюду рациональные взаимосвязи порождает склонность к умствованию, то есть шнтеллектуалистический" предрассудок, делающий безнадежными любые попытки достичь истинного и глубокого понимания человеческого поведения. Переоценка значимости чисто интеллектуальных рассуждений, противопоставляемых силам внушения (что проявляется, в частности, в отождествлении иррационального поведения больного с проявлениями шизофрении), приводит к игнорированию всего богатства человеческого опыта и человеческих переживаний.
5.Склонность к ложным аналогиям.
Психическая жизнь объективируется благодаря речи. творческим импульсам, различным аспектам поведения событиям соматической жизни и т.п. Но душа сама по себе не может быть предметом наблюдения; все. на что мы способны - это представлять ее через уподобления и символы. Мы ее переживаем и осуществляем, мы знаем, что она присутствует внутри нас. но мы никогда не наблюдаем ее как таковую. Рассуждая о душе. мы неизбежно перехода язык образов, оставаясь обычно в рамках трехмерного пространства; в сфере психологической мысли можно найти многочисленные образцы описания души с помощью пространственных символов и аналогий, как-то: душа - это поток сознания; сознание подобно пространству, в пределах которого отдельные психические явления приходят и уходят, словно сценические персонажи; сознание есть пространство, уходящее бесконечно глубоко в бессознательное; душа имеет слоистую структуру, поскольку составлена из слоев сознания, переживаний, функций, характера; душа состоит из элементов в разнообразных сочетаниях; она приводится в движение некими фундаментальными силами; она разложима на факторы и компоненты; она имеет атрибуты, которые можно описать, привлекая для этой цели самые разнообразные пространственные аналогии. Такие пространственные образы имеют для нас неоценимое значение. Мы не можем обойтись без них; они не приносят никакого вреда до тех пор, пока мы продолжаем пользоваться ими в чисто описательных целях, то есть не пытаемся с их помощью что-либо доказывать. Но любая исходная аналогия вполне может быть принята за теоретически значимое построение и, таким образом, превращена в один из наших предрассудков; надо сказать, что подобное происходит достаточно часто. Яркие, образные аналогии настолько легко овладевают нашим разумом, что мы время от времени начинаем усматривать в них нечто большее, а именно - понятия, имеющие теоретическую ценность и, значит, способные объяснить сущность вещей. Так происходит, в частности, в тех случаях, когда душа разбивается на отдельные элементы, подобные атомам, или когда события психической жизни рассматриваются как механические движения (механистическая теория души), или когда психические взаимосвязи рассматриваются как ряды сочетаний, аналогичные химическим соединениям ("психохимия"). Как бы там ни было, речь идет о проявлениях присущей человеку тенденции выдвигать мышление образами и метафорами на первый план и, таким образом, позволять ему функционировать в качестве особого рода предрассудка.

6. Медицинские предрассудки, связанные с количественными оценками, объективными наблюдениями и диагностикой.
Предрассудок, связанный с количественными показателями, возник под влиянием точных наук. Согласно этому предрассудку, научным признается только установление количественных взаимосвязей, в то время как исследование чисто качественных изменений рассматривается как область произвольных, субъективных и ненаучных спекуляций. Статистические и экспериментальные методы, основанные на использовании измерении, расчетов и графиков, доказывают свою безусловную полезность для решения некоторых частных задач; затем, однако, они выдвигаются на роль единственных методов, заслуживающих называться научными. Количественные понятия часто продолжают использовать даже тогда, когда соответствующие исследования невозможны; ясно, что при этом ; они полностью утрачивают смысл. Так, иногда всерьез утверждается , будто первопричиной навязчивых идей. истерических явлений, бреда и обманов чувств является "интенсивность" образных представления... представления проецируются вовне только в силу того, что их интенсивность слишком высока.
При таком взгляде на вещи единственным подходящим для исследований считается объект, который может быть воспринят органами имеете. Конечно, исследование соматических событий и всякого рода внешних проявлений имеет большую ценность. И все же, чтобы проникнуть в сферу психического, нужно обладать непосредственным и живым ощущением качественно неповторимой души. Сами же события психической жизни доступны только опосредованному восприятию в тех формах, в которых они находят свое выражение. Эта самоочевидная истина может служить объяснением того, почему психопатология, ограничивающая себя одними только чувственно воспринимаемыми моментами. неизбежно вырождается в "психологию без души".
Заключительным этапом психиатрической оценки заболевания является диагноз. Однако на практике - если отвлечься от самых известных разновидностей церебральных расстройств - диагноз выступает в роли наименее существенного фактора. Придавая ему первоочередное значение, мы тем самым предопределяем исход исследования согласно сложившимся в нашем сознании идеальным представлениям. Но в действительности самым важным является сам процесс анализа. Хаос явлений проясняется в результате нашей последовательной упорядочивающей деятельности, тогда как разного рода "этикетки", выступающие в качестве диагнозов, могут сделать ситуацию еще менее ясной. Психиатрические диагнозы слишком часто перерождаются в бесплодный бег по кругу, в результате которого лишь очень немногое попадает в сферу осознанных. научно обоснованных представлений.

(б) Предпосылки
В противоположность предрассудкам, предпосылки не предопределяют хода наших исследований, а обеспечивают по возможности адекватный подход к психической реальности. В эмпирических науках движущей силой любого исследования служит стремление к обнаружению реальности; посему, если речь заходит о соматических аспектах психиатрии, исследователь должен обращаться к гистологическим, серологическим и неврологическим фактам, не обращая внимания на обобщающие теоретические построения и спекуляции из области анатомии. В психопатологии фундаментальной реальностью для исследователя служит психическая жизнь - такая, какой она видится в формах поведения больного и в том, что можно заключить на основе его речевых проявлений Нам следует ощутить, уловить и осмыслить все, что происходит в человеческой душе. Реальность, которую мы стремимся обнаружить, - это реальность душевной жизни; мы хотим познать ее во всей полноте взаимосвязей ,до некоторой степени доступных чувственному восприятию подобно объекту естественных наук. Лишь постижение психической реальности способно придать нашим понятиям должную полноту; мы не можем позволить, чтобы эта реальность растворилась в пустых теоретических предрассудках и анатомических или иных построениях, выдвигаемых на ее место. Не может быть и речи об успешных занятиях психопатологией , если мы лишены решимости охватить психическую
субстанцию во всей ее полноте.
Исследователь -- это нечто большее, чем простое вместилище знания. Будучи живым человеком, он сам неизбежно становится инструментом собственного исследования. Предпосылки, без которых его работа была бы бесплодна, коренятся в самой его личности. Мы можем освободиться от предрассудков, разъясняя их; но мы должны правильно понять наши предпосылки. Предпосылки либо возникают как пробные идеи, которые мы затем принимаем в качестве экспериментальных гипотез, либо выступают как фундаментальные, неотъемлемые от самой нашей сущности показатели нашего отношения к миру. Они определяют духовную жизнь исследователя и ход развития его идей. Их нужно всячески культивировать; они требуют самого серьезного к себе отношения; их надо исповедовать. Сами по себе они не доказывают правильность той или иной догадки, но являются источником ее истинности и значимости.
Предрассудки (ложные/ - это фиксированные, ограниченные предпосылки, ошибочно воспринимаемые как нечто абсолютное. Носители предрассудков едва ли отдают себе отчет в их природе; предрассудки обычно не осознаются, а их осознание служит залогом освобождения от их воздействия. Предпосылки (истинные) укоренены в самом исследователе и лежат в основе его способности видеть и понимать явления. Будучи высвечены сознанием, они воспринимаются лучше, яснее, адекватнее.
Важнейшую часть своего знания психопатолог черпает благодаря общению с людьми. Результаты этого общения зависят от того, насколько активно он, как врач, участвует в событиях, насколько ему удается просветить не только своих больных, но и себя самого. Речь идет не о процессе индифферентного наблюдения, аналогичном снятию измерений с приборов, а о всеобъемлющем понимании, в котором участвует душа в целом.
Можно принять участие во внутренней жизни другого человека, попытавшись обменяться с ним ролями; это своего рода драматическая пьеса, которая, однако, разыгрывается не на сцене, а в действительной жизни. Естественно, нужно внимательно вслушиваться в то, что говорят тебе другие, и при этом неизменно держать руку на собственном пульсе. Любой психопатолог в своей работе зависит от того, насколько развита и многогранна его способность видеть и сопереживать. Существует огромная разница между тем, кто, общаясь с больными, продвигается ощупью, и тем. кто уверенно, с открытыми глазами идет вперед, руководимый своими чувствами и интуицией.
Если мы хотим оставаться на почве науки, мы должны уметь объективировать эту способность души сопереживать другой душе. Сопереживание - это не то же, что знание; но, освещая вещи особым, проистекающим из самой его природы светом, именно оно предоставляет знанию необходимый материал. Совершенно индифферентное наблюдение проходит мимо сущности вещей. Беспристрастность и сопереживание неотъемлемы друг от друга и не должны рассматриваться как противоположности. Их постоянное взаимодействие - залог приумножения наших научных знаний. Душевная жизнь по-настоящему зрячего психопатолога характеризуется богатейшим разнообразием опыта и переживаний - разноообразием, которое он постоянно приводит в разумный порядок.
Критическое отношение к возможностям собственного разума в ситуации непосредственного контакта с объектами исследования побуждает ученого задаваться вопросами: "Как влияет состояние моего внутреннего мира на мое восприятие этих объектов? Сумел ли я верно оценить их значение как составных частей наблюдаемой действительности . Сквозь призму каких теоретических построений я их рассматриваю? Как они сами воздействуют на мое осознание бытия?" Чтобы адекватно оценивать факты, мы должны, не переставая, работать над собой - подобно тому как мы работаем со своим клиническим материалом. Полнотой обладает только то знание, благодаря которому "Я" познающего обретает новый масштаб; именно такое знание может выйти к новым горизонтам, за пределы элементарной практической деятельности. ограничивающейся подтверждением уже известного.
Каждый исследователь, каждый практикующий врач должен насытить свой внутренний мир самыми разнообразными восприятиями. Воспоминания о когда-либо виденном, конкретные картины клинических случаев, биологические соображения и догадки, важные встречи - короче говоря, весь накопленный опыт должен быть всегда наготове для того, чтобы обеспечивать материал для возможных сопоставлений. Кроме того. исследователи и практикующие врачи должны владеть набором дифференцированных понятий, чтобы иметь возможность выразить свою интерпретацию наблюдаемых явлений языком, понятным для других.

§4. Методы
В психиатрической литературе слишком много внимания уделяется всякого рода возможностям, субъективным и спекулятивным комментариям. которые не подтверждены реальным, осязаемым опытом. Поэтому, проводя собственные исследования и анализируя вклад других ученых, мы должны всегда спрашивать себя: "В чем именно состоят факты . Что именно мне удалось увидеть? Какими были исходные данные и к чему удалось прийти? Как толкуются факты? Сколько здесь чистой спекуляции? Каким опытом я должен обладать, чтобы продолжать развивать эти идеи в верном направлении?" Если представленные идеи не основываются на действительном опыте, ими, скорее всего, можно пренебречь как чем-то по существу бессодержательным. Любые идеи имеют смысл только в том случае, если они влекут за собой новые открытия или обогащают наши представления об уже известном, делая его более осязаемым для нас или позволяя полнее представить его контекст. Не
стоит тратить время на разбор беспредметного нагромождения идей и исскуственных построений. Если мы хотим осознанно и адекватно
постичь самое главное, нам нужно оставаться в рамках настоящего эмпирического исследования и не переходить ту грань, которая отделяет его от бесплодных усилий, тавтологии, бесструктурных компиляций. Любой прогресс в познании фактов означает также методический прогресс Последний может быть осознан, но так происходит далеко не всегда. Не всякое выдающееся научное достижение предваряется настоящим осмыслением методов исследования - при том, то такое осмысление способствует прояснению и систематизации добытого фактического знания.
Объект методического исследования - не действительность в целом, а нечто частное; отдельный аспект или перспектива, но не событие во всей его всеобъемлющей значимости.

(а) Технические методы
Мы обнаруживаем объекты своего исследования в клиниках, консультационных кабинетах, институтах, научных трудах, отчетах, исследовательских лабораториях и т.д. На начальном этапе исследования мы зависим от доступных нам фактов и способов, с помощью которых они были добыты. Чтобы сделать открытие, зачастую нужно всего лишь внимательно отнестись к наблюдаемым фактам. Специалист, первым осуществивший подсчет самоубийств и сопоставивший полученные цифры с такими показателями, как численность населения, время года и т. д., совершил открытие - пусть даже на первый взгляд то, что он сделал, кажется рутинной технической работой. Самое главное - уметь оценить значимость того, что доселе не обращало на себя особого внимания, и быть всегда начеку, дабы не упустить новых фактов.
1. Исследование индивидуальных случаев ("казуистика", Kasuistik). Исследовательская работа в психопатологии основывается на беседах с больным, на углубленном знакомстве с его поведением и жестами, свой- свойственными ему способами общения.
Далее, мы черпаем информацию о больном из письменных источников, отражающих его теперешнее состояние и историю его личности. Мы используем записи самого больного, историю его жизни в изложении его самого или его родственников, официальные документы, отражающие его отношения с органами власти, сведения, предоставляемые его знакомыми, начальством и т. д.
Индивидуальные случаи остаются основным источником опыта, представляющего ценность для психопатологии. Описание таких случаев и составление историй болезни называют "казуистикой" (от латинского casus - "случай"). Методы казуистики сообщают нашим знаниям и наблюдениям необходимую основу.
Помимо этого общераспространенного, ясного и легко усваиваемого метода в психопатологии получили развитие методы, менее пригодные для повседневной исследовательской работы, но подходящие для изучения взаимосвязей. Это статистические и экспериментальные методы,
2. Статистика. Статистика в психопатологии' появилась первой изначально как метод социологического исследования (криминальная стати- стика. статистика самоубийств и т. д.). Затем статистические исследования были распространены на отдельные частные проблемы психиатрия как-то: продолжительность жизни при прогрессивном параличе, время от заражения сифилисом до первых признаков паралича, связь между
___________________________________
l F. W. Hagen. Statistische Untersuchungenuber Geisteskrankheiten (Erlangen, многочисленных поздних пабот см.. в особенности: Romer, Allg. Z. Psychiatr., 70,804

возрастом и возникновением психозов, кривые распределения рецидивов в течение года и т. д. Наконец, статистика заняла существенное место в генетике, в изучении характерологических корреляций, в тестировании интеллектуального уровня, в учении о соматотипах. Стремление к точности, столь характерное для естественных наук, захватило и психопатологию, побуждая нас давать количественные характеристики всему что может быть так или иначе подсчитано и измерено.
Статистические методы представляют собой самостоятельную важную проблему. Здесь мы ограничимся несколькими замечаниями.
(аа) В применении к индивидуальным случали статистические данные никогда не приводят к окончательным выводам. Они имеют скромное значение, ибо в лучшем случае указывают на вероятность того или иного события. Классификация индивидуальных случаев на основании статистических данных недопустима. Так. знание процента смертности при операции не позволяет предугадать ее исход в каждом отдельном случае. Далее, знание корреляции между соматотипом и психозом не дает оснований для оценки того, насколько существенную роль играет соматотип в возникновении психоза в отдельно взятом случае. Часто статистические данные вообще ничего не значат.
(бб) Первоочередное значение имеет точное определение исходного материала. Если этот материал не получил четкого определения и не может быть идентифицирован любым другим исследователем в любой момент времени. подсчеты утрачивают смысл. Точный метод, основанный на неточных предпосылках, приводит к удивительнейшим в своем роде ошибкам.
(вв) В тех случаях, когда простое перечисление уступает место математическим методам обработки данных, для адекватной оценки результатов требуется высокая степень математической подготовки, равно как и высокоразвитый критический подход. Не следует упускать из виду логическую последовательность этапов исследования и его общую направленность: в противном случае можно слишком легко потеряться в кошмарном мире псевдоматематических абстракций.
(гг) Статистические данные позволяют определить корреляции, но не причинные связи. Статистика указывает на те или иные возможности и побуждает нас их интерпретировать. Интерпретация в терминах причинности должна основываться на верифицируемых гипотезах. Отсюда - опасность возникновения слишком большого числа вспомогательных гипотез. Следует четко представлять себе границы интерпретации. Мы должны сознавать, с какого момента начинается действие искусственно сконструированных гипотез, будто бы объясняющих любые корреляции. Ни один случай не может оказаться в противоречии с такой гипотезой, ибо предполагаемые факторы, во всех возможных сочетаниях приобретают универсальное значение: с помощью математики любые новые данные можно представить как подтверждение исходной гипотезы. В качестве образца, вспомним хотя бы теорию периодичности биографических событий Фрисса (Friess). Но даже в случае относительно простых числовых сопоставлений ясность ложной интерпретации совершенно реальна. Числа всегда производят убедительное впечатление, и мы должны соблюдать всяческую осторожность памятуя о полезной гиперболе: "С помощью чисел можно доказать все что угодно".
3)Эксперименты. Эксперимент начал играть в психопатологии весьма существенную роль. Так называемая экспериментальная психопатологияия рассматривается как отдельная ветвь нашей науки, как един-ная собственно научная психопатология. Подобный подход кажется нам ошибочным. В некоторых обстоятельствах эксперименты могут выполнять функцию ценного дополнения, но получение экспериментальных результатов само по себе не может быть конечной целью науки. Экспериментальное исследование в психопатологии имеет ценность только в том случае, если оно осуществлено специалистом, имеющим психологическую подготовку и знающим, какие именно вопросы ему надо поставить и как именно следует оценивать полученные ответы. Экспериментальная практика может способствовать повышению технического мастерства, но сама по себе она не тождественна умению работать в области психологии. Практика психопатологов-экспериментаторов изобилует лженаучными опытами, результаты которых не содержат никакой информации. Опыты эти лишены сколько-нибудь отчетливой теоретической основы. Блестящие исследования Крепелина по динамике работоспособности, его измерения памяти, его ассоциативные эксперименты и т. д. представляют собой весьма ценный вклад в науку; с другой стороны, сравнивая результаты психопатологических исследований в целом с результатами, полученными в области экспериментальной психопатологии. Мебиус вполне справедливо (хотя и грубовато) оценивает последние как "мелкий хлам"'.
С точки зрения экспериментальной психопатологии главное - научиться находить закономерности в хаосе жизни и выражать их числами, графиками, схемами, таблицами, то есть понимать эти закономерности и иллюстрировать их. Умение представить факты в постижимой форме (то есть так, чтобы они могли быть повторно идентифицированы другими исследователями) есть начало всякой исследовательской работы.
Технические методы - эксперименты, подсчеты, измерения и т. п. - при работе с отдельными больными нередко приводят к очень полезным частным наблюдениям, хотя сами по себе они малоплодотворны. Так, тест на умственные способности может вызвать у пациента интересные поведенческие реакции, не выявляемые при обычном клиническом исследовании. Значение соматотипии состоит в том, что она влечет за собой подробнейшее исследование тела со всех возможных точек зрения - хотя сами по себе результаты измерений могут не иметь сколько-нибудь существенного значения. Мы можем легко ошибиться в оценках, отождествляя прямое назначение метода с его побочными результатами.

(б) Конкретно-логические методы постижения и исследования
В процессе познания мы то и дело прибегаем к одновременному использованию нескольких методов. В интересах научного осмысления этого процесса мы можем провести различия как между самими методами. так и между основными типами соответствующих им данных. Существуют три основные группы: "схватывание" (Auffassung) отдельных фактов', анализ связей, охват целостностей.
1. "Схватывание" отдельных фактов. Отдельные факты - это порождения живого потока психической реальности. Их бесконечное разнообразие может быть классифицировано различными способами в зависимости от того. какой именно метод используется для их отбора.
( аа ) Первый шаг к научному познанию сферы психического заключается в отборе, разграничении, дифференциации и описании отдельных ,переживаемых феноменов. Затем эти феномены получают терминологические определения, что делает возможной идентификацию любых частных случаев. Иначе говоря, следует дать описание различных видов галлюцинаций, бреда, навязчивых явлений, различных типов личностного сознания, импульсов и т. п. В данном случае речь идет не об истоках феноменов, не о происхождении одних феноменов из других, не о теориях, объясняющих причины феноменов. Нас интересует только то, что мы непосредственно наблюдаем. Подобный способ представлять, разграничивать и определять психические события и состояния, позволяющий нам быть уверенными в том. что один и тот же термин всегда обозначает одно и то же, известен как феноменологический подход.
(бб) Феноменологический подход способствует только косвенному познанию материала. Мы всецело зависим от описаний, которые дает своему состоянию сам больной, и интерпретируем их по аналогии с нашими собственными переживаниями. Феномены этого рода могут быть названы субъективными - в противоположность объективным феноменам, которые могут быть непосредственно восприняты в своем наличном бытии. Объективные феномены обнаруживают себя во множестве совершенно различных форм; к их числу относятся, например, соматические проявления, сопровождающие события психической жизни (пульс в моменты возбуждения, расширение зрачков в моменты страха), изменение выражения лица под воздействием радостного или грустного настроения, количественные характеристики работоспособности, способности к запоминанию и т. п., формы поведения, поступки, плоды словесного и художественного творчества. Все эти объективные феномены помогают выявить основные типы объективных психических фактов.
Принято проводить различие между субъективным как непосредственным переживанием больного, доступным лишь косвенному восприятию наблюдателя и объективным. как всем тем. что может быть прямо обнаружено во внешнем мире. Но такая дифференциация допускает неоднозначное толкование. Смысл "объективного" варьирует в зависимости от того, что имеется в виду - измеримыи пульс, доступная количественному выражению способность к запоминанию или осмысленная мимика. Покажем, какой именно смысл можно вкладывать в Дихотомию "объективное - субъективное".
Объективным считается все то. что может быть воспринято органами чувств- рефлексы, регистрируемые движения, формы поведения и жизнедеятельности и т.д.,любые измеримые способности, в том числе работоспособность,способность к запоминанию и т. д. Под субъективным подразумевается все то что может быть понято в результате проникновения в глубь событий психической жизни или посредством выработки интуитивного представления о психическом содержании.
Рациональное содержание бреда и других сходных феноменов может считаться объективным в той мере. в какой оно может быть понято чисто интеллектуальным путем, го есть без интуитивного проникновения в глубь явлений. Соответственно. термин суоьектиеное указывает на те действительно происходящие в психической жизни события, которые могут быть постигнуты лишь благодаря сопереживанию и вчувствованию - как, например, на первоначальное бредовое переживание.
3. Наконец, термин объективное может быть применен к определенной части того, что является как раз субъективным: к непосредственно воспринимаемым внешни.\< признака. некоторого психического содержания (например, к выраженным в поведении больного признакам страха). Соответственно, субъективным считается то. что познается опосредованно, на основании высказываний агчого больного (например, когда больной, не выказывая внешних признаков страха, сообщает нам, что он боится).
4. Существенное значение имеет то обстоятельство, что человек может ве знать в точности, что именно происходит в его душе. Например, поведение больного может характеризоваться заторможенностью, что мы объективно отмечаем либо на основании замедления его реакции, либо на основании собственных ощущений от контакта с ним: сам же больной субъективно ничего этого не сознает. Чем менее дифференцирована психика больного, тем менее развита его способность к субъективному осознанию подобных моментов. Мы можем говорить о противопоставлении объективной и субъективной заторможенности или о противопоставлении объективной "скачки идей" субъективно переживаемому "наплыву мыслей" (ощущению разорванного, беспокойного и беспорядочного потока представлений).
5. Как объективные, так и субъективные феномены предоставляют материал для научного исследования, но противопоставление субъективного объективному имеет еще один аспект: объективные симптомы - это те симптомы, которые могут стать предметом проверки и обсуждения, тогда как субъективные симптомы неопределенны, не поддаются проверке, не могут быть предметом обсуждения, кажутся основанными на необъяснимых впечатлениях и чисто личностных суждениях.

2. Исследование взаимосвязей (понимание {Verstehen} и объяснение {Erklaren}). Феноменология предоставляет в наше распоряжение ряд изолированных фрагментов того, что реально переживается индивидом. Другие исследования обеспечивают нас данными, относящимися к психологическим способностям, соматопсихологии, экспрессивной жестикуляции, психотическому поведению, содержанию внутреннего мира. Как связаны все эти разнообразные данные между собой? В некоторых случаях мы можем достаточно ясно понять, каким образом одно событие психической жизни проистекает из другого. Так мы понимаем только то, что относится к области психики - например, гнев человека, подвергшегося нападению, ревность обманутого мужа, связь действий и решений с мотивами. В феноменологии предметом анализа служат отдельные качества или состояния, извлеченные из подвижного контекста психической жизни; феноменологическое понимание по своей природе статично. Чтобы понять взаимосвязи, мы должны уловить динамику психического расстройства, психическую субстанцию в движении и многообразии внутренних соотношений, возникновение одних явлении из других. Таким образом, мы постигаем явления в аспекте их происхождения. "генетически" ("понимающая психопатология") и получаем возможность дать им собственно психопатологическое истолкование. Мы понимаем как то, что переживается субъективно, так и то, что доступно нашему непосредственному наблюдению в своем объективном выражении; отдельные движения, поступки, творческие акты, элементы внутреннего мира наших больных, первоначально воспринятые нами статическн. теперь становятся доступны нашему пониманию с точки зрения генетических связей.
В широком смысле "понимание" имеет два разных значения - статическое и генетическое. Статическое понимание обозначает представление о пснхических состояниях, объективацию психических качеств; именно этим типом понимания мы будем руководствоваться в разделах, посвященных феноменологии. психологии чувства и т.д. Во второй части книги мы займемся генетическим пониманием, то есть сопереживанием, вчувствованием, толкованием значения психических взаимосвязей и происхождения одних психических явлений ,13 других. Прилагательное "статическое" или "генетическое" будет добавляться к слову "понимание" только в тех случаях, когда последнее допускает неоднозначную интерпретацию: в остальном мы будем ограничиваться употреблением термина "понимание" без поясняющих эпитетов, в одних разделах книги имея в виду статическое, в других - генетическое понимание.
В психопатологии генетическое понимание (или, что то же самое, объяснение психологически понятных взаимосвязей) быстро достигает своего предела. (Этот процесс мы могли бы именовать "психологическим объяснением", но только при условии, что мы не будем смешивать его с принадлежащим совершенно иному смысловому ряду объективным причинным объяснением -толкованием причинных связей в строгом смысле.) Психические явления возникают внезапно, как нечто совершенно новое, совершенно непонятным нам образом. Кажется, что одно событие психической жизни следует за другим беспричинно; в чередовании событий редко удается усмотреть генетическую связь. Как стадии психического развития у здоровых людей, так и фазы и периоды психической жизни у душевнобольных трудны для понимания и кажутся просто чередующимися во времени состояниями. Столь же трудно генетически понять всю полноту психической жизни личности в ее мгновенном состоянии. Мы можем лишь прибегнуть к причинному объяснению - по аналогии с теми явлениями, которые изучаются естественными науками и, в отличие от явлений психологического ряда, наблюдаются не "изнутри", а "извне".
Дабы соблюсти полную ясность, мы должны использовать термин "понимание" (Verstehen) только в применении к пониманию событий психической жизни "изнутри". Данный термин не будет использован с целью оценки объективных причинных связей, которые, как мы уже говорили, могут быть увидены только "извне". Для них у нас есть другой термин - "объяснение" (Erkiaren). Содержание этих двух терминов будет проясняться по мере того, как мы будем обогащать наше изложение конкретными примерами. В спорных или неопределенных случаях, допускающих взаимозаменяемость обоих терминов, мы будем прибегать к термину "постижение" (Begreifen). Возможность систематического незрячего" исследования в психопатологии всецело зависит от осознания того обстоятельства. что мы имеем дело с двумя парами противоположностей: статическое понимание противопоставлено внешнему чувственному ощущению, тогда как генетическое понимание - причинному объяснению объективных связей. Это совершенно различные, последние источники знания.
Некоторые исследователи склонны полагать, что психологические источники знания не имеют никакой научной ценности. Эти исследователи готовы признать "объективным" только то, что может быть воспринято чувствами, но не т", что может быть осмыслено и понято с помощью чувств. Эту точку зрения невозможно опровергнуть, поскольку не существует никаких доводов, согласно которым тот или иной источник знания мог бы считаться предельным или "последним". Но, как бы там ни было. придерживаясь определенной позиции, нужно сохранять ей верность до конца. Исследователи, которых мы имеем в виду, должны были бы воздерживаться от разговоров о психическом и даже от мыщления в терминах психического. Оставив психопатологию, они должны были бы заняться изучением мозговых процессов и общей физиологии. Им лучше было бы не выступать в качестве судебно-психиатрических экспертов, поскольку они в этом деле ничего не смыслят: компетентное мнение они могут высказать разве что о мозге но ни в коем случае не о душе. Их помощь в качестве экспертов может быть полезна только на уровне чисто соматических исследований. Они должны отказаться от составления историй болезни. Перечень того, чем они не должны были бы заниматься, этим не исчерпывается. Подобная верность избранной позиции могла бы заслужить уважение и право называться настоящей наукой Но нам куда чаще приходится слышать протесты, сомнения и упреки в субъективизме. Все это слишком похоже на бесплодный нигилизм людей, убеждающих себя в том. что в их некомпетентности виноват предмет их исследования, а не они сами.
3 Постижение целостностей. Любое исследование различает, разделяет делает своим предметом особенное и отдельное и пытается найти в нем всеобщее. Но в действительности источник всех этих разделений--целое. Познавая особенное, мы не должны забывать о целом, в составе которого и благодаря которому оно существует. Но целое воплощается в предметном мире не непосредственно, а лишь через отдельное' объективируется не сущность целого, а лишь его образ. Целое как таковое остается идеей.
В связи с категорией целого мы можем утверждать следующее: целое предшествует своим частям: целое не сводится к сумме частей, а представляет собой нечто большее; целое есть самостоятельный и первичный источник: целое есть форма; соответственно, целое не может быть познано только исходя из составляющих его элементов. Целое может сохраниться, даже если его части утрачиваются или меняются. Невозможно ни вывести целое из частей (механицизм), ни вывести части из целого (гегельянство). Следует предпочесть точку зрения, согласно которой части и целое находятся в отношении полярности: целое должно рассматриваться сквозь призму составляющих его элементов, тогда как элементы __ с точки зрения целого. Невозможно синтезировать целое из элементов, равно как и дедуцировать элементы из целого. Бесконечное целое есть взаимозависимость элементов и относительных целостностей Мы должны предпринять бесконечный анализ, в процессе которого любой анализируемый объект необходимо связывать с соответствующей ему относительной целостностью. Например, в биологии все частные причинные связи обретают свою согласованность благодаря взаимодействию внутри целостности живого. Психологическое (генетическое) понимание (толкование психических связей) расширяет "герменевтический круг": мы понимаем целое, исходя из частных фактов, и это в свой черед, предопределяет наше понимание фактов.
Та же проблема возникает и в соматической медицине. В прежние времена, когда причина болезней приписывалась демонам, существовала жесткая дихотомия: человека считали либо полностью здоровым (то ^стъ свободным от власти демонов), либо полностью больным (то есть всецело одержимым демонами). Затем настало время одного из величайших научных достижений в истории человечества: обнаружилось, что организм не бывает болен как таковой, то есть как некая целостность: заболевание сосредоточивается в том или ином анатомическом органе или биологическом процессе, откуда оно оказывает воздействие на другие органы, функции или даже на весь организм. Выли открыты реактивные и компенсаторные отношения между болезненными отклонениями и соматической субстанцией в целом; они были идентифицированы как проявления жизненного процесса, направленного на исцеление организма. Возникла возможность провести различие между чисто локальными болезнями. не оказывающими влияния на остальные части тела, - пользуясь вольной терминологией, их можно было бы назвать "изъянами" (Schonheitsfehier), - и расстройствами. Бездействующими на соматическую субстанцию в целом, которая отвечает специфическими реакциями. Вместо бесчисленных болезней с неопределенными признаками, которым по неразвитости научных представлений приписывайтесь поражающее воздействие на организм в целом, удалось описать ряд четко отграниченных друг от друга заболеваний, ведущих свое происхождение из различных источников. Правда, существует достаточно важная группа соматических расстройств, укорененных, казалось бы, в общей предрасположенности (конституции) организма. Но можно утверждать, что в конечном счете любые идентифицированные расстройства всегда так или иначе связаны с конституцией - то есть, в сущности, со сложным, многосоставным единством неповторимого живого организма.
Эта противоположность целого и частей действительна и для постижения психической жизни. Но в этом случае с научной, методологической точки зрения все выглядит куда более неопределенно, многомерно и многогранно. О взаимоотношении частей и целого речь идет во всех главах настоящей книги. В некоторых особо важных местах смысл целостности будет затронут подробнее, но основной темой она станет в четвертой части (как эмпирическая целостность психической жизни) и в шестой части (как объемлющая целостность [umgreifende Ganze], которая выходит за пределы эмпирически постигаемого). Пока же ограничимся несколькими предварительными замечаниями.
Говоря о "человеке в целом" (или "целостности человеческого", das Cianze des Menschseins; см. часть VI настоящей книги), мы имеем в виду нечто бесконечное и. по существу, непостижимое. В состав этой целостности входит огромное число отдельных психических функций. Возьмем. к примеру, какую-нибудь яркую частность: дальтонизм, отсутствие музыкального слуха или феноменальную память на числа; можно сказать, что во всех подобных случаях речь идет о своеобразных отклонениях души. способных оказывать свое воздействие на личность в целом в течение всей ее жизни. Аналогично, мы можем рассматривать Другие частности как изолированные функции души. то есть как ее "органы" или "инструменты", обеспечивающие личность разнообразными возможностями; связанные же с ними отклонения от нормы (например отклонения от нормальной функции памяти) мы можем противопоставить отклонениям совершенно иного рода, с самого начала укорененным в личности в целом, а не в какой-то частной области психики. Например, у некоторых больных мозговая травма приводит к тяжелым дефектам памяти, расстройствам речи и параличу, явно разрушительным для личности как таковой. Но при внимательном рассмотрении и при некоторых благоприятных условиях можно различить первоначальную, еще не тронутую изменениями личность, лишь на время "выведенную цз строя" или утратившую способность к самовыражению. В потенции дна сохраняет свою целостность нетронутой. С другой стороны, нам приходится сталкиваться с больными, чьи "инструменты" (то есть, в данном случае, отдельные душевные функции) кажутся достигшими вполне нормального развития, но при этом сами больные как личности доказывают явные (хотя нередко почти не поддающиеся определению) отклонения от нормы. Именно поэтому психиатры старшего поколения называли душевные болезни "заболеваниями личности".
Эта противоположность души в целом и составляющих ее частей подлостью соответствует человеческой природе; но она не является единственным направлением нашего анализа. В процессе психологического исследования приходится сталкиваться с множеством разнообразных элементов и относительных целостностей. Отдельные феноменологические элементы противопоставляются целостности мгновенного состояния сознания, отдельные проявления способностей личности-всему комплексу ее способностей, отдельные симптомы - типичным синдромам. Что касается более многогранных и сложных целостностей, то к их числу относятся конституция, природа болезни (нозология) и целостная история жизни личности. Но даже эти эмпирические целостности относительны и не тождественны целостности "человеческого". Последняя охватывает все эмпирические (относительные) целостности и проистекает из свободы, трансцендентной по отношению к человеку как объекту эмпирического исследования.
Анализ и поиск связей между частностями способствует прогрессу науки; но- ограничиваясь только этим, исследовательская работа перестает быть продуктивной и вырождается в простое, необременительное перечисление. Наука должна всегда руководствоваться идеей объединяющей целостности, не соблазняясь надеждой на возможность непосредственного соприкосновения с этой целостностью. У всякого, кто испытывает иллюзии на этот счет, неизбежно развивается склонность к красивым фразам, а его горизонты стремительно сужаются из-за ложного представления, будто ему удалось полностью овладеть целостностью души и ее всеохватывающими силами. В нашей исследовательской работе мы должны всегда иметь в виду эту объемлющую целостность "человеческого" и помнить, что любой объект нашего анализа есть не более чем частный аспект, нечто относительное - независимо от того, насколько многогранным объект этот может показаться в своей эмпирической целостности.
Что такое человек на самом деле - это величайшая, предельная проблема любого знания.

(в) Неизбежность формально-логических ошибок и их преодоление в процессе исследования
Сплошь и рядом приходится сталкиваться с ситуацией, когда факты ц ход мыслей "правильны", но знаний не прибавляется. Каждому исследователю знакомо ощущение, что он находится на ложном пути. Нам следует научиться осознанному отношению к подобным неприятностям. препятствующим нормальному ходу научной работы. Я постараюсь обрисовать некоторые из них.
1. Соскальзывание в бесконечность.
(аа) Предположим, что составляя истории болезни, я стараюсь всячески отвлекаться от критических суждений и описывать все - то есть заносить на бумагу все то, что говорит больной, и стремиться собрать все известные данные. Тогда мои истории болезни скоро станут не чем иным, как бесконечными описаниями: если же я проявлю повышенную добросовестность, они превратятся в гигантские тома, которые никто не станет читать. Накопление массы данных не может быть оправдано соображением, что будущие исследователи взглянут на все это с какой-нибудь новой, свежей точки зрения. Очень редко удается хорошо описать тот или иной факт, не имея интуитивного представления о его возможном значении. Бесплодных действий такого рода можно избежать только при условии, что мы умеем более или менее отчетливо дифференцировать главное и второстепенное и формулировать принципы сбора и представления данных. Упрощенная схематизация процесса совершенно бесполезна, хотя и не лишена известной внешней привлекательности.
(бб) Один из самых надежных способов установить факты - осуществить подсчет того, что может быть подсчитано. Но ведь так мы можем считать до бесконечности. Хорошо известно, что числа способны вызывать повышенный интерес (особенно у тех. кто только начинает иметь с ними дело); они, однако, имеют смысл только при условии, что их можно сопоставлять друг с другом с различных точек зрения. Но и это еще не все. Самое главное - обратить весь процесс счета на пользу исследовательской идее, которая поможет проникнуть в глубь действительности, а не просто будет переведена в форму бесконечного ряда цифр. Известно множество сложных экспериментальных исследований, изобилующих цифрами, но при этом совершенно бессодержательных; это происходит потому, что в их основе нет руководящей идеи, способной вовремя остановить бесконечный поток чисел и сообщить работе методологически четкую форму.
(вв) Широкое распространение получила практика подсчета корреляций между двумя рядами фактов; коэффициент корреляции может варьировать от единицы (полное соответствие) до нуля (полная независимость). Статистическому исследованию на предмет выявления корреляций подвергаются характерологические признаки, способности, наследственные факторы, результаты тестирования. Обнаруженные корреляции часто производят вполне удовлетворительное впечатление: они кажутся убедительным доказательством в пользу существования неких действительных взаимосвязей. Но если они множатся до бесконечности и к тому же. в каждом отдельном случае, имеют лишь скромное значение, их ценность теряется. В конце концов, корреляции - это не более чем поверхностные факты, итоговые эффекты, не способные сообщить ничего существенного о взаимосвязях, действующих по ту сторону массовой статистики. В этом мире почти нет вещей, между которыми так или иначе не существовало бы взаимной связи. Факты приобретут смысл, а бесконечное накопление корреляций будет осгановлено только в том случае, если мы сумеем стать на разумную точку зрения. проистекающую из теоретического опыта множества научных дисциплин ч оплодотворенную свежей мыслью. Здесь также действует принцип, согласно которому красота представления фактов сама по себе не должна ослеплять. Чтобы избежать соскальзывания в бесконечность, нужно усвоить подходящий методологический принцип.
(гг) Еще один по существу мертворожденный, но предполагающий весьма одно-основное изложение подход состоит в перечислении всех элементов действительности и объяснении последней через комбинирование и перестановку
этих элементов. Даже при условии своей полной логической корректности такой подход не способствует познанию нового и важного. Чем прибегать ad hoc к комбинаторике, не понимая толком, каков ее смысл, лучше иметь в своем распоряжении нужную формулу и по мере надобности выводить из нее все что
только возможно.
(дд) Пытаясь в процессе исследования физиологии рефлексов определить gce возможные сочетания отдельных условных рефлексов, мы легко можем угодить в бесконечный лабиринт из-за огромной сложности взаимоотношений между обусловливающими друг друга элементарными рефлексами. Преодолеть эту бесконечную цепь взаимосвязей и взаимообменов можно только на основе знания об интеграции рефлексов; пониманию принципа этой интеграции будет способствовать ряд хорошо отработанных экспериментов. Такое знание проливает свет на бесконечный процесс и позволяет увидеть лежащий в его основе общий Принцип.
(ее) Вообще говоря, с перечислениями мы встречаемся во всех областях науки бесконечно описываются и комбинируются клинические синдромы, мно-
жатся феноменологические описания и тесты по проверке способностей и т. п.

В научной работе мы снова и снова проходим одни и те же стадии. (Сначала нам надо поставить перед собой некоторую задачу, а затем от-правиться в длительное путешествие. После бесчисленных попыток нам надо так прочувствовать итог наших усилий, чтобы - насытившись всем накопленным в пути - в конечном счете обрести идею, помогающую установить порядок и отличить существенное от побочного и вто-ростепенного. Любое истинное открытие - это победа над бесконечностью. Для ученого, каким бы старательным и трудолюбивым он не был, самая непростительная ошибка заключается в забвении этого oбстоятельства и бесплодном повторении одной и той же работы. Мы должны всегда сохранять способность удивляться и вовремя останавливаться. чувствовать, чем чревата наша работа, и находить в этом опыте бесконечности начало новых возможностей. Правда, время от времени все же приходится соскальзывать в бесконечность. За любым фрагментом оригинального исследования следует долгий ряд повторяющихся опытов с использованием другого материала, кропотливая работа, призванная подтвердить обнаруженное ранее или расширить наши представления; так продолжается до тех пор, пока бесплодность дальнейших доноров не становится очевидной. Но продвижение вперед в ритме истинного. полноценного научного исследования проистекает из периодического оплодотворения нашего сознания новыми идеями, с помощью которых мы получаем возможность разгадать загадки, дотоле ставившие нас в тупик. Четкая постановка вопросов - залог того, что на эти вопросы будет получен ответ.
этот разговор об опасности впасть в бесконечное повторение исходит цз знания о том, что все действительное в своем наличном бытии бесконечно -так же как и все мыслимое в своих возможностях. Познание состоит в открытии подходов, с помощью которых мы могли бы, отталкиваясь от конечных результатов, овладеть этой бесконечностью и преодолеть ее. При этом наше прозрение бесконечности, несмотря на всю свою неизбежную ограниченность, будет соответствовать сути вешей при условии, что наши подходы будут органически вырастать из реальности, а не насильственно навязываться ей.
Существует множество типичных ситуаций, в которых исследователю грозит опасность потерять из виду цель своих усилий. Опишем некоторые из них.
Бесконечное умножение вспомогательных конструкций. Для интерпретации наблюдаемых фактов мы нуждаемся в рабочих понятиях. Они не имеют ценности сами по себе, а нужны лишь в качестве средств для расширения нашего знания; с их помощью мы сумеем верно поставить вопросы и развить исследование в правильном направлении. Часто эти понятия наделяются известной собственной значимостью, причем это происходит, как правило, совершенно неосознанно. Мы упорствуем в разработке все более и более масштабных концепций, развитии и усложнении теоретических построений - и все это ради самого процесса построения концептуального аппарата. Стоит внимательно изучить существующую литературу по психиатрии, чтобы убедиться, как много в ней беспредметной игры в концепции, не подкрепленной опытными данными. Теоретические возможности сами по себе бесконечны. Их развертывание - это своеобразная интеллектуальная игра; оценивать ее ход, приемы и степень убедительности - дело вкуса. Но для того, чтобы не утратить смысла, эта игра должна находиться под постоянным контролем. Предел может быть положен, если мы возьмем на себя труд оценить меру соответствия теоретической концепции действительности и ее способность содействовать дальнейшему прогрессу нашего исследования. Но это не может быть осуществлено в ходе непродуктивной игры с уже известными опытными данными. Безвозвратно уводя нас от живого опыта, такая игра в лучшем случае сводится к конструированию воображаемых миров. Значит, любой метод должен интересовать нас прежде всего со следующей точки зрения: способствует ли он росту объема и глубины нашего знания и его адекватному оформлению, повышает ли он меру нашей феноменологической проницательности? Расширяет ли он границы нашего опыта, обостряет ли он наше техническое мастерство? Или наоборот, он ведет в пустоту абстракций, в мир, где мы рискуем заблудиться среди идей и схем, бесконечно далеких от того, что мы привыкли видеть и делать?
Мнимая бесконечность возможного. Если все без исключения сочетания и вариации, содержащиеся в известном нам фактическом материале, теоретически интерпретируются нами абсолютно непротиворечиво - значит, мы попали в очередную ловушку, ибо, пытаясь объяснить все. не объясняем ничего. Любая теория, обладающая объяснительной силой, рано или поздно сталкивается с противоречащими ей реалиями. Для объяснения последних разрабатываются вспомогательные теории, и в конце концов число предпосылок возрастает настолько. что никаких непредусмотренных возможностей не остается. Похоже, что все выдающиеся теории, в тот или иной период господствовавшие над умами, становились жертвами этой предательски волшебной игры. Теории, объясняющие "все" и. значит, не объясняющие ничего, предоставляют верующему в их силу лишь возможность бесконечного применения их к самым различным случаям и бесконечного же комбинирования. Как только объяснение становится слишком сложным, исследователь должен насторожиться - иначе, обманутый бесконечностью возможностей этой теории, он незаметно для себя переродится во "всезнайку", обреченного на бесконечную тавтологию.
Неумеренное использование литературных источников. Любой исследователь хочет знать то, что было сделано его предшественниками. Занимаясь той или иной областью науки, нужно хорошо ориентироваться в соответствующей литературе, но процесс совершенствования познаний в этом направлении может растянуться до бесконечности. Следовательно, мы должны придавать существенное значение только отбору и сопоставлению идей, мнений и индивидуальных различий. Эта работа также может приобрести нескончаемый характер, если: а) терминологические и фразеологические различия между литературными источниками заслонят от нас существующие между ними точки соприкосновения, 6) от нашего внимания, в силу нашей некритической веры в достигнутые наукой успехи, ускользнет неполнота исследования в том или ином аспекте, в) смелость авторских идей превзойдет уровень выдвигаемой автором аргументации, г) весь корпус существующей литературы не будет воспринят с критических позиций. Перед лицом огромного объема скопившейся к настоящему времени литературы по психиатрии мы должны обладать достаточно высокоразвитой способностью к различению, чтобы не путать "сизифов труд" с накоплением и приумножением знания в истинном смысле.

2. Тупиковые ситуации, порождаемые абсолютизацией отдельных аспектов. Почти любые методы и объекты, будучи рассмотрены под определенным углом зрения, могут убедить нас в своей исключительной важности, незаменимости, абсолютной значимости. Стоит ощутить, что мы находимся на верном пути, как в нас развивается стремление подчинить все наши открытия и находки одной-единственной точке зрения, которая отныне перестает рассматриваться просто как некий частный метод работы и обретает самостоятельное онтологическое значение. Мы начинаем верить в то, что нам удалось достичь правильного понимания действительности, и забываем, что на деле мы просто используем ряд разнообразных методических подходов. Частичное знание мы начинаем трактовать как абсолютное, упуская из виду, что любое знание частично и касается лишь отдельных сторон действительности. Чтобы избежать этой ловушки, нужно четко осознавать различия между отдельными методами и точками зрения и уметь сопоставлять их друг с другом - скажем, биологические методы с социологическими и наоборот, или исследование психической жизни с анатомией мозга, или нозологию с феноменологией. Абсолютизируя собственную точку зрения, мы лишь порождаем очередной предрассудок.
В психопатологии и психологии теории также вырастают из ложным ооразом удовлетворяемой потребности объяснять целое с некоторой частной точки зрения, с помощью ограниченного числа элементов. В результате конструируются "системы", то есть определенные структурные рамки и обширные классификационные схемы, которые, казалось бы. нуждаются лишь в дальнейшей детализации. Образцом для всех подобных случаев служат естественнонаучные теории. Мы же. напротив, требуем систематического охвата всех существующих методов и точек зрения и настаиваем на их дифференциации; не должно быть обобщений. выходящих за некоторые четко поставленные пределы, а в этих пределах методы должны использоваться со всей возможной систематичностью и строгостью.
С самого начала настоящая книга мыслилась как противоположность фанатичным учениям из разряда тех, что всячески готовы потакать человеческой потребности в абсолюте. В процессе научного исследования или рассмотрения всех возможных следствий, вытекающих из его результатов, абсолюты могут быть необходимы; более того, они могут очень многое подсказать исследователю-энтузиасту в ключевые моменты его работы. Но если мы хотим нарисовать хоть сколько-нибудь разностороннюю картину, от этой практики следует отказаться. Главное - не поддаваться фанатизму; а кто от него гарантирован? Но только при соблюдении этого условия теория может возникнуть из правильного понимания целого, а не из какой-то частной истины, произвольно возведенной в рант абсолюта. Целое, служащее предметом нашего поиска, никогда не бывает завершенным. В противоположность замкнутости и завершенности теоретических построений, целое указывает на множество устремленных в бесконечность путей, расходящихся в разных направлениях от одного будто бы познанного объективного принципа. Оно подсказывает возможности дальнейшего продвижения вперед в различных плоскостях и побуждает нас быть начеку и не терять необходимого минимума дальновидности, одновременно не давая растратить тот запас систематического знания, который был накоплен прежде.
Но приведение всего разнообразия открытий и находок, достигнутых в процессе исследования, к единству - это весьма деликатное дело. Ученым вообще свойственно считать, что они, и только они способны дать верную интерпретацию фактическим данным, относящимся к области их профессиональных занятии. Они отвергают право на вмешательство со стороны тех. кто, не имея опыта работы в данной области, позволяет себе выступать с самостоятельными суждениями. Они. почти не задумываясь, отмахиваются от аргументов, обусловленных объективной интерпретацией соответствующей области науки в целом, считая такие аргументы чисто теоретическими. Любая унификация, основанная на онтологических принципах, действительно, способна привести лишь к искажению общей картины: но. как уже было сказано, наш подход не имеет формы универсальной теории, стремящейся объяснить все явления. Он облечен в форму обширной методологии, в которой найдется место любому знанию. Такая методология должна строиться как открытая система, постоянно вбирающая в се-" все новые и новые методы.
Вся концепция настоящей книги основана на отторжении любых попыток создавать абсолюты, избегании любых форм дурной бесконечности и преодолении любых неясностей: в то же время мы надеемся не упустить никаких сушественных элементов развивающегося опыта и не ошибиться в их оценке. Мы хотим добиться того. чтобы любое новое знание бы.то верно понято и нашло свое естественное место в структурных рамках нашего метода.

3. Ложное понимание. обусловленное терминологией. Точное знание всегда прибегает к ясным терминам. Удачно или неудачно подобранные формулировки имеют исключительно важное значение, поскольку во многом определяют меру действенности и понятности наших открытий. Но только там, где знание достигло достаточной ясности, терминология соответствует действительности и отражает суть дела. В психологии и психопатологии существует постоянно возобновляемая потребность в унифицированной терминологии, и трудность заключается не столько в словах, сколько в самих понятиях. Четкость понятий - залог того, что и с терминологией все будет в порядке. При нынешнем положении дел создание научной терминологии путем созыва соответствующего комитета кажется совершенно неосуществимым делом. Мы все еще не можем говорить о всеобщем признании необходимых понятий. Нам остается только рассчитывать на то. что авторы научных трудов по психопатологии знают, какие именно понятия выдающиеся ученые связывают с теми или иными терминами; мы можем надеяться также, что авторы эти будут соблюдать аккуратность в использовании слов, постоянно связывая их с одними и теми же конкретными понятиями. В настоящее время ученые, не колеблясь, используют в своих трудах новые слова, в обычном употреблении наделенные весьма высокой степенью многозначности. Кроме того. часто делаются бесплодные попытки заменить настоящую исследовательскую работу искусственным обогащением научного лексикона.

(г) Зависимость психопатологических методов от других наук
Медицина - это лишь один из источников психопатологии. Психопатологические явления могут быть переосмыслены также как события биологического ряда, если рассматривать их с точки зрения биологической теории (например, с точки зрения генетики); это допустимо в той мере. в какой человеческая жизнь и душевные болезни вообще поддаются анализу методами биологии. Только после четкого установления границ биологического познания можно начинать обсуждение того, что свойственно человеку как таковому.
Когда объектом исследования становится человек во всей полноте "человеческого", а не просто человек как биологический вид, психопатология обнаруживает свойства гуманитарной науки. Психиатрия вводит врача в мир, лежащий по ту сторону уже знакомых ему дисциплин. Основой его образования служат главным образом химия, физика и физиология: психиатрия же предполагает совершенно иную основу. Вот почему психиатрия, практикуемая врачами без гуманитарной подготовки. не производит впечатления полноценной, систематически разработанной научной дисциплины. Молодые врачи обучаются психиатрии более или менее случайно, а многие психиатры демонстрируют дилетантский уровень подготовки.
Психопатологии нужно обучаться специально, причем следует не просто стараться понять труды других ученых, но делать это по возможности методично. с разумной уверенностью и, одновременно, самостоятельно продвигаясь вперед'. В существующей литературе можно найти множество ложных суждений по данному вопросу. Средний психиатр официально признается экспертом только в области церебральной патологии, соматических, судебных, административных проблем, а также в вопросах, связанных с оформлением опекунских отношений.
Согласно Канту', судебная экспертиза по вопросам вменяемости должна подлежать компетенции философского факультета. С чисто логической точки зрения это, пожалуй, правильно, но на практике такое требование неосуществимо. Душевнобольными должен заниматься врач. ибо здесь не обойтись без знания соматической медицины. Соответственно, именно врач должен заниматься сбором фактических данных, нужных суду. Но сказанное Кантом имеет свою ценность, поскольку постулирует необходимость для компетентного психиатра иметь такую подготовку, которая была бы сопоставима со знаниями, получаемыми на философском факультете. Простое заучивание той или иной философской системы и ее механическое применение (с чем неоднократно приходится сталкиваться в истории психиатрии) не могут служить данной цели. Более того, это даже хуже, чем полное отсутствие философской подготовки. Но настоящий психиатр должен усвоить некоторые точки зрения и методы, принадлежащие сфере наук о духе.
В психопатологии, как в фокусе, сосредоточиваются методы почти всех наук. Здесь находят свое применение такие разнообразные дисциплины, как биология и морфология, различные виды измерений и вычислений, статистика и математика, гуманитарные науки, социология. Зависимость от других областей знания и умение соответствующим образом адаптировать заимствованные из них методы и понятия имеют важное значение для психопатолога, предмет интересов которого - "человеческое" и. в частности, "человеческое" в состоянии болезни. Сущность психопатологии как определенной области научного исследования выявляется только в рамках сложной, многоэлементной структуры. объединяющей все смежные дисциплины. Конечно, заимствованные методы могут терять свою значимость и нередко используются не по существу, порождая своего рода ложную методологию (что является безусловным недостатком). И все же психопатология не может обойтись без использования методов, достигших высокой ступени развития в других областях: ведь благодаря им достигается большая ясность в определении и понимании предмета ее исследования - единственного в своем роде и незаменимого для нашего проникновения в сущность мира и человеческой природы.
Для осуществления психопатологических исследований общество предоставляет такие каналы, как практическая работа в больницах, санаториях и других учреждениях соответствующего профиля, а также оощемедицинские и психотерапевтические консультации. Научное знание возникает прежде всего как результат "практической потребности" и чаще всего так и не выходит за пределы этой потребности. Сравнительно редко - но именно поэтому с очень весомыми последствиями - жажда фундаментального знания побуждает выдающихся исследователей расширять горизонты своих поисков.

(д) Требования к методам: методологическая критика и дезориентирующие подходы
Чего мы можем ждать от наших методов? Они должны помогать нам в обосновании наших познаний, в углублении нашего мировоззрения и, одновременно, в расширении границ нашего опыта. Они должны способствовать нашему постижению причин и следствий и указывать на понятные взаимосвязи, реализация которых связана с психопатологическими предпосылками. Они не должны отягощать нас чисто умозрительными возможностями, отвлеченными от наблюдений и непосредственного практического опыта; их ценность должна подтверждаться в той мере, в какой они смогут способствовать правильной оценке событий, проистекающих из наших контактов с людьми, равно как и нашему умению влиять на ход этих событий.
Основания нашей науки нуждаются в периодической проверке, и для этой цели критическое рассмотрение методов может оказаться весьма полезным. В процессе такой критики методов мы учимся отличать истинное знание от ложного, полученного в результате применения неверного метода. Такая критика помогает понять внутреннюю организацию нашего знания. Она совершенствует методы нашего анализа, делает их более удобными и ясными.
Любому научному подходу свойственны свои "ловушки", и методология в этом смысле не составляет исключения. Она легко может выродиться в пустую, чисто умозрительную последовательность проверок и перепроверок. Такая поверхностная игра числами или понятиями приводит к разрушительным последствиям. Истинный источник любого знания __ это всегда живое и заинтересованное наблюдение. Случается, что исследователю, сумевшему увидеть нечто новое, не удается сформулировать это в виде стройной теории. По существу он может быть совершенно прав. но с формально-логической точки зрения в его рассуждениях могут обнаружиться противоречия и ошибки. Конструктивная критика, сохраняя все существенные и ценные моменты того, что исследователь хотел выразить, совершенствует формулировки и проясняет метод. Такая коррекция необходима, если она касается формальных аспектов исследования: когда же в ходе коррекции упускается нечто действительно новое и важное, она начинает представлять опасность. Бывает и так. что ясные, отчетливо выраженные понятия оказывают крайне отрицательное воздействие на разработку той или иной проблемы, ибо время для них еще не пришло, то есть они еще не обрели достаточного
обоснования.
Обсуждение метода имеет смысл только при условии, что для такого обсуждения есть конкретный повод и его итогом может стать демонстрация определенного результата. Обсуждение метода, отвлеченное от действительного опыта, оставляет тягостное впечатление. В эмпирических науках только конкретная логика чего-то стоит. Без анализа фактов и материала любые аргументы повисают в воздухе. Невелика польза от придумывания методов, которые не используются и едва ли будут когда-либо использованы на практике.
Наконец, существует такой тип методологического подхода, который характеризуется исключительной категоричностью и направлен на фактическое отрицание результатов любого движения к новому знанию. Этот подход действует на чисто логической основе и является абсолютно неплодотворным. В качестве примера можно привести типичное возражение против любых попыток точной классификации понятий. которую считают искусственной "ломкой" того, что на деле представляет собой нечто целостное (речь идет, в частности, о различении тела и души, научного знания и жизни, развития личности и развития заболевания, восприятия и представления и т.д.). Еще один аргумент аналогичного рода гласит, что наличие "переходов" между отдельными элементами делает их дифференциацию иллюзорной. В широком смысле тезис о "целостности" верен, но его применение к процессу научного исследования по существу ошибочно. Новое знание может быть достигнуто только благодаря дифференциации. Истинное единство предшествует познанию как неосознанно "объемлющее", как идея, из которой рождается отчетливо выраженная точка зрения, позволяющая воссоединить разделенное. Знание само по себе не способно предвосхитить это единство, которое может быть достигнуто только через практику, через реальность живого человеческого существа. Знать - значит дифференцировать; знание всегда конкретно и структурировано, чревато противоположностями и не ограничено в своем движении к единству. Споры о "переходах" суть обычно не что иное, как отказ от наблюдений и размышлений, чисто негативная увертка, ложная методология, которая вместо того, чтобы способствовать укреплению настоящего единства, лишь умножает путаницу. Аморфный восторг по поводу единства порождает хаос и тьму вместо знания, предполагающего прежде всего широкое владение научным инструментарием.
От публикаций по психопатологии следует ожидать соблюдения определенных норм. Растягивание дискуссий до бесконечности не должно допускаться ни в коем случае. Прежде чем сообщить миру о своем исследовании и его итогах, автор должен усвоить основные результаты, достигнутые предшественниками. уяснить все существенные различия и четко представить себе суть использованной методологии. Только в этом случае он может быть уверен, что сделанное им- это не просто попытка представить под видом чего-то нового уже известное (и к тому же. возможно, в ухудшенной версии). Только в этом случае он может избежать отвлеченного теоретизирования, соскальзывания в бесконечность и "размывания" добытого с таким трудом знания смутными догадками и предположениями.

§5. Задачи общей психопатологии: краткий обзор настоящей книги

Общая психопатология существует не ради сбора разрозненных находок, а ради воссоздания целого. Ее задача - прояснять, упорядочивать, придавать определенную форму. Она проясняет наше знание фундаментальных фактов и всего многообразия используемых методов. Она. упорядочивает это знание в соответствии с природой вещей и придает ему понятную форму, тем самым обогащая самосознание человечества. Значит, главное для психопатологии - это способствовать развитию знания: по своей функциональной значимости она несравненно превосходит любые действия, направленные на простое обнаружение фактов. Обычная, предназначенная для заучивания наизусть учебная (дидактическая) классификация может иметь известную практическую ценность, но сама по себе она недостаточна: удовлетворителен только тот учебный материал, который сочетается с осмысление фактов.
Общая психопатология занимает свое место в непрерывном потоке предпринимавшихся в разное время попыток охватить психическую жизнь во всей ее целостности. В своем развитии она опирается на них и, в свой черед, становится исходным пунктом для дальнейших попыток, которые продолжают, разрабатывают уже сделанное или противоречат ему. Рассмотрим некоторые из достижений наших предшественников.

Когда моя "Психопатология" вышла в свет первым изданием ( 1913 ). уже существовали книги Эмминггауза и ПГтерринга: позднее появились работы Кречмера и Груле'. Цели и задачи всех этих трудов различны, и поэтому нет смысла уравнивать их с точки зрения их ценности. Но каждый из названных трудов представляет собой выражение определенного обобщающего теоретического взгляда, попытку оформления безграничного по объему материала.
Общая психопатология - это не просто дидактическая демонстрация известных фактов. Она осознанно стремится к охвату целого. Любого психиатра характеризует прежде всего то, как он оформляет свой материал, как он сводит его к единой обобщающей картине - жесткой или гибкой, в зависимости от подхода. В любой книге по психопатологии выражено стремление к тому, чтобы внести вклад в эту обобщающую картину, осмыслить и сформулировать использованные частные методы. Книги, претендующие на полный охват всей науки, представляют ценность постольку, поскольку они способны обеспечить всестороннее видение целого с помощью должным образом разработанной методологии и логики. Надеюсь, что осуществленное мною описание и сопоставление этих книг позволит, по контрасту, лучше понять, чего же я сам хотел достичь в своей "Обшей психопатологии".
Эмминггауз (1878) избрал, по аналогии с другими клиническими специальностями, метод медицинской классификации. В его книге рассматриваются нозология (учение о симптомах, диагностические критерии, течение, длительность и исход психического заболевания), этиология (предрасположенность, факторы, ускоряющие ход болезни, и т. д.) и, наконец, патологическая анатомия и физиология. Его. по существу, чисто описательный подход выражает общую некритическую направленность медицины и естественных наук его времени. В своем подробном описании психологии он прибегает к эклектичному смешению разнообразных точек зрения, не пытаясь их критиковать или творчески развивать вытекающие из них идеи. По своему уровню книга почти не выходит за рамки обыденных представлений о психологии, к тому же затемненных наукообразной терминологией и излишним, в духе времени, вниманием к внешней стороне дела. В качестве преимуществ книги можно отметить ее систематичность и широкий охват проблем, но как раз в силу этой всеохватности пропасть, всегда существующая между психиатрией и другими клиническими специальностями. становится малозаметной: ведь действительный синтез возможен
____________________________________
Emminghaus. Allgemeine Psychopathologie zur Einfihrung in das Studium des Geist-essturungen (Leipzig. 1878): Sturring. Vorlesungen uber Psychopathologie in ihrer Bedeu-tung fiir die nonnale Psychologie (Leipzig. 1900): Kretschmer. Medizinische Psychologie. ein Leitfaden fiir Studium undPraxis (Leipzig. 1922.5 Aufl. 19.49): Gi-uhie. Psychologie des Abnonnen. in: Handbuch dervergleichenden Psychologie, herausgegeben vonKafka. Bd. 3.

только как результат осознанного усилия по внесению ясности в принципы и .^тоды. которые сами по себе могут быть разнородны. Изложение от начала и до конца отличается живостью и увлекательностью, а обширная библиография делает книгу - в особенности в том. что касается старой литературы, - прекрасным источником информации даже для современного читателя. Общий интерес к медицинским проблемам сопровождается достаточно широким взглядом на смежные области знания (в частности, интересом к этнической психологии). что обусловлено характером психиатрического образования того времени. Использованная Эмминггаузом медицинская классификация, несмотря на свою устарелость, все еще находит широкое применение в руководствах по общей психиатрии.
Перед Штеррингом (1900) стояла иная задача: рассмотреть значение психопатологии для нормальной психологии. С самого начала он делает акцент на теоретических аспектах, беря за образец теории Вундта. Он посвящает много места обсуждению генезиса явлений с использованием вундтовских методов. которые ныне кажутся устаревшими. Классификация следует старой схеме: интеллектуальные функции, эмоциональные процессы, проявления воли. Интеллектуальным функциям посвящено около 400 страниц, эмоциональным проявлениям - 35 страниц, а волевым проявлениям - только 15 страниц. Ход авторской мысли отличается безупречной последовательностью, что придает книге особую ценность. Кое-где встречаются интересные моменты, но собственный авторский вклад настолько незначителен, что, несмотря на привлекательное заглавие, книга откладывается в сторону с известным разочарованием. Теоретический подход, продемонстрированный Штеррингом, значительно лучше способствует оформлению материала, нежели традиционная медицинская классификация Эмминггауза. но перед лицом гигантского многообразия психической реальности труд Штерринга предлагает слишком ограниченный набор решений.
Труд Кречмера (1922) невозможно сравнивать с предыдущими двумя книгами. Он служит чисто дидактическим целям и рассматривает психологию в том аспекте, который, как предполагается, по-настоящему важен для врача: автор. по существу, не проводит границы между нормой и патологией, и данная позиция кажется нам совершенно правильной. Кречмер также строит общую картину на основе теории, что сообщает ходу его мысли определенную цельность и стройность. Он выдвигает концепцию уровней психической жизни, имеющих свои соответствия в истории, филогенезе и онтогенезе (где они выступают как последовательные стадии развития) и одновременно присутствующих в зрелой личности. К этой концепции он добавляет еще одну идею. относящуюся к типам личности (характерологии) и видам реакций. Но обе идеи даны в крайне схематизированном виде. Автор подчеркивает важность упрошенного подхода, свозящего все многообразие явлений к малому числу формул: при этом он ссылаются на опыт естественных наук, в которых этот подход доказал свою плодотворность. Он хочет показать, как, используя точные методы, можно свести все многообразие проявлений действительной жизни к нескольким фундаментальным. универсальным и повторяющимся биологическим механизмам. Но при этом он смешивает совершенно различные веши. В естественных науках существует постоянное взаимодействие между теорией и наблюдением, причем последнее либо подтверждает теорию, либо опровергает ее: все это приводит к выдвижению четко поставленных вопросов, на которые могут быть получены с голь же четко сформулированные ответы. Прогресс науки осуществляется, вообще говоря, плавно, и лишь в решающие моменты возможны скачки. Но в психиатрии теория всегда должна носить более или менее "пробный" характер, допуская разнообразные варианты группировки данных и сообщая импульсы новым наблюдениям.
Кречмер предлагает нашему вниманию очередной образец так называемой понимающей психологии, замаскированный под одну из естественных наук -~ очевидно, во имя того, чтобы лучше соответствовать атмосфере медицинского факультета; поступая таким образом, он не может избежать злоупотребления логикой и точными методами естественных наук. Суть своего упрощенного подхода он определяет так: "Дабы вдохнуть хоть немного жизни в сухую материю, мне приходилось неоднократно прибегать к озадачивающе лаконичным формулировкам". Но такое доведенное до крайности сжатие материала, сопровождаемое столь же крайним упрощением теории, производит впечатление претензии на абсолютное знание, слишком хорошо известной в истории медицинской психологии. Именно благодаря этой претензии Кречмер считает себя вправе классифицировать и раскладывать по полочкам такие понятия, как, скажем, "экспрессионизм" или "историческая личность", а книга в целом проникнута совершенно ложным (хотя и разделяемым многими психиатрами) представлением, будто "психология неврозов есть не что иное, как психология человеческого сердца", будто "понять невроз - это значит, ео ipso, понять человеческую природу". Неслучайно книга написана изысканным литературным стилем. Автор не обращает особого внимания на присущую человеческой личности неограниченность возможностей, равно как и на вечную проблему души. Он совершенно лишен способности удивляться. Вместо этого он предлагает некоторый набор клише, использование которых должно создать приятную иллюзию понимания самых интимных глубин человеческой природы. В книге Кречмера нет подлинной концепции целостности психической жизни; ее содержание в основном ограничено первоначальным отбором проблем. Его язык изобилует картинными описаниями, но ему не хватает концептуальной глубины; блеск изложения явно превосходит силу и оригинальность идей.
Работа Груле (1922) во всех отношениях противоположна книге Кречмера. Во-первых, это касается ее поверхностного аспекта: избранный Груле стиль изложения суховат, свободен от литературных излишеств. Груле стремится следовать совершенно непредвзятой точке зрения. Он не прибегает к искусственному, вымученному теоретизированию, а избирает вполне отвлеченную понятийную схему, в рамках которой группирует свой материал. Он различает количественные. качественные и функциональные отклонения от нормы, причем последние включают преднамеренные действия и мотивированное поведение. Он специально останавливается на аномальных отношениях между соматическими и психическими проявлениями и на аномальном психическом развитии. Используя достаточно широкие понятия, такие, как количество и качество, он получает возможность классифицировать весь свой материал и согласовать между собой все наблюдаемые явления. В книге нет какой-либо фундаментальной концепции или новых, свежих идей. Нет в ней и систематического проникновения в глубь внутренней организации явлений. Как утверждает сам автор, его задачей было всего лишь установление границ того, что кажется существенным с точки зрения психопатологии. Его объемистая и одновременно поверхностная система предлагает нам ряд широких понятий, но не оригинальную картину целого. Он испытывает явное пристрастие к формальной ясности, что в данном случае вредит творческому подходу. В конечном счете, отягощенный неисчислимым множеством фактов, он демонстрирует полную неспособность отличить существенное от несущественного: ведь помимо формальной классификации для этого нужно иметь идеи, а их отсутствие мешает Груле проникнуть в суть проблемы. Он не пытается во что бы то ни стало произвести впечатление на читателя; кажется, во всей книге нет ни одной неточной или лишней фразы. Но несмотря на стилистическую сухость, изложение не лишено привлекательности. Автор - человек высокой культуры, привыкший соблюдать определенную дистанцию между собой и своим предметом. Ему вполне доступны разного рода стилистические красоты, но он крайне опасается смешения "беллетристики" с наукой. Принимая книгу такой, какова она есть, то есть видя в ней не более чем итог тщательно проделанной работы по сбору существующего материала, мы должны признать ее очень полезным вкладом в нашу науку. Эта старая, забытая книга ценна еще и тем, что в ней мы находим множество ссылок на разнообразные источники.
Что касается моей книги, вышедшей первым изданием еще в 1913 году, то по своей направленности она принципиально отличается от всех публикаций, как предшествовавших труду Груле, так и последовавших за ним. Как автор, я, естественно, могу характеризовать свои намерения только в самом положительном ключе. Но я с самого начала должен подчеркнуть, что они ни в коей мере не обесценивают того, что пытались осуществить мои предшественники. Напротив, любому, кто хочет проникнуть в глубь проблем психопатологии, я настоятельно рекомендую прочесть все названные мною труды и сопоставить их между собой. Лишь сверяя одни источники с другими, мы сможем овладеть целым.
Настало время дать краткий обзор настоящей книги.

(а) Догматика бытия и методологическое сознание
В 1913 году я описывал свою методологию в следующих словах: "Вместо того чтобы насильственно втискивать предмет нашей науки в узкие рамки систематически разработанной теории, я пытаюсь прежде всего должным образом дифференцировать существующие методы, точки зрения и подходы, что в конечном счете должно привести к выработке четкого и уверенного взгляда на все многообразие психопатологических исследований. Я не упускаю из виду ни одну теорию или точку зрения, стараюсь понять любое из существующих воззрений на предмет и оценить его в соответствии с его значимостью и ограничениями. „Объемлющее" (das Umgreifende) остается той главной идеей исследования, в соответствии с которой оценивается любая теория, претендующая на полноту. В конечном счете я пытаюсь овладеть всей совокупностью воззрений в их целостности; при этом единственное, что я могу сделать - это классифицировать их согласно методам и категориям, на которых они основаны. Я показываю, каким образом мы приходим к созерцанию различных аспектов сферы психического; каждая из глав книги посвящена описанию одного из таких аспектов. Не существует какой-либо системы элементов или функций, приложимой к психопатологическому анализу (что отличает последний от таких дисциплин, как теория строения атома или химических соединений); мы должны удовлетвориться всего лишь ограниченным количеством разнообразных методологических подходов. Классификация данных осуществляется не на основании какой-либо последовательно разработанной теории, а лишь с точки зрения использованных методов".
Процитированное утверждение отражает обычное противоречие. свойственное научной мысли и играющее исключительно важную роль. Либо мы мыслим любое знание о предметном мире как относящееся непосредственно к самой вещи, бытию самому по себе в его целостности, либо мы считаем, что возможно не более чем приближение к знанию', последняя точка зрения предполагает, что наше знание укоренено в наших методах и ограничено ими. Соответственно, мы можем либо искать удовлетворение в знании бытия, либо находиться в постоянном движении к бесконечно удаляющемуся горизонту, мы можем либо всячески выдвигать на первый план ту или иную теорию бытия, кажущуюся нам достаточно полной, либо предпочесть систематический и осознанный подход к используемым методам в надежде таким образом хотя бы отчасти осветить то. что по сути своей есть беспредельная тьма. Мы можем либо отбросить наши методы как временные средства, необходимые лишь до того момента, когда мы почувствовали, что постигли вещи в их истинной сущности, либо отказаться от любой догматики бытия (как преходящего, хотя и неизбежного заблуждения) ради поступательного движения познания - движения, которое никогда не приходит к концу, но всегда открыто для дальнейших опытов и исследований.
Благодаря методологическому сознанию мы готовы к встрече с загадочной действительностью. Что касается догматических теории бытия, то они замыкают нас в рамках некоего заменителя знания, отторгающего любой новый опыт. Соответственно, наш методологический подход представляет собой полную противоположность концепциям, направленным на абсолютизацию отдельных аспектов. Мы не находим, а ищем.
Нужно помнить, что методы плодотворны, только когда мы их используем, а не когда теоретизируем о них. Исследователи прошлого, достигавшие нового знания благодаря своим методам, часто не понимали их смысла, причем в качестве расплаты за это непонимание в них развивалось догматическое отношение к собственным открытиям. Методологическая критика сама по себе не творит ничего нового. Она служит только разъяснению тех или иных аспектов, создавая тем самым условия для новых открытий, - тогда как любые формы догматизма тормозят процесс обнаружения нового.
Для тех. кто одержим наивной жаждой знания, характерно стремление во что бы то ни стало охватить целое сразу; поэтому такие исследователи испытывают нужду в соблазнительных теориях, будто бы способствующих достижению этой цели. Критическое познание - это прежде всего познание существующих ограничений и перспектив. Оно предполагает ясное понимание границ и смысла каждой из существующих точек зрения, равно как и непрерывное развитие существующих возможностей и расширение горизонтов во всех направлениях.
Представляется, что только благодаря использованию систематически разработанной методологии мы можем расширить границы нашего знания и лучше понять его возможности и перспективы.

(б) Методологическая строгость как принцип классификации
Методологическая строгость означает четкое осознание различий, существующих между способами понимания, формами наблюдения и мышления, путями исследовательского поиска и фундаментальными научными ориентациями, ценность которых мы можем проверить на различных объектах. Таким образом мы добиваемся более четкой дифференциации. совершенствуем аналитический и понятийный аппарат, разграничиваем отдельные случаи, верифицируем концепции, которые могли бы претендовать на универсальность, и одновременно показываем их относительность. Благодаря такому совершенствованию методологического подхода мы получаем возможность критически оценивать содержание и пределы любого знания.
Для психопатолога действительность - это индивидуальное целое. живое человеческое существо. Мы знакомимся с фактическим материалом. анализируем и с помощью того или иного метода фиксируем его. Отсюда следует, что: 1 ) любое наше знание относится к частностям: мы никогда не видим целого до начала анализа: в самом акте восприятия уже осуществляется анализ: 2) факты, которые мы наблюдаем, находятся в тесной взаимной связи с методами нашего наблюдения. Чтобы ПОЛУЧИТЬ в свое распоряжение конкретный фактический материал, мы должны прибегнуть к определенному методу. Между фактом и методом невозможно провести четкую разделительную линию. Одно существует благодаря другому. Значит, классификация согласно применяемым методам есть также классификация сущего, как оно нам дано. Такова вечно подвижная функция знания, посредством которой эмпирическое бытие раскрывает себя для нас. Благодаря классификации по методам и обнаружению того. что из нее следует, мы постепенно начинаем видеть фундаментальную изменчивость существующих фактов. Только так мы можем прийти к сколько-нибудь четко сформулированным утверждениям относительно наблюдаемых фактов и оценить возможный объем того фактического материала, который еще предстоит обнаружить. Методологическая классификация упорядочивает множество наблюдаемых фактов в соответствии с их природой.
Когда работа продвигается успешно, объект и метод исследования находятся в состоянии взаимного соответствия. Классификация согласно одному из них соответствует классификации согласно другому. Кажется, что это противоречит утверждению, что "любой объект должен быть исследован при помощи различных методов". Данная максима справедлива, но мы должны точно понять ее смысл: то. что с поверхностной точки зрения кажется единичным объектом (мы отождествляем этот "объект)" с человеком), должно быть исследовано при помощи ряда различных методов - то есть отдельно как болезнь, как расстройство сознания, как память и т. л. Понимаемый в этом смысле, объект становится чем-то неопределенным и неисчерпаемым - грубым фактом, не поддающимся определению в своей полноте и целостности. Его действительная природа выявляется только благодаря используемым методам. Лишь методы, специфичные Для данного объекта, способны ответить на вопрос о том, является ли он в действительности единым и что именно представляет он собой как единое целое.
С другой стороны, если мы руководствуемся некоторой теорией бытия (Seins theorie), проблема классификации нашего знания существенно облегчается. Чтобы охватить действительность как таковую, то есть как объемлющее целое, достаточно небольшого числа фундаментальных элементов и принципов. Отсюда - часто недолговечный успех внешне привлекательных теоретических систем, которым, казалось бы. Удалось постичь вещи во всей их полноте. На новичка такие системы производят впечатление средства, с помощью которого можно очень быстро и не отклоняясь в сторону добраться до самой что ни на есть глубинной сущности бытия: все. что от него при этом требуется - это повторять, подтверждать, применять и разрабатывать. Более сложен, но одновременно более эффективен процесс, который мы называем мето-доигической классификацией. Его нельзя назвать ни особенно привлекательным, ни удобным; он не может быть осуществлен быстро и не проводит к непосредственному постижению целого. Тем не менее он наилучшим образом служит развитию способности к научному познанию. Благодаря этому процессу мы можем оценить, насколько глубоко нам удалось познать наш материал и чего мы можем ждать от применения тех или иных методов; само же "человеческое" во всей своей целостности все равно остается для нас открытой проблемой.
Итак. методологическая классификация - это задача, не имеющая окончательного решения. Она не может служить для изготовления готовых схем. вместо этого она побуждает к постоянному извлечению структурно оформленных идей из множества наблюдений над фактами и всего многообразия отношений между ними.

(в) Идея целого
Методологическая упорядоченность обеспечивает определенный структурный остов, но этого недостаточно. Она нужна прежде всего для того чтобы помочь нам приблизиться к чему-то, пребывающему за пределами досягаемости, а именно - к целому. Но любая всеобъемлющая формулировка неоднозначна. Значит, из всего множества неоднозначностей мы должны выбрать те фундаментальные разновидности фактов, с точки зрения и ориентации, которые откроют наилучшие возможности для всестороннего расширения нашего опыта. Внешние, поверхностные связи должны быть подвергнуты анализу. Нам следует рассмотреть всю совокупность взаимосвязей, определить все звенья цепи и выявить то. что их соединяет. Только осуществив все это, мы обнаружим фундаментальные структуры, благодаря которым отдельные части целого обретают форму.
Необходимо уделить определенное внимание базовым принципам, поскольку умножение частностей легко может привести к потере этих принципов из виду. Желательно продвигаться вперед по самым простым путям и ограничиваться только самыми общими и фундаментальными соображениями. Обнаружение фундаментальной системы содержит в себе важный творческий элемент - даже если при этом не делается никаких новых открытий. Любая классификация, в силу своей неизбежности незавершенности, становится стимулом для новых исследований и побуждает нас осуществлять специальные опыты для подтверждения наших воззрений на целое: ведь проблематичность нашего знания дает о себе знать только в тех случаях, когда мы приступаем к конкретному рассмотрению той или иной концепции целого.
Мы стремимся стать на позицию непредвзятого разума, четко сознающего ограниченность своих возможностей и в процессе упорядочения материала достигающего более глубокого и точного взгляда на собственную деятельность.

(г) Объективное значение используемых классификаций
Если наши фундаментальные классификации объективны, проистекают из реальности и не являются чисто теоретическими спекуляциями, сформированная ими общая картина неизбежно будет производить на читателя тем более убедительное впечатление, чем дальше он будет продвигаться в своем знакомстве с книгой.
Истинность эстетически и дидактически привлекательных классификаций может быть проверена только в их конкретном применении. Критерий их значимости - то, насколько действенно они способствуют проникновению в глубь исследуемого материала. Любая классификация, представляющая собой не просто слабо структурированную группировку данных, а нечто большее, содержит в себе объективное суждение; сама по себе она уже предполагает выбор определенной мировоззренческой установки.
Классификация должна служить выявлению наших основополагающих принципов и демонстрации того, какие точки зрения на объект являются основными, а какие - второстепенными. Определяя таким образом нашу методологическую установку, она может повысить значимость находок, на которые прежде, возможно, не обращали должного внимания. В то же время классификация способна выявить относительность всех установок подобного рода. Она должна быть организована гак, чтобы в ее рамках мог найти свое место любой новый опыт.
В каждой из глав книги изложение выдерживается в рамках соответствующего метода и посвящено демонстрации явлений, обнаруженных в результате применения данного метода. В книге последовательно чередуются основные формы истолкования и анализа, разнообразные способы представления предмета исследования, то есть человека. Что касается собственно практической деятельности, то для нее подобная стройность скорее нехарактерна. Когда связанные друг с другом явления .демонстрируют отношение полного взаимного соответствия, это свидетельствует о том, что классификация удалась; если же установить соответствие почему-либо не удается, мы можем сделать предварительный вывод о ее ошибочности. Необходимо быть постоянно начеку и использовать каждый подобный случай как стимул для дальнейшего научного поиска. Возможности каждого из нас ограничены тем уровнем, на котором исследовательская энергия исчерпывается из-за недостатка вдохновения; но наши последователи вполне могут извлечь пользу из наших трудов, чтобы затем превзойти нас.
Композиция книги как в целом, так и в деталях следует тщательно продуманному плану. Я очень прошу своих читателей самым серьезным образом продумать смысл используемых мною классификаций, подвергнуть критическому анализу избранный мною порядок глав и со всей внимательностью отнестись к основополагающим идеям. Только восприняв книгу как единое целое, они смогут увидеть каждую из составляющих ее частей в правильной перспективе.

(д) Общий план книги
Книга состоит из шести частей. Тема первой части - эмпирические факты психической жизни. В ней последовательно представлены: субъективные переживания и соматические симптомы, объективные показатели способностей и значащие психические проявления (под которыми подразумеваются экспрессивные проявления, внешние проявления внутреннего мира. творчество). В целом первая часть направлена на совершенствование восприимчивости психопатолога к тому. что дано его непосредственному наблюдению.
Вторая и третья части посвящены взаимосвязям в сфере психической жизни. Во второй части речь идет о так называемых понятных связях. тогда как в третьей - о причинных связях. Ни одна из этих двух разновидностей не может быть непосредственно выведена из накопленного фактического материала; для выявления связей необходим специальный анализ, направленный на верификацию фактов. Можно сказать, что вторая и третья части предназначены для развития исследовательских способностей психопатолога. Человек - это отчасти разумное, отчасти же природное существо, в нем неразрывно соединены оба эти начала. Значит, для познания человека необходимы все науки. Во второй части мы апеллируем преимущественно к гуманитарным наукам, в третьей - к биологии.
В четвертой части аналитические процедуры предшествующих разделов сменяются попыткой синтеза, которая заключается в поиске путей к целостному постижению психической жизни личности. Это всесторонний подход клинициста, воспринимающего больного как целостную личность и мыслящего его в терминах нозологии (диагноза), эйдологии (конституции), биографики (истории жизни).
Пятая часть рассматривает аномальную психическую жизнь в аспекте социологии и истории. Одно из отличий психиатрии от остальных разделов медицины состоит в том. что предмет ее изучения - человеческая душа - является порождением не только природы, но и культуры. Проявления больной психики как формально, так и содержательно зависят от культурной среды, которая, в свою очередь, также подвергается их воздействию. Задача пятой части - способствовать развитию в исследователе исторического взгляда на реалии человеческой жизни.
Наконец, шестая часть посвящена рассмотрению "человеческого" в целом. От эмпирических наблюдений мы переходим к философским размышлениям. Специфические целостности "второго ряда", выступавшие в качестве ведущих принципов во всех предшествующих главах, имеют в конечном счете лишь относительный характер. Даже при самом всестороннем подходе, который только способен продемонстрировать клиницист, "человеческое" не может быть эмпирически охвачено во всей своей целостности. Личность - это всегда нечто большее, нежели знание о ней. Поэтому заключительная часть служит не расширению наших познаний, а разъяснению нашей философской позиции, концентрирующей в себе все наше знание и понимание человека.
Таким образом, цель этой книги -• показать, что же мы в действительности знаем. В приложении обсуждаются некоторые практические вопросы работы в клинике: в конце книги есть также краткий обзор истории психопатологии как науки.

(е) Пояснения к плану книги
1. Эмпиризм и философия. Я имею основания полагать, что в первых пяти частях книги я выступаю как настоящий эмпирик и. таким образом. небезуспешно противостою разного рода неглубоким спекуляциям, догматическому теоретизированию и стремлению к абсолютизации в любых формах. Но как в шестой части, так и здесь, во введении, я обсуждаю философские проблемы - ибо мы. психопатологи, непременно должны уяснить их, чтобы по-настоящему отчетливо понять наш предмет. С одной стороны, непредвзятый эмпиризм приводит нас к той грани. за которой начинается философия: с другой стороны, по-настоящему достоверное эмпирическое исследование должно основываться на достигнутой философской ясности сознания. Связь философии с наукой выражается не в том. что философские штудии могут найти свое применение в эмпирической науке - ведь любые попытки искусственного облачения результатов эмпирических исследований в философские терминологические наряды неизменно доказывали свою бесплодность. Философия может только способствовать развитию соответствующей внутренней установки и стимулировать ненасытную жажду знания. Философская логика перерастает в конкретную логику косвенным путем, в итоге структурной организации фактического материала. Психопатолог нуждается в философии не потому, что из нее он может почерпнуть позитивное знание, относящееся к области его профессиональных занятий. а потому, что она помогает ему лучше организовать свое мышление и тем самым лучше понять истинные возможности познания.
2. Частичное совпадение содержания глав. Описывая переживаемые феномены, мы нередко касаемся также их причинных и понятных связей. С другой стороны, в большинстве других глав мы так или иначе сталкиваемся с феноменологией. Так. бредовые идеи мы рассматриваем. во-первых, феноменологически, во-вторых, с точки зрения объективных показателей способностей личности и, в-третьих, в аспекте психологически понятных взаимосвязей. То же относится и к самоубийству: по-видимому это непосредственно данный и регистрируемый факт. который, однако, может быть исследован в самых разных аспектах (например, с точки зрения мотивов, связи с возрастом, полом, временем года. развитием психоза, социальными условиями и т. д.). В разных главах мы будем обнаруживать одни и те же факты и постепенно научимся распознавать то. что остается "неизменным". Различные направления психологической мысли (психоанализ, кречмеровская теория строения тела и т. д.) также обсуждаются в разных главах в зависимости от затрагиваемого методологического аспекта. Таким образом, между главами существуют частичные совпадения: нам следует осознать их необходимость и выработать ясное понятие о том. в каком смысле и до какой степени они допустимы.
Каждой из глав соответствует тот или иной основной метод, и все внимание читателя направлено на то. что выявляется с его помощью. Но любой из методов сам по себе предполагает использование других методов; поэтому мы то и дело слышим отголоски тем, доминирующих в других разделах книги (например, феноменология того или иного расстройства памяти может быть прояснена, только если понимание фактического материала достигнуто также в аспекте психологии осуществления способностей, а функциональные дефекты памяти могут анализироваться только параллельно феноменологии определенного события психической жизни). То же самое можно выразить иначе: хотя любой метод неразрывно связан со своим объектом, то, что выявляется с его помощью, находится в определенном отношении к какому-либо иному объекту, исследуемому с помощью другого метода. Поэтому группы фактов, на первый взгляд кажущиеся однородными, появляются в различных главах и, таким образом, дополняют друг друга; рассматриваемые по отдельности с различных точек зрения, факты эти уже не должны производить впечатления однородности. Метод, взятый отдельно от других, весьма ограничен в своих возможностях. Ни один метод не может позволить своему объекту замкнуться на себе. Соответственно, мы постоянно поддерживаем связь между главами - как в частично повторяющихся описаниях, так и в форме перекрестных ссылок. Любые членения отчасти неестественны. Взаимосвязь вещей и явлений требует, чтобы множество используемых методов также ощущалось во всей совокупности внутренних взаимосвязей.
Существует еще одно фундаментальное обстоятельство: любой человек в определенном смысле есть единство, и благодаря этому все возможные связи между относящимися к нему фактами приобретают некое универсальное измерение. Чтобы постичь одного, отдельно взятого человека, мы нуждаемся во всем множестве точек зрения, изложенных в различных главах.
Членение на главы необходимо для ясности, но чтобы постичь истину, их нужно объединить снова. Темы различных глав сопряжены друг с другом; иначе говоря, они отнюдь не находятся в состоянии механического соположения. Тем не менее в каждой из глав превалирует свой метод. свой подход, свой тип изложения и объяснения.
3. Отдельные методы и целостная картина. Позволив себе некоторое преувеличение, мы можем сказать, что в каждой главе затрагивается психопатология в целом - хотя и с одной, отдельно взятой точки зрения. Но речь идет не о готовом, законченном наборе фактов, рассматриваемом с различных сторон, а о том, что благодаря применению того или иного метода все. относящееся к нему. выявляется с достаточной ясностью, а все остальное - лишь смутно вырисовывается. Впрочем, целостность, выявляемая с помощью всех наших методов вместе взятых. не есть единая всеохватывающая действительность: не существует метода настолько универсального, чтобы с его помощью можно было ПОЛУЧИТЬ всеобъемлющее представление о действительности. В лучшем случае мы можем рассчитывать на ясное и непротиворечивое знание об отдельных, частных реалиях, полученное с применением отдельных, частных методов.

Значит, возможности научного исследования всегда будут ограничены тем обстоятельством, что в каждый данный момент времени возможно продвижение вперед только по одной дороге. Но при этом остается множество иных, столь же доступных путей, и осознание этого факта служит непременным условием всякого критического познания. Поскольку общая картина останется всего лишь набором методов и категорий, она никогда не будет завершена; круг никогда не будет замкнут. Вопрос останется открытым не только потому, что в будущем могут появиться дополнительные данные, но и потому, что формам мышления и точкам зрения, в принципе, свойственно меняться. Поэтому отдельным главам настоящей книги, вероятно, будет недоставать ясности: в них могут в скрытом виде присутствовать моменты, требующие особого подхода, необходимость в котором все еще не осознана. В каждой из глав сделана попытка представить соответствующий аспект во всей полноте, но гарантию полноты дать невозможно; не исключено, что возникнет потребность в новых разделах, и в этом смысле книга может считаться незавершенной. Новые разделы должны быть разработаны не просто как дополнения к уже существующим, но как часть единого ряда методов. Только так можно будет сохранить общую картину бесконечности - картину, которая достижима не через построение системы действительности, а путем систематизации методов.
Было бы неверно считать настоящую книгу "главным руководством по феноменологии". Феноменологический аспект - один из многих; его детальному обсуждению посвящена специальная глава, поскольку он достаточно нов. Но книга в целом призвана показать, что это - лишь один из равноправных способов рассмотрения материала.

(ж) Технические принципы изложения материала
1. Использование наглядных примеров. Каждый человек - хозяин своего опыта. Книга может так или иначе подкрепить или дополнить опыт, но не заменить его. Никакой, даже самый обстоятельный текст не способен передать то, что может быть непосредственно увидено, испытано в процессе общения и диалога, подтверждено в результате анализа. Наш собственный опыт позволяет правильнее понять или вообразить опыт других людей и использовать его для лучшего познания нас самих. Описания не могут служить заменой переживаний, но рассказ о конкретных примерах помогает осознать дальнейшие возможности. Моя книга изобилует такими примерами. Она включает в себя весь опыт, накопленный мною лично в то время, когда я был еще относительно молод. и дополнена рядом характерных и ярких примеров, почерпнутых из трудов других ученых.
Описанные примеры помогут читателю накопить собственный запас опыта. Конечно, одних описаний для этого мало, но без них он не достигнет необходимого уровня подготовки; данные и их толкования, содержащиеся в литературе, помогут ему подтвердить его собственные находки.
Существует фундаментальное требование: любая идея должна быть реализована на опыте. Не должно быть ни опытов без теоретического обоснования, ни теорий, не подтвержденных опытом. Мы нуждаемся в гибком, пластичном взгляде на действительность -четко структурированном, не заключающем в себе никаких излишеств и в то же время не страдающем неполнотой. Должны существовать "путевые столбы", направляющие нашу мысль по верной дороге даже в тех случаях, когда наша ориентация затруднена. При этом условии мы придем к осознанию наших понятий и представлений и сумеем найти для них подходящее словесное выражение.
2. Форма представления мamepиала Труд, посвященный всесторонней демонстрации материала, должен читаться по возможности легко. Он не должен быть простым справочником. Поэтому от начала и до конца следует строго придерживаться единой линии изложения и сосредоточиваться на самом существенном. Желательны определения, по своей краткости и точности сопоставимые с юридическими формулировками.
Не следует упускать из виду, что любая формулируемая нами идея извлекается из бесконечного множества фактов и случайных событий. Перечисление этих фактов и событий должно играть минимальную роль, но они должны так или иначе упоминаться, а их присутствие - ощущаться. От опасности впасть в процессе анализа в дурную бесконечность нам не уйти; но представляя наш материал, мы должны постоянно помнить о тех реально существующих, хотя и не освоенных элементах, которые достаточно важны и должны рано или поздно найти свое место. Среди наших данных есть и интересные случайности - пусть даже на сегодняшний день мы можем разве что сказать о них с удивлением: "Оказывается, бывает и такое..." Мы не должны забывать, что не получившие определения, неосвоенные элементы и кажущиеся необъяснимыми происшествия всегда указывают на наше недопонимание.
В каждой из глав превалирует определенная точка зрения. Желательно, чтобы читатель ознакомился со всей их совокупностью. Но если в отдельных главах ему захочется, исходя из субъективных интересов, пропустить тот или иной отрывок, он может руководствоваться оглавлением.
3. Ссылки на литературу. Справиться с постоянно нарастающим потоком публикаций нелегко. Объем литературы - даже если исключить из него бесконечные повторения, случайные мотивы, пустые дискуссии и индифферентную, бесструктурную регистрацию фактов - очень обширен. Чтобы извлечь из этого множества то, что представляет реальную ценность, мы должны обращать внимание на следующие моменты: во-первых, на факты, клинические случаи, биографические данные, самоописания. сообщения и другие материальные свидетельства', во-вторых, на все по-настоящему новые соображения', в-третьих, на яркие наблюдения, картины, формы, типы, выразительные формулировки, в-четвертых. на фундаментальные установки, исходя из которых были сделаны новые открытия, на общую "атмосферу" работы, выраженную в ее стилистике и в выборе критериев. В публикации может найти свое выражение неосознанное понимание целого, какая-то скрытая философская или мировоззренческая установка, обусловленная социальным статусом исследователя, его призванием или родом занятий, равно как и практическая установка, проистекающая из потребности в действии или желания помочь.
Какие же публикации, ввиду невозможности охватить все их множество. следует упомянуть обязательно? Обзоры последнего времени выросли до совершенно неподъемных размеров': что касается настоящей книги, то она преследует иную цель. Мы стремимся к полноте в том, что касается не столько самих фактов, сколько их типологии; поэтому наше использование литературы должно быть избирательным. Во-первых. мы обязаны охватить все те работы, которые стали классикой, составили эпоху в развитии науки и заложили основу для новых исследовательских школ. Во-вторых, мы должны упомянуть сводные обзоры последнего времени, содержащие библиографические разделы, которые вводят нас в соответствующие области науки. В-третьих, в поле нашего зрения оказываются образцы, репрезентативные для разных областей науки; в последнем случае наш выбор отчасти случаен и не предполагает оценочных суждений.
Осуществить полноценный обзор литературы - огромная задача, которой еще и не начинали толком заниматься. В отдельных науках положение дел выглядит примерно так же, как и в больших библиотеках. Необходимо разработать иерархию ценностей, чтобы суметь сразу распознать по-настоящему ценную породу и не дать ей затеряться среди шлака. Менее существенные материалы также следует как-то систематизировать, чтобы ими могли пользоваться специалисты. В настоящее время не приходится надеяться на окончательную оценку или формальную "чистку" со стороны какого-нибудь ученого синедриона. Вполне возможно, что в будущем ученые найдут что-то важное среди "шлака" наших дней. На нынешнем уровне развития психопатологии мы должны удовлетвориться недифференцированным сводом литературных источников.

(з) Психопатология и культура
Всесторонний обзор нужен не только для того, чтобы обогатить читателя знанием, но и для того, чтобы повысить его общий культурный уровень. Хотелось бы, чтобы психопатологи всячески совершенствовали свое мышление, учились дифференцировать свои познания, дисциплинировали свою наблюдательность и методологически упорядочивали свою работу. Сохранить великую традицию - это значит каждый раз формировать ее заново. Знание как таковое чего-то стоит только при условии. что оно повышает культуру видения и мышления.
Я хотел бы. чтобы моя книга способствовала развитию в читателе широкой психопатологической культуры. Вообще говоря, нет ничего особенно сложного в том. чтобы выучить формулы и технические термины и делать вид. будто знаешь ответы на все вопросы. Профессиональная культура лишь постепенно вырастает из умения определять
_________________________________
1 Полную информацию о существующей литературе можно почерпнуть из главных специализированных журналов: Zentralblatt ftir Neurologie und Psychiatrie (Berlin. 1910 и след. I.Fonschritteder Neurologie (Leipzig. 1929 и след.), а также из книг: Aschaffenburg. Handbuch der Psychiatrie: Bumke. Handbuch der Geisterkrankheiten.CM. также реферативные разделы многих журналов.

границы внутри области отчетливо дифференцированного знания. Она состоит в способности мыслить объективно во всех направлениях. В понятие психиатрической культуры входят не только личный опыт и постоянная готовность наблюдать - чего нам не дадут никакие книги, - но также четкость используемых понятий, широта и разносторонность видения; надеюсь, что именно в этом отношении мой труд может принести пользу.

Часть 1
Отдельные факты психической жизни

Введение

Эмпирические факты составляют основу нашего знания. Эмпирическое исследование зависит от нашей способности выявлять факты, ибо только факты могут служить средством для проверки ценности наших идей.
Накопление фактов - это всегда накопление единичных фактов. Последний далеко не единообразны, и потребность в выработке более или менее определенного взгляда на все их множество заставляет нас группировать их согласно некоторым основным munам Классификация может носить внешний характер: так, за основу может браться источник сведений (истории болезни, материалы следствия, собственные записи больных, фотографии, официальные досье, школьные отчеты, статистические материалы, протоколы экспериментальных тестов). Но существенное значение имеет только такая классификация, которая исходит из природы наблюдаемых явлений. Имея это в виду, мы распределяем интересующие нас явления по четырем основным группам: субъективные переживания больных, объективные показатели осуществления способностей, соматическое сопровождение психической жизни и значащие объективные проявления (экспрессивные проявления, поведение и творчество).
Группа 1. Одно из явлений психической жизни- переживание (Erleben). Метафорически мы называем его потоком сознания, единственным в своем роде нерасчлененным потоком событий, протекающим по-своему у любого из великого множества людей. Что нужно сделать, чтобы его познать? Постепенно события психической жизни кристаллизуются, обретая для нас форму объективных феноменов с относительно устойчивыми признаками. Мы можем говорить о галлюцинациях, аффекте, мысли так, словно имеем дело с определенным объектом, существующим по меньшей мере, в течение краткого промежутка времени. Феноменология изучает субъективные переживания больных, то есть все, что присутствует или происходит в их сознании.
Эти субъективные данные о переживаниях противопоставляются другим, объективным фактам, регистрация которых осуществляется благодаря тестированию способностей, наблюдению за соматическим состоянием больного и пониманию его экспрессивных проявлений, поведения и разнообразных актов творчества.
Группа 2. Проявления психических способностей - таких, как способность к восприятию, память, работоспособность, интеллект, - обеспечивают материал для той области науки, которую мы называем психологией осуществления способностей (Leistungspsychologie). Проявления способностей доступны качественной и количественной оценке. В любом случае итог трактуется как выполнение задания, исходящего от самого исследователя или обусловленного сложившейся ситуацией.
Группа 3. Соматическое сопровождение событии психической жизни обеспечивает материал для той области исследований, которую мы называем соматопсихологией, то есть изучением событий соматической сферы. Предметом наблюдения служат соматические события, не выражающие душевную жизнь и не осмысленные. Они не могут быть поняты с психологической точки зрения; они лишь находятся в фактической связи с событиями психической жизни или совпадают с ними.
Группа 4. Значащие объективные проявления - это воспринимаемые феномены, имеющие психологически понятный смысл. Они делятся на три типа: телесные проявления и движения, которые мы понимаем непосредственно (их изучает психология экспрессии - Ausdruckpsy-chologie). Осмысленные действия и поведение, которые мы понимаем в контексте личностного мира (их изучает психология душевного мира личности - Weltpsychologie), и осмысленные порождения литературного. художественного, технического творчества (их изучает психология творчества - Werkpsychologie).
Все эти основные группы будут последовательно рассмотрены в четырех главах первой части. По ходу изложения мы убедимся, что:
(а) любой факт, будучи однажды описан, сразу же порождает вопросы: почему это так? как это возникло? для чего это? Ответы на эти вопросы станут предметом обсуждения в последующих частях книги. Факты как таковые нас не удовлетворяют: в то же время нам свойственно испытывать особое удовлетворение от самого процесса установления фактов: "Это факт!". "Нам удалось кое-что найти!". В конечном счете, однако, область фактов оказывается бесконечно более обширной, чем та область, в пределах которой факты могут быть полноценно поняты в совокупности своих взаимосвязей;
(б) внешне идентичные феномены могут иметь различное происхождение, соответственно, уяснение взаимосвязей может пролить свет на факты как таковые и выявить различия, которые на первый взгляд незаметны. Внешние факты, такие, как убийство, самоубийство, галлюцинация, видение и т. д., заслоняют гетерогенную реальность. Поэтому даже на стадии поиска фактов мы обязательно выходим за рамки простого процесса сбора материала;
(в) специфика отдельных фактов определяется той целостностью, которой они принадлежат. Так, переживания черпают свою специфику из сознания, соматические симптомы - из единства тела и души, проявления способностей - из интеллекта, экспрессивные проявления, поведение и творчество - из того целого, которое называют "уровнем развития" (или "уровнем формы", Formniveau), "психической целостностью" или обозначают иными терминами аналогичного рода.

Глава 1
Субъективные явления больной душевной жизни (феноменология)

Феноменология' решает следующие задачи: она в наглядной, образной форме представляет психические состояния, реально переживаемые больными; она рассматривает взаимосвязи между психическими состояниями, по возможности четко очерчивает их, дифференцирует и разрабатывает соответствующую терминологию. Нам не дано воспринять
___________________________________
См. мою работу: К.. Jaspers. Die phanomenologische Forschungsrichtung in der Psychopathologie, Z. Neur.. 9 (1912), S. 391. Термин "феноменология" использовался Гегелем для обозначения совокупности проявлений духа в сознании, истории и мышлении. Мы используем его только в применении к значительно более ограниченной области душевных переживании личности. Гуссерль применял тот же термин первоначально для целей "описательной психологии" явлений сознания: в этом смысле термин подходит и для наших исследований. Впоследствии, однако, Гуссерль использовал его в значении "усмотрения сущности" (Wesensschau), что не соответствует нашему словоупотреблению в настоящей книге. Для нас феноменология - это чисто эмпирический метод исследования, возможный только благодаря информации, поступающей от больного. Очевидно, что описание явлений в психологических исследованиях отличается от того, что принято в естественных науках. Объект психологического исследования не дан нашим чувствам непосредственно, мы лишь представляем его себе. Но логические принципы описания - те же. Описание предполагает разработку и точную формулировку систематических категорий, а также демонстрацию, с одной стороны, взаимосвязей и упорядоченных последовательностей, а с другой стороны - спорадических, неожиданных, беспрецедентных моментов.

психический и физический опыт других людей непосредственно; мы можем только пытаться составить о нем представление. Необходим акт эмпатии ("вчувствования". Einfuhlen), понимания, к которому, в зависимости от обстоятельств, можно добавить перечисление внешних признаков психического состояния или условий, при которых возникают те или иные феномены: мы можем прибегнуть к наглядным, содержательным сопоставлениям, к использованию символов или к суггестивному представлению данных. Основную помощь во всем этом нам окажут рассказы больных о себе (так называемые самоописания), на которые сможем вызвать их в процессе личных бесед. Из этих рассказов мы можем извлечь наиболее ясные и надежные данные. Описания, излагаемые больными на бумаге, могут иметь более богатое содержание, и мы должны принимать их такими, каковы они есть. Лучше всех описывает психический опыт тот, кто сам его пережил. Никакие формулировки, придуманные психиатром, наблюдающим за больным со стороны, не заменят такого описания.
Итак, мы зависим от "психологического суждения" самого больного. "Только благодаря этому мы можем познать наиболее существенные и выразительные патологические явления. Больные сами выступают в роли наблюдателей, а мы можем только оценивать, насколько они заслуживают доверия и в какой мере способны судить о себе. Иногда мы воспринимаем сообщения больных со слишком большой готовностью, иногда же слишком радикально их отвергаем. Мало того, что рассказы психически больных о себе неповторимы: они к тому же служат надежным источником данных, без которого мы едва ли смогли бы прийти ко многим из наших фундаментальных понятий. Сравнивая между собой высказывания разных больных, мы находим много схожего. Некоторые из больных застуживают всяческого доверия и отличаются большой одаренностью. С другой стороны, не следует доверять пациентам, страдающим истерией и психопатией. Большинство их многословных рассказов о себе следует воспринимать весьма критически. Больные могут сообщать о своих переживаниях, имея намерение угодить и понравиться врачу. Они могут говорить то, чего от них ждут и часто чувствуют, что им удалось пробудить в нас интерес, они предпринимают всевозможные усилия, чтобы удержаться на высоте.
Итак, мы в первую очередь должны составить определенное представление о том, что именно происходит в наших больных, что они испытывают, каким ударам подвергается их психическая жизнь, как они себя при этом) чувствуют. На этой стадии мы пока не имеем дела ни с взаимосвязями, ни с совокупностью переживаний больного, а тем более -- с какими бы то ни было вспомогательными рассуждениями, фундаментальными теориями или основополагающими постулатами. Наше описание относится только к тому, что присутствует в сознании больного: для нас пока существуют только осознанные данности сферы психического. Теории, психологические построения, интерпретации и оценки должны быть отложены в сторону. Мы просто исследуем то, что находится перед нами. - в той мере, в какой можем это воспринять, различить и описать. Как показывает опыт, сделать все это достаточно сложно. Изучая интересующие нас феномены, нужно отказаться от предрассудков: но непредубежденность, столь характерная для феноменологии не дана исследователю изначально, а приобретается в результате многочисленных и часто мучительных усилий критического разума - усилий непременно сопровождаемых неудачами. Ребенок рисует не то, что видит, а то, что представляет; аналогично, психопатолог поначалу смутно представляет себе психические феномены и лишь затем постепенно переходит к прямому, непредубежденному исследованию. Феноменологический образ мышления - это нечто такое, к чему мы должны стремиться постоянно, ведя при этом самую бескомпромиссную борьбу с нашими предрассудками.
Внимательное исследование отдельно взятого случая часто учит нас тому, что феноменологически присуще бесчисленному множеству других случаев. Однажды понятое обычно встречается нам и в дальнейшем. g феноменологии существенное значение имеет не столько число исследованных случаев, сколько глубина проникновения в каждый отдельный случай.
В гистологии, изучая кору головного мозга, мы стремимся снять данные с каждого волокна, с каждой клетки. Аналогично, в феноменологии мы стремимся к получению данных обо всех психических феноменах, обо всех элементах психического опыта, с которыми нам пришлось столкнуться в процессе исследования больного и непосредственного общения с ним. Ни при каких обстоятельствах не следует удовлетворяться общим впечатлением или множеством собранных ad hoc деталей; нужно научиться правильно оценивать каждую частность. Только при этом условии мы перестанем дивиться явлениям, которые, вообще говоря, встречаются достаточно часто, но либо проходят мимо тех, кто удовлетворяется общими впечатлениями, либо вызывают у них преувеличенную реакцию - в зависимости от того, каково самочувствие исследователя в данный момент или насколько развита его впечатлительность. С другой стороны, истинно феноменологический подход концентрирует внимание на том, что действительно выходит за рамки обычного и поэтому оправдывает наше удивление. Не следует опасаться, что способность к удивлению когда-либо будет исчерпана.
Итак, главное в феноменологии - научиться исследовать то, что непосредственно переживается больным, и распознавать то, что объединяет все многообразные проявления его психического опыта. Мы нуждаемся в большом количестве примеров, иллюстрирующих обширный феноменологический материал: набор таких примеров обеспечит основу. Для адекватной оценки случаев, с которыми нам предстоит встретиться в дальнейшем'.
______________________________________
Ценные самоописания см. в следующих источниках: Baudelaire. Paradis artificiels, немецкий перевод: Minden. о. .1.: eeringer und Mayer-Gross, Z.Neur.. 96 (1925). 209: ' J. David. Halllizinationen. - Die neue Rundschau. 17, 874: Engeiken. Allg. Z. Psychi-"". 6. ?S6: Fehriin. Die Schizophrenie (Seibstverlag. 1910": Fr Fischer. Z. Neur.. 121.544: 1-4. 241: Forel. Allg. Z. Psychiatr.. 34. 960: Frankel und Joel. Z. Neur.. l II. 84: Gruhie. ^Neur..28(1915l. 148:ldeler.DerWahnsinn(Bremen. 1848).S 322ff..365ff:Religioser ^hnsinn lHalle 1848). Bd. l. S. 392 {{.: Jakobi. Annalen der Irrenstalt zu Siegburg (Kuln. " ' l. S. 256: James. Die religiOse Erfahrung in ihrer Mannigtaltigkelt (Leipzig. 1907): Ja-"^' Les obsessions etiapsychasthenie: Jaspers.Z. Neur.. 14. 158 ff.: Kandinsky. Arch. Psy-^'^"' 'D). 11.453: Kritische undklinische Betrachtungen im GebietderSinnesduschlingen ferlin. \W5i. Kieser.Allg.Z. Psychiatr.. 10.423: Klinke.J. Psychiatr.. 9: Kronfeld. Mschr. Rvehiatr.. 35 (1914). 275: Mayer-Gross. Z.Neur.. 62. 222:' Mayer-Gross und Steiner. ^Nelir..73. 283: Meinert.AIkohoIwahnsinn (Dresden, 1907): Nerval. Aurelia (Munchen.

Определенную ценность имеют также описания необычных и неожиданных феноменов. Важно уметь распознавать их истинную сущность как фундаментальных феноменов сознания наличного бытия. Нередко изучение аномальных феноменов помогает лучше понять норму, но в таких случаях чисто логическая дифференциация без наглядных примеров не имеет особого смысла.
Сейчас мы займемся, во-первых, отдельными феноменами, специально выделенными в исследовательских целях (галлюцинациями, эмоциональными состояниями, инстинктивными влечениями и т. п.), и, во-вторых, установлением свойств состояний сознания, которые по-своему воздействуют на исследуемые феномены и сообщают им различные оттенки'.

Раздел 1

Аномальные психические феномены

(а) Выделение отдельных феноменов из общего контекста психической жизни
В любой развитой психической жизни мы сталкиваемся с такими абсолютно фундаментальными феноменами, как противостояние субъекта объекту и направленность "Я" на определенное содержание. В данном аспекте осознание объекта (предметное сознание) противопоставляется сознанию "Я". Это первое различение позволяет нам описать объективные аномалии (искаженные восприятия, галлюцинации и т. д.) как таковые, после чего задаться вопросом о том, каким образом и почему сознание "Я" могло претерпеть изменения. Но субъективный (относящийся к состоянию "Я") аспект сознания и объективные аспекты того "иного", на которое ориентировано "Я", объединяются, когда "Я" охватывается тем, что вне его, и в то же время побуждается изнутри к охвату этой внешней по отношению к нему "инакости". Описание того, что объективно, ведет к пониманию его значения для "Я", а описание состояний "Я" (эмоциональных состояний, настроений, порывов, влечений) ведет к пониманию той объективной реальности, в которой эти состояния выявляют себя.
_____________________________________
1910); Quincev. Bekenntnisse eines Opiumessers (Stuttgart. 1886); Rychlinski, Arch. Psy-chiatr. (D). 28.'625; Gerhard Schmidt, Z. Neur.. 141,570; Kurt Schneider. Pathopsychologie im Grundriss, in: Handworterbuch der psychischen Hygiene (Berlin, 1931); Schreber. Denk-wurdigkeiten eines Nervenkranken (Leipzig, 1903); Schwab, Z. Neur., 44; Serko, J. Psychi-atr., 34(1913). 355: Z. Neur., 44, 21; Staudenmaier. Die Magie ais experimentelle Natunvis-senschaft (Leipzig, 1912); Woliny, Erkiarungen derTollheit von Hasiam (Leipzig, 1889). Регулярные ежегодные обзоры феноменологических исследований публикуются в: Fortschritte der Neurologie, Psychiatrie und ihrer Grenzgebiete (Leipzig. 1929 ff. ^Первоначально автором обзоров был Курт Шнайдер, с 1934 г. - Шайд (К. F. Scheid), с 1939 г. -Вайтопехт)

Субъективная ориентация на тот или иной объект - это, конечно, постоянный и фундаментальный феномен любой доступной пониманию психической жизни; но для дифференциации феноменов одного этого недостаточно. Непосредственное переживание - это всегда совокупность отношений, без анализа которой никакое описание феноменов невозможно.
Эта совокупность отношений основывается на способах нашего переживания времени и пространства, осознания нами собственной телесности и окружающей действительности', далее, она обладает собственным внутренним членением благодаря противопоставлению состояний чувств и влечений, что, в свою очередь, порождает дальнейшие членения.
Все эти членения перекрываются делением совокупности феноменов на непосредственные и опосредованные. Любой феномен психической жизни имеет характер непосредственного переживания, но для души важно, чтобы мышление и воля находились вне сферы этого прямого переживания. Фундаментальный, первичный феномен, без которого аналитическое мышление и целенаправленная воля невозможны, обозначается термином рефлексия', это - обращение переживания вспять, на себя и на свое содержание. Отсюда возникают все опосредованные феномены, и вся психическая жизнь человека пропитывается рефлексивностью. Сознательная психическая жизнь - это не нагромождение изолированных, поддающихся разделению феноменов, а подвижная совокупность отношений, из которой мы извлекаем интересующие нас данные в самом акте их описания. Эта совокупность отношений изменяется вместе с состоянием сознания, свойственным душе в данный момент времени. Любые осуществляемые нами различения преходящи и рано или поздно устаревают (либо мы сами от них отказываемся).
Из этого общего взгляда на психическую жизнь как совокупность отношений следует, что:
1 ) феномены могут быть разграничены и определены лишь частично - в той мере, в какой они доступны повторной идентификации. Выделение феноменов из общего контекста психической жизни делает их более ясными и отчетливыми, чем они суть на самом деле. Но если мы стремимся к точным концепциям, плодотворным наблюдениям и четкому представлению фактов, мы должны принять эту неточность как должное:
2) феномены могут возникать в наших описаниях вновь и вновь, в зависимости от того, какой именно частный аспект в них подчеркивается (например, феноменология восприятия может рассматриваться как с точки зрения осознания объекта, так и с точки зрения чувства).

(б) Форма и содержание феноменов
Изложим ряд положений, имеющих общее значение для всех феноменов, которые подлежат описанию. Форму необходимо отличать от содержания, которое может время от времени меняться; например, факт галлюцинации не должен смешиваться с ее содержанием, в функции которого могут выступить человек или дерево, угрожающие фигуры или мирные пейзажи. Восприятия, идеи, суждения, чувства, порывы са- мосознание - все это формы психических феноменов, они обозначают разновидности наличного бытия, через которые содержание выявляете" для нас. Правда, описывая конкретные события психической жизни мы учитываем содержание психики отдельной личности, но в феноменологии нас интересует только форма. В зависимости от того, какой именно аспект феномена - формальный или содержательный - мы имеем в виду в каждый данный момент, мы можем пренебречь другим его аспектом, то есть, соответственно, анализом содержания или феноменологическим исследованием. Для самих больных существенное значение обычно имеет только содержание. Часто они совершенно не сознают, каким именно образом они переживают это содержание; соответственно, они часто смешивают галлюцинации, псевдогаллюцинации, иллюзорные представления и т. д., ибо не придают значения умению дифференцировать эти столь несущественные для них вещи.
С другой стороны, содержание модифицирует способ переживания феноменов: оно придает феноменам определенный вес в контексте психическом жизни в целом и указывает путь к их постижению и интерпретации.
Экскурс в область формы и содержания. Любое познание предполагает различение формы и содержания: это различение постоянно используется в психопатологии. Независимо от того, занимается ли она простейшими феноменами или сложными целостностями. Приведем несколько примеров.
1. В психической жизни всегда присутствуют субъект и объект. Объективный элемент в самом широком смысле мы называем психическим содержанием, а то, как объект предстает субъекту (восприятие, представление, мысль), мы называем формой. Так, ипохондрическое содержание, независимо от того, выявляется ли оно через голоса, навязчивые идеи, сверхценные идеи и т.п. всегда доступно идентификации в качестве содержания. Аналогично, мы можем говорить о содержании страхов и других эмоциональных состояний.
2. Форма психозов противопоставляется их частному содержанию, например, периодические фазы дисфории как формы болезни должны противопоставляться частным типам поведения (алкоголизму, фугам, попыткам самоубийства и т. п.) как элементам содержания.
3. Некоторые самые общие изменения, затрагивающие психическую жизнь в целом, - такие, как шизофрения или истерия, - будучи доступны интерпретации только в терминах психологии, могут быть рассмотрены также с формальной точки зрения. Любая разновидность человеческого желания или стремления, любая разновидность мысли или фантазии может выступить в качестве содержания той или иной из числа подобных форм и найти в них способ своего выявления (шизофренический, истерический и т. п.).
Главный интерес феноменологии сосредоточен на форме; что касается содержания, то оно кажется скорее случайным. С другой стороны, для понимающей психологии содержание всегда существенно, а форма иногда может быть несущественной

(в) Переходы между феноменами
Представляется, что многие больные способны духовным взглядом увидеть одно и то же содержание в виде быстро сменяющих друг друга разнообразных феноменологических форм. Так, при остром психозе одно и то же содержание - например, ревность - может принимать самые разные формы (эмоциональное состояние, галлюцинации, бредовая идея) Говорить о "переходах" от одной формы к другой было бы неверно. Слово "переход" в качестве общего термина есть не что иное, как маскировка дефектов анализа. Истина заключается в том, что в каждый момент любое переживание соткано из множества феноменов, которые мы, описывая, разделяем. Например, когда галлюцинаторное переживание пропитано бредовой убежденностью, перцептивные (связанные с восприятием действительности) элементы постепенно исчезают и, в конечном счете, становится трудно определить, существовали ли они вообще, и если да, то в какой форме. Таким образом, между феноменами существуют четкие различия - настоящие феноменологические провалы (например, между физически реальными и воображаемыми событиями) или феноменологические переходы (например, от осознания реальности к галлюцинациям). Одна из важнейших задач психопатологии - уловить все эти различия, углубить, расширить и систематизировать их; только при этом условии мы можем достичь успеха в анализе каждого отдельного случая.

(г) Классификация групп феноменов
Ниже мы даем последовательное описание аномальных психических феноменов - от конкретных переживаний к переживанию пространства и времени, затем к осознанию собственной телесности, осознанию действительности и бредовым представлениям. Далее мы обратимся к эмоциональным состояниям, влечениям, воле и т. п., вплоть до осознания личностью своего "Я", а в конце представим феномены рефлексии. Разбивка на параграфы определяется отличительными свойствами и наглядными характеристиками соответствующих феноменов; она не следует какой-либо предварительно заданной схеме, так как в настоящее время наши феноменологические данные не удается классифицировать сколько-нибудь удовлетворительным образом. Будучи одной из основ психопатологии, феноменология развита все еще весьма слабо. Наша попытка описания не может скрыть этого недостатка; тем не менее, мы должны дать хотя бы какую-то - пусть пробную - классификацию. В ""лобных условиях наилучшая классификация - та, в которой запечатлены естественные практические следствия обнаруживаемых фактов. Неизбежные дефекты такой классификации будут стимулировать наше стремление постичь совокупность феноменов - причем не столько путем чисто логических операций, сколько путем последовательного Углубления и расширения нашей способности видеть феномены во всем их многообразии.

1 Осознание объективной действительности (предметное сознание, GegenstandsbewuBtsein)
Психолoгuчecкoe введение. Мы используем термин "объект" ("предмет". "Gegenstand") в широком смысле. Объект - это то, что противостоит нам: объекты называем все, что мы созерцаем, постигаем, о чем мыслим, что распознаем своим внутренним взором или органами чувств, короче говоря - все, на что мы направляем наше внутреннее внимание, независимо от того, реально это или нереально, конкретно или абстрактно, смутно или явственно. Объекты даны нам через восприятия (Wahrnehmungen) или представления (Vorstellungen). В качестве восприятий объекты даны нам физически (как нечто "осязаемое", непосредственно ощущаемое, обладающее свойством объективности), тогда как в качестве представлений они даны нам как нечто воображаемое, обладающее свойством субъективности. В любом из наших восприятий или представлений мы можем различить три элемента: материал ощущений (цвет, высота звука и т. п.). пространственную и временную упорядоченность и интенциональный акт (целенаправленность и объективацию). Материал ощущений входит в психическую жизнь и обретает объективное значение только благодаря интен-циональному акту. Этому акту мы можем присвоить термин "мысль" или "осознание значения". Далее, рассуждая феноменологически, следует признать, что эти интенциональные акты не обязательно должны быть укоренены в материале ощущений. В качестве примера такого абстрактного знания об объекте можно привести быстрое чтение. Мы ясно сознаем смысл слов, при этом не вызывая в своем воображении те объекты, о которых идет речь. Такое абстрактное представление об объекте называется осознанием {Bewufitheit). В зависимости от типа восприятия осознание может быть физическим. (то есть осознанием "присутствия рядом" кого-то невидимого и не представляемого) или чисто мысленным (что встречается значительно чаше).
Приведем несколько сообщений об аномалиях восприятий и представлений.

(а) Аномалии, связанные с восприятиями
(1) Изменения интенсивности. Звуки слышатся громче, цвета видятся ярче, красная крыша кажется охваченной пламенем, дверь закрывается с пушечным грохотом, ветки обламываются с треском, похожим на выстрел, ветерок шумит подобно буре (во время делириозных состояний, на первых стадиях наркоза, при отравлениях, перед эпилептическими припадками, при острых психозах).
Психопат, в течение нескольких лет страдавший от последствий поверхностного огнестрельного ранения головы, пишет: "С тех пор, как я получил пулю в голову, я время от времени ощущаю крайнее обострение слуха. Это происходит примерно раз в месяц, причем не днем, а по ночам, когда я лежу в постели. Перемена каждый раз бывает внезапной и ошеломляющей. Шумы, которые в нормальном состоянии я едва слышу, кажутся до жути ясными и громкими. Я вынужден лежать тихо и не шевелясь: даже малейшее шуршание простыни или подушки доставляет мне огромные неудобства. Наручные часы на столике у кровати кажутся курантами; привычный шум автомобилей и поездов начинает походить на неумолимо надвигающуюся лавину. Я лежу весь в поту, инстинктивно избегая малейшего движения, - и вдруг возвращаюсь в нормальное состояние. Все это длится около пяти минут, но кажется бесконечным" (Kurt Schneider).
Возможно также ослабление интенсивности. Окружающее кажется словно покрытым дымкой, все утрачивает вкус или кажется одинаковым (меланхолия). Больной шизофренией пишет:
"Солнечный свет тускнеет, когда я встаю лицом к нему и начинаю громко говорить. Тогда я могу спокойно вглядываться в солнце, свет которого лишь слегка раздражает мои глаза. Но когда я здоров, я так же не способен вглядываться в солнце, как и любой человек" (Schreber).
Отсутствие или ослабление чувствительности к боли (аналгезия или гипалгезия) могут проявляться в локальной или общей форме. Локальная разновидность имеет обычно неврологическое, иногда (при истерии) психогенное происхождение. Общая форма появляется как истерический или гипнотический феномен или как результат сильного аффекта (например, у солдат во время боя). Гипалгезия бывает также признаком особой конституции личности. Столь же разнообразны условия проявления сверхчувствительности к боли - гипералгезии.
(2) Качественные сдвиги. При чтении белая бумага внезапно начинает казаться красной, а буквы - зелеными. Лица людей приобретают характерный коричневатый оттенок, окружающие начинают походить на китайцев или индейцев.
Серко наблюдают за собой на ранних стадиях отравления мескалином и отметил. что все окружающее стало казаться необычайно богато расцвеченным, так что он пережил настоящее "отравление" красками: "Самые неприметные предметы. на которые я никогда не обращал внимания - окурки, спички в пепельнице, цветные стеклышки в мусорной куче, чернильные пятна на письменном столе, ряды похожих друг на друга книг и т. п.,- внезапно засияли многоцветным блеском, которого я не могу должным образом описать. Своим неописуемым цветовым богатством мое внимание привлекли в особенности некоторые объекты, которые я видел, так сказать, опосредованно: даже мелкие тени на потолке и стенах и едва заметные тени, отбрасываемые мебелью на пол, обладали редкостными, нежными оттенками, сообщавшими комнате волшебно-сказочный облик".
(3) Аномальные сопутствующие ощущения. Больной шизофренией пишет:
"Любое слово, любой звук вызывают ощущение удара по голове. При этом кажется, будто из моей головы вырывают по куску черепной кости" (Schreber).
В подобных случаях (которые вполне обычны для шизофрении, хотя могут иметь место и при других расстройствах) мы сталкиваемся, собственно говоря, с сопутствующими ощущениями, а не с хорошо известным феноменом звуко-цветовой ассоциации ("цветной слух", синопсия)'.

(б) Аномальные характеристики восприятий
Восприятие характеризуется рядом признаков: оно может казаться знакомым или чуждым или обладать тем или иным эмоциональным качеством или настроением. Выделяются следующие аномальные характеристики восприятий:
(1) Отчуждение воспринимаемого мира.
"Все кажется словно затянутым дымкой: я слышу все словно сквозь стену..." "Голоса людей кажутся доносящимися откуда-то издалека. Вещи выглядят не так. как раньше, они как будто изменились, они кажутся странными и плоскими. Мой собственный голос звучит незнакомо. Все выглядит удивительно новым.
____________________________________
О теории синестезии см.: Bleulei. Z. Psychol., 65(1913). l: Wehofer, Z. angew. Psychol.. 7 ( 1913). l; Hennig, Z. Psychother.. 4 (1912). 22; Georg Anschutz. Das Farbe-Ton-Problem in psychischen Gesamtbereich. - Halle, 1929 (Deutsche Psychologie. Bd. V, Heft 5) (тщательное исследование редкого и интересного случая). Oesterreich, J. Psychiatr.. 8, Janet. Les obsessions et la psychasthenie. 2eme ed.. Paris, 1908.

словно я не видел этого уже очень давно..." "Я словно покрыт мехом... Я трогаю себя, чтобы удостовериться в собственном существовании".
Все это жалобы больных, у которых расстройство выражено в сравнительно .мягкой форме. Такие больные никогда не устают описывать какие странные изменения претерпело их восприятие. Их восприятия странны, своеобразны, жутки. Описания всегда метафоричны, так как этот опыт нельзя выразить непосредственно. Больные не думают, что мир на самом деле переменился; они только ощущают, что для них все стало иным. Мы должны всегда помнить, что в действительности они могут видеть, слышать и чувствовать со всей остротой и ясностью. Таким образом, мы сталкиваемся с расстройством самого процесса восприятия, а не его отдельных элементов, равно как и не способности оценивать смысл и выносить суждения. Значит, в любом нормальном восприятии должен быть еще один фактор, который ускользнул бы от нашего внимания, если бы нам не были знакомы специфические жалобы этих больных. В случаях относительно серьезных расстройств описания становятся более примечательными:
"Все предметы кажутся такими новыми и поразительными, что я произношу про себя их имена и касаюсь их по несколько раз, чтобы удостовериться, что они реальны. Даже топая ногой по полу, я все равно ощущаю нереальность..." Больные чувствуют себя дезориентированными, потерянными и думают, что не смогут найти дорогу, хотя на самом деле это им удается так же успешно, как и прежде. В незнакомой обстановке это ощущение странности и чуждости возрастает. "В страхе я схватят своего друга за руку; я почувствовал, что если он оставит меня хотя бы на мгновение, я потеряюсь". "Все предметы, казалось, отступили в бесконечность (здесь не следует усматривать физическую иллюзию расстояния -К. Я.); собственный голос замирает где-то в бесконечной дали". Больные часто думают, что их уже невозможно услышать; им кажется, что они воспарили куда-то вдаль от действительности, во внешнее пространство, в пугающее одиночество. "Все кажется сном. Пространство безбрежно, времени больше нет; мгновение продолжается вечность, утекают бесконечные массы времени..." "Я погребен, совершенно одинок, рядом со мной нет никого. Я вижу только черное; даже солнечный свет я вижу черным". Но мы удостоверяемся, что такие больные все видят и не выказывают никаких расстройств чувственного восприятия как такового.
В таких относительно серьезных случаях исследование поначалу не выявляет расстройства способности к суждению; но ощущения настолько действенны, что их невозможно полностью подавить. Больные касаются предметов руками, чтобы удостовериться в том, что они еще здесь, топают, чтобы удостовериться в наличии твердой почвы под ногами. В конечном счете, однако, психическое расстройство приобретает настолько серьезный характер, что говорить о наличии у больного способности к суждению уже не приходится. Охваченные страхом, утратившие покой больные - страдающие обычно и другими серьезными расстройствами - начинают переживать собственные ощущения как истинную реальность и в итоге теряют чувствительность к доводам разума. Мир ускользает от них. Ничего не остается. Страшно одинокие, они подвешены между бесконечностями. Они будут жить вечно, поскольку времени больше нет. Сами они больше не существуют, ибо их тело умерло. Страшная судьба оставляет на их долю только это ложное существование.

(2) Данный в восприятиях мир может переживаться не только как нечто чуждое и мертвое, но и как нечто совершенно новое и потрясающе прекрасное:
"Все казалось иным; во всем я видел черты божественного величия". "Казалось. я вступил в новый мир, в новую жизнь. Каждый предмет был окружен светлым ореолом: мое внутреннее видение было настолько обострено, что я во всем усматривают вселенскую красоту. Лес звучал небесной музыкой" (James).

(3) Приведенные описания показывают, что чисто чувственному восприятию предметов сопутствует определенное настроение, определенная эмоциональная атмосфера. Важным моментом, обусловливающим возможность усматривать в чувственном не просто чувственное, но также и повод понять психическое, является способность к эмпатии, то есть к тому, чтобы разделять чувства других людей. Патологические феномены состоят либо в отсутствии способности к эмпатии (другие люди кажутся умершими, больным кажется, что только они видят окружающее, они больше не сознают существования чужой психической жизни), либо в мучительно-навязчивой эмпатии (чужая психическая жизнь захватывает беззащитную жертву), либо, наконец, в фантастически-обманчивой эмпатии.
Больной с летаргическим энцефалитом сообщает: "В то время я невероятно тонко чувствовал мельчайшие, неуловимые оттенки, колебания настроения и т. д. Например, я непосредственно ощущал малейшие признаки недопонимания между двоими из моих соучеников". Тот же больной сообщает, что он не разделял этих чувств, а только регистрировал их: "Это не было естественным соучастием" (Mayer-Gross und Steiner).
Повышенная способность к чувственному проникновению в высокодифференцированные психические состояния, наряду с другими симптомами, встречается на начальных стадиях процессов. Так, за много лет до начала острого психоза больной пережил значительное обострение восприимчивости, которое он сам рассматривал как нечто аномальное. Произведения искусства казались ему глубокими, содержательными, потрясающими, как волшебная музыка. Люди казались намного более сложными, чем прежде; в своем восприятии душевного мира женщин он ощущают резко возросшее разнообразие. Впечатления от прочитанных текстов мешали ему спать по ночам.
Существует специфический способ непонимания психической жизни Других людей, встречающийся на начальных стадиях процессов: окружающие кажутся больному настолько удивительными и непонятными, что он считает этих (на самом деле здоровых) людей больными, тогда как себя - здоровым. Вернике называет данный феномен "транзитивизмом".

(в) Расщепление восприятия
Этот термин относится к феноменам, которые описываются больными. страдающими шизофренией или находящимися под воздействием ядовитых веществ:
"В саду щебечет птичка. Я слышу это и знаю, что она щебечет, но я знаю также. что то, что она птица, и то, что она щебечет, - это вещи, чрезвычайно далекие друг от друга. Между ними лежит пропасть, и я боюсь, что не смогу совместить их друг с другом. Кажется, что между птицей и щебетом нет ничего общего" (Fr. Fischer).
Случай отравления мескалином: "Открыв глаза, я посмотрел в сторону окна, но не понял, что это окно: я увидел множество красок, зеленых и голубых пятен и я знал, что это листья на дереве и небо, которое видно сквозь них, но не мог связать это восприятие разнообразных вещей с каким-либо определенным местом в пространстве" (Mayer-Gross und Steiner).

(г) Обманы восприятия
Мы описали все аномальные восприятия, относящиеся к реальным объектам, увиденным по-иному, но не к новым, не существующим в действительности объектам. Теперь мы перейдем к обманам восприятия в собственном смысле, то есть к восприятию предметов, не существующих в действительности'. Со времен Эскироля проводится различие между иллюзиями и галлюцинациями. Иллюзиями называются такие случаи восприятия, которые в действительности являются преобразованиями (или искажениями) нормального восприятия; здесь внешние возбудители чувств составляют с некоторыми воспроизводимыми элементами такое единство, когда первые не удается отличить от вторых. Голлюцинациями называются случаи восприятия, которые возникают как первичные феномены и не являются преобразованиями или искажениями какого бы то ни было первичного восприятия.
(аа) Существует три типа иллюзий- иллюзии, обусловленные недостатком внимания, иллюзии, обусловленные аффектом, и парейдолии (Pareidolien).
1. Иллюзии, обусловленные недостатком внимания. Как показывают данные экспериментальных исследований, почти любое восприятие вбирает в себя какие-то воспроизводимые элементы; благодаря последним почти всегда компенсируется тот эффект ослабленного воздействия внешних стимулов, который возникает при недостаточно сосредоточенном внимании. Например, слушая лекцию, мы постоянно про себя восполняем ее смысл, но замечаем это только тогда, когда случайно совершаем ошибку. Мы пропускаем опечатки в книге, но, исходя из контекста, незаметно восполняем и корректируем ее смысл. Иллюзии этого типа могут быть исправлены сразу же, как только мы сосредоточим на них наше внимание. Ошибки идентификации и неточные, ошибочные восприятия, возникающие при прогрессивном параличе, делирии и т. п., до известной степени принадлежат к этой же категории. Иллюзии данного рода (неверная идентификация) играют роль в ошибках, совершаемых этими больными при чтении и слушании, а также в способах оформления ими своих визуальных впечатлений.
2. Иллюзии, обусловленные аффектом. Оказавшись в одиночестве в ночному лесу, мы можем в страхе принять ствол дерева или скалу за че-
______________________________________
1 Johannes Muller. Cher die phamastischen Gesichtserscheinungen (Koblenz. 1826): Hagen, Allg. Z. Psychiatr.. 25. l: K.ahlbaum. Allg. Z. Psychiatr., 23: Kandinsky. Kritische und kli-nische Betrachtungen lin Gebiete der Sinnesfiuschungen (Berlin. 1885). Я дал подробное описание обмана восприятия в: К. Jaspers. Z. Neur. Referatenteil. 4 (191 1), 289. См. также мою позднейшую работу: Zur Analyse der Trugwahmehmungen, Z. Neur., 6, 460. Из более поздних работ см.: W. Mayer-Gross und Johannes Stein. Pathologie der Wahrneh-

-ловеческую фигуру. Больной-меланхолик, который боится, что его убьют. может принять висящую на вешалке одежду за труп, а какой ни будь повседневный шум может потрясти его. будучи принят за звон тюремных цепей. Иллюзии этого типа обычно мимолетны и всегда понятны с точки зрения аффекта, преобладающего в данный момент времени.
3. Парейдолии. Воображение может создавать иллюзорные формы из облаков, старых стен с разводами и т. п. Парейдолии не связаны с какими-либо аффектами или суждениями о действительности; но то, что сотворено воображением, не обязательно исчезает, когда внимание сосредоточивается на нем:
"В детстве меня часто дразнила эта моя живая способность к воображению. Одну из своих фантазий я помню особенно хорошо. Из окна гостиной я мог видеть дом напротив, старый и обшарпанный, с почерневшей штукатуркой и покрывавшими стены пятнами разнообразной формы, за которыми просвечивала старая штукатурка. Глядя в окно на эту темную, ветхую стену, я воображают, что пятна отставшей штукатурки - это лица. С течением времени они становились все более и более выразительными. Когда я пытался обратить внимание других людей на эти "лица" на обветшавшей штукатурке, никто меня не понимал. Тем не менее я видел их вполне отчетливо. В последующие годы я помнил их очень ясно. хотя больше не мог мысленно восстановить их, глядя на контуры, которым они были обязаны своим существованием" (Johannes Muller).
Сходные иллюзии могут наблюдаться и у психически больных. Невидимые постороннему, они постоянно исчезают и возникают в воображении больного - тогда как иллюзии двух других типов исчезают либо тогда, когда внимание сосредоточивается на них, либо тогда, когда породивший их аффект сменяется другим.
Одна из пациенток гейдельбергской клиники, находясь в спокойном, сосредоточенном состоянии, видела головы людей и животных "словно вышитыми" на одеяле, а также на стене. Кроме того, она видела гримасничающие лица в пятнах солнечного света на стенах. Она знала, что это обман, и говорила: "Мой взгляд извлекает лица из неровностей стены". Другая пациентка удивленно сообщала: "Вещи сами обретают форму; круглые дыры в оконных рамах [то есть отверстия для задвижек] превращаются в головы, и мне кажется, что они собираются укусить меня".
Один больной так описывал свои иллюзии во время охоты: "На всех деревьях и кустарниках я видел вместо обычных сорок смутные очертания каких-то глядевших на меня карикатурных фигур, пузатых человечков с тонкими кривыми ножками и длинными толстыми носами, а иногда и слоников с длинными шевелящимися хоботами. Земля, казалось, кишела ящерицами, лягушками и жабами. иногда весьма внушительных размеров. Меня окружала самая разнообразная живность, самые разнообразные порождения ада. Деревья и кусты приобретали зловещий, пугающий вид. Бывайте, на каждом кустарнике, на деревьях и стеблях камыша сидело по девичьей фигурке. Девичьи лица обольстительно улыбались мне с облаков, а когда ветер шевелил ветви, они манили меня к себе. Шум ветра был их шепотом" (Staudenmaier).
Иллюзии, будучи чувственно переживаемыми данностями, ни в коем случае не должны смешиваться с ложными толкованиями (то есть с ложными выводами рассудка). Если блестящий металл принимается за колото, а врач - за прокурора, это не связано с искажением чувственного восприятия. Сам воспринимаемый объект остается тем же. но он получает ложное истолкование. Иллюзии надо отличать и от так называемых функциональных галлюцинаций. к примеру, когда течет вода. больной слышит голоса, но последние исчезают, как только кран закрывается. Звук, производимый текущей водой, и голоса он слышит одновременно. Как иллюзии, так и функциональные галлюцинации содержат элемент настоящего восприятия действительности, но в первом случае этот элемент становится поводом для возникновения иллюзорного ощущения, которое продолжает существовать само по себе, тогда как во втором случае он исчезает вместе с самим восприятием.
(бб) Истинные галлюцинации - это обманы восприятия, которые не являются искажениями истинных восприятий, а возникают сами по себе как нечто совершенно новое и существуют одновременно с истинными восприятиями и параллельно им. Последнее свойство делает их феноменом, отличающимся от галлюцинаций-сновидений. Существует ряд нормальных феноменов, сопоставимых с истинными галлюцинациями, - например, последовательные образы на сетчатке или более редкое явление воспоминания чувственного образа (когда уже слышанные слова совершенно отчетливо слышатся снова, как будто их произносят на самом деле, или когда в конце дня, заполненного кропотливой работой у микроскопа, перед глазами встают микроскопические объекты; подобное характерно для состояния усталости). Наконец, существуют фантастические визуальные явления, классическое описание которых дал И. Мюллер, и феномены, хорошо известные ныне под названием субъективных визуальных образов.
Образец воспоминания чувственного образа был мне любезно сообщен тайным советником Тучеком (Tuczek) из Марбурга: "В течение большей части дня, без перерыва, я собирал яблоки. Стоя на стремянке, я внимательно вглядывался в гушу ветвей и длинной палкой сбивал яблоки. Вечером, когда я возвращался по темным улицам к вокзалу, мне очень мешало болезненное ощущение, будто перед моими глазами все еше маячат ветви с висящими на них яблоками. Этот образ был настолько реальным, что я то и дело на ходу размахивал перед собой палкой. Ощущение не оставляло меня в течение нескольких часов, пока, наконец, я не уснул".
Образец фантастического визуального явления, описанный И. Мюллером на основе наблюдений над самим собой: "Чтобы скоротать бессонные ночи, я пускаюсь в своеобычные странствия среди творений собственного зрительного воображения. Если я хочу проследить за этими светлыми образами, я расслабляю мышцы глаз, закрываю глаза и всматриваюсь во тьму поля зрения. Чувствуя, что мышцы глаз полностью расслаблены, я погружаюсь в осязаемый покой своих глаз или во тьму поля зрения. Я отбрасываю от себя любые мысли или суждения... Поначалу на темном фоне там и сям появляются световые пятна, туманные облачка, изменчивые, подвижные цвета; вскоре они сменяются легко узнаваемыми изображениями самых разнообразных предметов, поначалу смутными, затем все более и более отчетливыми. Нет сомнения, что они испускают настоящее свечение; иногда они бывают окрашены в разные цвета. Они наделены подвижностью и изменчивостью. Иногда они появляются у краев поля зрения и при этом выглядят необычайно четко и живо, что не характерно для этих областей. С малейшим движением глазного яблока они обычно исчезают. Рефлексия также заставляет их исчезнуть. Они редко представляют собой нечто знакомое; обычно это удивительные люди и животные, которых я никогда не видел, или освещенные помещения, в которых я никогда
не бывал... Я умею вызывать эти видения не только по ночам, но и в любое время дня. Ночами я подолгу не сплю, наблюдая за ними с закрытыми глазами. Мне достаточно бывает сесть, закрыть глаза, отвлечься от всего на свете, чтобы эти образы, которые я знаю и люблю с детства, пришли ко мне сами собой... Светлые образы часто появляются в темном поле зрения, но столь же часто темное поле светлеет и превращается в мягкий внутренний дневной свет. после чего сразу же появляется собственно образ. Постепенное просветление поля зрения кажется мне чем-то не менее примечательным, нежели возникновение самих светящихся образов. Удивительное ощущение: сидеть, как зритель, среди бела дня, с закрытыми глазами, и видеть .дневной свет", постепенно нарастающий изнутри, а в этом дневном свете собственных очей наблюдать светящиеся и движущиеся фигуры, порожденные, конечно же, той жизнью чувств, которая протекает в глубинах твоей личности, - и все это в состоянии бодрствования, спокойного размышления, без всякого суеверия, без всякой сентиментальности. Я могу исключительно точно определить момент, когда образы начинают светиться. Я долго сижу с закрытыми глазами. Если я пытаюсь вообразить что-либо по собственному произволу, это остается лишь абстрактной идеей, которая не светится и не движется по полю зрения; но внезапно возникает согласованность между фантазией и световым нервом, внезапно возникают светящиеся формы, совершенно не связанные с развитием идей. Это мгновенно возникающие видения, а не формы, поначалу рожденные воображением и лишь затем начинающие светиться. Я не вижу того. что мог бы захотеть увидеть мой разум; я просто воспринимаю то, что светит мне без всякого усилия с моей стороны. Поверхностное возражение, будто это то же, что светящиеся образы, которые мы видим во сне, или простая "игра фантазии", должно быть отброшено. Я могу плести одну фантазию за другой в течение долгих часов, но то, что я при этом представляю себе, никогда не оживает в таких формах. Для того чтобы возникали такие светящиеся явления, нужна соответствующая предрасположенность. Внезапно появляется нечто светлое, чего ты прежде себе не представлял, что не подчиняется твоей воле и не ассоциируется с чем бы то ни было тебе уже известным. То, что я вижу в состоянии бодрствования, сияет так же ярко, как искры, которые мы можем вызывать в нашем поле зрения, надавливая на глазные яблоки".
Субъективные визулльные образы - это относящиеся к области чувственного восприятия феномены, обнаруживаемые у 50% подростков и у многих взрослых (так называемых эйдетиков). Если изображения цветов, плодов или Других предметов кладутся на серую бумагу, а затем убираются, эйдетики снова видят эти предметы на бумаге во всех деталях, причем иногда впереди или пощади плоскости бумаги. Такие образы отличаются от последовательных образов, ибо они не обладают свойством комплементарности (дополнительности). Они могут также перемещаться и изменяться; они не являются точными копиями, а могут модифицироваться благодаря деятельности мысли. Они могут быть вызваны в памяти даже по прошествии долгого времени. Как сообщает Иенш (Jaensch), перед экзаменом один эйдетик смог прочесть обширные тексты, имея в своем распоряжении только такие визуальные образы'.
(ее) Существует целый класс феноменов, которые в течение долгого времени ошибочно отождествлялись с галлюцинациями. При ближайшем рассмотрении они оказываются не восприятиями в собственном
_________________
Urbantschitsch. Uber subjektive optische Anschauungsbilder (Wien, 1907); Silberer. Bericht liber eine Methode gewisse symbolische Halluzinationserscheinungen hervorzurufen.- Jb. Psychoanal., l (1909), 513;E. R. Jaensch. UberdenAufbauderWahmehmungsweltund ihre Struktur im Jugendalter.

смысле, а особого рода представлениями. Кандинский исчерпывающе описал их под названием nceвдoгaллюцинацuй (ложных галлюцинаций, Pseudohalluzinationen). Приведем пример:
"Вечером 18 августа 1882 года Долинин принял 25 капель tincturae opii simplicis. сел за письменный сгол и приступил к рабоге. Спусгя час он заметил, что его воображение сгало работать значительно активнее. Он перестал заниматься своим делом и, будучи в полном сознании и не испытывая желания спать, просидел с закрытыми глазами час, в гечение когорого перед его взором прошли многие из тех. кого он видел днем, лица старых друзей, с которыми он давно не встречался, лица незнакомых людей. Время от времени появлялись листы белой бумаги с различными текстами; затем несколько раз появилась желтая роза, а под конец- изображения неподвижных людей в самых разнообразных одеждах и позах. Эти изображения возникли на короткое мгновение, затем исчезли, после чего сразу же появился еше один ряд, логически не связанный с предыдущим. Картины были явно спроецированы вовне; казалось, что они находятся прямо перед его глазами. Но они никак не были связаны с темным полем зрения его закрытых глаз. Чтобы их увидеть, ему необходимо было отвести свой взгляд от этого темного поля. Стоило ему сосредоточить взгляд на поле зрения, как визуальные феномены прекращались. Несмотря на многочисленные попыгки, ему так и не удалось сделать субъективные картины частью темного фона. Несмотря на четкие очертания картин, на их живые и яркие цвета, а также на то, что они казались находящимися совсем рядом с субъектом, к.ч не было присуще свойство объективности. Долинин чувствовал, что, хотя он видел все эти вещи своими глазами, это были не его внешние, телесные глаза (которые видели только темное поле зрения с туманными, тусклыми световыми пятнами), а "внутренние глаза", локализованные где-то позади "внешних". Картины располагались на расстоянии от сорока сантиметров до шести метров от этих "внутренних глаз". Это обычное расстояние наилучшего видения, которое в его случае было очень малым из-за близорукости... Размеры человеческих фигур варьировали от натуральной величины до размеров фотографического портрета. Наилучшие условия для появления фигур определялись следующим образом: по возможности полностью освободив себя от каких бы то ни было мыслей, нужно было лениво направить свое внимание к чувству, вовлеченному в действие (в данном случае имеется в виду чувство зрения). Активная апперцепция спонтанно возникающих псевдогаллюцинаций позволяет сохранить их в фокусе сознания на сравнительно длительное время - во всяком случае дольше, нежели это было бы возможно без подобного активного усилия. Переключение внимания со зрения на другое чувство (например, на слух) частично или полностью прерывает уже начавшуюся псевдогаллюцинацию. Галлюцинация прерывается также и в тех случаях, когда внимание сосредоточивается на черном поле зрения закрытых глаз или на действительных объектах окружающего мира, если глаза открыты: то же происходит с началом любых спонтанных или произвольных проявлений абстрактного мышления" (Kandinsky).
При ознакомлении с этим описанием сразу же обращает на себя внимание тот факт. что описываемые явления видятся "внутренним взором": они находятся вне черного поля зрения закрытых глаз (в отличие от фантастических зрительных явлений, о которых речь шла выше) и не оставляют ощущения чего-то реального, телесного (по Кандинскому - лишены свойства объективности). Чтобы лучше ориентироваться среди этого разнообразия порождений нашего воображения, - в ряду которых находится и феномен, описанный Долининым, - мы должны прежде всего дать обзор их отличительных признаков, феноменологически различая нормальные восприятия и нормальные представления:

Восприятия (Wahrnehmungen)
Представления (Vorstellungen)

1 Восприятия телесны (имеют объективный характер)
1.Представления образны и имеют субъективный характер

2. Восприятия возникают во внешнем объективном пространстве
2.Представления возникают во внутреннем субъективном пространстве представлений

3.Восприятия ясно очерчены и предстают перед нами во всех подробностях

3.Представления лишены ясных очертаний и являются нам неполными, лишь в отдельных деталях
4. Чувственные элементы в восприятиях отличаются полнотой и свежестью, например, цвета - яркие
4.Иногда чувственные элементы адекватны тем, которые даны в восприятиях, но в большинстве случаев степень их выраженности неадекватна. Зрительные представления большинства людей никак не окрашены
5.Восприятия постоянны и легко могут удерживаться без изменений
5.Представления рассеиваются, и их каждый раз нужно воссоздавать заново

6. Восприятия не зависят от воли. Они не могут быть произвольно вызваны или изменены и воспринимаются с чувством пассивности

6.Представления зависят от воли. Они могут быть вызваны или произвольно изменены. Они порождаются с чувством активности




В связи с пунктом 2 следует добавить, что субъективное пространство представлений может казаться идентичным объективному - например. когда я формирую визуальный образ чего-то позади меня. Я могу также вообразить нечто, находящееся между определенными объектами передо мной, но не видеть этого (в противном случае речь шла бы о галлюцинации). Как в том, так и в другом случае объективное и субъективное пространства лишь кажутся совпадающими друг с другом; на самом деле между ними существует пропасть, для преодоления которой необходимо каждый раз делать скачок.
На основе представленной таблицы мы можем вывести специфические признаки псевдогаллюцинаций. Единственные безоговорочные отличия от нормальных восприятий касаются пунктов 1 и 2: псевдогаллюцинации образны, то есть не имеют отношения к действительности и появляются во внутреннем субъективном пространстве, а не во внешнем ооъективном пространстве. В этих парах признаков содержится четкое противопоставление чувственного восприятия и образного представления. между которыми нет переходов. Что касается признаков, отмеченных в пунктах 3 и 4, то в применении к ним различие не выглядит столь же отчетливым. Образные представления, всегда пребывающие во внутреннем пространстве, могут постепенно обретать те или иные свойства. приписываемые чувственным восприятиям. Так, между нормальными образными представлениями и полностью развитыми псевдогаллюцинациями мы обнаруживаем бесконечное разнообразие феноменов. Теперь мы можем охарактеризовать псевдогаллюцинации следующим образом: они лишены конкретной реальности (телесности) и появляются во внутреннем субъективном пространстве представлений, но "внутреннему взору" они кажутся имеющими четкие очертания и данными во всех подробностях (пункт 3), а те их элементы, которые воспринимаются чувственно, характеризуются той же полноценностью, которая присуща нормальным восприятиям (пункт 4). Мы можем внезапно столкнуться с ними, будучи в полном сознании; при этом они предстанут перед нами с полной отчетливостью, во всем богатстве живых деталей. Они не рассеиваются сразу, а могут удерживаться как нечто постоянное до своего внезапного исчезновения (пункт 5). Наконец, их невозможно по произволу менять или вызывать. По отношению к ним субъект находится в состоянии пассивного восприятия (пункт 6).
Но феномены, достигшие столь полного развития, скорее необычны. Чаще всего явления менее отчетливы и характеризуются одним или двумя из перечисленных выше признаков. Могут возникать как бледные неопределенные, непроизвольные образы, так и детализированные, устойчивые, произвольно вызываемые явления. Так, один пациент, выздоравливавший после острого психоза, в течение некоторого времени сохранял способность вызывать перед своим внутренним образом живейшие образы - например, для игры в шахматы вслепую он внутренне воссоздавал шахматную доску со всеми фигурами. Впрочем, вскоре он утратил эту способность. Науке известны только зрительные и слуховые псевдогаллюцинации в форме внутренних образов и голосов.
Описывая чувственный опыт, относящийся к ложным восприятиям, мы провели различие между иллюзиями и галлюцинациями, а также между чувственным восприятием и образными представлениями (то есть между собственно галлюцинациями и псевдогаллюцинациями). Это не мешает нам рассчитывать на обнаружение "переходных" форм, в которых псевдогаллюцинации превращаются в истинные галлюцинации, и, соответственно, на разработку богатой области патологии чувственного восприятия, в которой все феномены сочетаются друг с другом. Но для того, чтобы наш анализ имел необходимую устойчивую основу, мы должны прежде всего провести четкую дифференциацию.
Иллюзии, галлюцинации и псевдогаллюцинации отличаются исключительным разнообразием: от таких элементарных явлений, как искры, языки пламени, шумы, хлопки, до ощущения полноценно оформленных объектов, слышания голосов и видения человеческих фигур и пейзажей. Рассматривая феномены, относящиеся к области действия разных чувств, мы можем получить определенную обобщенную картину:
Зрение'. Реальные объекты кажутся увеличенными, уменьшенными, искаженными, движущимися. Картины скачут по стенам, мебель оживает. Зрительные галлюцинации при алкогольном делирии выглядят как массы изменчивых объектов, галлюцинации при эпилепсии характеризуются яркими цветами (красный, синий) и подавляющей грандиозностью. Галлюцинации, наблюдаемые при острых психозах, часто выглядят как целые "панорамные" сцены. Приведем несколько примеров.
(аа) Во внутреннем субъективном пространстве. Больная шизофренией, проснувшись, увидела призрачные фигуры; она не знала, откуда они взялись.
Это были внутренние картины; она знала, что в действительности их нет. Но эти картины навязывались ей и давили на нее. Она видела кладбище с разрытыми могилами, проходящие мимо обезглавленные тела. Картины причиняли ей страшные мучения. Переключив внимание на объекты внешнего мира, она смогла их отогнать.
(оо) С открытыми глазами. Фигуры появляются по всему полю зрения, но они не интегрированы в объективное пространство: "Фигуры скопились вокруг меня на расстоянии трех - шести метров. Это были гротескные фигуры людей: от них исходили какие-то звуки, похожие на беспорядочный гул голосов. Фигуры находились в пространстве, но казалось, что у них есть особое пространство, принадлежащее только им. Чем больше мои чувства отвлекались от обычных объектов, тем более отчетливым становилось это новое пространство вместе со своими обитателями. Я мог определить точное расстояние, но фигуры никак не зависели от предметов, находившихся в комнате, и не заслонялись ими; их невозможно было воспринимать одновременно со стеной, с окном и т. п.
Я не мог согласиться с замечанием, будто все это лишь плоды моего воображения; я не мог обнаружить ничего общего между этими ощущениями и моим воображением и не могу сделать этого до сего дня. Фигуры, рождаемые моим воображением, я никогда не ощушаю пребывающими в пространстве; они остаются смутными картинами в моем мозгу или где-то позади моего зрения. Что касается этих явлений, то я воспринимал их как принадлежащие особому миру, не имеющему ничего общего с миром чувств. Все было "реально", формы были полны жизни. В дальнейшем обычный мир продолжал содержать в себе этот другой мир с его особым, отдельным пространством, и мое сознание произвольно переходило от одного из этих миров к другому. Оба мира и связанные с ними ощущения были в высшей степени непохожи друг на друга" (Schwab).
Серко следующим образом описывал ложные зрительные ощущения во время отравления мескалином:
"Они появляются внутри неизменного, круглого, микроскопического поля зрения и чрезвычайно малы; они не интегрированы в окружающую действительность, а образуют собственный миниатюрный мирок, свой "театр"; они не затрагивают непосредственного содержания сознания и всегда субъективны... Они отделаны до мельчайших деталей и ярко расцвечены. Они обладают четкими очертаниями и постоянно меняются... Когда мой взгляд движется, они не меняют своего положения в пространстве". Содержание этих ложных ошущений находится "в постоянном движении... Узоры на обоях превращаются в букеты цветов, завитушки, купола, готические порталы... и т. п.; все беспрерывно приходит и уходит, и это постоянное движение кажется основным отличительным признаком этих явлений".
(ее) С закрытыми глазами. Явление, описанное И. Мюллером (J. Muller, см. выше), имеет следующее соответствие из области шизофрении:
"Закрывая глаза, я ощущал рассеянное, молочно-белое свечение, из которого выплывали объемные и часто очень яркие экзотические формы растений и Животных. Бледное свечение могло оставлять впечатление чего-то локализованного в самом глазу, но формы были как душевное переживание и казались явившимися из другого мира. Восприятие света не всегда бывало одинаковым. Когда ^ое душевное состояние улучшалось, свет был более ярким, но после малейших отрицательных переживаний (таких, как досада, раздражение и т. д.) или физического дискомфорта (например, связанного с перееданием) он становился темнее. вплоть до полной черноты. Свечение появлялось через одну-две минуты после того, как я закрывал глаза. Как-то раз, проезжая на поезде через туннель, я закрыл глаза и увидел свет; мне показалось, что поезд вышел из туннеля, но когда я внезапно открыл глаза, я увидел только кромешную тьму. Свечение исчезло не только потому, что я открыл глаза, но и потому, что я пытаются смотреть и видеть. Как только я переставал сосредоточивать свой взгляд на чем-то определенном. я мог с открытыми глазами видеть свечение даже среди бела дня, но тогда оно бывало менее ярким, и формы появлялись не всегда. Растения были невообразимы, они восхищали меня своей прелестью и очарованием: в них было нечто настолько великолепное, что обычные, известные нам всем растения казались их вырожденным потомством. Доисторические животные были милыми и добрыми существами. Иногда та или иная часть организма разрасталась и приобретала исключительное значение, но. к моему удивлению, остальные части самым гармоничным образом адаптировались к этой особенности, в результате чего возникали особые типы. Формы были неподвижны, казались трехмерными и по истечении нескольких минут исчезали" (Schwab).
(гг) Интеграция во внешнее объективное пространство. Кандинский следующим образом описывает собственный психотический опыт: "Некоторые из моих галлюцинаций были относительно бледными и смутными. Другие светились всеми цветами радуги, подобно реальным предметам. Они затмевали действительность. В течение целой недели на одной и той же стене, оклеенной гладкими, одноцветными обоями, я видел целый ряд прекрасных фресок и картин в роскошных золоченых рамах - пейзажи, морские виды. иногда портреты". В работе Унтгоффа' приводится следующее описание: "Больная с застарелым хориоидитом. Центральная положительная скотома. 20 лет болезнь не проявлялась. Однажды возникла тупая боль в голове, усталость. Больная выглянула в окно и вдруг заметила на мостовой движущуюся и растушую в размерах "виноградную лозу". Это видение продолжалось шесть дней, после чего лоза превратилась в дерево с почками. Идя по улице, она увидела дерево словно в тумане среди настоящих кустов. При ближайшем рассмотрении удалось отличить реальные листья от мнимых; последние выглядели как "нарисованные", с серовато-синим оттенком ("словно затененные"); "воображаемые листья" казались "приклеенными", тогда как настоящие "вырастали прямо из стены". Затем больная увидела "восхитительные цветы самой разнообразной окраски, звездочки, арабески, маленькие букеты". Интеллигентная больная описала результаты своего изучения этих форм следующим образом: "Листья. кусты и т. д. казались локализованными в позитивной дефектной области центра поля зрения, а их размер менялся в зависимости от расстояния. На расстоянии десяти сантиметров видения имели диаметр два сантиметра". Проецируемые на дом на противоположной стороне улицы, они были настолько велики. что полностью закрывали собой окно. При малейшем смещении взгляда видения также приходили в движение. Именно благодаря этому последнему обстоятельству больная понимала, что они не являются реальными объектами. Когда больная закрывала глаза, видения исчезали, уступая место своеобычным картинам (золотая звезда на черном фоне, часто внутри синего и красного концентрических колец). Галлюцинаторные объекты заслоняли фон и были светонепроницаемы".
Больной шизофренией пишет:
"Как-то раз у меня в течение нескольких дней гостила прелестная юная женщина. В одну из последующих ночей, лежа в постели, я повернулся на правый бок и к своему величайшему изумлению увидел выглядывающую из-под одеяла голову девушки - казалось, она лежит рядом со мной. В темноте комнаты она выглядела как нечто волшебное, прекрасное, эфирно-прозрачное и нежно светящееся. На мгновение я потерял дар речи. но потом понял, с чем имею дело, тем более что во мне саркастическим шепотом заговорил какой-то грубый, недоб-
________________________
1 L'nthofT. Beitrage zu den Gesichtstauschungen bel Erkrankungen des Sehorgans. - Mschr. Psvchiatr S 741 Ч7Г)

рый голос. Я перестают обращать на призрак внимание, сердито повернулся на левый бок и выругался. Позднее дружелюбный голос сказал: "Девушка ушла"" (Staudenmaier).
Девушка, больная шизофренией, сообщает: "Поначалу я была очень занята тем, что пыталась поймать своими глазами "Святого Духа": я имею в виду эти маленькие белые прозрачные частички, которые прыгают в воздухе или выскакивают из глаз окружающих меня людей и выглядят как мертвый, холодный свет. Я видела также, как кожа людей испускает черные и желтые лучи; сам воздух также пропитался разными необычными лучами и слоями... Целый день я провела в страхе перед дикими зверями, которые мчались сквозь закрытые двери или, черные, медленно крались вдоль стен, чтобы спрятаться под диваном и следить оттуда за мной своими блестящими глазами. Я пугалась разгуливавших по коридорам безголовых людей и лежавших на паркетном полу, лишенных души трупов убитых; стоило мне взглянуть на них, как они мгновенно исчезали: я "улавливала их прочь" своими глазами" (Gruhie).
Слух. Вольные с острыми психозами слышат мелодии, бессвязные звуки, свист, грохот машин, шум, который кажется им громче пушек. Как и в хронических случаях, здесь мы сталкиваемся с "голосами", с "невидимыми" людьми, которые, обращаясь к больным, кричат им самые разные вещи, задают вопросы, оскорбляют или командуют. Что касается содержания, то оно может состоять из отдельных слов или целых фраз; голоса могут звучать как по отдельности, так и беспорядочными группами; может происходить связный разговор как между самими голосами, так и между голосами и больным. Голоса могут быть женскими. детскими или мужскими, принадлежать знакомым или незнакомым людям или вообще не поддаваться идентификации. Голоса могут грубо браниться, комментировать действия больного, произносить бессмысленные слова или повторять одно и то же. Иногда больной слышит собственные мысли, произнесенные вслух (звучание мыслей - Gedankenlautwerden). Приведем описание, сделанное самим больным (Kieser): "Забавно, страшно и унизительно вспоминать, какие только слуховые упражнения и эксперименты - в том числе и музыкальные - не были разыграны с моими ушами и моим телом на протяжении без малого двадцати лет. Иногда я слышал одно и то же слово, беспрерывно повторявшееся в течение двух-трех часов. Мне приходилось выслушивать постоянные долгие речи о себе; часто их содержание бывало оскорбительным, а голоса не отличались от голосов хорошо известных лиц. Эти выступления, однако, содержали очень мало правды; обычно они представляли собой бесстыдную ложь и клевету, направленную против меня. иногда также против других людей... Часто провозглашалось, будто не кто иной. как я сам говорю все эти веши... Эти подлецы, забавляясь, прибегали к таким фигурам речи. как ономатопея, парономазия и т. д., и исполняли речевой perpetuum mobile. Эти несмолкаюшие звуки бывали слышны то совсем близко. то на расстоянии получаса или целого часа. Они словно катапультировались из моего тела; самые разнообразные звуки и шумы выстреливали вокруг, особенно когда я входил в какой-нибудь дом. или деревню, или город. Вот почему последние несколько лет я живу как отшельник. В моих ушах постоянно что-то звучит, причем иногда так громко, что это можно слышать на большом расстоянии. Когда я нахожусь в лесу или среди кустов в ветреную погоду, появляется какой-то страшный, демонический призрак; в спокойную погоду все деревья при моем приближении начинают шелестеть и произносить слова и фразы. То же и с водой - все стихии используются для того, чтобы подвергать меня пыткам".
Другому больному голоса слышались в течение долгих месяцев - на улицах. в магазинах, поездах и ресторанах. Голоса говорили и звали тихо. но совершенно явственно и отчетливо. Например, они произносили: "Знаете ли Вы его? - Это сумасшедший Хагеманн", "Опять он смотрит на свои руки", "Прилягте, у вас болезнь спинного мозга", "У этого человека нет никакого характера" и т. д.
Шребер (Schreber) описывает функционачьные гаиюцинации, которые слышны тогда же, когда и реальные шумы, и не слышны в тишине.
"Нужно отметить, что все звуки, в особенности те, которые чтятся сравнительно долго (как, например, громыхание поезда, пыхтение паровоза, музыка на концерте), кажутся мне говорящими. Конечно, это субъективное чувство, не похожее на речь солнца иди волшебных птиц. Звук произносимых или возникающих во мне слов связывается с моими слуховыми впечатлениями от поезда, паровоза, скрипящих ботинок и т. д. Я и не думаю утверждать, что поезд, паровоз и т. д. действительно говорят - как солнце или птицы".
Больные шизофренией часто слышат голоса, источник которых находится внутри них - в туловище, голове, глазах и т. п.
Следует отличать "внутренние голоса" ("голоса духа"), являющиеся псевдогаллюцинациями, от "истинных голосов" (галлюцинаций).
Перевалов, страдавший хронической паранойей, отличал голоса, которые говорили непосредственно извне, через стены и трубы, от голосов, которые приносились потоком и использовались его преследователем для того, чтобы время от времени заставлять его слышать внутренне. Эти внутренние голоса не были локализованы во внешнем пространстве, кроме того, они не обладали физической природой. Он отличал их также от "сделанных мыслей", не сопровождавшихся внутренним слышанием и направлявшихся прямо в его голову (Кандинский). Г-жа К. сообщила, что у нее есть две памяти: с помощью одной из них она может вспоминать, как и все прочие люди, тогда как в другой ей непроизвольно являются голоса и внутренние образы.
"Голоса" особенно характерны для шизофрении. Им давайтесь множество названий и истолкований, например: коммуникации, сообщения, магический разговор, тайный язык. бунтующие голоса и т. п. (см. об этом у Груле).
Вкус и обоняние. Эти чувства не дают объективной картины. В принципе мы можем отличать спонтанные галлюцинации от таких ложных ощущений, при которых объективные вкусы и запахи воспринимаются не совсем обычным образом. Больной так описывает свои ощущения: "С вкусом происходят странные веши... У пиши может быть какой угодно вкус: у капусты, как у меда, а суп может казаться совершенно несоленым, но стоит мне собраться его как следует посолигь, как он начинает казаться мне пересоленным" (Корре). Больные жалуются на угольную пыль, запах серы, разлитое в воздухе зловоние и т. п.
Одновременное действие разных чувств.
Чувственное восприятие в конечном счете имеет дело не с каким-то одним изолированным чувством, а с объектом. Этот объект кажется нам одним и тем же благодаря одновременному действию нескольких чувств. Также и при галлюцинациях различные чувства дополняют друг друга.
Совсем иное дело - та "мешанина" чувств, которая затуманивает всякое восприятие. В ряде случаев чувства вообще не выполняют функции выявления объекта в сколько-нибудь отчетливой форме; вместо этого объект предстает перед больным в виде беспорядочного набора изменчивых показаний органов чувств, в котором сознание тщетно пытается установить какой-либо смысл. Мы имеем в виду не согласованную галлюцинацию нескольких чувств, а настоящую синестезию, когда она становится доминирующим способом восприятия. В подобных случаях восприятие реального мира составляет единство с галлюцинациями и иллюзиями. Блейлер описывает, как он "пробовал на вкус" сок на кончиках своих пальцев. А вот описание, сделанное в связи с отравлением мескалином:
"Кажется, что ты слышишь шумы и видишь лица, но на самом деле все остается тем же... То, что я вижу, я слышу; то, что я обоняю, я думаю... Я - музыка. я - решетка, все едино... Существуют также слуховые галлюцинации, которые суть в то же время зрительные ощущения, ломаные линии, углы, восточные узоры... Все это я не только думал, но и чувствовал, обонял, видел и ощущают как свои собственные движения... Все явственно и определенно... Перед лицом этого подлинного переживания невозможного любая критика утрачивает смысл" (Beringer).

(д) Аномальные представления. Обманы памяти
От феноменологии аномальных восприятий перейдем к феноменологии аномальных представлений при псевдогаллюцинациях.
Аномальные представления соответствуют отчуждению воспринимаемого мира. Аномалия относится не к представлению как таковому, а к его отдельным аспектам, составляющим то, что можно было бы назвать "качественной характеристикой образного представления". Некоторые больные жалуются на неспособность представить что бы то ни было; все представления, которые они могут вызвать в своем воображении, кажутся бледными, туманными, мертвыми и ускользающими от сознания.
Одна из пациенток Ферстера (Foerster) жаловалась: "Я даже не могу представить себе, как я выгляжу, как выглядят мои муж и дети... Когда я смотрю на какой-либо предмет, я знаю, что это, но стоит мне закрыть глаза, как этот предмет исчезает без следа. Я словно пытаюсь вообразить, как выглядит воздух. Вы. доктор, конечно, можете держать предметы в своем уме, я же совершенно не могу этого делать. У меня возникает ощущение какого-то почернения мысли". Исследуя эту больную, Ферстер показал, что она может в точности описывать предметы по памяти и обладает исключительно высокой чувствительностью к цветам и т. п.
Итак, мы сталкиваемся не с неспособностью к образным представлениям в собственном смысле, а со своего рода отчуждением восприятия. Сенсорные (чувственные) элементы и направленность внимания на объект сами по себе не исчерпывают ни восприятия, ни представления. Существуют определенные сопутствующие качественные характеристики. которые для представления даже более важны, нежели для восприятия, поскольку в связи с образными представлениями сенсорные элементы постоянно обнаруживают тенденцию к недостаточной интенсивности, неадекватности и расплывчатости; в результате мы, по-видимому, значительно сильнее зависим от этих "сопутствующих" характеристик. Имея в виду возможность их выпадения, мы понимаем больного, утверждающего, что он лишен способности представить себе что бы то ни было.
При обсуждении представлений особое место следует отвести воспоминания, то есть представлениям, которые являются нашему сознанию как наши собственные прежние восприятия, содержание которых было нами пережито в прошлом и объект которых был реальностью или все еще остается ею. Обманы восприятия дезориентируют нашу способность к суждению; то же относится и к обманам воспоминания. Ниже, при обсуждении теорий памяти, мы увидим, что почти все воспоминания хотя бы слегка искажают действительность и превращаются в смесь правды и фантазии. От искажений памяти необходимо отличать так называемую галлюцинаторную память (Кальбаум). Приведем пример,
Больная с прогрессирующей шизофренией сообщает в конце острой фазы параноидного страха: "В течение последних нескольких недель мне внезапно вспомнилось так много случившегося с Эмилем (ее возлюбленным - К. Я.)... словно кто-то мне об этом рассказал". Она совершенно забыла обо всем этом. Позднее она даже говорила о времени, когда она "внезапно вспомнила так много всякого". Процитируем ее воспоминания: "Я уверена, что Эмиль меня загипнотизировал. потому чго иногда я бывала в таком состоянии, что сама себе дивилась; я становилась на колени на кухонном полу и ела из свиного корытца. Впоследствии он, бравируя, рассказывал обо всем этом своей жене... Однажды я вынуждена была отправиться в свиной хлев. Не знаю, как я туда попала и сколько времени там провела: помню только, как я выходила из хлева на четвереньках... Эмиль также прибил две доски гвоздями друг к другу, и я вынуждена была сказать, что хочу. чтобы меня распяли, после чего вынуждена была лечь лицом вниз... Как-то раз мне почудилось, будто я еду верхом на метле... Как-то раз мне показалось, что Эмиль держит меня в объятиях и дует страшный ветер... Как-то раз я стояла в куче навоза, из которой меня потом вытащили..." Незадолго до того она была вынуждена пойти с Эмилем на прогулку и точно знала, что произошло под фонарем, но не знала, как она попала обратно домой.
Эти распространенные случаи характеризуются тремя критериями'. Больные уверены, что то, что приходит им на ум, есть нечто, шми забытое. Они чувствуют, что в то время их сознание находилось в аномальном состоянии, они говорят о наркотическом дурмане, приступах слабости, полусонном состоянии, гипнозе и т. п. Наконец, больные показывают, что они ощущали себя пассивными орудиями кого-то или чего-то и не могли с этим ничего поделать; они просто вынуждены были делать то-то и то-то. Способ описания в подобных случаях сам похож на обман воспоминания, но для отдельных случаев удалось показать, что в период, к которому относится обман воспоминания, поведение больного действительно было нарушено (Этикер [Oetiker]).
Итак, феномен обмана воспоминания состоит в следующем: у больного внезапно обнаруживается представление о некогда имевшем место переживании, которое вызывает чувство живой достоверности, свойственное памяти; в действительности, однако, больной не восстанавливает в памяти ничего. Все творится заново. Существуют, впрочем, похожие феномены, заключающиеся в искажении postfactum сцен, имевших место в действительности-, так, невинная сцена в гостинице или ресторане, искажаясь, превращается в переживание, испытанное под воздействием гипноза или отравления. Наконец, существуют обманы воспоминания. имеющие как будто нейтральное содержание: больной сообщает. что час назад у него был гость, тогда как в действительности он лежал один в постели. Иногда единственным признаком, позволяющим субъективно отличать такие явления от нормальных искажений памяти,
остается их "внезапность"; благодаря последней они производят впечатление первичных, "стихийных" феноменов.
"Внезапное" воспоминание о будто бы "забытом" переживании бывает нелегко отличить от нарастающего просветления памяти о действительном переживании, испытанном в состоянии помраченного сознания. Альтер' описывает случай высокопоставленного гражданского чиновника, шаг за шагом вспоминавшего подробности убийства, которое, по его собственному предположению, он некогда совершил на сексуальной почве. Об этом убийстве свидетельствовали некоторые косвенные данные. После смерти этого человека в его бумагах был найден подробный обвинительный акт против самого себя, но ни психопатологические симптомы, ни объективные данные не давали оснований для какого-либо окончательного вывода. Тем не менее явления, описанные Альтером, указывают, что больной действительно пережил все это на собственном опыте. В данном случае имело место постепенное просветление памяти, поддержанное рядом изолированных фактов, которые, возможно, породили соответствующие ассоциации; не было никаких признаков того, что больной ощущают себя пассивным орудием, субъектом чуждого воздействия и т. п.
Другой связанный с ложными воспоминаниями феномен выглядит как deja vu ("уже виденное"), ставшее в сознании больного реальностью. Приведем пример.
Вольная шизофренией удивляется, что в клинике ей попадаются лица, которые она уже видела несколько недель тому назад у себя дома: например, похожее на ведьму существо, прохаживающееся по ночам по палате в качестве ночной дежурной: она утверждает также, что некоторое время назад видела сестру-хозяйку в Пфорцгейме, причем там она была одета в черное. "Что я пережила только что в саду, когда доктор Г. спросил меня, почему я не работаю... Я уже говорила об этом своей хозяйке четыре недели назад. Его слова меня очень удивили и насмешили, и я спросила, что он имеет в виду". Из разговоров, которые она вела в клинике, становилось ясно, что она думала, будто так было и прежде; во всяком случае она верила, что и прежде она находилась в больнице для умалишенных.
Поскольку эти феномены воспринимаются больными как нечто реальное, их следует отличать от явлений собственно deja vu, которые никогда не мыслятся как реальность. Более того, само переживание производит совершенно иное впечатление. Эта уверенность в том, что нечто было уже увидено или пережито прежде, иногда относится только к отдельным аспектам настоящего, иногда же - к ситуации в целом; иногда она появляется лишь на несколько секунд или минут, иногда же сопровождает психическую жизнь на протяжении целых недель. Описываемый феномен нередко встречается при шизофрении.
Приведенные выше примеры галлюцинаторного воспоминания относятся к явлениям того же феноменологического ряда, что и эта последняя особая форма deja vu. Существует группа феноменов, также связанных с искажением прошлого, но не принадлежащих, строго говоря, к обманам воспоминаний и имеющих иные феноменологические характеристики.
{а) Патологическая лживость. Совершенно фантастические истории о прошлом в конечном счете убеждают в своей правдивости самого рассказчика. Такие фальсификации имеют различный характер: от невинного хвастовства до полного искажения всего прошлого.
______________________________________
Oetiker, Allg. Psychiatr. 2.. 54. Ср. случай, описанный Шнайдером: Schneider, Z. Neur., 28. 90. О возможной связи между ложными воспоминаниями и сновидениями см.: Blume. Z. Neur.. 42. 206.

Alter. Ein Fall von Seibstbeschuldigung. -Z. Neur.. 15, 470. Другие аналогичные случаи описаны в: Pick, Fschr. Psychol.. 2 (1914), 204 ff.

(б) Переистолкование прош.лого. Стоит больному вспомнить какие-то не. значительные эпизоды собственного прошлого, как они внезапно приобретают новый смысл: встреча с высокопоставленным офицером указывает на высокое происхождение самого больного и т. п.
(в) Конфабуляции. Данный термин используется для обозначения зыбкого ряда мгновенно исчезающих или кратковременных ложных воспоминаний Конфабуляции могут принимать разнообразные формы. Среди них - конфабуляции в форме заполнения лакун в серьезно ослабленной памяти (например у сенильных больных). Здесь, как и при некоторых серьезных травмах головы, мы сталкиваемся с продуктивными конфабуляциями как частью синдрома Корсакова. Больные рассказывают долгие истории о происшедших с ними событиях, о своих путешествиях и т. п., тогда как в действительности они провели все это время лежа в постели. Наконец, мы сталкиваемся с фантастическими конфабуляциями, характерными для параноидных процессов. Пример: когда больному было семь лет, он принял участие в большой войне; в Мангейме он увидел бой между многочисленными армиями: у него есть особый орден, полученный им за благородное происхождение; с большой свитой он отправился с визитом в Берлин, чтобы встретиться со своим отцом кайзером; все это происходило давно; он превратился в льва и т.д. до бесконечности. Один из пациентов называл собственный фантастический мир "романом". На содержание этих конфабуляции может оказывать воздействие и сам исследователь. В результате к жизни иногда вызываются совершенно новые истории. С другой стороны, иногда - например, после травм головы - содержание конфабуляции удерживается без всяких изменений.

(е) Осознание воплощенного физического присутствия
Разбирая обманы восприятия, обманы памяти, псевдогаллюцинации и т. п., мы специально подчеркивали физическую конкретность и наглядность переживаний. Теперь мы можем добавить к этим феноменам еще один; не будучи наглядным, он, однако, навязывает себя не менее энергично. Речь идет о феномене ложного осознания физического присутствия'.
Больной чувствовал, что кто-то постоянно следует за ним или, скорее, чуть сзади и в стороне от него. Когда больной вставал, этот "некто" также вставал; когда он шел, "некто" шел вместе с ним; когда он оборачивался, "некто" держался за его спиной так, чтобы его невозможно было увидеть. Он всегда был на том же расстоянии, хотя иногда слегка приближался или слегка удалялся. Больной никогда его не видел, не слышал, не прикасался к нему и не ощущал его прикосновения; тем не менее он с исключительной ясностью испытывал чувство чьего-то физического присутствия. Несмотря на всю остроту переживания, а также на то, что он сам время от времени позволял себя обманывать, больной в конечном счете заключил, что за его спиной никого нет.
Сравнивая феномены этого рода со сходными нормальными явлениями (сидя в концертном зале, мы знаем, что за нашей спиной сидит некто, потому что мы только что видели именно его; идя по темной комнате, мы внезапно останавливаемся, думая, что перед нами стена, и т. д.), нужно отметить следующее: хотя в подобных случаях мы как будто сознаем присутствие чего-то или кого-то, не основываясь на каких бы то ни было явных, наглядных сенсорных признаках, в действитель-
___________________________
1 См. мою статью об осознании воплощенного физического присутствия в: Z. Pathopsy-chol.,2 (1913).

ности мы исходим либо из более давних ощущений, либо из тончайших мгновенных ощущений, которые выявляются при более тщательном исследовании ситуации (таково, например, ощущение изменения характера звучания или изменения плотности атмосферы в случае со стеной и т п.). Что касается патологического осознания физического присутствия. то здесь переживание появляется как абсолютно первичный феномен. обладающий признаками настоятельности, несомненности и конкретной воплощенности. Феномены данного рода мы обозначаем как "осознание воплощенного физического присутствия" - в противоположность другим, также лишенным наглядности случаям, когда способность души осознавать действительность направляется на что-то абстрактное или фантастическое (мысли, иллюзорные представления и т. д.).
Осознание физического присутствия связывается с собственно галлюцинациями через переходные формы:
"Существует нечто такое, что постоянно при мне. Я чувствую и вижу, что на расстоянии трех-четырех метров я окружен стеной; она сделана из какого-то волнистого, враждебного мне вещества, из которого при определенных условиях могут появляться демоны" (Schwab).
Существуют также переходные формы, ведущие к первичным иллюзорным переживаниям: больные чувствуют, что за ними "наблюдают" или "следят", хотя рядом с ними никого нет. Один из пациентов говорил: "Я больше не чувствую себя свободным, особенно от этой стены".
§2. Переживание пространства и времени
Психологическое и логическое введение. Пространство и время всегда присутствуют в области чувственного восприятия. Сами по себе они не являются первичными объектами, но облекают собой всю объективную действительность. Кант называет их "формами созерцания" (Anschauungsformen). Они всеобщи. Не существует чувственных восприятий, воспринимаемых объектов или образов, которые были бы свободны от них. Все приходит к нам в пространстве и времени и переживается нами только через эти две категории. Наши чувства не способны преодолеть пространственно-временное переживание бытия; мы ни при каких обстоятельствах не можем от него ускользнуть и всегда ограничены им. Пространство и время не воспринимаются сами по себе - и с этой точки зрения они отличаются от других объектов; но мы воспринимаем их вместе с объектами, и даже в случае восприятий, свободных от каких бы то ни было объектов, мы все равно пребываем во времени. Пространство и время не существуют как вещи "для себя"; даже будучи пусты, они даются нам в связи с объектами. которые их наполняют и ограничивают.
Пространство и время, исконные и не из чего не выводимые, всегда присутствуют как в аномальной, так и в нормальной психической жизни. Они никогда ч" могут исчезнуть. Модифицироваться могут только способы, посредством которых эти категории являются восприятию, способы переживания этих категорий, оценки их меры и длительности.
Пространство и время реальны для нас только благодаря своему содержанию. Правда, мы мыслим их пустыми, но мы не имеем возможности наглядно вообразить себе эту пустоту. Будучи пусты, они тем не менее обладают фундаментальными количественными xapaкmepucmuкaми: размерами, гомогенностью. непрерывностью, бесконечностью. Но части, построенные таким образом, являются не частными случаями родовых понятий пространства или времени как таковых, а частями воспринимаемого целого. Наполненные содержанием, они немедленно обретают качественное измерение. Будучи неотделимы друг от друга, пространство и время радикально отличаются друг от друга: пространство - это гомогенное многообразие, тогда как время - внепространственная событийность. Пытаясь выразить эти исконные понятия посредством сколько-нибудь точной фразеологии, мы могли бы сказать, что оба они представляют разъединенное бытие сущего: пространство - это бытие "друг рядом с другом", тогда как время - бытие "друг после друга".
Иногда мы можем выйти из пространственности и испытать своего рода внутреннее "безобъектное" переживание, но время всегда остается с нами. Можем ли мы вырваться из времени? Мистики отвечают на этот вопрос утвердительно. Вырвавшись из времени, мы переживаем вечность как "остановившееся" время, вечное "сейчас", nunc stans. Прошлое и будущее превращаются в озаренное настоящее.
Если пространство и время становятся для нас реальными только благодаря объектам, которые сообщают им содержание, возникает вопрос: что мы можем рассматривать в качестве сущности пространства и времени? Их всеобщность некогда казалась достаточным основанием для того, чтобы считать их основанием бытия. Но было бы ошибкой считать пространство и время некими абсолютами бытия как такового, а их переживание - абсолютно фундаментальным переживанием человека вообще. Хотя все сушее для нас - независимо от того, реально оно или символично, - имеет как пространственное, так и временное измерения, мы не должны приписывать пространству и времени то, что хотя и сообщает им содержание и значимость, но не имманентно им как таковым. Все мы осуществляем свою судьбу в пространстве и времени так, что обе эти категории обретают для нас свою сущность в рамках всеобъемлющего настоящего; и все же как пространство, так и время представляют собой лишь внешний покров событий, все значение которого проистекает из нашей осознанной позиции по отношению к этим категориям. Именно благодаря значению, а не специфическому переживанию категории пространства и времени превращаются в психический язык, в психическую форму, которая не может быть предметом обсуждения. когда разговор идет о пространстве и времени как таковых. В настоящей главе мы имеем дело только с действительным переживанием пространства и времени. Совершенно иное дело - когда это переживание, подвергаясь тем или иным изменениям, модифицирует все содержание психической жизни и само модифицируется этим содержанием, тем самым изменяя способ осознания пространства и времени.
Как пространство, так и время существуют для нас в виде ряда фундаментальныx конфигурации (Grundgestalten), общие основы которых не всегда удается непосредственно уловить. В связи с пространством мы должны различать, во-первых, пространство, которое я воспринимаю как качественную структуру, рассматривая ее с точки зрения моей субъективной ориентации - то есть с точки зрения центра моего тела - в категориях левого и правого, верхнего и нижнего. дальнего и ближнего. Это то пространство, с которым я соприкасаюсь, пока живу и двигаюсь, которое дано моему зрению: это то место, в котором я пребываю. Во-вторых, следует различать "объективное" трехмерное пространство, по которому я двигаюсь, которое всегда со мной в качестве пространства моей непосредственной ориентации. Наконец, в-третьих. следует различать пространство в теоретическом смысле, включая неевклидово пространство математики-то есть пространство как чисто теоретическое построение. Совершенно иное дело - какое значение я ощущаю в пространственных конфигурациях, в переживании пространства как такового, в пространственных изменениях. Что касается времени, то мы должны различать переживаемое время, объективное время, измеряемое с помощью часового механизма, хронологическое время, время истории и время как историчность человеческой экзистенции.
С точки зрения психопатологической феноменологии нет смысла принимать все эти философские проблемы в качестве исходного пункта - какими бы значимыми они ни были для самой философии. Важнее осуществить систематическую разработку самих аномальных феноменов, по необходимости обращая внимание на то, могут ли теоретические соображения о пространстве и времени способствовать их лучшему уяснению.

(а) Пространство'
Созерцание пространства (Raumanschauung) может быть оценено количественно, через показатели осуществления способностей; впрочем, даже при наличии нормального переживания пространства такие показатели могут быть весьма несущественны. С другой стороны, пространство как таковое может переживаться совершенно по-иному. Когда это переживание бессознательно, мы можем наблюдать только его внешние проявления, то есть выпадение соответствующих способностей. Когда оно осознанно, больной сам может сопоставить свое нынешнее, измененное переживание пространства с воспоминанием о собственном нормальном переживании или с тем, что все еще остается для него нормальным ощущением пространства.
1. Объекты могут казаться меньше (микропсия) или больше (макро-пеня) своего истинного размера или скошенными, разросшимися только с одной стороны (дисмегалопсия). Мы знаем также о двойном и многократном (вплоть до семикратного) видении. Все это бывает при делирии, эпилепсии и острых шизофренических психозах, но может обнаруживаться также при психастении.
Неврозы, обусловленные переутомлением. Буквы и ноты, даже стены и двери нередко кажутся перетрудившемуся студенту маленькими и отдаленными. Комната превращается в длинный коридор. Бывает, что собственные движения кажутся ему огромными по масштабам и безумно быстрыми. Он полагает, что совершает семимильные шаги.
Цитируемый Бинсвангером Любарш (Lubarsch) сообщает о переживании усталости подростком в возрасте между 11 и 13 годами: "Моя кровать сделалась длиннее и шире, и то же произошло с комнатой, которая вытянулась до бесконечности. Тиканье часов и удары моего сердца звучали как огромные молоты. Пролетающая муха была величиной с воробья".
Больной, у которого подозревают шизофрению, сообщает: "Бывали времена. когда все, что я видел вокруг себя, приобретало гигантские масштабы. Люди казались великанами; все, что было вблизи или вдали меня, казалось увиденным сквозь большой телескоп. Когда я, к примеру, выглядываю наружу, я вижу все словно через полевой бинокль: так много во всем перспективы, глубины и ясности" (Rumke).
2. Переживание бесконечного пространства возникает как искажение пространственного переживания в целом.
Больной шизофренией сообщает: "Я все еще видел комнату. Пространство казалось вытянутым и уходящим в бесконечность, совершенно пустым. Я чувст-
____________________________
1 L. Binswanger. Das Raumproblem in der Psvchopathologie. - Z. Neur.. 145 ( 19331, 598. ^ Veraeuth. Uber Mikropsie und MakroDsie. - Dtsch. J. Nervenheilk., 24 (1903).

вовал себя потерянным, заброшенным в бесконечном пространстве, которое, несмотря на всю мою незначительность, каким-то образом мне угрожало. Оно казалось дополнением к моей собственной пустоте... Старое физическое пространство казалось каким-то фантомом этого другого пространства" (Fr. Fischer).
Серко описал чувство бесконечного пространства, возникающее под воздействием мескалина. Глубинное измерение пространства казалось многократно увеличенным. Стена отодвигалась, и пространство проникайте повсюду.
3. Подобно содержанию восприятий, оценка пространства также приобретает эмоционально-чувственный характер. Л. Бинсвангер называет это эмоциональнo окрашенными пространством (gestimmte Raum). Пространство может быть как бы одушевлено - подобно тому как может существовать угрожающая или благоприятствующая действительность. Даже в приведенных выше примерах трудно отличить изменения восприятия в собственном смысле от сдвигов, затрагивающих эмоциональные компоненты восприятия,-при том, что с концептуальной точки зрения такое различение очень существенно.
Страдающий шизофренией пациент Карла Шнайдера говорил: "Я вижу все словно сквозь телескоп, уменьшенным и на очень большом расстоянии, но уменьшенным не столько в действительности, сколько в духовном смысле... не связанным ни со мной, ни с чем-то иным. Цвета - тусклые, так же как и значения. Все где-то далеко, но это преимущественно духовная отдаленность".
В этом описании сдвиги восприятия по своей сути уже являются безусловно эмоционально-чувственными изменениями. В следующих примерах шизофренического переживания факт переживания реальности кажется выступающим на передний план, хотя восприятие, возможно, изменено и само по себе.
Больной шизофренией сообщает: "Внезапно пейзаж был словно отодвинут от меня какой-то чуждой силой. Мне показалось, что внутренним взором я вижу под бледно-голубым вечерним небом второе, черное небо, внушающее ужас своим величием. Все стало беспредельным, всеохватывающим... Я знал, что осенний пейзаж пропитало другое пространство - тончайшее, невидимое (хотя и черное), пустое и призрачное. Иногда одно из пространств приходило в движение; иногда оба пространства смешивались... Неверно было бы говорить только о пространстве, ибо что-то происходило во мне самом: это были нескончаемые вопросы, обращенные ко мне" (Fr. Fischer).
Другой больной шизофренией сообщает, что, глядя на предметы, он то и дело замечает какие-то пустоты: "Воздух все еще там, между вещами, но самих вещей нет".
Еше один больной говорит, что он видит только пространство между вещами: сами вещи в некоторой степени тоже присутствуют, но их не очень-то видно: бросается в глаза совершенно пустое пространство (Fr. Fischer).

(б) Время
Предварительные замечания. Следует различать следующие понятия: 1. Знание времени. Оно относится к объективному времени и способности оценивать - верно или неверно - интервалы времени. Оно Относится также к истинным, ложным или иллюзорным представлениям о природе времени. Например, один больной говорит, что его голова - часы. что он создает время; другой больной говорит: "Новое время будет создано вследствие вращения черно-белой ручки машины" (Fr. Fischer).

2. Переживание времени. Субъективное переживание времени - это не оценка отдельного, определенного промежутка времени, а полное осознание времени, по отношению к которому способность оценивать временной промежуток является лишь одной из множества характеристик.
3. Отношение ко времени. Каждый человек должен каким-то образом выражать свое отношение к фундаментальному временному фактору. Мы умеем или не умеем ждать и принимать решения; нам приходится выражать свое отношение ко времени в контексте общего осознания прошлой жизни и бытия в целом.
Знание времени входит в сферу психологии осуществления способностей (Leistungspsychologie), отношение ко времени - в сферу понимающей психологии (verstehende Psychologie); здесь мы рассмотрим только переживание времени. Мы только описываем феномены, не пытаясь их объяснить или понять.
К трем упомянутым направлениям исследования следует добавить биологическую проблему, обусловленную временной природой жизни, в том числе психической жизни. Каждая жизнь - будь то жизнь поденки или человека - имеет собственное, присущее только ей время; каждая жизнь протекает в определенном промежутке времени, в соответствии с определенной конфигурацией и периодичностью. Это жизненное время есть объективное, биологическое и качественно дифференцированное время. Время всегда играет роль в физиологических событиях (в качестве примера можно привести выброс гормонов, с которого начинается половое созревание). Время играет роль также во всех формах регуляции - не только в чисто химических формах, интенсивность которых варьирует в зависимости от температуры и других факторов, но и в таких формах, которые выказывают ритмическую организацию благодаря совместному действию стимулов, гармонически упорядоченных в своих временных взаимосвязях. Наконец, время неотделимо от того необычайного "внутреннего чувства времени", благодаря которому удается точно определять любой промежуток (например, во сне, если человек решил проснуться в определенный час, или после гипнотического внушения)'.
Реальное существование этого жизненного времени порождает определенные вопросы. Действительно ли протекающие во времени события, имеющие свои биологические характеристики для каждого отдельного вида, выказывают также и внутривидовые различия в том, что касается их силы, интенсивности, возрастания или уменьшения скорости? Могут ли расстройства затрагивать протекающие во времени события в их целостности, а не только составляющие их факторы? Является ли наше переживание времени переживанием событий как таковых? Подвергается ли оно искажению при нарушении нормального хода этих событий? Какой тип восприятия подразумевается нашим переживанием времени? Являются ли предметом нашего восприятия объективные, повседневные события и веши или жизненно важные события нашей телесной жизни? Воспринимаем ли мы нечто конкретное или нечто такое, что в основе своей идентично нам самим, или и то и другое вместе? Мы можем задавать себе все эти вопросы, но мы все еще не находим на них ответов. Кэррелл (Carrell) лишь слегка касается разгадки, когда пишет: "Время свидетельствует о себе в тканях нашего тела. Возможно, этим объясняется не поддающееся определению, глу-ооко укорененное в нашем существе ощущение потока тихих вод, на поверхности которого наше сознание колышется подобно прожекторам на поверхности широкой темной реки. Мы понимаем, что изменяемся, что состояние нашего
______________________________
CM.: Ehrenwald. Z. Neur., 134, 512. где сообщается о двух случаях синдрома Корсакова. когда чувство времени было серьезно нарушено, но автору удалось путем гипнотического внушения заставить пациентов просыпаться в определенное время, соблюдая при этом достаточно высокую меру точности: осознанное ощущение времени было утрачено но первоначальное, бессознательное ощущение, судя по всему, сохранилось.


,.Я" сейчас уже не то, что прежде, и в то же время мы осознаем собственную идентичность". Мы не в состоянии объяснить наше переживание времени или вывести его из чего-то иного; мы можем лишь описать его. Мы не можем уклониться от вопроса о причинах аномального переживания времени, но у нас все еще нет доказательных ответов.
При обсуждении феноменов, связанных с переживанием времени, для нас существенны следующие моменты. Знание времени (и фактическая ориентация во времени) основывается на переживании времени, но не идентично переживанию времени как таковому. Переживание времени в качестве основы предполагает осознание константности бытия; без этого невозможно осознание преходящего времени. Осознание преходящего времени - это переживание фундаментальной непрерывности (по Бергсону - "дления" [duree], по Минковскому [Minkowski] - "проживаемого времени" [temps vecu]). Переживание времени - это еще и переживание целенаправленности, продвижения вперед, при котором осознание настоящего предстает как реальность между прошлым (памятью) и будущим (планом, заранее намеченной схемой дальнейших действий). Наконец, для нас реально переживание во времени того, что пребывает вне времени, то есть переживание бытия как вечного настоящего, трансцендентного всему становящемуся'.
(1) Осознание течения времени в данный момент. В норме переживание течения времени в каждый момент естественным образом варьирует. Интересные и разнообразные занятия внушают нам представление о том, что время течет очень быстро, тогда как отсутствие событий и ожидание заставляют нас почувствовать, насколько медленно оно тянется, и чаще всего (хотя и не всегда) порождают ощущение скуки. Душевнобольные годами ничего не делают, не испытывая при этом никаких признаков скуки. Усталые, изнуренные люди могут испытывать внутреннюю опустошенность без всякой скуки. Все эти отклонения совершенно понятны, но существуют и такие аномальные переживания хода времени, которые недоступным пониманию образом проистекают из элементарных витальных событий; такое встречается при припадках, психозах и отравлениях.
(аа) Ускорение или замедление хода времени. Клин сообщает о подростке, страдающем приступами, во время которых он каждый раз в страхе бежит к матери со словами:
"Это начинается опять, мама, что это? Опять все задвигалось так быстро. Я говорю быстрее? Или ты говоришь быстрее?" Ему также кажется, что люди на улице начинают идти быстрее.
Во время мескалинового отравления Серко испытал ощущение, будто непосредственное будущее хаотически рвется вперед:
"Поначалу испытываешь особенное чувство, будто ты потерял контроль над временем, будто оно ускользает у тебя между пальцев, будто ты больше не можешь удержаться в настоящем, чтобы прожить его: ты пытаешься зацепиться за него, но оно уплывает от тебя и устремляется вдаль..."
______________________________
В связи с аномальным переживании времени см.: Е. Straus, iMschr. Psychiatr., 68, 240; v. Gebsattel, Nervenartzt. 1, 275. CM. Также: Roggenbau. Die Storungen des Werdens und Zeiterlebens (Stuttgart, 1939); Fr. Fischer, Z. Neur. 12), 544: 132. 241: G. Kloos, Nervenartzt. l 1(1938). 225 (о расстройствах переживания времени при эндогенной депрессии). KLIien, Z. Psychopath., 3(1917), 307.

(бб) Утраченное осознание времени. Пока в человеке сохраняется хотя бы минимум сознания, ощущение времени не может быть утрачено полностью, но оно может быть сведено к минимуму. Например, больные. находящиеся в состоянии крайней усталости и изнурения, могут говорить, что они уже совершенно не чувствуют времени. Утрата активности сопровождается потерей осознания хода времени.
Во время мескалинового отравления хаотическая гонка моментов времени идет с огромной скоростью, и когда отравление достигает своего пика, время исчезает вообще. Серко: "Особенно когда наступает наплыв галлюцинаций, вы испытываете ощущение, будто плывете в безбрежном потоке времени, неизвестно к\'да и неизвестно как... Вы должны делать над собой немалые усилия, дабы вырваться из этого состояния и попытаться активно оценить, что же происходит со временем, ради того, чтобы хотя бы на мгновение избежать хаотического потока времени; но это удается сделать только на мгновение, ибо стоит вам расслабиться, как безграничное время возвращается вновь". Как поясняет Берингер, это жизнь, сосредоточенная "только в данном мгновении, без прошлого и будущего".
(вв) Утрата реальности переживания времени. Осознание времени находится в исконной связи с чувством непосредственного присутствия или отсутствия, с чувством реальности, С исчезновением чувства времени исчезает настоящее, а вместе с ним и действительность. Действительность ощущается нами только как нечто непосредственное и быстро преходящее; вместе с тем мы чувствуем присутствие вневременного Ничто. Некоторые больные, страдающие психастенией или депрессией, описывают свои переживания следующим образом: "Кажется, что одно и то же мгновение установилось навечно; это похоже на вневременную пустоту". Они уже не живут в своем времени - при том, что в каком-то смысле сами про это знают.
Женщине, страдающей депрессией, кажется, что время не хочет идти вперед. Это переживание по своему характеру менее элементарно, нежели описанные выше случаи, но в самом ощущении неразрывно связанных между собой времени и "Я" есть нечто элементарное: "Стрелки часов движутся вяло, часы тикают впустую... Это потерянные часы тех лет, когда я не могла работать". Время течет вспять. Больная видит, что стрелки движутся вперед, но для нее действительное время не идет вместе с ними, а стоит на месте: "Мир - это единое целое и не может двитаться ни вперед, ни назад: это внушает мне серьезную тревогу. Время для меня потеряно, а стрелки часов так легки". После выздоровления. мысленно оглядываясь в прошлое, она говорит: "Мне кажется, что январь и февраль минули как какой-то кусок пустоты, совершенного Ничто: мне не верится, что они вообще были. Когда я все работала и работала и ничего из этого не выходило, у меня возникло чувство, будто все у нас пошло вспять и мне не дано ничего довести до конца" (Kloos).

(гг) Переживание остановившегося времени. Больная шизофренией сообщает:
"Я внезапно ощутила нечто странное: мои руки и ноги словно разбухли. Го-тову пронзила страшная боль, и время остановилось. Тогда же на меня с невероятной силой навалилось ощущение жизненной важности этого момента. Потом время вновь потек-то как обычно, но остановившееся время продолжало стоять как ворота" (Fr. Fischer).
(2) Осознание только что завершившегося промежутка времени. Понятно, что день, прошедший в тяжелом труде и изобиловавший разнообразными событиями, ретроспективно осознается нами как долгий, тогда как пустой, медленно тянувшийся день - как короткий. Чем живее наша память о прошедших событиях, тем короче кажется отделяющий нас от них промежуток времени; с другой стороны, промежуток времени кажется тем более долгим, чем насыщеннее он разнообразными переживаниями. Но есть и иной способ вызывать в воспоминании пережитое время - способ, имеющий совсем иную природу и содержащий в своей основе нечто новое и вместе с тем исконное.
После острого и богатого переживаниями психоза больной паранойей сообщает: "В моей памяти это время - по обычному счету не превышающее трех-четырех месяцев - запечатлелось как огромный промежуток, словно каждая ночь длилась столетия".
Во время отравления мескалином Серко преувеличенно оценивал временные объемы: "время казалось растянувшимся до бесконечности"; "переживания последнего времени казались относящимися к далекому прошлому".
Известны сообщения о потрясающем богатстве переживаний, сконцентрированном в считанных секундах, - например, в момент аварии или во сне. Цитируемый Винтерштайном (Winterstein) французский исследователь сновидений сообщает: "Ему снился террор эпохи Революции, ему снились убийства, трибуналы, обвинительные приговоры, дорога к гильотине, сама гильотина; почувствовав, как его голова отделяется от тела, он проснулся. С изголовья кровати упало навершье и ударило его по затылку... Конец сна стал его истоком".
Аутентичность подобных сообщений несомненна. Но то, что в нашей памяти присутствует в виде связной последовательности событий, вовсе не было пережито нами в течение какой-нибудь секунды именно как связная последовательность событий. Здесь речь должна идти скорее о согласованном акте интенсивного мгновенного представления, при котором в единое целое собирается все то, что наша память затем интерпретирует как растянутый во времени ряд.
Больные психастенией и шизофренией сообщают об экстатических переживаниях, длящихся на самом деле считанные минуты, но оставляющих впечатление "вечных".
В эпилептической ауре секунда переживается как бесконечность или вечность (Достоевский).
(3) Осознание настоящего в соотношении с прошлым и будущим. Описан целый ряд примечательных и весьма многообразных феноменов:
(аа) Deja m: jamais vu ("уже виденное": "никогда не виденное"). Больных внезапно охватывает ощущение, будто все, что они видят в данный момент, они уже видели в точности таким же, как теперь. Данный момент во всех подробностях был пережит когда-то в прошлом. Предметы, люди, положения и движения, слова, даже интонации голоса - все это удивительно знакомо, все было в прошлом таким же. Соответственно, jamais vu состоит в ощущении, будто все предстает взгляду впервые, все на удивление незнакомо, ново и непонятно.
{об) Прерывность времени. Больной шизофренией рассказывает, что он упал с неба между двумя соседними моментами времени, что время кажется ему пустым, что ощущение течения времени утрачено (Мин-ковски [Minkowski]); пациент Боумана (Boumann: цит. по Корсакову) внезапно, во время переезда из одного заведения в другое, почувствовал себя перенесенным на новое место без какой бы то ни было затраты времени, словно между двумя крайними моментами перемещения не было ни малейшего промежутка.
(ее) Месяцы и годы летят с огромной скоростью. "Мир пустился вскачь, и стоит наступить осени, как весна уже тут как тут. В прежние времена не бывало таких скоростей" (больная шизофренией, цит. по Фишеру [Fr. Fischer)).
(гг) "Сжатие" прошлого. Пациенту Боумана казалось, что прошедшие двадцать девять лет длились на самом деле четыре года; соответственно, меньшие промежутки времени внутри этого периода также сократились. (4) Осознание будущего. Будущее исчезает.
Больная, страдающая депрессией, испытывающая мучительное чувство "страшной опустошенности" и "чувство бесчувствия", сообщает: "Я не могу видеть будущее, словно его и нет вовсе. Мне кажется, что все вот-вот остановится и завтра уже ничего не будет". Больные знают, что завтра наступит еще один день, но это сознание изменилось по сравнению с тем, что было прежде. Даже наступление последующих пяти минут уже не кажется чем-то само собой разумеющимся. Больные, о которых идет речь, не принимают решений, не беспокоятся о будущем, не питают надежд на будущее. Кроме того, они утратили чувство прошедших промежутков времени. "Я знаю точное число лет, но не могу по-настоящему оценить их длительность" (Kloos).
Речь идет вовсе не об элементарном переживании времени. Изменения в эмоциональной атмосфере, сопровождающей восприятие и осознание больным предметов окружающего мира, заметны также и в том, как этот больной переживает время. Утрачивается ощущение непосредственного содержания. Предметы присутствуют, как обычно, но больной может лишь узнавать, но не чувствовать их; в итоге будущее исчезает, подобно всему остальному. Представление о времени, верное знание времени сохранилось, но действительного переживания времени больше нет.
(5) Шизофреническое переживание остановившегося времени, времени, "втекающего" в другое время, и обрушившегося времени. Больные шизофренией сообщают, что иногда во время коротких приступов у них случаются примечательные, элементарные, но одновременно в каком-то смысле многозначительные переживания, остро воздействующие на чувства и странные до сверхъестественности. Насколько можно судить по сообщениям, эти переживания представляют собой своего рода трансформации переживания времени.
Больной шизофренией описывает один из своих приступов: "Вчера я посмотрел на часы... Мне показалось, что меня отбросили назад, что на меня словно надвинулось что-то из прошлого... Мне показалось, что в 11.30 снова стало 1 1 часов, но вспять пошло не только время, но и то, что случилось со мной в течение этого времени. Внезапно оказалось, что уже не просто 11 часов, но еще и значительно более давнее время... Дойдя до середины этого промежутка времени. я вернулся из прошлого обратно к себе. Это было ужасно. Я подумают, что, возможно, часы переведены назад: служители сыграли глупую шутку... Затем я испытал страшное предчувствие, что меня могут затащить в прош-we... Игра со временем была такой жуткой... Казалось, что забрезжило какое-то чуждое время. Все смешалось со всем, и я, содрогаясь, сказал себе: "Я должен все это остановить..." Затем наступил второй завтрак, и все стало как обычно" (Fr. Fischer).
Больная шизофренией говорит: "Настоящего больше нет. есть только ссылки на прошлое. Будущее уменьшается в размерах, сморщивается; прочное так назойливо, оно окутывает меня. оно тянет .пеня назад. Я подобна машине, которая стоит на месте и работает. Она работает на полную мощность, но все равно стоит на месте... Я живу значительно быстрее, чем прежде. Все дело в контакте со старыми вещами. Я чувствую, что он меня поддерживает. Я позволяю себя увлечь чтобы хоть кто-то достиг конца и для него наступил мир... Если бы я продолжала сохранять эту скорость, меня бы тут же смело... Время охотится за мной и алчно пожирает само себя. а я нахожусь в середине всего этого" (Fr. Fischer).
Другая больная шизофренией описывает мучительную смесь опустошенности, несуществования, остановившегося времени и возвращения прошлого: "Жизнь теперь - это движущийся конвейер, на котором ничего нет. Он движется, но не меняется... Я не думала, что смерть выглядит именно так... Я теперь живу в вечности... Снаружи все идет своим чередом, листья шевелятся, другие люди ходят по палате, но для меня время остановилось... Иногда, когда они бегают взад и вперед по саду и ветер сдувает листья, я тоже хочу побежать, чтобы время вновь двинулось вперед, но останавливаюсь как вкопанная... Время стоит... Человек трепещет между прошлым и будущим... Это мучительное, тоскливое, бесконечное время... Было бы чудесно начать все сначала и взлететь вместе с настоящгм временем, но у меня не получается... Меня оттащшо назад, но куда? Туда, откуда это приходит, где это было прежде... Это уходит в прошлое... Это так неуловимо. Время ускользает в прошлое... Стены, которые раньше стояли прочно, теперь упали... Знаю ли я, где нахожусь? О да, но самое ускользающее - это то, что время не существует, и как его можно уловить? Время обвалилось" (Fr. Fischer).
Больной шизофренией описывает случившийся с ним приступ: "Вечером, гуляя по оживленной улице, я вдруг испытал тошноту... Затем перед моими глазами вынырнул небольшой лоскуток, не крупнее ладони. Он светился изнутри, было видно переплетение темных нитей... Фактура ткани стала видна яснее... Мне показалось, что меня туда затянуло. Это было действительно взашюдейст-вие движений, заменившее мою собственную личность. Времени cma.~io недоставать, время остановилось - нет, скорее время появилось вновь, так же, как раньше исчезло. Это новое время было бесконечно многообразно и запутанно, и вряд ли его можно сравнивать с тем, что мы обычно называем временем. Внезапно меня осенила мысль, что время лежит не передо мной и не за мной, но со всех сторон. Я могу видеть его. разглядывая игру цветов... Но скоро я забыл об этом расстройстве".
Тот же больной сообщает: "Мысль остановилась, все остановилось, словно времени не ста-ю. Я показался себе вневременным творением, чистым и прозрачным, словно я мог проникать взглядом внутрь себя, до самого дна... В то же время я слышал тихую музыку, доносившуюся откуда-то издали, и видел скульптуры, освещенные мягким светом. Все это находилось в непрекращающемся движении, очень непохожем на мое собственное состояние. Эти отдаленные движения были словно "фольгой", фоном для моего состояния".
Еще одно переживание того же больного: "Я оказался отрезан от собственного прочного, словно оно никогда не было таким полным теней, словно жизнь только начиналась. Затем прошлое повернулось кругом, все перемешались недоступным пониманию образом. Все сморщилось, свалялось, сжалось, подобно обвалившейся деревянной хижине или картине, которая вдруг утратила перспективу и превратилась в плоское, двумерное изображение, на котором все ссыпалось в одну кучу" (Fr. Fischer).

(в) Движение
Восприятие движения предполагает одновременное восприятие пространства и времени. Расстройства восприятия движения - это в основном функциональные расстройства, обусловленные неврологическими повреждениями. В нашем описании аномального переживания времени уже содержалось описание аномального переживания движения: речь идет, в частности, о прерывности, когда движение не воспринимается, а предмет или лицо находится вначале в одном месте, а затем оказывается в другом без прохождения времени. Известны также случаи ускорения или замедления видимого движения и т. д. Неподвижные предметы могут восприниматься как движущиеся.
Под воздействием скополамина: "Я внезапно увидел, как ручка с пером, словно окруженная каким-то облачком тумана, поползла ко мне, совершая изящные волнистые движения, подобно гусенице. Мне показалось, что она приблизилась. Одновременно я осознал, что расстояние между ее ближним ко мне концом и границей сукна, покрывавшего письменный стол, ничуть не уменьшилось" (Mannheim, цит. по: С. Schneider, Z. Neur., 131).

§3. Осознание собственного тела
Психологическое введение. Я осознаю собственное тело как собственное бытие: я также вижу и осязаю его. Тело - это единственная часть мира, которую можно чувствовать изнутри; в то же время его поверхность доступна внешнему восприятию. Тело для меня - объект; сам я также являюсь этим телом. Конечно. существует различие между моим ощущением себя как тела и моим восприятием себя как объекта, но оба ощущения неразрывно взаимосвязаны. Восприятие тела как объекта, который строит себя для меня, и ощущение состояния собственной "телесности" одинаковы и неразделимы, но их возможно различать: чувственные ощущения переходят в осознание физического состояния. Осознание существования нашего тела - в норме представляющее собой незаметный, нейтральный фон для сознания и не оказывающее никакого влияния на его деятельность - в целом подвержено разнообразным необычным изменениям: половое возбуждение, страх или боль настолько глубоко затрагивают телесную природу человека, что способны полностью поглотить личность и либо побудить ее к активным усилиям, либо уничтожить ее.
Наше тело становится для нас объектом, поскольку мы осознаем, что оно следует каждому нашему движению не как ясно очерченный посторонний предмет. но как наше интуитивное представление о собственной трехмерности. Этот феномен был прояснен Хедом (Head) и Шильдером (Schilder)'. Согласно Хеду, пространственные впечатления -кинестезические, тактильные, зрительные - конструируют организованные модели нас самих: для обозначения этих моделен предложен термин схема тела. То, как мы реагируем на физические ощущения. как мы осуществляем движения, поддерживается благодаря связи, существующей между нашими ощущениями и движениями и предшествующими им впечатлениями, неосознанно присутствующими в схеме нашего тела.
Осознание нашего физического состояния (нашей "телесности") и пространственная "схема тела" вместе составляют целое, которое Вернике обозначил термином соматопсихика. Осознание телесности должно анализироваться с точки зрения физиологии, исходя из специфических чувственных восприятий,

________________________________
Paul Schilder. Das Korperschema. Ein Beitrag zur Lehre vom Bew^tsem des eigenen Korpers (Berlin. 1923).

которые составляют его основу. В осознании телесности определенную роль играют все чувства; при этом роль зрения и слуха наименее существенна - за исключением случаев, когда внешнее содержание сопровождается интенсивными стимулами, порождающими физические ощущения. Вкус и обоняние играют более значительную роль. Еще важнее роль физических ощущений, которые распределяются по следующим трем группам: поверхностные ощущения (ощущение температуры, влажности, тактильные ощущения и т. д.), ощущения, относящиеся к движению и положению тела в пространстве (кинестезические, вестибулярные), ощущения, указывающие на состояние внутренних органов. Физиологическая основа всех этих ощущений кроется в нервных скончаниях, хорошо изученных с гистологической точки зрения. Возможно, приведенный перечень отнюдь не исчерпывает всего многообразия наших ощущений.
Осознание телесности подлежит феноменологическому объяснению через связь с нашим переживанием тела как целого. Тесная связь между телом и сознанием "Я" лучше всего проявляется в опыте мышечной деятельности и движения, несколько хуже - в ощущениях, источником которых служат сердце и система кровообращения, еще хуже - в вегетативных изменениях. Специфическое чувство физического существования проистекает из следующих моментов: движение и осанка, форма, легкость и изящество или, наоборот, тяжеловесность и неуклюжесть наших движений, впечатление, которое, как нам кажется, наше физическое присутствие производит на окружающих, наша общая слабость или сила, изменения в состоянии наших чувств. Все перечисленное - это моменты нашей вита.льной личности. Пределы, в которых мы ощущаем свою единственность, равно как и устанавливаем расстояние между собой и своим телом, изменчивы. Расстояние достигает максимума при медицинском самонаблюдении, когда мы видим в собственных страданиях только симптомы и рассматриваем собственное тело как некий чуждый объект, состоящий из одних только анатомических фактов, или как внешнюю оболочку, совершенно отличную от нас самих - то есть ни в коей мере не идентичную нам, хотя и находящуюся с нами в неразрывном единстве.
Наше осознание собственного тела не обязательно ограничивается его действительными пределлии. Мы чувствуем себя на кончике палки, с помощью которой продвигаемся в темноте. Наше собственное пространство, то есть пространство нашего анатомического тела, может быть расширено благодаря ощущению чего-то находящегося с нами в единстве. Так, мой автомобиль -если я хороший водитель - становится частью моей телесной схемы или образа и подобен расширенному телу, в которое я вкладываю всю полноту своих ощущений. Внешнее пространство начинается там, где я со своими ощущениями сталкиваюсь с исходящими из него объектами.
Мое осознание телесности способно отделять себя от объективного, организованного пространства, то есть от пространственных реалий, в двух направлениях: либо негативно, через потерю чувства собственного бытия и уверенности (головокружение), либо позитивно, через обретение чувства собственного бытия и свободы (танец)'.
С феноменологической точки зрения опыт переживания собственного тела тесно связан с опытом чувств, влечений и сознания "Я".
Феноменологическое описание переживаемой телесности нужно отличать от обсуждения того, какое значение имеет тело для человека с точки зрения действенных и доступных пониманию взаимосвязей в тех случаях, когда на сознание "Я" воздействуют ипохондрические, нарциссические или символотворче-ские тенденции.
Е. Straus. Die Formen des Raumiichen. -Nervenarzt, 3 (1930).

(а) Ампутированные конечности
Достойно внимания то обстоятельство, что человек может "ошушать" ампутированные конечности: это результат привычки к схеме тем, которая остается реальностью даже после ампутации. Схема тела - это не просто свободно плавающее, лишенное определенных границ понятие о собственном теле, а способ восприятия личностью самой себя, глубоко запечатлевшийся в ней на всю жизнь и объединяющий в себе весь комплекс физических ощущений в каждый момент времени. Мы ощущаем утраченную конечность как нечто реальное, тем самым заполняя разрыв, возникший в нашей схеме тела (аналогично, нам кажется, что мы можем видеть слепым пятном сетчатки). Ощущения этого рода должны быть локализованы в коре головного мозга. Хед выявил случай исчезновения фантомной конечности вслед за повреждением определенного участка коры.
Ризе' описывает случай здорового человека с ампутированной ногой: утраченная нога ощущалась во всех движениях его тела. Когда он вставал, колено распрямлялось; оно снова сгибалось, когда он садился; он мог с наслаждением вытянуть эту ногу - так же, как и любую другую из своих конечностей. Когда его спрашивали, на самом ли деле он верит во все это, он отвечал, что знает о том, что ноги больше нет, но каким-то образом она все-таки сохраняет для него реальность.

(б) Неврологические расстройства
Ориентация относительно собственного тела подвергается разнообразным расстройствам при локализованных церебральных повреждениях. С точки зрения психологии осуществления способностей, например, это может выражаться в полном или частичном исчезновении способности распознавать раздраженный участок тела или определять положение конечности. Больные больше не могут коснуться рукой носа, рта или глаз; нарушается способность отличать правую сторону тела от левой; больные не могут определить, к какой именно стороне тела применен раздражающий стимул и т.п. Во всех подобных случаях мы не знаем, как именно меняется осознание собственного тела феноменологический.
Термин головокружение (Schwindel) обозначает: (1) "вертиго", то есть головокружение в собственном смысле (Drehschwindel), (2) ощущение падения (Fallempfindung) или (3) общее несистематизированное ощущение ненадежности сознания (BewuBtseinsunsicherheit), не сопровождаемое вращением предметов или ощущением падения. Эти три разнородных феномена объединяет общая неуверенность в том, какое положение занимает тело в пространстве,
Неуверенность, о которой идет речь, в норме появляется в критические моменты перехода из одного состояния в другое - перехода, обусловленного физическим окружением или психологическими причинами. С точки зрения неврологии она вызывается соматическими причинами, связанными, в частности, с вестибулярным аппаратом. Она может возникнуть невротически, в связи со
_____________________________
1 Riese. Neue Beobachtungen am Phantomglied.- Dtsch. Z.Nervenhk., 127 (1932): D. Katz. Zur Psychologie der Amputierten (Leipzig. 1921).
2 CM.: Schilder. Das Korperschema. Hin Beitrag zur Lehre vom Bewlfitsein des eigenen Korpers (Berlin, 1923).

сдвигом в развитии психического конфликта. Головокружение - это опыт наличного бытия, которое в целом утратило основу; как таковое, оно служит символом всего, находящегося на грани, но все еще не приведенного к упорядоченной ясности непосредственного существования. Вот почему философы смогли использовать термин "головокружение" (Schwindel) для обозначения того исконного переживания, из которого проистекает фундаментальное прозрение целостности всего сущего.

(в) Телесные ощущения, восприятие формы тела, галлюцинации телесных чувств и т. д.
Названные феномены классифицируются следующим образом. (1.)Галлюцинации телесных чувств. Различаются термические галлюцинации (пол под ногами раскален, невыносимое ощущение жара) и тактильные галлюцинации (дует холодный ветер, под кожей ползают черви и насекомые, больного кусают и жалят). В пределах последней категории выделяются галлюцинации, относящиеся к восприятию влажности (или сухости). Интересны галлюцинации мышечного чувства (Крамер)': пол поднимается и опускается, кровать поднимается, больные куда-то погружаются, летают, чувствуют себя легкими как перышко, предмет в руках кажется очень легким или очень тяжелым, больным кажется, что они совершают движения, тогда как в действительности они неподвижны, или они думают, что говорят, тогда как в действительности они молчат (галлюцинации речевого аппарата). Иногда "голоса" можно трактовать именно как галлюцинации этого рода; часть их, однако, следует трактовать как галлюцинации вестибулярного аппарата.
(2) Витальные ощущения. Имеются в виду чувства, благодаря которым мы осознаем наше витальное физическое состояние. Сообщения больных об их физических ощущениях неисчерпаемы в своем разнообразии. Им кажется, что они окаменели, высохли, сморщились, устали, что они опустошены или, наоборот, переполнены. Подобные ощущения могут только исказить чувство физического бытия. Больной чувствует себя мыльным пузырем, или ему кажется, что его конечности сделаны из стекла, или он дает своим чувствам какое-либо иное из бесконечного множества описаний. Нам известно огромное количество сообщений об этих загадочных ощущениях, причем большая их часть исходит от больных шизофренией. Ощущения, действительно пережитые на опыте, бывает трудно отличить от иллюзорных интерпретаций, а в последнем случае - выявить лежащие в их основе события чувственной жизни.
(3) Переживание "сделанности" телесных ощущений. Физические ощущения могут сопровождаться ярко выраженным чувством их внешнего происхождения. В подобных случаях больные не просто дают разнообразным аномальным органическим ощущениям ту или иную интерпретацию. но еще и непосредственно воспринимают их как нечто внешнее. Мы наблюдаем, как больные правильно воспринимают боль и другие ощущения, обусловленные физическими недомоганиями (такими, как ангина, ревматоидный артрит); но ощущения "сделанности" они переживают так, как если бы те приходили извне. Больные шизофренией чувствуют себя приведенными в состояние полового возбуждения,
________________________________
Cramer. Die Halluzinationen im Muskelsinn (Freiburg. 1889).

изнасилованными и совершившими половой акт в отсутствие кого бы то ни было рядом с ними. Им может казаться, что их волосы и пальцы на ногах опутаны проводами и т. п.
(4) Ощущение искажений (деформации) собственного тела. Тело расширяется, становится более сильным, тяжеловесным и неуклюжим. и одновременно с этим подушка и кровать увеличиваются в размерах'. Голова и конечности разбухают, части тела перекручиваются, конечности то удлиняются, то укорачиваются.
Серко следующим образом описывает свое состояние во время отравления мескалином (эта картина представляет собой наглядную аналогию некоторым пенхотическим переживаниям): "Я чувствую, что мое тело необычайно пластично и изобилует мелкими подробностями... Стопа отделилась от ноги; я чувствую, что она лежит вне моего тела. ниже усеченной ноги. Но внимание! Это не просто ощущение, что ступни нет... Здесь скорее следует говорить о двух позитивных ощущениях - ступни и усеченной ноги. - сопровождаемых галлюцинаторным ощущением бокового сдвига в их взаимном расположении... Затем я чувствую, что голова поворачивается на сто восемьдесят градусов, живот превращается в мягкую, текучую массу, лицо вырастаег до гигантских размеров. губы разбухают, руки деревенеют и обрастают зазубринами, как нюрнбергские куклы, или удлиняются и становятся похожими на руки обезьяны, в то время как нижняя челюсть тяжело свисает вниз... Среди моих многочисленных галлюцинаций есть и такая: голова отделяется от тела и свободно парит в воздухе в полуметре позади меня. Я чувствую, как она парит и в то же время принадлежит мне. Чтобы проконтролировать себя, я произношу несколько слов, и даже голос кажется доносящимся с определенного расстояния позади меня... Еще более причудливы превращения: например, мои ступни превращаются в бородки ключей. закручиваются спиралью, а нижняя челюсть закручивается, как знак параграфа: моя грудь тает..."
Единство осознания собственного тела и пространства, в котором тело ощущает предметы, при аномальных состояниях сознания может приобретать гротескные формы. Больной ощущает себя "водяным знаком на бумаге, на которой что-то пишут". Еще одно из самоописаний Серко:
"Иногда тактильные галлюцинации странным, почти неописуемым образом сливаются со зрительными... В рассеянном свете поля зрения формируются какие-то более светлые полосы, которые активно движутся, закручиваются в спирали. быстро вращаются в разные стороны. Одновременно превращения происходят в тактильном поле, где моя нога также закручивается спиралью. Световые и тактильные спирали сливаются друг с другом в моем сознании, так что спираль из зрительной галлюцинации одновременно воспринимается тактильно. Кажется, что зрительное и телесное составляют единство".
Испытуемый при отравлении гашишем: "Мое тело как скорлупа, как гроб. в котором повисла душа. - нечто нежное, прозрачное, вытканное из стеклянных волокон, свободно парящее внутри раковины. Руки и ноги могут видеть, все чувства суть одно; раковина тяжела и неподвижна, но сердцевина мыслит, чувствует и переживает". Все это не просто образы, рождаемые воображением, но реальность. Испытуемый опасается, как бы его не позредили (Frankel und Joel). Больной шизофренией сообщает: "Я увидел свое новое "Я" как новорожденное дитя: от него исходило могущество, но оно не могло целиком пропитать мое тело. которое было слишком велико, и я хотел, чтобы они отняли у меня руку или ногу. чтобы тело можно было заполнить до краев. Потом дела пошли лучше.
________________________________
l R. Klein. Uber Halluzinationen der KOrpervergrosserung. - Mschr. Psychiatr.. 67 (1928). 78 (описание случаев травмы головы и энцефалита).

и наконец я почувствовал, как мое "Я" выпирает из тела наружу, во внешнее пространство" (Schwab).
Перечисленные феномены разнообразны, но их дальнейшая систематизация представляет большие трудности. В большинстве случаев такие аномальные переживания схемы тела не имеют аналогов среди форм нормального переживания тела. Витальные ощущения, переживания символического смысла, неврологические расстройства проникают одно в другое: сознание собственного "Я" позволяет представить одно через другое.

(г) "Двойник" (аутоскопия)
Термином "аутоскопия" обозначается феномен, при котором человек воспринимает собственное тело как двойника во внешнем пространстве; речь идет как о восприятии в собственном смысле, так и о фантастическом представлении, как об иллюзии, так и о живом, непосредственном осознании. Известны случаи, когда больные действительно разговаривают со своими двойниками. Данный феномен не однороден'.
1. После того как Гете (в "Drang und Verwirrung"), увидев Фредерику в последний раз, отправился в Друзенхайм, с ним произошло следующее: "Своим духовным -- не физическим - взором я ясно различил себя, скачущего по той же дороге навстречу себе же. Я был одет так, как никогда прежде не одевался, - в серое с золотым. Я тут же "стряхнул" это видение, и фигура исчезла... Благодаря чудесному призраку я обрел успокоение в момент прощания". В этом эпизоде примечательны следующие моменты: смятение (Verwirrung), ситуация, подобная сновидению, духовный взор и удовлетворенность, обусловленная смыслом явления (он скакал в противоположном направлении, в Зезенхайм, то есть он вернется).
2. Больная шизофренией жалуется, что она "видит себя сзади, обнаженной; она чувствует, что не одета, видит себя голой и к тому же мерзнет; она видит это духовным взором" (Menninger-Lerchenthal).
3. Больной шизофренией (Штауденмайер [Staudenmaier]) говорит: "Ночью, когда я гулял вверх и вниз по саду, я живейшим образом вообразил себе, что рядом со мной находятся трое. Постепенно оформилась соответствующая зрительная галлюцинация. Передо мной появились трое одинаково одетых Штау-денмайеров и зашагали нога в ногу со мной. Они останавливались, как только останавливался я, и вытягивали руки, когда я делал то же".
4. Больной с гемиплегией и недостаточным самовосприятием чувствует, что парализованная часть его тела не принадлежит ему. Глядя на парализованную левую руку, он поясняет, что это, вероятно, рука больного с соседней койки; во время ночного бреда он толкует о том, что на кровати рядом с ним, слева, "лежит кто-то другой", и хочет "сбросить его" (Plotzl).
Ясно, что мы имеем дело с различными явлениями, хотя между ними есть поверхностное сходство. Эти явления могут возникать при органических повреждениях мозга, делирии, шизофрении, в сновидных состояниях, причем всегда - с незначительным изменением сознания (сон наяву, отравление, сновидение, бред). Общее состоит в том, что схема тела обретает собственную реальность во внешнем пространстве.

§4. Сознание реальности и бредовые идеи (Wahnideen)
Бредовые идеи издавна считались основным признаком безумия. Быть сумасшедшим означайте быть подверженным бредовым идеям; и действительно, проблема бреда - одна из фундаментальных проблем психопатологии. Видеть в бредовой идее ложное представление, которого больной упорно придерживается и которое невозможно исправить, - значит понимать проблему упрощенно, поверхностно, неверно. Определение само по себе ничего не решает. Бредовая идея - это первичный феномен, который важно увидеть в его истинной сущности. Мыслить о чем-либо как о реальном, переживать его как реальность -таков психический опыт, в рамках которого осуществляется бредовая идея.
Сознание реальности: логические и психологические замечания. То, что на данный момент является самоочевидным, кажется одновременно самым загадочным. Именно так обстоит дело со временем, с "Я", а также с реальностью. Пытаясь ответить на вопрос о том, что, по нашему мнению, есть реальность, мы приходим примерно к следующему: реальность - это сущее в себе (das An-sich-Seiende), в отличие от того, каким оно является нам; реальность - это то. что объективно, то есть имеет всеобщую значимость, в противоположность субъективным заблуждениям: реальность - это фундa.'^^eнmcl.'^ьнaя сущность, в отличие от внешних покровов. Мы можем также назвать реальностью то, что пребывает во времени и пространстве, в отличие от объективного в идеальном бытии. мыслимого как нечто значимое (например, от математических объектов).
Таковы ответы нашего разума, посредством которых мы определяем для себя понятие реальности. Но мы нуждаемся в чем-то большем, нежели это чисто логическое представление о реальности, а именно - в представлении о пережинаемой реальности. Логически представляемая реальность убеждает только в том случае, если мы испытываем живое присутствие чего-то, ведущего свое происхождение от самой реальности. Как говорил Кант, на понятийном уровне сто воображаемых талеров невозможно отличить от ста реальных талеров; разница становится заметна только на практике.
Едва ли можно говорить о возможности дедуцировать то, что представляет собой наше переживание реальности как таковое; точно так же невозможно сравнивать его феноменологически с другими родственными явлениями. Мы должны рассматривать его как первичный феномен, доступный выражению только непрямым путем. Мы обращаем на него наше внимание в силу того, что оно подвержено патологическим расстройствам и лишь поэтому его существование может быть замечено. Если мы хотим описать его феноменологически. мы должны иметь в виду следующее:
1. Реально то, что дано нам в конкретном чувственном восприятии. В отличие от наших представлений, содержание нашего восприятия не определяется отдельными органами чувств (например, органом зрения или слуха), а укоренено в формах того, что мы чувствуем - то есть в чем-то абсолютно первичном ч составляющем сенсорную действительность (в норме связанную с внешними стимулами). Мы можем говорить об этом первичном феномене, описывать, называть и переименовывать его, но мы не можем свести его ни к чему другому'.
1. Реальносгь заключается в осознании бытия как такового. Сознание реальности может отсутствовать даже при конкретном восприятии. Например, оно
_______________________________
Cierhard Kloos. Das RealitatsbewuBtsein in der Wahmehmung und Trugwahmehmung Leipzig. 1938). Это прекрасный обзор всех осуществленных до сих пор попыток и собственная попытка определить переживание реальности - на мой взгляд, безуспешная. но тем самым помогающая нам лучше почувствовать "первичность" феномена.

утрачивается при отчуждении (Entfremdung) воспринимаемого мира и собственного наличного бытия (Dasein). Поэтому сознание реальности должно быть первичным переживанием наличного бытия: как таковое, оно было названо Жане "функцией реального" (fonction du reel). Декартовское "cogito ergo sum" ("мыслю. следовательно, существую") справедливо даже для человека в состоянии отчуждения. парадоксально утверждающего: "Я не существую, но как Ничто я буду существовать вечно". Поэтому фраза Декарта не может убедить нас одной только логикой, вдобавок к логике она предполагает первичное сознание бытия и. в частности, сознание собственного наличного бытия: "Я существую, и в силу этого вещи во внешнем по отношению ко мне мире также переживаются мною как существующие".
3. Реально то, что оказывает нам сопротивление. Сопротивление - это то, что может помешать нашим физическим движениям или воспрепятствовать непосредственному осуществлению наших целей и желаний. Достижение цели путем преодоления сопротивления или неспособность преодолеть сопротивление означают опыт переживания реальности: соответственно, любое переживание реальности укоренено в жизненной практике. Но сама реальность на практике есть для нас всегда истолкование значения вещей, событий и ситуаций. Понять реальность - это понять значение. Сопротивление, с которым мы сталкиваемся в окружающем мире, предоставляет нам широкое поле реального, простирающееся от конкретности осязаемых предметов до восприятия значений в вещах, поведении и реакциях людей. Отсюда происходит наше сознание реальности. с которой мы должны иметь дело и считаться на практике, к которой мы должны приспосабливать каждое мгновение нашей жизни, которая наполняет нас ожиданиями и в которую мы верим как в нечто существующее. Сознание этой реальности наполняет собой каждого из нас; это более или менее ясное знание о той реальности, с которой мы вступаем в наиболее тесное соприкосновение. Индивидуальная реальность каждого входит составной частью в более общую реальность; последняя структурируется и дополняется новым содержанием благодаря той культурной традиции, в которой мы выросли и получили образование. То, что во всем этом является для нас реальным, имеет много различных степеней определенности; обычно мы не вполне ясно сознаем, с какой именно из этих степеней мы имеем дело в каждом случае. Чтобы оценить степень определенности, мы должны только проверить, на какой риск мы готовы пойти, опираясь на наши обычные суждения о реальном или нереальном.
Необходимо различать непосредственную уверенность в реальном от суждения ореа.льном. Обман восприятия может быть распознан и оценен как обман, но он все равно продолжает быть тем, что он есть, - как в случаях обычных последовательных образов (Nachbilder), а иногда и в галлюцинациях душевнобольных. Даже если обман распознан, больной может непредумышленно действовать так, словно содержание восприятия реально - например, человек с ампутированной ногой ступает на нее и падает, или человек пытается поставить стакан с водой на привидевшийся стол (случай с ботаником Негели). Суждение о реальности - это итог осмысленного усвоения непосредственного опыта. Данные непосредственного опыта испытываются друг относительно друга; только то. что выдерживает испытание и подтверждается, принимается как реальное: следовательно, реально только то. что может быть идентифицировано другими и приемлемо для других, то есть не является чем-то частным и субъективным. Суждение о реальности может само трансформироваться в новое непосредственное переживание. Мы постоянно живем со знанием реальности, приобретенным именно таким образом, но не всегда полноценно эксплицируемым в форме суждения. Признаки этой реальности, имплицитно или эксплицитно выявляемые в наших суждениях, следующие: реальность не есть единичный опыт per se, она проявляет себя только в контексте опыта, а в конечном счете - в опыте как целом; реальность относительна, то есть в то самое время, когда она обнаруживает себя и распознается как "такая", она может быть и другой: реальность раскрывается, она основывается на интуитивных представлениях и на степени их определенности и не зависит от конкретного, непосредственного переживания реальности как таковой: последнее необходимо скорее для поддержания целостности, но должно постоянно подвергаться проверке. Отсюда можно заключить, что реальность наших суждений о реальности - это текучая реальность нашего разума.
Теперь, прежде чем приступить к характеристике области бредовых идей. мы должны провести некоторые различения. Мы должны различать ослабленное осознание бытия как такового и собственного наличного бытия (об этом уже говорилось как об отчуждении воспринимаемого мира; мы еще встретимся с этим феноменом в ряду расстройств, затрагивающих сознание "Я"), галлюцинации (о которых говорилось как об обманах восприятия) и собственно бредовые идеи, представляющие собой трансформацию сознания реальности в целом (включая вторичное осознание реальности, которое проявляется в форме суждений о реальности) и основывающиеся на опыте суждения, а также на мире практических действий, сопротивления и значений; в последнем, однако. галлюцинаторные восприятия играют лишь случайную и относительно второстепенную роль по сравнению с трансформацией фундаментального опыта - трансформацией, понимание которой дается нам с огромным трудом'.

(а) Понятие бредовой идеи
Бредовая идея проявляет себя в суждениях', она может возникнуть только в процессе мышления и суждения. Термин "бредовая идея" обозначает патологически фальсифицированное суждение. Даже будучи рудиментарным, содержание таких суждений может приобретать не менее действенную форму, чем простое осознание. О нем обычно говорят как о "чувстве", которое тоже есть некое смутное знание.
Термин "бредовая идея" недифференцированно применяется к любым ложным суждениям, в той или иной мере выказывающим следующие внешние признаки: (1) этим суждениям следуют с исключительной убежденностью, с несравненной субъективной уверенностью', (2) эти суждения непроницаемы для опыта и убедительных контраргументов; (3) их содержание невозможно. Для того чтобы за этими чисто внешними признаками увидеть психологическую природу бредовой идеи. мы должны различать исходный опыт и основанное на нем суждение - иными словами, содержание бредовой идеи как живую данность и фиксированное суждение, которое по мере надобности просто воспроизводится, оспаривается или маскируется. Исходя из происхождения бредовых идей. мы можем выделить две большие группы. Идеи первой группы понятным образом проистекают из предшествовавших аффектов. из потрясений, унижений, из переживаний, пробуждающих чувство вины, и других сходных переживаний, из обманов восприятий и ощуще-
_______________________________
1 Gerhard Schmidt. Der Wahn im deutschsprachigen Schrifttum der letzten 25 Jahre (1914-1929). -Zbl.Neur..97.115.

ний. из опыта отчуждения воспринимаемого мира в состоянии измененного сознания и т. п. Что касается идей второй группы, то мы не можем подвергнуть их психологической редукции: в феноменологическом плане они обладают некоей окончательностью. Феномены, относящиеся к первой группе, мы называем бредоподобными идеями {walinhafte Ideen), тогда как феномены, относящиеся ко второй группе, - собственно бредовыми идеями. Имея в виду эту последнюю категорию, мы должны приблизиться к фактической стороне бредового переживания как такового - в той мере. в какой вообще возможно составить сколько-нибудь ясное представление об этой. столь чуждой нам разновидности событий психической жизни.
При любой истинной галлюцинации испытывается потребность оценить привидевшийся объект как реальный. Эта потребность сохраняется даже тогда, когда ложное суждение о реальности оказывается скорректированным в свете общего контекста восприятия и приобретенного впоследствии знания. Но если больной, не воспользовавшись возможностью осуществить подобную корректировку, продолжает -- несмотря на известные ему контраргументы и доводы рассудка, уверенно преодолев первоначальные сомнения - придерживаться своего ложного суждения о реальности, мы можем говорить о бредовой идее в собственном смысле: такая вера уже необъяснима в терминах одной только галлюцинации. В случаях бредоподобных идей. ведущих свое происхождение от галлюцинаций, мы обнаруживаем только тенденцию к ложному суждению о реальности (или всего лишь преходящую уверенность), тогда как при бредовых идеях в собственном смысле все сомнения снимаются. Здесь действуют не просто галлюцинации, а какие-то иные психические факторы, которые мы теперь попытаемся выявить.
Содержание бредовых идей, которое больной раскрывает нам в процессе собеседования, есть всегда нечто вторичное. Мы встречаемся не более чем с привычной формулировкой некоего суждения, которое просто отличается от других суждений, - возможно, потому, что имеет другое содержание. Поэтому во время исследования мы всегда сталкиваемся с необходимостью ответить на вопрос: каково первичное переживание. из которого проистекает болезнь, и что в формулировке суждения вторично и может быть понято в свете этого переживания? Всего на этот счет есть три точки зрения. Первая вообще отрицает существование какого бы то ни было первичного бредового переживания; все бредовые идеи понятны сами по себе и вторичны. Согласно второй точке зрения, недостаток критической способности, обусловленный слабостью разума, позволяет бредовой идее возникнуть из любого переживания. Наконец, третья точка зрения предполагает существование феноменологически единичного бредового переживания, рассматриваемого как собственно патологический элемент.
Первая из отмеченных точек зрения представлена Вестфалем'. Согласно этому исследователю, вначале осознается изменение, наступившее в собственной личности. - например, человек впервые надевает униформу и чувствует себя более заметной персоной. Параноики думают, что происшедшие в них изменения, различимые только для них самих, отмечаются также и их окружением. Из бредового представления о собственной заметности проистекает другая бредовая идея - будто за
тобой следят: из последнего, в свою очередь, проистекает представление, будто тебя преследуют. Конечно, такие понятные связи играют существенную роль, в особенности при параноидном развитии личности и при психозах, определяя их содержание. С этой точки зрения мы можем понять ту или иную "сверхценную идею" (uberwertige Idee) и вторичные бредовые идеи в целом, но сущность бреда как такового останется необъясненной. То же можно сказать о попытках дедуцировать бред из предшествующих аффектов - например, из аффекта недоверия: в этом случае внимание исследователя сосредоточивается не на четко отграниченном специфическом феномене (бредовом переживании), а на психологически понятных связях, дающих начало определенным упорно сохраняющимся ложным понятиям. Когда эти ложные понятия превращаются в бредовые идеи, возникает нечто новое, что также может быть феноменологически истолковано как переживание.
Вторая точка зрения основывается на том, что причина бредовой идеи - или, говоря осторожнее, предрасположенность к бреду - лежит в слабости разума. Чтобы доказать наличие такой слабости, мы всегда стремимся искать в мышлении параноика логические ошибки и промахи. Впрочем, Зандберг' справедливо отмечает, что коэффициент умственного развития у параноиков ничуть не ниже, чем у здоровых людей, и что душевнобольные в любом случае имеют такое же право на алогичность, как и здоровые люди. Было бы неверно считать логически ошибочное суждение в одном случае болезненным симптомом, а в другом - чем-то таким, что не выходит за пределы нормы. На практике мы встречаем любые степени душевного расстройства без каких бы то ни было бредовых идей; с другой стороны, у людей с высокоразвитым интеллектом бывают сколь угодно фантастические и невероятные бредовые идеи. Критическая способность не ликвидируется, а ставится на службу бреду. Больной мыслит, разбирает доводы и контрдоводы, как если бы он был здоров. Высокоразвитая критика у параноиков встречается так же редко, как и у здоровых людей, но в тех случаях, когда она есть, она определенным образом окрашивает формальное выражение содержания бредовых идей. Чтобы верно понять бредовую идею, исключительно важно освободиться от предрассудка, будто она должна корениться в слабости разума. Любая зависимость от последней носит чисто формальный характер. Если после некоторого бредового переживания личность, находящаяся в полном сознании и - как это иногда случается - не выказывающая других болезненных симптомов, продолжает придерживаться бредового представления, которое все остальные признают именно таковым, и утверждает: "Это именно так, у меня нет никаких сомнений, я знаю это", - значит, мы должны говорить об изменении, затронувшем психические функции, а вовсе не о недостатке разума. В случае бредовой идеи речь идет об ошибочном представлении на уровне "материала", тогда как формальное мышление остается незатронутым. Где нарушено формальное мышление, там вслед за этим могут возникнуть ложные понятия, запутанные ассоциации и (в острых со-
_________________________________
Westphal, Allg. Z. Psychiatr., 34. 252 ff.
Sandberg. Allg. Z. Psychiatr., 52.

стояниях) совершенно бессвязные суждения, которые, однако, не являются собственно бредовыми идеями.
Наконец, третья точка зрения, согласно которой существует некое феноменологически особенное бредовое переживание, может служить основой для поиска того, чем может быть это фундаментальное первичное переживание.
Методологически бред может быть рассмотрен с разных точек зрения. С точки зрения феноменологии это переживание, с точки зрения психологии осуществления способностей это расстройство мышления: с точки зрения психологии творчества это продукт духовной деятельности; с точки зрения понятных взаимосвязей это мотивированное, динамическое, подвижное содержание; что касается нозологического и биографического аспектов исследования, то мы не знаем, следует ли понимать бред как разрыв в нормальной жизненной кривой (Lebenskurve) или как составную часть континуума развития личности.

б) Первичные бредовые переживания (primare Wahnerlebnisse)
Пытаясь лучше понять первичные бредовые переживания, мы рано или поздно осознаем, что не способны адекватно оценить этот совершенно чуждый нам психический опыт. Бредовые переживания остаются во многом неуловимыми и недоступными нашему пониманию. Тем не менее в данном направлении уже было предпринято несколько попыток' . У больных обнаруживаются некоторые первичные ощущения, чувства. настроения, состояния сознания. Одна из пациенток Зандберга (Sandberg) сказала своему мужу: "Что-то происходит: скажи мне, что же происходит?", а когда тот спросил, что именно, по ее мнению, происходит. она ответила: "Откуда мне знать, но я уверена, что что-то происходит". Больным страшно, их охватывает подозрительность. Все приобретает новый смысл. Окружающее каким-то образом - хотя и незначительно - меняется; восприятие само по себе остается прежним, но возникает какое-то изменение, из-за которого все окутывается слабым, но всепронииающим, неопределенным, внушающим ужас свечением. Жилье, которое прежде ощущалось как нейтральное или дружественное пространство, теперь пропитывается какой-то неуловимой атмосферой ("настроением", Stimmung). В воздухе чувствуется присутствие чего-то такого, в чем больной не может дать себе отчета; он испытывает какое-то подозрительное, неприятное, жуткое напряжение. Использование слова "настроение" (Stimmung) могло бы навести на мысль о психастенических настроениях и чувствах и, таким образом, стать источником путаницы: но в связи с этим бредовым настроением (Wahnstimmung) мы всегда обнаруживаем нечто, пусть совершенно неопределенное, но "объективное": зародыш объективной значимости и смысла. Это общее бредовое настроение, при всей неопределенности своего содержания, должно быть невыносимо. Больные, очевидно, испытывают под его гнетом страшные мучения; дойти до какой-либо определенной идеи - это для них то же. что освободиться от невыносимого груза. Больные чувствуют себя так, словно они "утратили власть над вещами; они ощушают страшную неуверенность, которая заставляет их инстинктивно искать
________________________________
l Hagen. Fixe Ideen. in: Studien aufdem Gebiete derartziichen Seelenkunde (Erlangen. 1870); Sandberg. Allg. Z. Psychiatr., 52.

опору. Обретение опоры приносит с собой уверенность в своих силах и комфорт; это возможно только как результат формирования идеи (при прочих равных условиях то же относится и к здоровым людям). При депрессии, страхе или чувстве беспомощности внезапное ясное - пусть даже ложное - сознание реальности немедленно оказывает успокаивающее воздействие. Суждения становятся более трезвыми; чувства, возбужденные возникшей ситуацией, теряют силу. С другой стороны, нет страха хуже. чем перед неизвестной опасностью" (Hagen). Подобные переживания порождают в человеке уверенность в том, что его преследуют, что он совершил преступление, что его в чем-то обвиняют, или, наоборот, в наступлении золотого века, в преображении, в собственной святости и т. д.
Сомнительно, чтобы этот анализ был применим ко всем случаям. Иногда содержание бреда кажется совершенно ясным. Но в каждом отдельном случае остается место для сомнений в том, нашел ли больной содержание, адекватное его действительному переживанию. Поэтому нужно исследовать исходное переживание, обращая внимание не столько на содержание, сколько на чувства и ощущения - при том, что такое исследование, безусловно, будет иметь весьма ограниченный характер. Содержание может быть случайным и никак не подразумеваемым; сходное содержание может совершенно по-иному переживаться человеком, которого мы полноценно понимаем.
Представим себе, каков психологический смысл этого бредового переживания реальности в мире новых значений. Любое мышление - это мышление о значениях. Если значение воспринимается непосредственно чувствами, если оно непосредственно присутствует в воображении и памяти - значит, ему свойствен характер реальности. Восприятия никогда не являются только механическими ответами на стимулы, воздействующие на чувства; они всегда являются также восприятиями значений. Дом служит людям для жилья; люди на улицах идут по своим делам. Глядя на нож, я вижу режущее орудие. Глядя на незнакомое орудие Другой культуры, я могу не угадать его точного значения, но я могу распознать в нем объект, которому была придана осмысленная форма. Интерпретации, которые мы даем тому, что воспринимаем, могут оставаться неосознанными, но они всегда присутствуют. Первичные бредовые переживания аналогичны этому видению значений', но осознание значений радикальным образом меняется. Первичное бредовое переживание - это непосредственное знание о значениях, непреодолимо навязывающее себя. Дифференцируя чувственный материал, связанный с такого рода переживанием значений, мы можем говорить о бредовом восприятии, бредовых представлениях, бредовых воспоминаниях, оре-Довых состояниях сознания и т. д. Практически не существует типов переживания, которые нельзя было бы связать со словом "бред" - для того нужно только, чтобы в рамках двухступенчатой структуры объективного знания осознание значения стало первичным бредовым переживанием (Курт Шнайдер. Г. Шмидт)'.
________________________________
' Кип Schneider. Eine Schwierigkeit im Wahnproblem - Nervenarzt. l l (1938), 462. Этот нсс.тедователь признает в качестве двухступенчатых феноменов только бредовые восприятия (Wahnwahmehmungen) и специально отграничивает их от других источников бреда - "бредовых мыслей" (Wahneinrallen).


Рассмотрим подробнее бредовые восприятия, бредовые представления и бредовые состояния сознания.
(аа) Бредовые восприятия. Спектр бредовых восприятий простирается от переживания некоего смутного значения до отчетливых бредовых наблюдений и бредовых идей отношения.
Значение вещей внезапно меняется. Больная видит на улице людей в форме; это испанские солдаты. Люди в другой форме - это турецкие солдаты. Собрались солдаты всех армий. Это мировая война (запись датирована временем до 1914 года). Затем, на расстоянии нескольких шагов, больная видит человека в коричневой куртке. Это умерший архиепископ: он воскрес. Двое в плащах - это Шиллер и Гете. Некоторые дома в лесах: весь город должен быть разрушен. Другая больная видит на улице человека и сразу узнает в нем своего давнего возлюбленного - правда, выглядящего совсем по-другому: он надел парик и вообще изменил внешность. Все это несколько странно. Один больной говорит об аналогичном переживании: "Все до такой степени четко и ясно, что во мне, несмотря ни на что, не возникнет никаких сомнений".
Речь идет не об интерпретации, а о прямом переживании смысла, при котором восприятие само по себе остается нормальным и неизменным. В других случаях - в особенности на начальных стадиях процесса - восприятие не сопровождается определенным, ясным значением. Предметы, люди и события внушают ужас, страх или кажутся странными. значительными, загадочными, потусторонними. Предметы и события нечто означают, но это "нечто" неопределенно. Этот бред значения {Bedeutungswahn) иллюстрируется следующими примерами:
Больной заметил в кафе официанта, который быстро, вприпрыжку пробежал мимо; это внушило больному ужас. Он заметил, что один из его знакомых ведет себя как-то странно, и ему ста-то не по себе; все на улице переменилось, возникло чувство, что вот-вот что-то произойдет. Прохожий пристально на него взглянул; возможно, это сыщик. Появилась собака, которую словно загипнотизировали: какая-то механическая собака, изготовленная из резины. Повсюду так много людей; против больного явно что-то замышляется. Все щелкают зонтиками, словно под ними спрятан какой-то аппарат.
В других случаях больные отмечают преображенные лица, необычайную красоту пейзажей, сияющие золотые волосы, потрясающее великолепие солнечного света. Что-то происходит: мир меняется, начинается новая эра. Лампы заколдованы и не зажигаются; за этим кроется что-то неестественное. Ребенок выглядит как обезьяна: люди перемешались, они все самозванцы, они выглядят неестественно. Вывески на домах перекосились, улицы кажутся подозрительными: все происходит так быстро. Собака так странно скребется в дверь. Такие больные постоянно говорят о том. что их что-то "поразило", хотя не могут объяснить, почему они обращают особое внимание нате или иные веши и что именно они подозревают. В первую очередь они хотят объяснить это самим себе.
Больным удается определить значения, когда имеет место бред отношения (Beziehungswahn): воспринимаемые предметы и события переживаются как нечто, очевидным образом связанное с самим больным.
Жесты, двусмысленные слова кажутся "молчаливыми намеками". Больному сообщаются самые разные веши. Вполне безобидные замечания, вроде: "Какие прелестные гвоздики" или "Как хорошо сидит эта блузка" - содержат совершенно иные значения, понятные для других. Люди смотрят на больного так, словно собираются сказать ему нечто особенное. "Казалось, все делалось назло мне: все, что произошло в Мангейме, имело целью насмеяться надо мной, обмануть меня". Нет сомнения, что люди на улице говорят о больном. К нему относятся странные слова, доносящиеся до его слуха, когда он проходит мимо. В газетах, книгах, повсюду есть что-то, предназначенное специально для больного. относящееся к его личной жизни и содержащее предостережения или оскорбления. Больные противятся любой попытке объяснить это как простое совпадение. Эти "дьявольские случаи" явно не случайны. Столкновения на улице явно преднамеренны. То, что кусок мыла оказался на столе, где его раньше не было. является несомненным оскорблением.
Приведем отрывок из сообщения больного, который в течение рабочего дня обнаружил самые разнообразные воображаемые связи между восприятиями, которые во всех отношениях соответствовали действительности:
"Стоило мне выйти из дома, как кто-то подкрался ко мне, внимательно осмотрел меня и попытался поставить на моем пути велосипедиста. В нескольких шагах от меня стояла школьница; она мне ободряюще улыбнулась". Придя в свою контору, он заметил, что ковчеги его дурачат и издеваются над ним... "В 12 часов, то есть когда девочки возвращаются из школы домой, начались новые оскорбления. Я всячески пытался сдерживать себя и только смотреть на них: я просто хотел видеть стайку девочек, не делая никаких жестов.,. Но мальчишки хотели представить дело так, словно я делал что-то безнравственное, они хотели исказить факты и направить их против меня, но не было ничего более далекого от моих намерений, чем безобразное разглядывание и желание напугать... Посреди улицы они дразнили меня и смеялись прямо мне в лицо; самым мерзким образом они разбрасывали на моем пути карикатуры. Предполагалось, что в них я должен был находить сходство с другими людьми... Мальчишки говорили обо мне позднее в полицейском участке... Они братались с рабочими... Это отвратительное ощущение, что тебя разглядывают и на тебя показывают пальцем, продолжалось и во время обеда. Входя в свою квартиру, я все время испытывал раздражение, потому что кто-то бросают на меня бессмысленный взгляд, но я не знал имен вовлеченных в это дело полицейских и частных лиц". На суде больной заявил протест против "языка глаз", к которому прибегал судья. На улице "полицейские пытались подкрасться ко мне, но я отогнал их своими взглядами. Они превратились в нечто вроде враждебного ополчения... Единственное, что я мог сделать - это занять оборонительную позицию и никогда ни на кого не нападать".
Прекрасный пример бреда отношения - случай семнадцатилетней больной, сообщенный Г. Шмидтом'. Она страдала шизофреническим психозом, от которого излечилась по прошествии нескольких месяцев:
"Моя болезнь поначалу проявилась в потере аппетита и отвращении к "сыворотке". Менструации прекратились, после чего наступило какое-то оцепенение. Я перестала свободно говорить. Я утратила интерес ко всему на свете. Меня охватила печаль, я потеряла рассудок и пугалась, если кто-то заговаривал со мной. Мой отец. владелец ресторана, сказал мне, что экзамен по кулинарному мастерству (который должен был состояться на следующий день) - это пустяк: он засмеялся таким странным смехом, что мне показалось, что он смеется надо ^ной. Посетители также смотрели на меня как-то странно, словно догадывались
0 задуманном мною самоубийстве. Я сидела за кассой, посетители смотрели на меня. и я подумала, что. наверное, я что-то взяла. Последние пять недель у меня оь1ло ощущение, что я сделала что-то не то; моя мать иногда смотрела на меня страшным, пронизывающим взглядом. Примерно в половине десятого вечера (после того как она увидела людей,
_______________________________
1 GerhardSchmidt.Z.Neur., 171 (19411.570.

которые, как она опасалась, явились схватить ее.-К. Я.) я разделась и легла; я лежала в постели совершенно неподвижно, чтобы они меня не услышали. Я сама слышала все с необычайной остротой. Мне казалось, что те трое снова придут и свяжут меня.
Утром я выбежала из дома. Когда я пересекала площадь, башенные часы внезапно перевернулись- они перевернулись и остановились в этом состоянии. Я подумала, что на той стороне часы продолжают идти. Я подумала также, что наступил конец света: в последний день все останавливается. Потом я увидела на улице множество солдат. При моем приближении один из них каждый раз отходил. Понятно, подумала я. они собираются подать рапорт: они узнают тех, кто находится в розыске; онЯ с интересом разглядывали меня. Мне показалось, будто мир и впрямь вращается вокруг меня.
Позднее в послеполуденные часы солнце, казалось, гасло, когда меня посещали дурные мысли, но загоралось снова, когда дурные мысли сменялись хорошими. Потом мне показалось, что автомобили едут в неверном направлении. Когда автомобиль проезжал мимо меня, я его не слышала. Я подумала, что снизу. должно быть, подстелена резина; большие грузовики не производили никакого шума. Стоило машине приблизиться, как от меня словно начинало исходить какое-то излучение, которое ее останавливало... Все на свете я связывала с собой, как будто все было создано для меня. Люди на меня не смотрели, словно желая сказать, что я слишком страшна, чтобы на меня можно было смотреть.
Когда я оказалась в (полицейском участке, мне почудилось, что я не в участке. а на том свете. Один из чиновников был страшен, как смерть. Мне показалось, что он мертв и должен печатать на машинке до тех пор, пока не искупит своих грехов. При каждом звонке я думала, что это они уводят кого-то, чей жизненный срок кончился (позднее я осознала, что источником звонка была пишущая машинка: звенело каждый раз, когда каретка доходила до конца строки). Я ждала, когда же они освободят и меня. Один молодой полицейский держал в руке пистолет: я боялась, что он собирается меня убить. Я отказывалась пить чай, который они мне предлагали, так как думала, что он отравлен. Я ждала и жаждала смерти... Все происходило словно на сцене, с участием марионеток, а не людей. Мне казалось, что это только пустые кожи... Пишущая машинка казалась перевернутой вверх ногами: на ней не было букв. только какие-то знаки, которые. как я думала, происходят с того света.
Когда я ложилась в постель, мне почудилось, что там кто-то есть, потому что поверхность одеяла были такой неровной. Чувствовалось, что в кровати кто-то лежит. Я подумала, что все люди заколдованы. Занавеску я приняла за тетю Хе-тену Черная мебель внушила мне жуткое ощущение. Абажур над кроватью постоянно двигался, вокруг роились какие-то фигуры. Под утро я выбежала из спальни крича: "Кто я? Я дьявол!.." Я хотела сорвать с себя ночную рубашку и выбежать на улицу, но мама в последнее мгновение удержала меня...
Световые рекламы в городе были очень тусклыми. В тот момент я не подумала о затемнении, связанном с войной. Это показалось мне совершенно необычным. Огоньки сигарет казались жуткими. Что-то должно было случиться! Все окружающее глядело на меня. Мне казалось, что я ярко освещена и хорошо видна, тогда как другие -- нет...
В клинике мне все показалось неестественным. Я подумала, что меня используют для каких-то особых целей. Я чувствовала себя подопытным кроликом. Мне казалось, что врач - убийца, потому что у него были такие черные волосы и крючковатый нос. А человек во дворе, толкавший тележку, показался мне похожим на марионетку. Он двигаются быстро, как в кино...
Позднее в доме, все было не так, как прежде. Часть вещей уменьшилась в размерах. Было уже не так уютно, стало холодно, чуждо... Отец купил мне книгу: я подумала, что она написана специально для меня. Я не думала, что все описанные в ней сцены уже произошли со мной, но они значили для меня больше того, чем казались. Я была огорчена, что теперь все это стало известно другим.
Ныне я могу ясно видеть истинное положение вещей, но тогда я усматривала нечто необычное даже в самом тривиальном. Это была настоящая болезнь".
Бред отношения может испытываться также при злоупотреблении гашишем, он отдаленно напоминает аналогичный феномен при шизофрении:
"Накатывает чувство неуверенности: вещи утрачивают свою самоочевидную природу. Отравленный ощущает себя проигравшим: он обнаруживает, что нельзя никому доверять, нужно защищаться. Даже самые обычные вопросы кажутся допросом или экзаменом, безобидный смех звучит как насмешка. Случайный взгляд вызывает реакцию: "Прекрати глазеть на меня". Постоянно видятся угрожающие лица, ощущаются ловушки, слышатся намеки. Когда отравление вызывает чувство возрастания собственного могущества и ассоциативные идеи охватывают гипертрофированное "Я", кажется, что все происходит по "моей" воле и направлено не во вред, а на пользу" (Frankel und Joel).
(бб) Бредовые представления по-новому окрашивают воспоминания и придают им новый смысл. Они могут также появляться в форме внезапных мыслей'. "Я мог бы быть сыном короля Людвига"; это затем подтверждается живым воспоминанием о том, как во время парада кайзер ехал на коне и смотрел прямо на больного.
Больной пишет: "Однажды ночью мне вдруг, совершенно естественно и са-.моочевпдно пришло на \'м. что, вероятно, фройляйн Л. является причиной всех тех страшных вещей, через которые мне пришлось пройти за последние несколько лет (телепатические воздействия и т. д.)... Конечно, я не могу утверждать все то, о чем здесь пишу, с полной доказательностью: но если вы изучите это как следует, вы убедитесь в моей беспристрастности и объективности. То, что я вам пишу, менее всего является результатом заранее продуманной спекуляции: скорее оно навязало себя мне - внезапно, совершенно неожиданно, но при этом абсолютно естественно. Я словно почувствовал, как с моих глаз спала пелена, и увидел, почему в течение последних лет моя жизнь протекала так, и именно так".
{вв) Бредовые состояния сознания {Wahnbewujitheiten) часто представляют собой элементы богатых переживаниями острых психозов. Иногда больной, обладающий знанием о событиях мирового, универсального значения, не обнаруживает никаких следов собственного чувственного опыта, который мог бы в той или иной мере соотноситься с этими событиями. При наличии определенного чувственного переживания такие "чистые" состояния сознания нередко вторгаются в формы, в которых больному дается действительное содержание. При эмоционально насыщенных бредовых переживаниях содержание обычно проявляет себя в форме состояния сознания. Пример:
Девушка читает Библию. Она прочла о воскресении Лазаря и тут же почувствовала себя Марией. Марта была ее сестрой, Лазарь - больным двоюродным оратом. Она переживала события, о которых только что прочла, с такой живой непосредственностью (или. скорее, чувством - но не живой непосредственностью в смысле чувственного восприятия), будто испытала их сама (Klinke).
Рассуждая феноменологически, бредовое переживание всегда одно и то же: помимо чувственного переживания иллюзорного, галлюцинаторного или псевдогаллюиинаторного содержания имеется также особого рода феномен, при котором полнота чувственного восприятия существенно не меняется, но познание определенных объектов связывается с переживанием, полностью отличным от нормального. Одна только мысль об объектах сообщает им особую реальность, которая, однако, не обязательно становится достоянием чувственного опыта. Новое, особое значение может быть соотнесено как с мыслями, так и с воспринимаемыми объектами.
Любое первичное бредовое переживание - это переживание значений; простых, "одночленных" бредовых мыслей не бывает. Например, больного внезапно охватывает уверенность в том, что где-то, в другом городе случился пожар (Сведенборг). Это, конечно, происходит только благодаря тому, что он извлекает значения из внутренних видений, которые имеют для него характер реальности.
Фундаментальный признак первичного переживания бреда значения - это "установление беспричинной ассоциативной связи" (Груле). Значение появляется немотивированно, внезапно вторгаясь в психическую жизнь. В дальнейшем идентичное переживание значения повторяется. хотя и в других контекстах. Таким образом обеспечивается готовность к тому, чтобы почти любое воспринимаемое содержание пропитывайтесь определенным переживанием значения. Доминирующая отныне бредовая идея мотивирует схему, согласно которой осуществляется апперцепция всех последующих восприятий (Г. Шмидт).

(в) Некорректируемость бредовых идей
Бредовые переживания в собственном смысле, обманы восприятия и все прочие описанные нами до сих пор первичные переживания порождают ошибки в суждении. Они служат источником самых разнообразных бредовых синдромов, обнаруживаемых у отдельных больных. После того как из пережитого опыта родился первичный бред, больной часто осуществляет следующий шаг и настаивает на своем бреде как на истине - невзирая на все аргументы, на весь опыт, свидетельствующий об обратном. Он поступает так с убежденностью, далеко перерастающей рамки нормы, и, возможно, подавляя в себе ростки сомнений.
Психологическое отступление. Нормальные убеждения формируются в контексте социальной жизни и в процессе приобретения знаний. Опыт непосредственного переживания реальности выдерживает испытание временем только при условии, что он умещается в рамках социально значимого или доступного проверке средствами критического разума. Отправляясь от опыта переживания реальности, мы формируем суждения о реальности. Каждое отдельное переживание всегда может быть скорректировано, но общий контекст опыта представляет собой нечто постоянное и едва ли вообще поддается корректировке. Поэтому источник некорректируемости следует искать не в том или ином единичном явлении, а в жизненной ситуации человека, взятой как целое. Каждый платит этому целому тяжелую цену. Когда социально приемлемая реальность рушится, люди оказываются предоставлены самим себе. Что им остается? Набор привычек, пережитков, случайностей. Реальность сводится к непосредственному и изменчивому настоящему. Некорректируемость имеет и другой источник. Фанатизм, с которым те или иные мнения отстаиваются в спорах или догматически защищаются на протяжении долгого времени, не всегда доказывает действительную веру носителя этих мнений в их содержание; часто этот фанатизм бывает вызван лишь тем, что с точки зрения носителя такие мнения могут иметь желаемые последствия - возможно, ограниченные его собственной выгодой, к которой его толкают движущие им инстинкты. Лишь по поведению человека можно с достаточной ясностью судить о том, что именно принимается за реальность, ведь к действию побуждает только та реальность, в которую на самом деле веришь. Фанатические мнения, в которые человек не верит, могут быть в любой момент отброшены. Но настоящие суждения о реальности, выражающие ту действительность, в которую человек верит, и, по существу, служащие основой человеческого поведения (например, вера в ад). поддаются коррекции с огромным трудом. Любая коррекция в подобном случае означала бы переворот в представлениях человека о жизни.
Достаточно трудно поддаются коррекции и ошибки психически здоровых лиц. Достойно удивления упрямство, с которым многие отстаивают в спорах те реалии, в которые они верят, - хотя с точки зрения специалиста их ошибки являются не чем иным, как "чистым бредом". "Бред", охватывающий целые нации, на самом деле нельзя называть бредом (как это часто делается): это массовые верования, которые меняются со временем и должны рассматриваться как типичные иллюзии. Лишь те феномены, которые достигают высшей степени абсурдности - например, вера в ведьм, - заслуживают термина "бред": однако и они не обязательно являются бредом в психопатологическом смысле.
С методологической точки зрения понятие некорректируемости относится скорее не к феноменологии, а к психологии осуществления способностей и понимающей психологии. В разделе, посвященном феноменологии, нам следует только выяснить, можно ли говорить о различных видах некорректируемости, основанных на феноменологически различных переживаниях.
Вкратце нашу задачу можно сформулировать следующим образом. Заблуждения психически здоровых людей - это заблуждения, общие для их социальной группы. Их убежденность укоренена во всеобщем характере веры. Коррекция веры обусловливается не логическими аргументами, а историческими изменениями. Бредоподобные заблуждения (wanhhafteliren) отдельных личностей всегда предполагают определенное отчуждение от того, во что верят все (то есть от того, во что "принято" верить), и в этом случае некорректируемость психологически не отличается от непоколебимого могущества истинного прозрения, отстаиваемого личностью, которая противопоставляет себя всему остальному миру. Истинный бред некорректируем из-за происшедшего в личности изменения, природа которого пока не может быть описана, а тем более сформулирована в понятиях; мы должны ограничиться предположениями. Решающим критерием, как кажется, служит не "интенсивность" непосредственной очевидности, а отстаивание того, что кажется больному очевидным, перед лицом рефлексии и критики. Бред невозможно понять ни как расстройство функций, связанных с мышлением или поведением, ни как простую путаницу; его нельзя также отождествить с нормальным фанатизмом догматически настроенных людей. Попытаемся только представить себе идеальный случай параноика с высоким Уровнем критического понимания - возможно, прирожденного ученого, - у которого некорректируемость выступает как чистый феномен в контексте общего скептицизма; но ведь в таком случае он уже не будет параноиком! Коррекция бреда не наступает даже тогда, когда больной обладает ясным сознанием и имеет возможность постоянной проверки своих идей. Нельзя говорить об изменении мира больного в целом: ведь в очень большой мере он может мыслить и вести себя как здоровый человек. Но его мир изменился в той мере, в какой изменившееся знание о действительности управляет этим миром и пронизывает его, при любой коррекции угрожая катастрофой бытия как такового: ведь последнее отождествляется с действительным осознанием больным собственного наличного бытия. Человек не может верить во что-то, отрицающее его собственное существование. Подобные формулировки, однако, лишь отчасти приближают нас к пониманию того, что, по существу, не может быть понято, а именно - некорректируемости, специфичной для шизофрении. Можно считать установленным лишь то, что этот феномен часто обнаруживается в условиях, когда формы мышления, способность к мышлению и ясность сознания не нарушены.
С другой стороны, мы должны постараться понять, что же именно не поддается корректировке. Поведение больного будет свидетельствовать об этом более красноречиво, нежели любая беседа с ним. Смысл действительности для него не всегда совпадает со смыслом нормальной реальности. У таких больных "преследование" не всегда похоже на переживания лиц, которые действительно подвергаются преследованию. Аналогично, их ревность не похожа на ревность людей, испытывающих это чувство обоснованно, - при том, что в поведении часто наблюдаются черты сходства. Отсюда - достаточно обычная и в своем роде примечательная непоследовательность отношения больного к содержанию своего бреда. Содержание бреда воздействует как символ чего-то совершенно иного; иногда содержание постоянно меняется, хотя смысл бреда остается тем же. Вера в реальность может достигать самых различных степеней: от простой игры с возможностями через двойную - эмпирическую и бредовую - реальность к недвусмысленной установке, при которой содержание бреда господствует в качестве единственной и абсолютной реальности. При игре с возможностями каждый отдельный элемент содержания потенциально подвержен коррекции, но это не относится к установке в целом; когда же бредовая реальность превращается в абсолют, некорректируемость также становится абсолютной.
Выяснив, что признаки собственно бредовой идеи состоят в первичном бредовом переживании и происшедшем в личности изменении, мы имеем основание сделать вывод, что бредовая идея может быть корректной по своему содержанию, но при этом оставаться бредовой идеей. Впрочем, такая корректность случайна и необычна; чаще всего она появляется при бреде ревности. Корректная мысль обычно возникает как результат нормального опыта и поэтому имеет ценность также для других людей. Что касается бредовой идеи, то она проистекает из недоступного другим людям первичного переживания; соответственно, она не имеет твердой основы. Мы распознаем ее только по тому, каким образом больной впоследствии пытается дать ей обоснование. Например, мы можем распознать бред ревности по его типичным признакам, при этом
вовсе не нуждаясь в знании о том, действительно ли ревность данного субъекта оправдана или нет. Бред не перестает быть бредом оттого, что заболевшее лицо на самом деле становится жертвой супружеской неверности - часто лишь вследствие самого этого бреда.

(г) Разработка бреда
Осмысление бреда сопровождает его с самого момента возникновения. Оно может быть не более чем несистематизированным, лишенным ясности мышлением, характерным для острых психозов и хронических состояний, - хотя даже в этих случаях больным свойственно искать какие-то связи. В относительно умеренных хронических случаях мышление может быть более систематическим; осмысление бреда осуществляется на основании первичных переживаний и заключается в попытке объединить их в гармоничное целое с действительными восприятиями и знаниями больного. Осуществление этого иногда требует полной отдачи сил со стороны личности с развитым интеллектом. Таким образом строится бредовая система (Wahnsystem)', взятая в собственном контексте, она полностью доступна пониманию, иногда отличается исключительным остроумием и остается непонятной только в своих последних основаниях, то есть на уровне первичного переживания'. Бредовые системы являются объективными осмысленными структурами и методологически относятся к области психологии творчества.

(д) Бредовые идеи в собственном смысле и бредоподобные идеи
Термин "бредовая идея", строго говоря, относится лишь к тем случаям, когда бред имеет своим источником некие первичные патологические переживания и может быть объяснен только изменениями в личности. Следовательно, истинная бредовая идея - это группа элементарных (первичных) симптомов. Что касается термина "бредоподобная идея", то он приберегается нами для "бреда", который доступным пониманию образом проистекает из других событий психической жизни и может быть психологически прослежен вплоть до лежащих в его основе аффектов, стремлений, желаний и страхов. В случаях бредоподобных идей нам не нужно взывать к происшедшим в личности изменениям; напротив, мы можем полностью понять их. исходя из постоянного комплекса свойств данной личности или из какого-то временного эмоционального состояния. К бредоподобным идеям мы относим преходящие обманы, обусловленные ложными восприятиями и т. п., маниакальные и депрессивные "бредовые идеи" ("бред" греха, обнищания, нигилистический "бред" и т. п.. но прежде всего сверхценные идеи.
Сверхценные идеи (ubenvei-tige Ideen) - это убеждения, сильно акцентированные благодаря аффекту, который может быть понят в свете
________________________________
Примеры остроумных бредовых систем можно найти в: Woliny. Erkiarungen der Toi 1-heiten von Hasiam (Leipzig. 1889). S. 14 ff.; Schreber. Denkwurdigkelten eines Nervenkran-ken (Leipzig. 1903).
Происхождение депрессивных бредовых идей может быть понятным образом выведено из аффекта только в том случае, если мы примем в качестве предпосылки, что при тяжелых депрессиях наступает временное изменение психической жизни личности в целом.

характерологических качеств данной личности и ее истории. Под воздействием этого сильного аффекта личность отождествляет себя с идеями, которые в итоге ошибочно принимаются за истинные. В психологическом аспекте упорное нежелание отказываться от сверхценных идей не отличается от научной приверженности истине или страстной политической или этической убежденности. Различие между этими феноменами состоит только в ложности сверхценных идей. Последние встречаются как у психопатов, так и у здоровых людей; они могут принимать также форму "бреда" - идей изобретательства, ревности, кверулянтст-ва (сутяжничества) и т. п. Такие сверхценные идеи следует четко отличать от бреда в собственном смысле. Они представляют собой единичные идеи, развитие которых может быть понято на основе знания о свойствах и ситуации данной личности - тогда как истинные бредовые идеи суть недоступные психологическому пониманию рассеянные продукты кристаллизации неясных бредовых переживаний и диффузных, путанных ассоциаций; правильнее было бы считать их симптомами болезненного процесса, который может быть идентифицирован также на основании других симптомов.

(е) Проблема метафизических бредовых идей
Бред часто проявляет себя в метафизических переживаниях больного. Переживания этого рода не могут быть оценены в терминах истинности или ложности, соответствия или несоответствия действительности. Однозначные выводы трудно делать даже в тех случаях, когда речь идет об эмпирической реальности, - хотя в конечном счете обычно удается прийти к определенным оценкам. Мы можем изучать метафизические переживания в их шизофренических проявлениях, обусловливаемых процессом течения болезни, и при этом убеждаться, что метафизические прозрения (образы, символы), возникающие в ходе этих переживаний, в силу совершенно иных причин приобрели культурное значение в умах здоровых людей.
Действительность для нас - это реальность в пространстве и времени. Прошедшее, будущее и настоящее для нормального человека действительны в формах "уже нет", "еще нет" и "теперь", но благодаря постоянному течению времени все кажется нереальным: прошедшего больше нет, будущее еще не наступило, а настоящее неумолимо исчезает. Временная peaльнocmь не есть действительность как таковая. Последняя существует как бы "поперек" времени, и любое метафизическое осознание представляет собой опыт и утверждение этой действительности. Ее настоящее постижение мы называем верой. Если эта действительность объективируется в нечто осязаемо присутствующее в этом мире (и, таким образом, вновь превращается в простую реальность), мы говорим о суеверии. О том. насколько велика потребность людей в том, чтобы удержать эту реальность мира. мы можем судить по их бездонному отчаянию, наступающему всякий раз, когда у суеверий отнимается их абсолютная значимость. Можно сказать, что суеверия - это "бред" нормальных людей. Только вера, трансцендируя в мире. может в силу своей безусловной жизненности и действенности быть уверенной в бытии как таковом, символом которого служит наше наличное бытие (Dasein) - не теряя почвы и как бы паря над тем и другим.
Принято говорить, что разрушение "Я" отражается в шизофреническом переживании конца света. Это объяснение неполно. По существу, переживание конца света - это глубоко религиозное переживание символической истины, которая служила человеческой экзистенции на протяжении тысячелетий. Если мы хотим адекватно понять это переживание. мы должны рассматривать его само по себе. а не просто как некий извращенный психологический или психопатологический феномен. Религиозное переживание остается религиозным переживанием, независимо от того, идет ли речь о святом, душевнобольном или человеке, являющемся святым и душевнобольным одновременно.
Бред - это болезненная форма проявления знания и заблуждения в отношении эмпирической реальности: это также болезненная форма проявления веры и суеверия в отношении метафизической действительности.

§5. Чувства и эмоциональные состояния
Психологическое введение. Существует практически всеобщее согласие относительно того, что мы называем ощущением, восприятием, представлением. мышлением, а также, возможно, инстинктивным влечением и волевым актом. Что касается термина и понятия "чувство", то здесь все еще царит неясность. Мы все еще не можем быть вполне уверены, что имеется в виду под словом "чувство" в каждом отдельном случае. Обычно термином "чувство" обозначается любое событие психической жизни, которое явно не может быть отождествлено с осознанием объективной реальности, инстинктивным побуждением или волевым актом. Существует тенденция называть "чувствами" любые неразвитые. неопределенные психические проявления - все то, что неосязаемо и неуловимо, не поддается анализу, для чего мы не можем подобрать другого названия. Можно чувствовать безразличие; можно чувствовать, что где-то допущена ошибка. Можно чувствовать, что комната слишком мала; что все понятно, можно чувствовать себя не в своей тарелке и т. п. Весь этот разнородный набор данных. которые мы называем "чувствами", до сих пор не был удовлетворительно проанализирован с психологической точки зрения. Мы не знаем, в чем именно состоит базовый элемент (или набор элементов) чувства, и мы не умеем их классифицировать - при том, что для ощущений базовые элементы хорошо изучены и систематизированы. Существует очень мало научных исследований, посвященных чувствам; они будут упомянуты ниже. С другой стороны, существует обширная литература по патологическим феноменам, относящимся к осознанию объектов внешнего мира, а также по извращениям в сфере влечений.
Не вполне понятно, с чего следует начинать разработку данной проблематики. Тем не менее психологи' уже заложили определенную основу для анализа чувств, и ведущие школы могут обеспечить нам определенную ориентацию и методологию для оценки того, что уже удалось установить. Подробный анализ разнообразных типов чувств приведет лишь к массе банальностей. Поэтому прежде всего мы рассмогрим различные подходы к классификации чувств.
1. Феноменологическая к.лассификация согласно различным способам существования чувств. Различаются: (а) Чувства, представляющие собой аспекты сознательной личности и опре-
__________________________________
Geiger. Das BewuBtsein von Gefuhlen. - Munch. phil. Abh. (Th. Lipps zum 60 Geburtstag gewidmet): L'ber Stirnrnungseinfijhlung. - Z. Asth. (1911): Kulpe. Zur psychologie der Geftihie. - 6 Psychol. Kongr. Genf( 1909).
Поверхностное психологическое обсуждение проблемы чувства см. в учебниках Хеф-(});iHHra(Hoffding)n Иодля (Jodl). а также в работах: Nahlowsky. Das Gefiihisleben, 3 Au-fl. (Leipzig, 1907); Ribot. Psychologie der Gefiihie ( 1903: оригинальное французское m-лание -1896).

деляющие "Я": они противопоставляются чувствам, окрашивающим наше осознание объектов внешнего мири (например, моя собственная тоска, противопоставленная тоскливому облику пейзажа) (Гайгер [Geiger]).
(б) Чувства, которые до известной степени могут быть сгруппированы в пары противоположностей. Например, Вунлт различает удовольствие и неудовольствие, напряженность и расслабленность, возбуждение и покой. Есть и другие противоположности: глубокие и поверхностные чувства (Lipps): возвышенное чувство, потрясение, глубокая скорбь и досада, чувство комического.
(в) Чувство либо не имеет объекта и является просто лишенным содержания состоянием, либо направлено на какой-либо объект и в этом случае соответствующим образом классифицируется.
2. Классификация согласно объекту чувства (Meinong, Witasek). Противопоставляются воображаемые чувства, направленные на нечто предполагаемое, и действительные чувства, направленные на реально существующие объекты. Чувства, связанные с качественной оценкой, могут быть направлены на самого чувствующего или на другого человека; они могут быть положительными или отрицательными (гордость - смирение, любовь - ненависть). Любая классификация по содержанию (общественные, патриотические, семейные, религиозные чувства и т. д.) ведет не столько к систематизации самих чувств, сколько к систематизации бесчисленных элементов содержания, к которым могут относиться чувства, связанные с качественной оценкой. В распоряжении языка есть бесчисленные возможности для данной цели, но они приспособлены скорее для конкретного описания, а не для общего феноменологического анализа.
I.Kлассификация согласно источнику. Эта классификация проводится согласно различным уровням психической жизни: различаются локализованные чувства-ощущения, чувства, испытываемые телом в целом (витальные чувства, Vitalgefiihie), душевные чувства (грусть, радость и т. д.), духовные чувства (блаженство и т. д.) (Шелер [Scheler], Курт Шнайдер).
4. Классификация сог.ласно биологической цели, то есть жизненной значимости чувства: например, приятные чувства выражают успех, тогда как неприятные - неудачу в достижении биологических целей.
5. Частные чувства, направленные на отдельные объекты или частные аспекты целого, отличаются от всеобъемлющих чувств, в которых отдельные элементы сливаются в некие временные целостности, называемые состоянилии чувств (Gefiihizustande). Эти состояния чувств характеризуются по-разному; например. существуют состояния раздражения, состояния обостренной чувствительности. состояния повышенной или пониженной возбудимости. Чувство "полноты жизни" возникает на основе органических ощущений как выражение вигального состояния, стремлений, потребностей, склонностей и органической предрасположенности в целом.
6. Старая и полезная классификация чувств, аффектов и настроений основывается на различиях в интенсивности и длительности. Чувства - это единичные. особенные, радикальные душевные движения. Аффекты - это мгновенные и многосоставные эмоциональные процессы высокой степени интенсивности. сопровождаемые заметными проявлениями в сфере соматического и оказывающие продолжительное воздействие на соматические функции. Настроения - это длительные душевные состояния или расположения духа. придающие эмоциональную окраску всей психической жизни.
7. Чувства отличаются от ощущений. Чувства - это состояния "Я" (печальные или радостные): ощущения - это элементы восприятия окружающей действительности и собственного тела (зрительные, слуховые, температурные, органные ощущения). Существует обширная шкала ощущений: от чисто объективных до чисто субъективных. Зрение и слух всецело связаны с объектами внешнего мира, тогда как органические ощущения, витальные ощущения, ощущения положения в пространстве и равновесия относятся преимущественно к субъективным физическим состояниям. Между этими двумя полюсами мы обнаруживаем ощущения, относящиеся одновременно и к физическим состояниям, и к объектам внешнего мира: осязательные, вкусовые, обонятельные. Голод. жажда, усталость и половое возбуждение представляют собой ощущения (элементы телесных восприятий) и одновременно чувства (в форме удовольствия или неудовольствия). Следовательно, можно говорить о чувствах-ощущениях l Gefuhlsempfindungen) (Stumpf). Физические ощущения, подобно чувствам, входят в состав инстинктивных влечений: так, голод побуждает к еде, усталость - к отдыху, сексуальное возбуждение - к контакту. Таким образом, ощущение, чувство, аффект и влечение составляют единство.
Классифицируя аномальные состояния чувств, мы должны прежде всего различать: (1) аномально преувеличенные и специфически окрашенные эмоциональные состояния, понятным образом проистекающие из определенного переживания; (2) эндогенные аффективные состояния. недоступные нашему пониманию и являющиеся нам в качестве самодостаточной, нередуцируемои психологической реальности. Попытки объяснения таких состояний в лучшем случае указывают на источники вне сознания (соматические процессы, фазы, периоды и т. п.). Это может помочь нам отличить, к примеру, нормальную тоску по дому от преувеличенной, но понятной тоски по дому (которая у девушек, впервые покинувших родительский дом, иногда приводит к вспышкам бессмысленной ярости), а обе эти разновидности - от депрессии, не обусловленной какой-либо внешней причиной, но субъективно интерпретируемой как тоска по дому.
Аномальные всеобъемлющие состояния чувств представлены богатой терминологией, в которую входят печаль, тоска, веселость, радость, "мировая скорбь" и т. п. Известно также несколько типичных состояний: бьющая через край веселость при гипомании, тоскливое настроение при депрессии, эйфория и самодовольная безмятежность при прогрессивном параличе, бессмысленное, экзальтированное веселье при гебефрении. Оставляя в стороне множество тривиальных состояний чувств, мы считаем своим долгом указать лишь на наиболее типичные и интересные феномены.

(а) Изменения, затрагивающие соматические чувства
При соматической болезни чувства тесно связаны со всем комплексом многочисленных ощущений, которые с общемедицинской точки зрения распознаются как симптомы. Именно таковы страх сердечника. подавленное состояние при астматическом приступе, сонливость при энцефалите, общее недомогание на начальной стадии развития инфекционной болезни и т. д.
Соматические чувства - это основа для общего состояния чувств. При психопатиях и психозах (особенно при шизофрении) чувства часто подвергаются таким изменениям, по отношению к которым сопереживание затруднено. Описания собственного состояния самими больными почти ничего не сообщают нам обо всем многообразии этих витальных и органических чувств.
В изменении витального чувства Курт Шнайдер усматривает ядро циклотимной депрессии. Связанная с этой витальной депрессией тоска локализуется в конечностях, во лбу. в груди или желудке.
Больная говорит: "Я всегда чувствую стеснение в желудке и в горле. Кажется, что она никогда не пройдет, что она засела очень крепко. Боль в груди настолько сильна, что я чувствую, что вот-вот лопну". Другая больная описывает чувство давления в груди и живоге и говорит: "Это скорее тоска". Еще одна больная говорит о груди: "У меня там страшная печаль". Этой витальной тоске обычно сопутствуют жалобы на другие витальные расстройства (Kurt Schneider).

(б) Изменения, затрагивающие чувство собственных возможностей и способностей
Всем нам свойственно чувство собственных возможностей и способностей; оно сообщает нам уверенность в себе, не будучи при этом осознано в сколько-нибудь явных формах. Больные, страдающие депрессией, чаще всего жалуются на чувство собственной несостоятельности. Отчасти это чувство представляет собой осознание действительной несостоятельности, отчасти же оно является не имеющим обоснования, первичным чувством. Сознание собственной бесполезности для реального мира, собственной некомпетентности, неспособности к действию и принятию решений, бесхребетности, неловкости, неумения мыслить и что-либо понять - все это отягощает многие аномальные состояния, хотя в действительности неспособность и несостоятельность могут присутствовать лишь в умеренной степени или отсутствовать вовсе. Жалобы подобного рода часто сопровождаются симптомами объективной заторможенности, переживаемой как субъективная заторможенность.

(в) Апатия
Этим термином обозначается отсутствие чувств. Когда все чувства отсутствуют - как бывает при острых психозах, - больной, находящийся в полном сознании, не утративший ориентировки и способности видеть, слышать, наблюдать и вспоминать, относится ко всему, что с ним происходит, с полным безразличием. Для него не существует разницы между событиями, способствующими его счастью и удовлетворению. и тем, что причиняет скорбь, чревато опасностями, грозит уничтожением. Он - "живой труп". В этих условиях не существует побудительных мотивов для действий: апатия приводит к абулии. Кажется, что тот единичный аспект психической жизни, который мы называем осознанием объектов внешнего мира, оказался изолирован от всех остальных; сохранилось только разумное понимание мира как объекта. Это можно сравнить с фотографической пластинкой. Разум может воссоздать картину окружающего, но не может дать ему оценку. Это отсутствие чувств объективно проявляется в том. что больной не принимает пишу. выказывает пассивно-безразличное отношение к ударам, ожогам и т. д. Больной умрет, если мы не будем поддерживать в нем жизнь кормлением и уходом. Апатия в подобных острых случаях не должна смешиваться с добродушным тупоумием некоторых аномальных личностей, которые всецело отданы на милость бесчисленных грубоватых чувств.

(г) Чувство утраты чувств
Чувство утраты чувств ("чувство бесчувствия", Gefiihl der Gefuhl-losigkeit) - явление примечательное. Оно встречается при некоторых периодических психопатиях, при депрессиях, а также на начальных стадиях любых процессов. Речь идет не об апатии в собственном смысле, а о горестном чувстве отсутствия каких бы то ни было чувств. Больные жалуются, что они больше не чувствуют радости или тоски, не испытывают любви к своим близким, безразличны ко всему на свете. Пища не доставляет никакого удовлетворения; если она плоха, они этого не замечают. Они чувствуют себя опустошенными, мертвыми. Их покинула всякая "joie de vivre" (радость жизни). Они жалуются на неспособность участвовать в окружающей жизни, на утрату интересов. Больной шизофренией говорит: "Во мне ничего не осталось. Я холоден и безмолвен, как глыба льда, я окоченел" (Fr. Fischer). Это субъективное чувство пустоты причиняет больным огромные страдания. Но тот самый страх, которого, как они воображают, они не чувствуют, может быть объективно распознан на основании соматических симптомов. В относительно легких случаях больные жалуются на "оцепенелость" или "приглушенность" чувств, на чувство отчужденности.

(д) Изменения, затрагивающие чувственный аспект восприятия объектов
Во-первых, отмечаются случаи простого возрастания интенсивности чувства:
"Мысли, которые я обычно ощуща-т как просто неприятные и легко от них избавлялся, теперь стали причинять мучительное, почти физическое чувство страха. Минимальные угрызения совести вырастали до масштабов почти физического ужаса, ощущаемого как давление в голове" (случай летаргического энцефалита, Mayer-Gross und Steiner).
Следующее описание, относящееся к ранней фазе острого психоза, указывает на повышенную чувствительность к обычным предметам:
"Ванна, прикрытая крышкой, произвела на меня самое мрачное впечатление... Ключи на связке, висевшей на поясе у привратницы, с их двойными зубцами. казалось, могут служить для выкалывания людям глаз. Я ждала, что тяжелая связка ключей вот-вот сверится с пояса привратницы мне на голову, а когда она. упав, звякнула о пол, это было невыносимо... Каморка, куда меня поспешно отправляли каждый вечер, чтобы я была предоставлена там самой себе, казалась мне глубоко оскорбительной из-за своей пустоты и отсутствия всяких украшений... Самыми болезненными из всех были чувства, вызываемые руганью и пустой болтовней пациентов. Мои страдания из-за этого были сильнее всего, что мне приходилось испытывать, когда я была здорова" (Forel).
Далее, существуют также изменения характера чувств при восприятии объектов. Такие изменения могут происходить с простыми ощущениями и представлять собой анолшльные чувства-ощущения'.
"Чувство осязания стало крайне неприятным. Когда я прикасаюсь к дереву (они дают мне отравленные карандаши), шерсти или бумаге, все мои члены словно начинают гореть. То же обжигающее чувство я испытываю перед зеркалом. Зеркало "излучает" нечто, от чего я чувствую себя так. словно на меня вылили кислоту (вот почему я избегаю зеркала). Приятнее всего касаться фарфора, металла, серебряных ложечек, тонкого белья или определенных участков моего тела... Вдобавок к этому навязчивое сверкание некоторых красок (цветов и т. д.) поражает мои чувства как нечто дьявольское и ядовитое. Некоторые цвета - например, красный, коричневый, зеленый или черный (типографская краска, глубокие тени. черные мухи) - испускают болезненное излучение, тогда как фиолетовый, желтый и белый приятны для глаз" (Gruhie).
"Все мои чувства дают более острое наслаждение. Даже чувство вкуса стало другим, значительно более интенсивным, чем прежде" (Rumke).
Все содержание нашего предметного сознания - формы, фигуры, природа, пейзажи, другие люди - имеет для нас определенные чувственные характеристики. Мы можем говорить о физиогномии вещей, выражающей их психическую сущность. Мы обладаем лишь самым обобщенным знанием об изменениях, которые могут произойти с этими характеристиками предметов. В одном случае больной говорит о внешнем мире, будто он стал холодным и чуждым: "Я вижу, что солнце светит, но я не чувствую этого". В других случаях по отношению к объектам испытывается позитивное чувство: больного охватывает глубокий покой, его взгляд на окружающее ясен и полон чувств. Все полно значения, великолепно и чудесно. Он бездумно наслаждается впечатлением от божественного, кажущегося далеким мира (при легкой лихорадке и периодических состояниях, под воздействием опиума и т. д.). Природа чудесна. золотой век в полном разгаре, окружающий пейзаж оставляет такое впечатление, будто он сошел с картины Тома или фон Маре', солнце несравненно в своей красоте (все это - на начальной стадии острого психоза). Но чувства могут акцентировать в предметах и их призрачность, их яркость, их пугающий характер.
"Природа казалась бесконечно более прекрасной, чем прежде, - более теплой, пышной, спокойной. Разлитый в воздухе свет выглядел ярче, голубизна неба - глубже, игра облаков - эффектнее, контраст между светом и тенью - острее. Пейзаж был необыкновенно прозрачен, многоцветен, глубок" (Rumke).
Элтатия (вчувствование) по отношению к другим людям - это особый тип чувства, направленного на объекты внешнего мира. Можно наблюдать, как больные либо страдают от аномально сильной эмпатии, либо жалуются, что люди кажутся им автоматами, бездушными машинами.

(е) Беспредметные чувства
Стихийное вторжение переживаний, генезис которых недоступен психологическому пониманию, находит свое проявление в беспредметных чувствах (gegenstandsiose Gefuhie). Чтобы обрести значимость для субъекта, эти чувства должны прежде всего найти себе объект или попытаться его создать. Однажды возникнув, чувства остаются в силе, хотя объект для них может так и не найтись. Например, беспредметная тревога обычна для депрессивных, тогда как беспредметная эйфория - для маниакальных состояний; то же можно сказать о неопределенном эротическом возбуждении в ранний период полового созревания, о чувствах, возникающих в начале беременности и на ранних стадиях психо-
____________________________
Ганс Тома (Thoma) (1839-1924) и Ганс фон Маре (von Marees) (1837-1887) мецкие живописцы (Ред.).

за. Побуждаемые почти непреодолимой потребностью сообщить таким чувствам какое-либо содержание, больные часто произвольно выдумывают его. Если же эти чувства описываются как лишенные содержания, это свидетельствует о способности отнестись к ним критически. Опишем некоторые из этих беспредметных чувств.
1. Тревога (Angst) встречается весьма часто и причиняет большие страдания. Страх (Furcht) имеет определенную направленность: тревога же ни к чему не привязана. Витальная тревога как специфическое чувство-ощущение в сердце принимает форму тревоги при стенокардии и одышке, обусловленной сердечной недостаточностью. Но тревога может быть также первичным психическим состоянием - таким же все-проникающим и доминирующим, как соматически обусловленная витальная тревога, и поражающим наличное бытие субъекта в целом. Спектр ее проявлений весьма широк - от беспредметного, могущественного тревожного чувства, приводящего к помрачению сознания и безжалостным актам насилия против себя или других, до легкого тревожного напряжения, при котором тревога переживается как нечто чуждое по отношению к "Я" и необъяснимое. Тревога связана с физическими ощущениями - такими, как давление, удушье, напряженность. Часто она бывает локализована - например, прекордиальная тревога, тревога в голове. Один больной упоминает об испытываемой им потребности "ковыряться" в ней - так, как в больном зубе ковыряют зубочисткой. Что касается экзистенциальной тревоги, проявляющейся в граничных ситуациях, - то есть тревоги как источника экзистенции, имеющего фундаментальное значение для становящегося наличного бытия, - то она уже не может быть понята в терминах феноменологии.
2. Тревога обычно бывает связана с сильным чувством беспокойства. но последнее, будучи эмоциональным состоянием внутреннего возбуждения, может выступать и самостоятельно. Ретроспективно больные называют это чувство "нервным возбуждением" или "лихорадкой". В легких случаях оно может принимать форму чувства, будто что-то необходимо сделать, какое-то дело осталось неоконченным или нужно что-то найти или выяснить. При богатых переживаниями психозах это чувство беспокойства может развиться до высокой степени напряженности и подавленности. Больные чувствуют, что больше не в силах выдержать натиск массы впечатлений, и хотят, чтобы их оставили в покое.
Больной шизофренией на начальной стадии описывает свое беспокойство как нечто новое и отличное от обычного чувства беспокойства, когда человек оывает не в состоянии работать, часто встает рано поутру, выбегает на прогулку. Новое беспокойство, так сказать, более осязаемо, оно пронизывает все его существо. поглощает его. Он бегает по комнате, тщетно пытаясь от него удрать. О прогулках в этом состоянии вообще не может быть речи. "Ничто на свете не доставляет мне столько мучений. Я не могу выйти за пределы его досягаемости. Я хочу улетучиться, но не могу; от этого становится только хуже. Возникает непреодолимая потребность разбить все на мелкие кусочки, но я не могу довериться самому себе и начать с чего-то маленького, ибо за этим последует все остальное. Поэтому я просто наношу удары куда попало. Стоит мне бросить стакан на пол, как все остальное приходит само собой. Я уже не имею сил остановиться. Мне бывает настолько трудно сдержаться, что иногда я желаю себе, чтобы все поскорее кончилось".

3 Аномальное чувство счастья осложняется смутно переживаемыми значениями относительно которых у больного нет объективной ясности Спектр таких значений простирается от чисто чувственного удо-вотьствия до религиозного экстаза. Возвышенные чувства появтяются как фазы у психастеников и как состояния экстатического опьянения у больных шизофренией. Больных переполняет удивительное воодушевление: все окружающее их глубоко трогает, они находят его волнующим и полным смысла. Состояния нежной, сентиментальной любви ко всему миру возникают в фазе выздоровления при легких лихорадках, туберкулезе и т. Д. Приведем несколько описаний, относящихся к шизофрении
"Однажды утром проснулся С Блаженным чувством, будто я воскрес из мертвых или родился заново.Я ощутил сверхъестественное наслаждение, потрясающее чувство свободы от всего земного... Охваченный светлым чувством счастья я спрашивал себя Я -солнце Кто я? Должно быть, я сияющий сын Божества " Дядюшка А. превратившись в Бога, придет за мной... Естественно, мы взлетим прямо на солнце.в это обиталище всех тех, кто воскрес из мертвых... В блаженном просветленном состоянии я принялся петь и произносить торжественные речи: я отказался от еды и больше не нуждался в еде; я ждал рая, где
человек вкушает райские плоды "
"Легкие облака nодняли меня; казалось, мои дух с каждой минутой освобождался от связывавших его уз, и безымянное наслаждение и благодарность наполнили мое сердце помчалась совершенно новая, небесная жизнь... Меня охватила неописуемая радость, я казался просветленным... Я чувствовал себя изумительно, я испытывал Довольство... Мое тогдашнее состояние было достойно зависти В моей душе я ошущал настоящее предвкушение неба... Мой голос зазвучал ясно и светло, и я все время пел..." (Engeiken).
Другой больной называл свое блаженное чувство "радостью души". Он ощущал его как нечто божественное, как суть вечного блаженства. Такие больные наслаждаются абсолютно самодостаточным состоянием непобедимого радостного бчаженства- впрочем, нам кажется, что телесные ощущения играют при таких состояниях чувств более существенную роль, чем обычно.
На начальной стадии болезни больной шизофренией различал три разновидности чувства счастья "интуитивное счастье", при котором он остается дееспособным- это оеспрерывное ликование; символически он видит его как сферу, из которой в виде единой плотной массы вырастают другие сферы- (2) "блаженством' которое переживается на совершенно ином уровне; оно подобно парению: пребывает где-то вверху, почти не ощущая собственного тета- (3) "интуитивное счастье" ощущается часто, а "блаженство"-редко- и лишь однажды оК И^ытал приступ счастья на том же уровне, что и первая разновидность но сим^и^ки его лучше было бы выразить бесконечно вздымающейся ввысь волнуй - мощными, громоздящимися друг на друга массами. Это чувство самовозрастающего счастья. Что касается блаженства, то оно, напротив представляет собой покой. Оно совершенно самодостаточно, то есть лишено содержания. Наряду с душевным счастьем ощущается и физическое, но оно ботее "поверхности""- Волна счастья казалась светлой и пустой внутри и темной снаружи __ подобно коже, под которой ничего нет. Казалось, она постоянно рвется ввысь и существует сама по себе, вне связи с чем бы то ни было. В конце концов она исчезла оставив после себя состояние душевной опустошенности. Чувство счасты? было бессодержательным, но светлым: другие счастливые переживания были не столь утонченными, но более оформленными. Больной чувствовал, что не сможет выдержать это состояние еще раз; по его словам. оно невыносимо, поскольку возникает изнутри и поэтому грозит уничтожить его физически.
Следующий случай может служить примером того. как чувство счастья связывается с бредом отношения и выступает в качестве источника последнего: "Казалось, все могут видеть, как я счастлива, и сами становятся счастливы, глядя на меня... Во мне словно было что-то божественное. Пожилые люди приходили на вокзал, чтобы бросить взгляд в мое купе... Все лезли из кожи вон, чтобы поймать мой взгляд; офицеры, высокопоставленные чиновники, дамы и господа с детьми бежали в мою сторону в надежде, что я взгляну на них... Я находила все это прекрасным, но мне нужно было знать, кто я и что я. Не стала ли я совершенно другим человеком?.. Потом я заплакала, так как мне постоянно нужно было двигаться дальше; но я чувствовала себя бесконечно счастливой. Даже животные были рады видеть меня: в знак почтения ко мне лебеди раскрывали крылья" (Rumke).

(ж) Возникновение миров из беспредметных чувств (Wie aus gegenstandsiosen Gefuhlen Welten erwachsen)
Эти новые, не знакомые прежде чувства побуждают того, кто их испытывает, к самопознанию. В них кроются бесчисленные возможности, которые могут быть осознаны только при условии, что рефлексия, воображение и мысль создадут на их основе нечто вроде связного мира. Поэтому всегда существует путь, ведущий от этих невообразимо счастливых переживаний к тому, чтобы попытаться их познать. Переживание блаженства начинается с кристаллической ясности видения при отсутствии реального, ясного содержания, которое могло бы стать предметом сообщения. Больные верят, что им удалось постичь глубочайшие из смыслов; такие понятия, как вневременность, мир. Бог, смерть, становятся огромными открытиями, которые, после того как соответствующее состояние осталось в прошлом, уже никак не могут быть воспроизведены или описаны - ведь они были не чем иным, как чувствами.
У Нерваля мы находим следующее автобиографическое описание этого чувства кристаиическои ясности видения и глубокого проникновения в суть ве-шей: "Меня осенило: я знаю все: в эти возвышенные часы мне открылись все тайны мира". Больная пишет: "Мне казалось, что я вижу все настолько четко и ясно. словно меня осенило новое и необычайное понимание вещей" (Gruhie). Другая больная говорит: "У меня словно появилось особое чувство, подобное ясновидению; я словно научилась воспринимать вещи, не доступные восприятию других, в том числе и моему собственному в прежние времена" (К. Schneider).
Больной, давший мне описание трех своих разновидностей счастья в то время. когда он еще сохранял способность относиться к собственным переживаниям критически (иными словами, не подвергать их бредовой обработке), позднее развил на этом основании определенный религиозный и мистический опыт. С вои приступы он ощущал как "метафизические переживания", поскольку они оыли наделены "характером бесконечности". У него бывали также некоторые предметные переживания (непосредственное осознание физического присутствия и т.д.), о которых он говорил: "Я вижу нечто бесконечно великое, заставляющее меня трепетать". Однажды он сообщил о том, что "на собственном опыте пережил Бога" и что это ста-то "кульминацией, вершиной его жизни". Он "обрел собственный смысл". Это продолжалось целый час. От него исходило излученне - "расширение души". Возбуждение было невероятно сильным. Наконец. наступил покой и блаженство с Богом, и Бог излился в него. Сравнивая это "переживание Бога" с собственными прежними переживаниями счастья, он поставил его рядом с тем, когда счастье казалось ему постоянно нарастающей волной. но в данном случае верхушка волны отделилась и превратилась в сферу расширяющуюся в бесконечность. Переживание имело "космический характер". По его словам, символический смысл этого переживания отличался от того, который был свойствен прежним переживаниям счастья. Его содержанием, очевидно, был Бог, но только в чувственно постигаемой форме. По словам больного, все было ни с чем не сравнимо, недоступно воображению и не имело ничего общего с нашими обычными представлениями. Он формулировал свой опыт и по-другому, например: "Я прихожу к Богу, а не Он ко мне. Я изливаюсь. Я словно могу объять весь мир, пребывая при этом вне пределов самого себя, как если бы моя душа вышла, чтобы обнять Бога".
С этими чувствами счастья, ясновидения, переживания Бога часто бывают связаны чувства отпущения грехов, которые быстро уводят больного из сферы возвышенных чувств вниз, в мир конкретных объектов и бредовых идей. Больной ощущает себя свободным от грехов, святым, как Божье дитя, а затем и Мессией, пророком. Богоматерью.
Такие состояния чувств свойственны не только ранним стадиям шизофрении. Они встречаются также при отравлениях (опиумом, мескали-ном и т. п.), а в классической форме - в короткие моменты, непосредственно предшествующие эпилептическому припадку; они не чужды и переживаниям нормальных людей, то есть случаям, когда каких-либо иных специфических симптомов не наблюдается (мы не можем отнести все развитые, богатые описания мистического экстаза к области психиатрии).
Достоевский описывает собственные переживания, связанные с эпилептической аурой: "Что же в том, что это болезнь?.. Какое до того дело, что это напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией и красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?" "В этот момент... мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет".
Пробуждение новых миров при шизофренической трансформации личности происходит параллельно ее отчуждению от природного мира. Вольные ощущают потерю контакта с вещами. Они чувствуют себя далекими и чужими. "Что там есть в мире?.. Я к нему больше не принадлежу" (Fr. Fischer).

§6. Влечение, инстинкт и воля
Психологическое введение. Здесь, как и в предшествующих случаях, мы будем рассматривать только феномены, принадлежащие к области действительных переживаний, безотносительно к внесознательным механизмам. Последние - например, двигательный механизм и т.д.- приводят в действие переживаемые нами инстинктивные и волевые импульсы и помогают им выразиться вовне: иначе говоря, они прежде всего придают этим импульсам действенность. Действенность волевых импульсов, осуществляемых на внесознательном уровне, бывает либо внутренней (таков случай возникающих в памяти четко очерченных образов), либо внешней (связанной с двигательной функцией). К этому кругу вопросов мы обратимся в главе, посвященной объективным проявлениям психической жизни, пока же ограничимся только прямыми субъективными переживаниями.
Психология предоставляет в наше распоряжение лишь небольшое число фундаментальных понятий, связанных с волевыми и инстинктивными переживаниями '. Исходя из общей феноменологической картины этих переживаний, можно наглядно представить их в форме восходящего ряда. внутри которого могут возникать разрывы, обусловливаемые появлением качественно новых элементов. В итоге мы различаем: а) переживание первичного, лишенного содержания, не имеющего определенной направленности влечения', б) переживание естественного инстинктивного побуждения, бессознательно направленного к некоторой цели; в) переживание волевого акта, имеющего осознанную цель и сопровождаемого осознанным представлением о средствах и последствиях достижения этой цели.
Влечения, инстинктивные побуждения, целенаправленные представления суть мотивы, определяющие поведение человека: как таковые, они находятся в непрерывной борьбе. Этим мотивам, представляющим собой, так сказать, исходный материал, противопоставлено решение, возникающее как результат взвешивания "за" и "против", колебаний и конфликта. Это - личностное "я хочу" или "я не хочу". Это осознание своей воли представляет собой не поддающийся редукции феномен - наряду с переживанием инстинктивного побуждения и переживанием раздвоенности или противопоставления. О воле или волевых актах можно говорить только при наличии переживания, связанного с выбором и решением. Когда такого переживания нет и инстинктивное побуждение вступает в действие, не будучи сдерживаемо волевым актом, можно говорить об инстинктивном поведении. Если при этом в основе поведения лежит возможный волевой импульс, мы испытываем ощущение, будто нами "управляют" или нас "заставляют" что-то делать; если же такой основы нет, за себя говорит чисто биологическая необходимость, не имеющая никакого отношения к воле.
Помимо феноменов влечения, инстинктивного побуждения, борьбы и волевого импульса существует осознание инстинкта и воли, действующих через разрядку двигательной энергии или через психические следствия. Эти следствия затем переживаются как обусловленные волей или вызванные особого рода импульсом. то есть исходящие от меня, принадлежащие мне и отличные от других спонтанных феноменов - таких, как сокращение мышц. Благодаря особого рола внутренним проявлениям воли внимание произвольно или непроизвольно направляется на определенное содержание, которое в результате становится более ясным и осмысленным.

(а) Импульсивные действия
Когда инстинктивная деятельность имеет место непосредственно. оез борьбы и принятия решений, но все еще не выходя из-под, так скачать. скрытого контроля со стороны личности, мы используем термин инстинктивные действия (Triebhandlungen). Для тех же случаев, когда проявления инстинктивной деятельности ничем не сдерживаются, не ^огут сдерживаться и контролироваться, мы используем термин u.\i-"ульсивные действия (impulsive Handlungenf. Об аномальном импуль-
_________________________________
Lotze. Medizinische Psychologie. S. 287-325: Th. Lipps. Vom Fuhlen. Wollen und Den-ken. 2 Aufl. (Leipzig. 1907): Eke Wenischer. Der Wille (Leipzig. 1910). ^м. реферат Ферстера и Ашаффенбурга (Forster und Aschaffenburg) в: Z. Nervenhk. 11908), S. 350: см. также: Ziehen, Mschr. Psychiatr., II. S. 55. 393: Rauschke. Chante-Ann.. 30.251.

сивном действии можно говорить в том случае, когда, независимо от степени нашей эмпатии (вчувствования), не удается представить себе никакой возможности его подавления. Действия такого рода обычны для острых психозов, помраченного сознания, недифференцированных состояний развития. Инстинктивные (но не патологические импульсивные) действия принадлежат к самым обычным явлениям нашей повседневной жизни.
Больной шизофренией на ранней стадии описывает собственное импульсивное поведение следующим образом: "Мы были на пикнике. По пути домой меня. как гром среди ясного неба. поразила мысль: ты должен переплыть реку в одежде. Это не было похоже на толчок, в котором я мог бы дать себе отчет; это был скорее единый, колоссальный, мощный импульс. Не задумываясь ни на мгновение, я бросился в воду. Только почувствовав, что нахожусь в воде, я осознают всю необычность своего поведения и выкарабкаются на берег. Весь этот инцидент дал мне обильную пищу для размышлений. Впервые со мной произошло нечто необъяснимое, нечто редкостное и совершенно чуждое" (Kronfeld).
В случаях острых психозов и некоторых переходных состояний мы часто сталкиваемся с различными инстинктивными действиями, которые совершенно недоступны пониманию. Двигательная разрядка обычно наступает очень быстро. Больной внезапно выходит из ступора, вскакивает с кровати, принимается наносить удары, кусаться, биться головой о стену; на следующий день он доступен, знает, что произошло, и утверждает, что импульс был непреодолим. Другой больной внезапно, посреди спокойной беседы, бьет врача в грудь; несколько позднее он приносит свои извинения и говорит, что импульс охватил его внезапно, с непреодолимой силой и одновременно с мыслью, что врач - это враг. В условиях острого психоза обычны как простое влечение к движению (инстинктивная разрядка через удовольствие от совершения бесцельного движения), так и влечение к совершению чего-либо (разрядка через определенные действия, через физическую работу и т. д.). Влечение к движению может возникнуть также само по себе и иметь ограниченные пределы - например, как порыв заговорить (при том, что остальное время больной проводит в полном молчании).
При эпидемическом энцефалите (особенно у молодых больных на острой стадии и непосредственно после нее) импульсивные действия могут принимать форму внезапной агрессивности и жестокости. Тиле' исследовал эти влечения во всех подробностях и описал их как элементарную. бесцельную и не имеющую определенной направленности тенденцию к разрядке, проистекающую из неприятного ощущения беспокойства и напряженности. В соответствующей ситуации и при наличии соответствующих возможностей это влечение оформляется в действие с определенным содержанием, приводящее к определенному эффекту. Такого рода влечение, как нарушенный инстинкт, только находит свой объект - тогда как инстинкт в собственном смысле всегда ищет объект, а воля определяет свой объект.

(б) Осознание заторможенной воли
Осознание заторможенности - это характерное расстройство, субъективно переживаемое как заторможенность инстинктивных действий (жалобы на потерю интереса, на отсутствие желаний, мотивов и т. д.) или как заторможенность волевого импульса (жалобы на собственную некомпетентность, на неспособность принимать решения). Наряду с этой субъективной заторможенностью обычно обнаруживается и объективная заторможенность, которая, однако, не обязательно бывает выражена в той же степени. Субъективная заторможенность может интенсивно переживаться также в отсутствие какой-либо объективной заторможенности.

(в) Осознание бессилия воли или собственного могущества
Переживание полного бессилия воли представляет собой примечательное явление. Чувства пассивности и подчиненности вполне обычны при острых, богатых переживаниями психозах. Часто мы не можем с точностью определить, имеем ли мы дело с переживанием неполноценности волевого акта или с осознанием действительного, объективного бессилия воли. Следующий пример может служить подходящей иллюстрацией:
Больная лежит в постели. Она слышит, как хлопает дверь. "Нечто" входит и идет прямо к ее кровати. Она чувствует это и не может пошевельнуться. "Оно" приближается к ее телу, к шее, словно рука. Она охвачена ужасом: она бодрствует, но не может крикнуть, подняться, сесть. Она словно связана по рукам и ногам.
Встречаются также случаи, когда больные в полном сознании не могут двигаться и говорить при отсутствии какого бы то ни было переживаемого содержания. Больной оставляет впечатление пьяного, окружающие смеются над ним. вызывая его раздражение, но он не способен ответить. Впоследствии он вспоминает происшедшее с ним совершенно безошибочно, ясно показывая, что в течение всего этого времени он был в полном сознании. Состояния такого рода частично описаны как нар-колептические. У Фридмана' находим следующее описание: "Глаза закатываются вверх, неподвижны; зрачки расширены, на свет реагируют. Сознание не утрачено, мышление заторможено. Тело расслаблено и неподвижно; реже наблюдается автоматическое продолжение действий, которые непосредственно предшествовали данному состоянию. Пробудившись, больные обычно не выказывают никаких остаточных расстройств". Сообщения о сходных приступах оцепенелости встречаются также в связи с больными, страдающими истерией, и в особенности в связи с больными шизофренической группы. Сознание сохраняется полностью. Внезапно - словно от какого-то толчка - тело в целом или какая-то его часть перестает отвечать на волевые импульсы. Собственное тело ощущается как нечто неподвижное, лишенное эластичности. тяжелое, бессильное, безжизненное. Обычно, хотя и не всегда, это состояние охватывает больного в то время, когда он лежит: в силу своего преходящего характера оно отличается от прогрессивного паралича.
________________________________
l-riedmann. Dtsch. Z. Nervenhk.. 30.
R. Thiele. Zur Kenntnis der psychischen Residuarzustande nach Encephalilis epidermi-ca. - Mschr. Psychiatr (1926). Beih. 36.

Клоос' описывает случай одной из своих больных: "Она делает над собой усилия, чтобы заговорить, но у нее ничего не получается. Она не может встать со стула, сделать какой-либо знак. дать понять что-либо - словно ее связали по рукам и ногам. К этому добавляется постоянный страх... Во время молитвы она не могла пошевелить губами и конечностями. Казалось, она умирает. Она не боялась, потому что думала, что еще проснется. Она продолжала молиться в уме: затем все прошло. В следующий раз. однако, она ощутила настоящий страх смерти. В обоих случаях у нее было чувство, что все ее тело безжизненно". "Она почувствовала себя связанной, она не могла оторвать ногу от пола и должна была стоять там, где стояла (но только в течение нескольких секунд)".
Во всех этих случаях мы сталкиваемся не с двигательным параличом и не с психогенным расстройством, а с элементарным событием, при котором волевой и.\тульс не трансформируется в физическое движение. Мы не знаем, где кроются истоки расстройства. Рассуждая феноменологически, мы, совершая движение, в последнюю очередь переживаем наше усилие вместе с образом той цели, к которой направлено наше движение. Данная ситуация была проанализирована Пиклером Когда мы прилагаем волевое усилие, чтобы осуществить то или иное движение, наше сознание бывает сконцентрировано не на нервах или мышцах, а на поверхности той части тела, которая принимает наиболее активное участие в данном движении (например, на поверхности пальцев при хватательном движении и т. п.). Сама по себе воля не имеет динамической точки приложения; она прилагается к той точке, которая должна быть приведена в движение. Нам недоступно видение того, где именно находится эта фактическая точка приложения и где именно мы можем обнаружить связь между психологическим переживанием и гетерогенным и многосоставным нервно-мышечным процессом. Только в патологических случаях (и притом в отсутствие прогрессивного парашча) для нас раскрывается драматическая картина исчезновения того, что принимается нами как нечто само собой разумеющееся. Суть переживания заключается в бессилии двигательного импульса, отсутствии нормального магического воздействия воли на наши физические движения.
Это переживание крайнего бессилия или неспособности действовать может относиться также к нашей способности контролировать процессы мышления и воображения - способности, которая в нормальном состоянии является для нас чем-то самоочевидным. Больным кажется, будто что-то овладело их головой: они не могут сосредоточиться на своей работе; нужные мысли куда-то исчезают, а вместо них появляются совершенно неуместные мысли. Больные вялы, рассеянны. Вдобавок к неспособности работать они испытывают отсутствие желания работать. Но механические действия им удаются, и часто они с радостью к ним прибегают; в этом отношении они отличаются от больных в состояния торможения и усталости. Феномены этого рода обычны на начальных стадиях процесса: больные с высоким уровнем умственного развития
____________________________
Gerhard Kloos. Uber kataplektische Zustande bei Schizophrenen. - Nervenarzt, 9 (2 Julius Pikier. Uber die Angriffspunkte des Willens am Kurper. - Z. PsychoL. 110(192). 2S8.

непременно отмечают отличие своего состояния от обычной усталости, с которой они достаточно хорошо знакомы.
При некоторых острых психозах больные испытывают нечто прямо противоположное, а именно чувство собственного огромного могущества - словно они действительно способны совершить все что угодно. физически они чувствуют себя невероятно сильными; с ними не справиться и сотне людей. Они чувствуют, что их мощь действует также на расстоянии. С этим иногда бывает связано чувство огромной ответственности и сознание того, что им предстоит совершить деяния, которые потрясут весь мир.
Нерваль описывает: "У меня возникла идея, что я стал огромен и с помощью потока электрических сил могу сокрушить все окружающее. Было что-то комическое в том исключительном старании, которое я прилагал, чтобы держать свои силы под контролем и тем самым спасти жизни схвативших меня солдат". Больная шизофренией пишет: "Все, с кем я говорю, безоговорочно верят в меня и делают все, что я им приказываю. Никто не пытается мне лгать; большинство людей перестаёте верить в собственные слова. Я оказываю неописуемое воздействие на свое окружение. Я думаю, что мой взгляд делает других прекрасными; я испытываю это свое волшебное свойство на сиделках. Весь мир. и в горе, и в радости, зависит от меня. Я улучшу и спасу его" (Gnihie).
Другие больные на начальной стадии острого психоза удивляются появившейся у них необычной мощи и ясности мысли. Стоит им только захотеть, как мысли начинают струиться с неведомой прежде легкостью и в чудесном изобилии. Они чувствуют себя в силах играючи решить любую задачу. Могущество их разума увеличилось в тысячи раз.

§7. Сознание "Я" (IchbewuBtsein)
Психологическое введение. Сознание "Я" противопоставлено предметному сознанию. Подобно тому как мы дифференцируем различные типы осознания объектов, мы должны дифференцировать различные типы сознания "Я": спосо-оы, посредством которых "Я" осознает CCLW себя, отнюдь не сводимы к некоему единому и простому феномену. Сознание "Я" имеет четыре формальных признака: ( 1 ) чувство деятельности - осознание себя в качестве активного существа; (2) осознание собственного единства: в каждый данный момент я сознаю. что я един; (3) осознание собственной идентичности: я остаюсь тем, кем оыл всегда: (4) осознание того, что "Я" отлично от остального мира, от всего, что не является "Я". В рамках этих четырех признаков сознание "Я" выказывает различные уровни развития: от простейшего, убогого бытия до полнокровной *изни. богатой самыми разнообразными осознанными переживаниями. Развиваясь от низшего уровня к высшему, "Я" постепенно осознает себя как личность. Аномалии сознания собственного "Я" в типичных случаях представляют сооои отсутствие того или иного из перечисленных формальных признаков. Под ^онец мы вкратце рассмотрим аномалии, относящиеся к осознанию себя как личности.

(а) Активность "Я"
Сознание "Я" наличествует во всех событиях психической жизни. В Форме "я мыслю" оно сопровождает все восприятия, представления и мысли - тогда как чувства пассивны, а инстинкты представляют собой приведенные в движение состояния "Я". Вся психическая жизнь включает в себя переживание единственной и фундаментальной активности. Любое проявление психического - восприятие, телесное ощущение, воспоминание, представление, мысль, чувство - несет в себе этот особый аспект принадлежности "мне"; данное качество психики мы называем персона.-1изацией. Когда перечисленные проявления психического сопровождаются осознанием того, что они не принадлежат мне, чужды, автоматичны, существуют сами по себе, приходят извне, мы имеем дело с феноменом деперсонализации.
1. Изменения осознания собственного наличного бытия. Феномены, имеющие отношение к недостаточному осознанию собственных действий, - это деперсонализация и дереализация (отчуждение воспринимаемого мира), утрата нормального ощущения собственного тела, субъективная неспособность представлять и вспоминать, заторможенность чувств, осознание автоматизма собственного поведения. Все перечисленные феномены находятся в очевидной связи друг с другом. Мы приведем сообщения только тех больных', у которых сознание бытия выступает как сознание потери чувства собственного "Я".
Больные, у которых данный феномен развит относительно слабо, чувствуют себя отчужденными от себя же самих, изменившимися, механическими. Они живописно рассказывают о своем сумеречном состоянии; они утверждают, что уже не являются естественным образом самими собой. Амиель отмечает в своем дневнике: "Я чувствую себя безымянным, безликим; мой взгляд застыл, как труп; мой дух стал неопределенным и обобщенным, подобно Ничто или Абсолюту; я парю; меня словно и нет вовсе". Больные говорят также: "Я только машина, автомат. Это вовсе не я ощущаю, говорю, ем, страдаю, сплю; тот, кто делает все это, - не я. Настоящий "я" больше не существует. Я умер. Я чувствую, что я - абсолютное Ничто".
Больная говорит: "Я не живу. Я не могу двигаться. У меня нет ни разума, ни чувств. Меня никогда не было: люди просто думали, что я существую". Другая больная говорит: "Самое худшее заключается в том, что я не есмь... Меня не существует до такой степени, что я не могу ни умываться, ни пить". Речь идет не о том, что она - ничто, а о том, что ее просто-напросто нет; она только действует так, словно существует в действительности. Говоря о том, что она делает, "не существуя", она употребляет слово "вертеться"; она не делает ничего такого, что исходило бы из ощущения "я есмь" (Kurt Schneider).
Здесь примечательно то, что человек, обладая бытием, больше не способен чувствовать собственное бытие. Декартовское "мыслю, следовательно, существую" еще может поверхностно мыслиться, но уже не может полноценно переживаться.
2. Изменения осознания принадлежности "мне" тех u-iu иных проявлений психического. Утрата ощущения собственного бытия может быть понята также как утрата осознания того, что те или иные проявления психического принадлежат именно "мне", - между тем как в норме такое осознание сопровождает любое событие психической жизни. В обычной жизни мы не замечаем, насколько существенную роль играет единство переживаемого, объемлющее все проявления психического.
________________________________
l Janet. Les obsessions et la psychasthenie, 2 Aufl. (Paris, 1908), Oesterreich. Die Phanome-noiogie des Ich (Leipzig. 1910).

Для нас само собой разумеется, что когда мы думаем - это думаем именно мы, что мысль - это наша мысль, а внезапные идеи, которые кажутся нам странными и, возможно, заставляют нас говорить "мне кажется" вместо "я думаю", - это также наши мысли, продуманные не кем иным, как нами.
Это общее осознание того, что различные проявления психического принадлежат "Я", может изменяться в различных направлениях и принимать формы, которые невозможно постичь или вообразить и по отношению к которым не удается проявить эмпатию. В отношении навязчивых явлений, когда больной оказывается не в состоянии избавиться от преследующих его мелодий, представлений или фраз, мы все еще можем проявить известную меру понимания: ведь в подобных случаях та составляющая переживаний, которая причиняет больному страдания, воспринимается им как часть его собственных мыслей. Что касается того типа мышления, с которым мы сталкиваемся у шизофреников, то он характеризуется принципиальным отличием: больные толкуют о "мыслях, сделанных другими" и об ^отнятии .мыслей" (пользуясь их собственными словами, которые психопатология волей-неволей вынуждена была взять на вооружение). Больной мыслит о чем-то и одновременно ощущает, что его мысли - это мысли кого-то другого, кто каким-то образом навязал их ему. В тот самый момент, когда возникает мысль, возникает и непосредственное осознание того, что мыслит не сам больной, а некто внешний по отношению к нему. Больной не знает, почему у него появилась данная мысль; в его намерения вовсе не входило мыслить именно об этом. Мало того что он не чувствует себя хозяином собственных мыслей - он ощущает, что находится под властью какой-то недоступной пониманию внешней силы.
"На меня оказывается какое-то искусственное воздействие; чувство подсказывает мне, что кто-то привязал себя к моему духу и к моей душе - подобно тому как при игре в карты кто-то, подглядывающий из-за плеча игрока, может вмешиваться в ход игры" (больной шизофренией).
Больным свойственно считать, что мысли не только "делаются" для них. но и мтни-маются" у них. Исчезновение мысли сопровождается возникновением чувства, будто это произошло вследствие какого-то воздействия со стороны. Затем, вне всякого контекста, возникает новая мысль. Это тоже "делается" извне.
Больная рассказывает, что, когда она хочет о чем-то подумать - например, о каком-то деле, - все ее мысли внезапно расходятся, как занавес. Чем больше она старается, тем больше ей приходится страдать (словно из ее головы вытягивают веревку). Все-таки ей удается удержать эти мысли или восстановить их в себе.
Необычайно трудно вообразить, что же именно представляют собой переживания, связанные с этим "деланием" ("наведением") мыслей и "отнятием" мыслей. Мы вынуждены просто принять к сведению соответствующие сообщения и довериться предоставляемым в наше распоряжение описаниям феноменов, которые в остальном легко распознаются и которые не следует смешивать с необычными по своему содержанию мыслями, немотивированными идеями или навязчивыми явлениями.
Существует еще один аномальный модус представления мыслей. Никто не "говорит" их больному, они не "делаются" для него, он не оказывает им никакого противодействия. Тем не менее мысли не принадлежат ему и не имеют ничего общего с тем, о чем он обычно думает; они внезапно "вручаются" ему, появляясь, подобно вдохновению, откуда-то извне:
"Я никогда их не читал и не слышал. Они приходят непрошеными. Я не отваживаюсь считать себя их источником, но я счастлив, что. не мысля их, тем не менее знаю их. Они приходят внезапно, подобно дару, и я не смею полагать, что они - мои" (Gruhie).
Это ощущение "сделанности" может охватить любую форму человеческой активности - не только мышление, но и двигательную активность, речь, поведение. Во всех этих феноменах принципиальную роль играет момент воздействия на волю. Речь идет о чем-то существенно ином, нежели жалобы лиц, страдающих психопатиями и депрессиями и утверждающих, будто они утратили способность действовать и превратились в настоящие автоматы; в данном случае мы имеем в виду элементарное переживание реального воздействия, оказываемого извне. Больные ощущают, что их что-то тормозит и задерживает. Они не могут делать то, что хотят: стоит человеку захотеть поднять какой-либо предмет, как его рука чем-то удерживается; он оказывается во власти какой-то психической силы. Больные ощущают, что их тянут назад, что их лишили способности двигаться, обратили в камень. У них внезапно возникает чувство, будто они больше не могут идти - словно их охватил паралич, - после чего они столь же внезапно продолжают идти дальше. Их речь вдруг обрывается. Они осуществляют движения помимо своего желания, испытывая при этом удивление из-за того, что рука направляется ко лбу, что приходится напасть на другого человека и т. д. В их намерения это вовсе не входило. Все это ощущается как действие некоей чуждой, недоступной пониманию силы. Больной, о котором сообщает Верце (Berze). говорит: "Я вовсе не кричал; это из меня кричали голосовые связки... Руки поворачиваются то туда, то сюда, я не управляю ими и не могу их остановить". Речь идет о феноменах, которые, как кажется, выходят за рамки доступного нашему воображению. С одной стороны, в них сохраняется некоторое сходство с волевым актом; с другой стороны, они похожи на аутистические рефлекторные движения, которые мы только наблюдаем. Они "делаются" для человека, но не осуществляются им самостоятельно. Следующие отрывки из описания, принадлежащего самому больному, проливаюг дополнительный свет на природу обсуждаемых феноменов:
"Особенно замечательно это "чудо кричания": мои дыхательные мышцы... приводятся в движение таким образом, что я оказываюсь вынужден кричать - если я не предпринимаю нечеловеческих усилий, чтобы сдержать себя... что не всегда бывает возможно из-за внезапности импульса, или, точнее говоря, я должен неустанно сосредоточивать все свое внимание на этой точке... Иногда крики повторяются с такой скоростью и частотой, что мое состояние становится невыносимым... поскольку в моих воплях встречаются членораздельные слова, нельзя сказать, чтобы моя воля была совершенно ни при чем... Только о нечленораздельных воплях можно сказать, что они и вправду вынужденны и автоматичны... Вся моя мускулатура подвергается воздействию, которое можно приписать только какой-то внешней силе... Трудности, с которыми мне приходится сталкиваться, когда я хочу поиграть на фортепиано, также не поддаются описанию: это паралич моих пальцев, изменение направления моего взгляда, отклонение пальцев от правильных клавиш, ускорение темпа из-за преждевременных движений пальцев и т. д.". У того же больного мы встречаем аналогичные переживания, связанные со "сделанными мыслями", "отнятием мыслей" и т. д. (Schreber).
Известны также случаи, когда в качестве "сделанных" переживаются инстинктивные влечения - в частности, сексуальные.
Больной шизофренией описывает "метафизическое наслаждение с девушками без всякого личного контакта... Хорошенькая девушка, проходя мимо, кокетливо стреляет глазками. На нее обращаешь внимание. Вы знакомитесь, вы словно любовная пара. Чуть погодя она делает жест рукой в направлении своего лона. Она хочет вызвать сексуальное возбуждение на расстоянии, телепатически, без физического контакта и привести к поллюции, как при настоящем объятии". Больная объясняет свое состояние так: "Мне сделали характер".

(б) Единство "Я"
Переживание фундаментального единства "Я" может подвергаться заметным изменениям. Например, иногда во время разговора мы замечаем, что говорим словно автоматически (хотя, возможно, вполне правильно); мы можем наблюдать за самими собой и слушать себя как бы со стороны. Если такое раздвоение длится достаточно долго, обычное течение мыслей нарушается (больные описывают это явление в самых ясных словах и выражениях'); но за короткий промежуток времени мы переживаем "раздвоенность" собственной личности без каких бы то ни было расстройств. Речь здесь идет не о широко известных фактах, которые мы привыкли описывать формулами типа: "Две души живут во мне / И обе не в ладах друг с другом"^, не о борьбе разума со страстями и т. п. Нас также не должны вводить в заблуждение больные, считающие раздвоением личности собственные навязчивые идеи или по тем или иным причинам объявляющие себя носителями раздвоенного "Я" (как, например, при аутоскопических галлюцинациях). Наконец, переживание, которое мы здесь имеем в виду, не может быть отождествлено с так называемым раздвоением личности, представляющим собой объективную данность при альтернирующем состоянии сознания. Переживание раздвоенности в истинном смысле возникает только тогда, когда характер развертывания двух рядов событий психической жизни позволяет говорить о двух отдельных, абсолютно независимых друг от друга личностях, каждой из которых свойственны свои переживания и ассоциации в сфере чувств. В старом автобиографическом тексте патера Су-рина (Surine мы находим выразительное (со скидкой на религиозный характер языка) описание именно такого переживания:
"Дело зашло настолько далеко, что мне показалось, будто Бог из-за моих грехов позволил, дабы в Церкви произошло нечто необычное (патер практико-
_____________________________
1 Janet. Les obsessions et la psychastl-rnie, 2eme ed. (Paris. 1908). pp. 319-322: Oesteireich. Die Phanomenologie des Ich (Leipzig. 1910), S. 422-509.
2 Слова Фауста из 1-й части трагедии Гете (перевод Б. Пастернака).
3 Ideler. Versuch einer Theorie des relieioser Wahnsinns. Bd. l, S. 392 ff.

вал экзорцизм. - К. Я.). Дьявол покидает тело одержимого и вселяется в мое тело. валит меня на землю и жестоко избивает в течение нескольких часов. Я не могу описать в точности, что же со мною происходит: этот дух объединяется с моим духом и отнимает у меня сознание и свободу моей собственной души. Он царит во мне как какое-то другое "Я", будто у меня две души: одна лишена возможности распоряжаться собственным телом и загнана в угол. тогда как другая - захватчица - обладает непререкаемой властью. Оба духа борются внутри одного тела, и моя душа оказывается, так сказать, расщешеннои надвое. Одна часть подчинена этому дьяволу, а другая действует согласно собственным или Божественным побуждениям. Я чувствую глубокий покой и согласие с Богом и одновременно не знаю, откуда берется то страшное неистовство и та ненависть к Нему, которые я ощущаю в себе, то бешеное желание оторваться от Него, которое всех так изумляет: но я чувствую также великую радость и кротость духа, которая кричит во мне наряду с дьяволом. Я ощущаю себя проклятым, я испытываю ужас - словно в одну из моих душ вонзились шипы отчаяния, моего собственного отчаяния, тогда как моя вторая душа вовсю насмехается над виновником моих страданий и проклинает его. Мои крики доносятся с обеих сторон, и я не могу понять, что же в них преобладает - радость или ярость. Когда я приближаюсь к причастию, меня начинает бить безумная дрожь, которую я не в силах остановить: кажется, что она вызвана как страхом его непосредственной близости, так и преклонением перед ним. Одна душа побуждает меня перекрестить собственные уста, а вторая останавливает меня и заставляет в бешенстве кусать пальцы. Во время таких приступов мне бывает легче молиться; мое тело катается по земле, и священники проклинают меня, словно я - Сатана; я испытываю радость из-за того, что стал Сатаной, - но не потому, что бунтую против Бога, а из-за собственных жалких грехов" (судя по всему, патер стал жертвой шизофренического процесса).
Описания этих переживаний раздвоенности - когда "Я" в действительности одно, но ощущает себя как два, живет одновременно в двух ассоциативных рядах и обладает знанием об обоих, - редки, но примечательны. Факты подобного двойного существования не могут быть оспорены, а относящиеся к ним формулировки всегда противоречивы.

(в) Идентичность "Я"
Третий признак сознания "Я" - осознание собственной идентичности во времени. Часто приходится слышать, как больные шизофренией, говоря о своей жизни до начала психоза, утверждают, что это были не они сами, а кто-то другой. Приведем пример:
"Рассказывая свою историю, я сознаю, что все это было пережито только частью моего нынешнего "Я". То, что было до 23 декабря 1901 года, я не могу назвать своим нынешним "Я"; прошлое "Я" ныне кажется мне маленьким карликом внутри меня. Это неприятное чувство; мое ощущение бытия нарушается, когда я описываю свои прошлые переживания в первом лице. Я могу делать это только прибегая к образным представлениям и сознавая, что карлик царил до упомянутого дня. но его роль уже исчерпана" (Schwab).

(г) Противопоставление сознания "Я" внешнему миру
Четвертый признак сознания собственного "Я" состоит в отчетливом противопоставлении "Я" окружающему миру. Судя по некоторым достаточно невразумительным утверждениям больных шизофренией, они отождествляют себя с предметами внешнего мира. Они страдают от действий, совершаемых другими. Когда кто-то работает за прялкой или выбивает ковер, они говорят: "Почему ты прядешь меня?", "Почему ты бьешь меня?" (Kahibaum). Больной шизофренией говорит: "Я видел перед собой водоворот; или, точнее, я чувствовал, как это я сам верчусь в тесноте" (Fr. Fischer). В одном из сообщений, сделанных в состоянии мескалинового отравления, читаем: "Я чувствовал, как собачий лай, касаясь моего тела, причиняет мне боль: собака была в лае, а я был в боли" (Mayer-Gross und Stein). Под воздействием гашиша: "Я стал апельсиновой долькой" (Frankel und Joel, S. 102).
К той же категории мы можем отнести переживания больных, подверженных мгновенному ощущению, будто они исчезают, будто они становятся чем-то вроде "математических точек" или продолжают жить в окружающих предметах. Бодлер описывает нечто в этом роде в связи с отравлением гашишем:
"Иногда личность исчезает, и объективная реальность - как это бывает у поэтов-пантеистов - занимает ее место; но происходящее настолько аномально, что вид предметов внешнего мира заставляет вас забыть о собственном существовании, и очень скоро вы словно вплываете в них. Вы смотрите на дерево. склоняющееся под дуновениями ветра. Будучи поэтом, вы совершенно естественно видите в нем собственный символ - но не проходит и нескольких секунд, как оно становится вами. Вы приписываете ему ваши страсти, ваши стремления, вашу тоску. Его вздохи, его колебания становятся вашими, и вот вы уже дерево. То же с птицей, парящей высоко в небесной синеве; поначалу она, возможно, всего лишь символизирует вечное стремление подняться над людскими заботами, но потом вы внезапно превращаетесь в самое птицу. Представьте себе, что вы сидите и курите трубку; ваше внимание чуть-чуть задерживается на голубом дымке трубки... и вот возникает какое-то особенное уравнение, заставляющее вас ощутить, что это именно вы там клубитесь, вы превращаетесь в трубку (и чувствуете, что ее набили именно вами, как табаком) и тем самым наделяетесь удивительной способностью курить самого себя".
Больной шизофренией говорит: "Чувство собственного "Я" уменьшилось до такой степени, что возникла необходимость дополнить его другой лично-сгью - какое-то желание иметь рядом с собой более сильные "Я", которые могли бы меня защитить... Я чувствовал себя так, словно я - лишь частичка человека" (Schwab).
Добавим сюда еще несколько сообщений о сходных переживаниях. при которых грань, в обычных условиях разделяющая "Я" и внешний мир, стирается. Больные шизофренией часто уверяют, что весь мир знает их мысли. Больные отвечают на все вопросы фразой: "Почему вы меня спрашиваете, вы ведь и так все знаете".
Больные замечают, что стоит им подумать о чем-то, как их мысли тут же становятся известны другим. Или же - подобно тому как это происходит в случае "сделанных" или "отнятых" мыслей - им кажется, что они выставлены на всеобщее обозрение. "Вот уже несколько лет мне кажется, что я больше ничего не могу скрыть от других. Все мои мысли отгадываются. Я замечаю, что уже не могу удержать свои мысли при себе".

(д) Сознание собственной личности
После того как чисто формальное сознание собственного "Я" обретает содержание, можно говорить о сознании личности. Последнее, во всей своей полноте, составляет предмет понимающей психологии (тоесть психологии, интерпретирующей происхождение одних событий психической жизни из других). С точки зрения феноменологии важно следующее.
1. Существуют два типа отношения человека к собственным пере-живанили. Многие инстинктивные действия ощущаются личностью как естественные проявления ее существа, ее состояния на данный момент времени - абсолютно понятные и переживаемые как собственные инстинктивные движения данной личности. Это верно и для совершенно аномальных садомазохистских позывов, стремления испытать страдание и т. д. Существуют, однако, и другие инстинктивные побуждения, ощущаемые как чуждые, неестественные, недоступные пониманию, "не свои"; личность переживает их как нечто навязанное извне. Этой феноменологической оппозиции инстинктивных побуждений, переживаемых как субъективно понятные и непонятные, противопоставляется оппозиция побуждений, объективно доступных и недоступных пониманию наблюдателя. Эти пары противоположностей не всегда перекрываются. Извращенные сексуальные позывы, дающие о себе знать на начальной стадии процесса (например, при одряхлении), могут субъективно переживаться и распознаваться как проявления собственных инстинктов больного - тогда как с объективной точки зрения они могут выглядеть как нечто абсолютно новое, недоступное психологическому пониманию и своим возникновением всецело обязанное болезненному процессу как таковому. С другой стороны, инстинктивные побуждения, превратившиеся в непреодолимую привычку, могут субъективно переживаться как нечто чуждое - тогда как объективно они вполне понятны.
2. Ощущение того, что личность меняется, принадлежит к числу нормальных переживаний - особенно в период полового созревания, когда в темных глубинах психического мира возникает множество разнообразных бурных импульсов и новых, незнакомых прежде переживаний. У человека появляется сильно выраженное - болезненное или доставляющее наслаждение, калечащее или окрыляющее - осознание того, что он стал другим, что он полностью обновился. На ранних стадиях психотического процесса многие больные испытывают нечто очень похожее. Они сознают, что происходит что-то новое и загадочное; они чувствуют, что стали другими, не такими, как прежде. Они чувствуют, что осознание ими собственной личности утратило определенность, что возникло нечто чуждое, против чего они должны бороться. Наконец, приходит осознание полной подавленности. Некоторые больные прямо утверждают, что они думают, чувствуют и ощущают иначе, чем прежде, что в них произошли какие-то глубокие преобразования. Другие утверждают, что изменения, наступившие после острого психоза, субъективно ощущаются ими как нечто приятное. Эти больные более безразличны, менее возбужденны, не столь легко уходят в себя; в то же время их бывает легче вызвать на разговор, они ведут себя смелее и увереннее.
Больной пишет: "В течение нескольких лет я испытывал крайнюю физическую слабость; из-за этого болезненного физического состояния я постепенно превратился в бесстрастного, спокойного и задумчивого человека. Это было прямой противоположностью тому. что следовало бы ожидать, учитывая действовавшие на меня влияния" (имеется в виду телепатическое воздействие).
Больная жалуется: "Она тоскует по себе. но не может себя найти; она должна искать в себе человека". "Два года назад я начёта увядать". "Я потеряла себя. я изменилась, стала такой беззащитной" (Gruhie).
3. Лабильность, неустойчивость сознания собственной личности разнообразно переживается при острых, богатых переживаниями психозах. Следующее описание, совмещающее осознание лабильности с процессом ее переживания, может служить удачной иллюстрацией данного феномена, который сами больные часто трактуют как "исполнение роли":
"Я была в состоянии, которое граничило с настоящим бредом, хотя и отличалось от него. Это состояние часто повторялось во время моей болезни, когда я, наполовину движимая вдохновением, наполовину зная и желая, создавала для себя роль, которую исполняла как актриса и декламировала. Я жила в ней и действовала в соответствии с ней, не идентифицируя себя с персонажем". Среди исполненных ролей были такие, как "персонификация волны", "скачка горячего молодого жеребца", "юная сестра царицы Суламифь в возвышенной песне", "дочь Альфреда Эшера", "молодая француженка" или "земледелие" (причем поместьем было не что иное, как больничный двор) (Forel).
При других сходных психозах больные переживают себя как Мессии, существа божественного происхождения, ведьмы, исторические личности. При параноидных психозах (на материале которых Вонгеффер описал лабильность сознания собственной личности') мы можем видеть, как больной тщательнейшим образом разрабатывает для себя какую-нибудь роль - например, роль всемирно известного изобретателя-ив течение длительного времени упорно придерживается ее. Но и при подобных фантастических превращениях многие больные продолжают сознавать свою прежнюю идентичность: они остаются теми же, что и прежде, но становятся Мессиями и т. п.

(е) Расшепленная личность (персонификации)
Раздвоение "Я" или его расщепление на большее число частей может происходить таким образом, что больные оказываются лицом к лицу с совершенно чуждьши си-чалш, ведущими себя как отдельные личности, характеризующиеся многогранностью, преследующие вполне очевидные цели, имеющие определенный характер, настроенные дружественно или враждебно. На самом элементарном уровне эти единства представляют собой так называемые одновременные галлюцинации нескольких органов чувств. Личность, являющаяся больному в зрительной галлюцинации, вдобавок еще и говорит^. Голоса, зрительные галлюцинации, бред воздействия, раздвоение сознания собственного тела могут вступить в сложную связь и в итоге оформиться в настоящие персонификации (в данном случае мы используем удачный термин, придуманный больным Штауденмайером [Staudenmaier]).
Штауденмайер, профессор химии, описал персонификации в ряду собственных патологических переживаний. В отличие от многих других больных той же
_______________________________
1 Bonhoeffer. Klinische Beitiage zur Lehre von den Degenerationspsychosen. - Alt's Samml., 7 (Halle. 1907).
2 Specht. Z. Psychopath.. 2.

группы (то есть шизофреников) он считает их не духами или чуждыми существами, а нооретшшш са.\юстоятельность частми собственного бессознательного". Приведем его сообщение, выказывающее известные черты сходства с процитированным выше сообщением отца Сурина: "Отдельные галлюцинации выступали во все более и более отчетливом виде и повторялись все чаще и чаще. В конце концов они оформились в персонификации: например, самые значительные зрительные образы вступали в регулярные сочетания с соответствующими слуховыми образами, в результате чего возникали фигуры, которые заговаривали со мной, давали мне советы и критиковали мои действия, и т. п. Характерный недостаток этих персонификаций заключается в том, что они действительно думают, будто они суть то, чем они кажутся или хотят казаться, поэтому они говорят и действуют абсолютно всерьез. В течение длительного времени я всячески пытался дать им дальнейшее развитие". Вот некоторые примеры:
"Несколько лет назад, в то время, когда я наблюдал за какими-то военными учениями, мне неоднократно доводилось видеть невдалеке от себя одну даму царствующей фамилии и слышать ее разговоры. Позднее у меня случилась необыкновенно яркая галлюцинация: будто я слышу ее голос еше раз. Поначалу я не обращал внимания на этот голос, который то и дело возникал и очень скоро исчезал. С течением времени, однако, ощущение ее близости стало посещать меня все чаще и чаще, делаясь к тому же все более и более отчетливым; отчетливость приобрел и ее зрительный образ, постоянно навязывавший себя мне параллельно ее внутреннему голосу (хотя поначалу он не выглядел как настоящая галлюцинация). В дальнейшем появились персонификации других царствующих особ - в частности, германского императора, а также некоторых умерших монархов (например, Наполеона 1). Постепенно меня охватило единственное в своем роде возвышенное чувство, будто я - диктатор и правитель великой нации. Моя грудь сама собой сделалась шире, я стал держаться навытяжку, по-военному; это доказывает, что соответствующие персонификации оказывали на меня существенное влияние. Например, я слышал внутренний голос, говоривший торжественным тоном: "Я - германский император". Затем я почувствовал усталость; мне явились другие образы, и я расслабился. Явившиеся мне персонификации царственных особ в сумме дали начало понятию "величества", которое получило свое постепенное развитие. Мое "величество" испытывало сильнейшее желание стать важной или, точнее говоря, могущественной, царствующей персоной и - по мере того как мои представления прояснялись - наблюдать за этими персонификациями и подражать им. "Величество" интересуется военизированными зрелищами, изящной жизнью, хорошими манерами, обильной и изысканной едой и питьем, порядком и роскошью в моем доме, элегантными нарядами, безупречной военной выправкой, гимнастикой, охотой и другими видами спорта; оно стремится влиять на мой образ жизни советами, предостережениями, приказами и угрозами. С друтой стороны, "величество" враждебно детям, милым безделушкам, шуткам, веселью - очевидно, потому, что царствующие особы известны ему только по полным достоинства появлениям на публике или по изображениям на картинах. Кроме того, "величество" - противник юмористических журналов, карикатур, питья воды и т. п. Ростом я, пожалуй, маловат для "величества"". Похожую роль играет персонификация "дитя" - с детским голосом, детскими потребностями и радостями. Есть также персонификация "круглоголовый" - любитель шуток и забав. У каждой персонификации есть свой голос; с ними можно разговаривать как с посторонними людьми. Но при этом "нужно держаться в рамках определенной области, которую они представляют, исключив из нее все постороннее. Стоит заговорить о чем-то другом, в особенности диаметрально противоположном, как вся идиллия исчезнет". Персонификациям, наделенным отчетливыми признаками, предшествуют во времени менее определенные, смутные персонификации. "Иногда мне кажется, что на свободу вырвалось множество чертей. В течение долгого времени я то и дело с полной отчетливостью вижу перед собой дьявольские морды. Однажды. будучи в постели, я явственно ощутил, как кто-то стягивает мою шею цепью: затем я почувствовал запах серы, и жуткий внутренний голос произнес: "Теперь ты мой пленник, и я тебя не выпушу. Я не кто иной, как сам дьявол". На меня часто сыпались угрозы. Я все это пережил на себе. Нельзя сказать, чтобы эти россказни о злых духах, которые кажутся современным людям страшными средневековыми сказками, эти сообщения адептов спиритизма о полтергейстах были совершенно беспочвенны. Персонификации действуют вне связи с сознательной личностью, но каждая из них стремится взять ее под свой полный контроль. С ними приходится вести долгую борьбу, да и они сами начинают бороться друг с другом, стоит какой-то их части прийти на помощь сознательной личности. Я часто с полной отчетливостью наблюдаю, как несколько персонификаций помогают друг другу, поддерживают друг друга или по секрету договариваются вступить в борьбу со мной - "стариком", как они всегда меня называют между собой, - и по возможности досаждать мне (это похоже на то. как несколько телеграфистов на нескольких станциях, входящих в какую-то сложную сеть, втайне от окружающих плетут заговор), а иногда еще и борются друг с другом, оскорбляют друг друга... Благодаря далеко идущим, иногда патологическим влияниям некоторых центров и персонификаций я мог наблюдать, как яростно они дрались, как усиленно старались вытеснить чувства и представления, казавшиеся им неприятными, и утвердить собственные желания и представления, чтобы тем самым улучшить свое положение в моем организме и приобрести большее влияние". В каждой из персонификаций есть какая-то односторонность. Персонификации не целостны; это лишь части, которые могут существовать как расщепленные "куски" бессознательного рядом с сознательной личностью.
По этим описаниям можно судить и об отношении самого Штауденмайера к этим феноменам. В следующем отрывке оно выражается особенно отчетливо: "У того, кто неопытен в подобных вещах, непременно создастся впечатление, будто таинственная, невидимая и абсолютно чуждая личность исполняет какую-то роль. Этот "внутренний голос" известен с незапамятных времен; его признают божественным или дьявольским". Но Штауденмайер считает это неверным; он, подобно средневековым святым, чувствует себя о0ержш<ы.ч - но не какими-то чуждыми силами, а расщепленными частями собственного бессознательного. "Я считал их единствами, живущими до известной степени самостоятельной жизнью, хотя и образованными ради некоторых частичных целей и раз и навсегда ограниченными определенным местом внутри организма. В силу односторонности своего положения и своих задач каждая из них обладает собственной памятью и интересами, которые не обязательно совпадают с памятью и интересами сознательной личности. В особенности у нервных людей они приобретают исключительную власть над аффектами и всем образом жизни и действий сознательного "Я" - ведь сами они также способны на необычайно разнообразные аффекты. Если они способны к обучению, они в конечном счете могут развиться в весьма разумные "частичные экзистенции", с которыми нужно считаться самым серьезным образом. Именно так и произошло в моем случае". У нормальных людей воздействие со стороны бессознательного выражается в смутных ощущениях; но Штауденмайер вступил со своими расщепленными личностями в членораздельный диалог и таким образом пережил собственное оессознательное куда живее, чем это было бы возможно в любом другом случае. Штауденмайер не считает, что эти расщепленные единства принципиально отличаются от содержания нормального бессознательного. "Существует ряд промежуточных ступеней, ведущих от полноценного, самовластного психического единства нормальных людей вниз, к патологическому расщеплению и радикальной эмансипации отдельных частей мозга". Штауденмайер не сомневается, что "в психическом аспекте человек есть единое целое. Не следует забывать, что здесь мы имеем дело с таким состоянием, которое переходит непосредственно в патологию. Cava возможность существования такого рода феноменов играет неооычаино важную роль при выработке оценок и суждении, касающихся человеческой души и ее природы".

§8. Рефлексивные феномены

Психологическое введение. Говоря о сознании "Я", мы имеем в виду нетолько определенного рода внутренние переживания; сознание собственного "Я" побуждает меня еще и рефлексивно обращаться к самому себе. Рефлексируя, я не только познаю себя, но и влияю на самого себя. Во мне не просто что-то происходит: я к тому же еще и планирую, побуждаю, формирую то, что происходит внутри меня. Я могу, так сказать, впитывать действительность в себя, могу вызывать ее и управлять ею.
Развитие человека как в индивидуальном, так и в историческом аспекте не является - в отличие от всех остальных биологических событий - пассивной трансформацией; это собственная внутренняя работа души и духа, осуществляемая в контексте универсальной диалектики борьбы и превращения противоположностей.
Поэтому уже не приходится говорить просто о непосредственной душевной жизни. Мышление и воля дают начало рефлексии, а вместе с рефлексией начинается опосредующее вмешательство в любое непосредственное переживание. Но как только непосредственное переживание перестает быть единственным определяющим фактором, мы обнаруживаем не просто расширение, развертывание, новое измерение переживания, но и совершенно новые по своему характеру расстройства. Возьмем, к примеру, простейшую, основную форму непосредственности - инстинкты; рефлексирующее намерение может поддерживать их, "помогать" им, но может и полностью запутывать и подавлять их.
Расстройства возникают тогда, когда действие механизмов, реализующих и координирующих рефлексию в ее связи с непосредственными данностями психической жизни, отклоняется от естественного пути (который для нас во многом неясен, но включает в себя все то, что в нашей жизни является самоочевидным, безопасным, не проблематичным, то есть противоречащим любому рефлексиро-ванию).
Душевная жизнь человека - в отличие от душевной жизни животных или идиотов - уже не может быть только непосредственной. Если бы она была чисто элементарным процессом, нам следовало бы считать ее расстроенной; то же, впрочем, относится и к чисто рефлексивной душевной жизни.
Тот факт, что непосредственно переживаемые нами феномены подвергаются постоянным трансформациям под воздействием рефлексии, в большинстве случаев никак не отменяет их непосредственного характера (именно таковыми мы их пытались описать). Но воздействие рефлексии на то, что переживается непосредственно, имеет фундаментальное значение: соответственно, при исследовании явлений психической жизни мы должны со всем вниманием отнестись к возможному вмешательству со стороны рефлексии. Это вмешательство может порождать некоторые новые психопатологические феномены. Во-первых, содержащийся в рефлексии элемент преднамеренности может стать источником неискренности: сталкиваясь с лицами, страдающими истерией, мы можем ошибочно принять их переживания за истинные. Во-вторых, тот же элемент может привести к нарушению упорядоченности в сфере инстинктивной деятельности (в частности, на уровне соматических функций). Наконец, в-третьих, он может привести к возникновению навязчивых явлений - этих единственных в своем роде душевных переживаний, возможных только на основе рефлексии и воли. Во всех трех случаях рефлексия и преднамеренность служат совершенно необходимыми предпосылками для возникновения совершенно "непроизвольных" феноменов.
Огромное значение рефлексии, наполненной определенным содержанием, мы обсудим в главе о понятных психических взаимосвязях. Все патологические проявления, рассматриваемые в настоящем разделе с точки зрения феноменологии. естественным образом найдут там свое место. Это моменты человеческой жизни, и их содержание должно быть понято в ее контексте. Здесь нас интересуют только переживаемые явления как таковые, то есть различные типы и формы явлений, а не их содержание и смысл.

(а) Стихийная и опосредованная мышлением психическая жизнь
Нормальная, повседневная психическая жизнь всегда так или иначе укоренена в рефлексии. В этом отношении она противоположна психо-тическому, стихийному переживанию. Например, когда мы сопоставляем бредовую идею с простой ошибкой, живое осознание с переживанием некоей "мнимости", меланхолию с невротической депрессией после несчастного случая, настоящую галлюцинацию со спроецированным в пространство фантастическим представлением, переживание раздвоенного "Я" с ощущением "двух душ в одной груди", инстинктивное побуждение с простым желанием, двигательное возбуждение с осмысленной моторной разрядкой эмоций, мы каждый раз видим, с одной стороны, элементарное, непосредственное и не поддающееся редукции переживание, а с другой стороны - нечто, являющееся результатом определенного развития и роста, укорененное в мышлении и живущее в нем, пусть сравнительно мимолетное и второстепенное, но тем не менее являющее собой некий мгновенный аффект, очевидное и сильное чувство. На элементарное и непосредственное невозможно воздействовать психологическими средствами; последние способны оказывать влияние только на то. что опосредовано мыслью. Стихийное первоначально лишено содержания (то есть содержание для него - нечто приобретенное, вторичное): но все, относящееся к сфере мышления, развивается исходя из содержания. То, что доступно пониманию в аспекте своего генезиса и развития, противостоит явлениям, сущность и причинные связи которых неясны и которые врываются в сферу психического с какой-то первобытной силой. Чисто стихийное, таким образом, выявляет себя в качестве болезненного процесса.
Если доступное пониманию развитие психических процессов соответствует норме, то есть представляет собой ненарушенную действительность психической жизни, разворачивающейся естественным путем, в нем нет ничего ложного или обманчивого. Но стоит возникнуть опосредующему фактору, как он вполне может стать источником разного рода расстройств. В область скрытых взаимосвязей сплошь и рядом вкрадывается малозаметный обман. Ровному, хорошо адаптированному животному существованию приходит конец. Животные существуют по ~"У сторону правды и лжи - тогда как я, человек, живу переживаниями и не могу от этого отрешиться. Я полагаю, что я есмь я, что я истинен:

Субъективные явления больной душевной жизни
Отдельные факты психической жизни

ленным', качество "чуждости" дает о себе знать самым безжалостным образом (человек не выходит на прогулку, так как боится случайно попасть своим зонтиком в глаз идущему позади него прохожему). Строго говоря, навязчивые мысли, импульсы и т.д.- это только такие страхи и импульсы, которые могут переживаться человеком как постоянная, непрекращающаяся забота, хотя при этом он убежден в необоснованности страха, бессмысленности импульса и невозможности соответствующих мыслей. Таким образом, навязчивые явления в строгом смысле - это явления, чье существование вызывает в человеке сильнейшее противодействие и чье содержание кажется ему беспочвенным, бессмысленным и абсолютно или относительно непонятным.
Для того чтобы получить полную картину навязчивых явлений, мы разделим их на две группы. К первой мы отнесем навязчивые явления в широком смысле: главным отличительным признаком в данном случае служит субъективное ощущение навязчивости, тогда как содержание безразлично (формальное навязчивое мышление). В сознание то и дело вторгается образ, мысль, воспоминание или вопрос: типичный пример - это когда человека упорно преследует какая-то мелодия. Но речь не обязательно должна идти о таком изолированном содержании; возможны также явления назойливой переориентации мышления (человек постоянно что-то подсчитывает, читает по буквам имена, размышляет над нерешаемыми и явно бессмысленными задачами и т. д.). В отношении второй группы - навязчивых явлений в узком смысле - следует добавить признак "чуждости": кроме того, содержание этих явлений обладает сильным аффективным воздействием. Данная группа делится на следующие категории:
1 . Навязчивые аффекты - чуждые, немотивированные чувства, с которыми испытывающее их лицо безуспешно борется.
2. Навязчивая убежденность - когда больной испытывает побуждение верить в истинность того, что сам же считает ложным.
3. Навязчивые побуждения - лишенные смысла побуждения, абсолютно противоречащие данной личности - например, побуждение убить своего ребенка. Когда такие побуждения выказывают тенденцию выступать целыми группами, мы можем говорить о навязчивых состояниях или влечениях - например. о навязчивом влечении к преувеличению чего-либо (образцом такого влечения может служить хотя бы навязчивая чистоплотность).
2. Навязчивая убежденность. Характерный признак навязчивых идей состоит в следующем: личность верит в некоторое содержание (которое в большинстве случаев является осмысленным), одновременно зная. что данное содержание ложно. Возникает борьба между убежденностью в чем-то и знанием того, что истинно как раз противоположное. Данное явление следует отличать от обычного сомнения и прочной уверенности. Приведем пример:
У Эммы А. уже было несколько фаз эмоционального расстройства. Каждый раз она полностью выздоравливала. Несколько недель тому назад она вновь заболела. У нее началась ностальгия, депрессия; она попала в больницу. Там ее дразнили двое мужчин: они щекотали ее под мышками и хватали за голову. Она дала им отпор: "Я не собираюсь в больнице заниматься флиртом". Затем у нее появилась мысль, что мужчины могли ее изнасиловать и она, возможно, забеременела. Эта совершенно необоснованная мысль постепенно приобретает над ней непреодолимую власть. Она говорит: "Иногда я отбрасываю эту мысль от себя, но она упорно возвращается". Все ее мысли вращаются вокруг одной темы: "Целый день я снова и снова восстанавливала в уме ход событий; но ведь у них наверняка не хватило бы наглости так поступить". Она выражает уверенность, что вот-вот родит, но потом вдруг говорит: "Я все-таки не уверена до конца: я всегда чуть-чуть сомневаюсь". Она рассказывает эту историю своей сестре, и они вместе смеются над ней. Ей нужно идти на обследование к врачу, но она всячески сопротивляется этому из опасения, что врач станет насмехаться над ней, над ее "глупыми идеями". Врач ничего не обнаруживает. Этого оказывается достаточно, чтобы внушить ей уверенность на один день, но потом она перестает верить врачу, считая, что он лишь хотел ее успокоить. "Я больше никому не верю". Она ждет. что ее менструации прекратятся; когда же очередная менструация начинается в должный срок, она ненадолго успокаивается, но этого оказывается недостаточно для того, чтобы ее переубедить. "Я пытаюсь достичь полной ясности. Я сажусь и думаю: это не может быть правдой, ведь я не была дурной девчонкой. Но потом я начинаю думать дальше и говорю себе: в один прекрасный день обнаружится, что все это правда". "И так - целый день. Внутри меня происходит беспрерывный спор: это могло быть и так, и этак, чаша весов склоняется то на одну, то на другую сторону". Она ведет себя исключительно беспокойно. Она постоянно думает, что у нее огромный живот и что люди это замечают. "Я все время думаю о том, как это будет ужасно". Иногда больная смеется над бессмысленностью собственных мыслей. Когда ей задается вопрос о ее болезни, она отрицает, что вообще больна, но говорит: "Я знаю. что это всегда проходит".
Обобщая, мы можем сказать, что все мысли больной группируются вокруг одной центральной идеи, которая помимо ее воли постоянно возвращается в ее сознание (навязчивое мышление); истинность этой идеи навязывается больной в противоположность ее убежденности в обратном (навязчивая убежденность).
Навязчивая убежденность феноменологически отличается от бредовых идей, сверхценных идей и нормального сомнения. При бредовых идеях существует полная и осознанная уверенность не только в значимости. но и в абсолютной истинности соответствующих суждений - тогда как в случае навязчивой убежденности осознанная абсолютная уверенность такого рода отсутствует. При сверхценных идеях существует сильная вера, которая только и имеет значение; с точки зрения самой личности ее психическая жизнь остается нормальной и нетронутой - тогда как при наличии навязчивой убежденности личность сама воспринимает ее как нечто болезненное. Наконец, при обычном сомнении продуманное взвешивание всех "за" и "против" приводит к неуверенности, переживаемой как психологически целостное мнение о ситуации, - тогда как при навязчивой убежденности чувство уверенности в чем-то одном сопровождается знанием о чем-то прямо противоположном. В качестве аналогии можно привести "спор" полей зрения в стереоскопе (Фридман [Friedmann]). Существует постоянный антагонизм между осознанием истинности и осознанием ложности. Каждое из них тянет в свою сторону. но ни одно не способно взять верх полностью и окончательно. Что касается нормального сомнения, то здесь вообще нет этого переживания истинного и ложного; с точки зрения самого субъекта есть только единый акт суждения, в котором устанавливается отсутствие полной ясности относительно предмета суждения.
3. Навязчивые побуждения и навязчивое поведение. Когда человек испытывает влечение, реализация которого может иметь сколько-нибудь существенные последствия, не исключено возникновение конфликта мотивов. Решение может приниматься двояко: либо с чувством самоутверждения и осознанием свободы, либо с чувством поражения и осознанием необходимости подчиниться. Это нормальное, всеобщее явление. Но во втором случае может возникнуть также дополнительное сознание какого-то чуждого побуждения, которое исходит как бы не из самой личности, противоречит ее природе, явно лишено смысла, недоступно пониманию. Если за этим следует какое-то действие, то мы говорим о навязчиво.^ поведении. Если же влечение подавляется и, таким образом, не получает выхода на поведенческий уровень, мы говорим о навязчивом влечении. Часто лица, переживающие явления данного рода, позволяют себе следовать относительно безобидным навязчивым влечениям (например, передвигают стулья, божатся и т. д.), но успешно сопротивляются побуждениям преступного или катастрофического характера - таким, как желание убить ребенка или покончить с собой (например, бросившись вниз с большой высоты).
Навязчивые влечения можно отчасти понять как вторичное навязчивое поведение, имеющее свой источник в других навязчивых явлениях; например, человек, испытывающий навязчивую уверенность, будто он дал какое-то невыполнимое обещание, может потребовать письменной справки, что ничего такого на самом деле не было. Такое вторичное поведение включает в себя множество защитных действий, имеющих в своей основе другие навязчивые явления (к ним относится, например, навязчивое влечение умываться, обусловленное страхом перед заразой). Поведение превращается в настоящий ритуал, призванный защитить от несчастья, - в разновидность магии против другой магии. Процесс выполнения требований этого ритуала становится все более и более мучительным, поскольку никогда не приносит полного удовлетворения. Действия выверяются до мельчайших подробностей, любые отклонения исключаются, в реализацию процесса вовлекаются все душевные силы. Любая возможность ошибки порождает сомнение относительно эффективности ритуала и усиливает потребность в новых действиях, призванных укрепить уверенность; поскольку и это не рассеивает сомнений, весь ритуал должен быть повторен с самого начала. Таким образом, окончательный результат в виде успешного завершения целостного поведенческого цикла оказывается недостижимым. Когда человек поддается навязчивым влечениям, он, как и в случае импульсивных действий, испытывает живейшее чувство облегчения. Но если человек сопротивляется им, возникают тяжелые приступы страха или другие симптомы (такие, как разрядка через движение). Чтобы освободиться от страха, больной должен еще раз осуществить бессмысленный ритуал, состоящий из серии безобидных действий. Опасение вновь испытать страх служит достаточным поводом для того, чтобы в очередной раз вызвать его; в этом порочном кругу феномен, о котором идет речь, самовозбуждаясь, продолжает свое неуклонное развитие.
4. Фобии. Больные охвачены непреодолимым ужасом перед самыми что ни на есть естественными ситуациями и действиями; в качестве примеров приведем страх закрытых помещений и страх перед пересечением открытых пространств (агорафобию). Этот феномен описывается следующим образом:
Больные испытывают необычайную тревогу, по-настояшему смертельный страх, если им предстоит пересечь открытое пространство, оказаться на пустынной улице, или перед высотными зданиями, или в иных аналогичных обстоятельствах. Они ощущают давление в груди, усиленное сердцебиение, дрожь, подступающий к голове жар, потливость, у них возникает чувство прикованности к земле, парализующей слабости в конечностях, страх перед падением'.
____________________________________
Westphal. Arch. Psychiatr.. 3 (1872). 138,219,7 (1877), 377.

Раздел 2
Мгновенное целое: состояние сознания

В данном разделе, впервые на протяжении нашего феноменологического исследования переживаний, мы затрагиваем идею целостности, а именно - такой тип целостности, который проявляется в непосредственном, мгновенном переживании общего состояния собственной души.
Феномены возникают не по отдельности; причины, обусловливаю-шие возникновение единичных феноменов, редки. Отдельные феномены порождаются общим состоянием сознания. В наших описаниях единичные феномены выделены и отчасти сгруппированы; это сделано потому. что только через такую четкую дифференциацию можно прийти к хорошо структурированным (и посему плодотворным) воззрениям на целое. Но сама по себе эта дифференциация неполна.
Говоря об отдельных феноменологических данностях, мы придерживались допущения, согласно которому общее состояние психической жизни, в рамках которой выявляются эти данности, остается неизменным; мы называем это состояние рассудительностью (Besonnenheit), нормальной ясностью сознания. Но в действительности общее состояние психической жизни характеризуется исключительной вариабельностью; феноменологические элементы ни в коем случае не остаются одними и теми же, но меняют свою суть в зависимости от того, что представляют собой все остальные элементы и что может представлять собой общее состояние психики в каждый данный момент. Таким образом. мы видим, что анализ отдельного случая не может состоять в простом расчленении ситуации на отдельные элементы; он должен постоянно соотноситься с психическим состоянием как некоей целостностью. Все в психической жизни находится во взаимной связи; каждый отдельный элемент окрашен в цвета соответствующего психического состояния и контекста. Традиционно этот фундаментальный факт подчеркивается дифференциацией содержания сознания (в широком смысле к содержанию сознания относятся все до сих пор описанные элементы) и деятельности сознания. В условиях ясного сознания любой отдельный элемент (восприятие, представление или чувство) - это нечто совершенно иное, чем тот же элемент в условиях помраченного сознания. Чем сильнее состояние сознания отличается по своим признакам от того. к которому мы привыкли, тем труднее понять это состояние в целом, равно как и отдельные составляющие его феномены. Психическая жизнь, протекающая в условиях крайне помраченного сознания, вообще говоря, недоступна (или почти недоступна) феноменологическому исследованию.
Следовательно, очень важно уметь оценить все субъективные феномены с точки зрения того, происходят ли они в состоянии ясного или помраченного сознания. Галлюцинации, псевдогаллюцинации, бредовые переживания и бредовые идеи, имеющие место в условиях ясного сознания, не могут считаться частичными симптомами какого-то преходящего изменения сознания; их следует рассматривать как симтомы значительно более глубинных процессов внутри психической жизни. О
галлюцинациях и настоящих бредовых идеях вообще можно говорить только при наличии ясного сознания.
Существует множество измененных состояний сознания (таких, например. как сны и сновидения), которые не выходят за рамки нормы и присущи всем людям, другие состояния зависят от определенных условий. С целью визуализации психотических состояний мы прибегаем к сравнения. с нашими собственными переживаниями (связанными со сновидениями, состоянием засыпания, состоянием усталости); некоторые психиатры подвергают себя интоксикации (мескалином, гашишем и т. п.), тем самым переживая непосредственную модель психотического опыта, возможно, родственного тому, который соответствует состоянию некоторых душевнобольных.
Психологическое введение. Термин "сознание" обозначает, во-первых, действительный опыт внутренней психической жизни (в противоположность чисто внешнему характеру событий, являющихся предметом биологического исследования); во-вторых, этот термин указывает на дихотомию субъекта и объекта (субъект преднамеренно "направляет себя", свое внимание на объект своего восприятия, воображения или мышления); в-третьих, он обозначает знание собственного сознательного "Я" ("Я"-сознание: Seibstbewufitsein). Соответственно, бессознательное, во-первых, обозначает нечто, не принадлежащее действительному внутреннему опыту и не выявляемое как переживание; во-вторых, под бессознательным понимается нечто такое, что не мыслится в качестве объекта и остается незамеченным (благодаря тому, что оно бывает предметом восприятия, оно впоследствии может "всплыть" в памяти); в-третьих, бессознательное ничего не знает о самом себе.
Целостность психической жизни в каждый данный момент называется сознанием и включает все три перечисленных выше аспекта. Потеря cознания возникает в случае исчезновения элементов, составляющих внутренний душевный опыт, - как при обмороке, под воздействием наркоза, при глубоком сне без сновидений, коме и эпилептическом приступе. Но наличие даже минимального внутреннего переживания означает, что сознание не потеряно до конца - даже если объекты при этом осознаюгся смутно, а "Я"-сознание почти или вовсе отсутствует. Ясность сознания требует, чтобы то, о чем я думаю, с полной отчетливостью находилось передо мной; чтобы я знал, что я делаю, и хотел делать это; чтобы то. что я переживаю, было связано с моим "Я" и сохраняло свою целостность в контексте моей памяти. Пcихические феномены становятся осознанными только при условии, что они в какой-то момент попадают в поле внимания личности и таким образом получают возможность возвыситься до уровня ясного сознания.
Нашему воображению сознание предстает как некое подобие сцены, на которую выходят и с которой уходят отдельные психические феномены, или как среда, внутри которой они передвигаются. Будучи категорией психического, сознание, естественно, принадлежит к психическим феноменам и выступает во множестве разнообразных модусов. Оставаясь в рамках той же метафоры, мы можем говорить о сужении сцены (сужении сознания), омрачении среды (помрачении сознания) и т. п.
1. Область ясного сознания внутри общего сознательного состояния мы обозначаем термином вншюние. Данный термин покрывает три тесно взаимосвязанных. но концептуально различных феномена.
(1) Внимание как переживание внутренней переориентации на тот ши иной объект может проявляться либо как преимущественно активное переживание - когда оно сопровождается осознанием обусловливающих его факторов, - либо как преимущественно пассивное переживание, состоящее главным образом во влечении к чему-то или в захваченности чем-то. В первом случае мы говорим о преднамеренном, тогда как во втором - о невольном внимании.
(2) Степень ясности и четкости сознания и его содержания может быть обозначена как "степень внимания". Степень внимания связана с отбором предпочтительного содержания. Липман метафорически говорит о ней как об "энергии внимания", а Липпс (Lipps) теоретически трактует ее как применение душевной силы к событию душевной жизни. Такая ясность или отчетливость содержания обычно бывает связана с переживанием направленности на что-либо или тяготения к чему-то. Но в патологических состояниях этого сопровождающего переживания может не быть, и названные качества могут появляться, исчезать, флюктуировать сами по себе.
(3) Термином "внимание" обозначается также воздействие внимания в двух уже описанных смыслах на дальнейшее течение психической жизни. Возникновение дальнейших ассоциаций обусловлено преимущественно отчетливостью и ясностью осознанного содержания: ведь такое содержание особенно легко удерживается сознанием. Представления и понятия, играющие ведущую роль с мировоззренческой точки зрения, поставленные задачи, целенаправленные представления - все это, став объектом внимания в первых двух смыслах, несомненно, оказывает воздействие на появление других представлений, поскольку обеспечивает автоматический отбор уместных и полезных ассоциаций (детерминирующие тенденции).
Таким образом, наше мгновенное состояние сознания не есть нечто однородное. Вокруг фокуса сознания распространяется поле вмшания, утрачивающее свою отчетливость по мере приближения к периферии. Абсолютная ясность сознания существует только в одной точке; от нее во все стороны расходится множество менее осознанных феноменов. Обычно эти феномены остаются незамеченными, но, взятые как целое, они создают определенную атмосферу и способствуют формированию общего состояния сознания, общего настроения, смысла и потенциала ситуации. Начинаясь от ярко освещенного центра сознания. сфера более или менее осознанного содержания доходит до той темной области, где уже становится трудно различить грань между сознанием и бессознательным. Высокоразвитая способность к самонаблюдению делает возможным исследование "уровня сознания" (или, что то же самое, уровня внимания)'.

2. В рамках общего состояния нашего сознания, в нашей психической жизни. взятой во всей ее целостности, в каждый данный момент может присутствовать множество различных степеней сознания, начиная от абсолютно ясного сознания, через различные стадии помрачения - до полной утраты сознания. Сознание может быть обрисовано как своего рода волна на пути к потере сознания. Ясное сознание - это гребень волны; этот гребень понижается, волна уплошается и, наконец, исчезает. Речь, однако же. не идет о простом следовании одного за другим. Мы имеем дело с изменчивым многообразием. Мы можем столкнуться со сжатием области сознания, с ослабленным различением субъекта и объекта, с неспособностью разобраться в том множестве состояний чувств. которое охватывает и затуманивает мысли, образы и символы.
Изменения сознания и расстройства состояния сознания неоднородны. Они возникают вследствие разнообразных причин и могут выявиться благодаря контузии, соматическим болезням, ведущим к психозу, токсическим состояниям и аномальным психическим реакциям. Но
______________________________________
Ср.: Westphal. Arch. Psychol., 21: Cher den L'infang des BewuBtseins: Winh in Wundts Ph.l Stiirl 70.487.

они могут возникать и у здоровых людей - в сновидениях, в состоянии гипнотического сна.
Итак, измененное сознание имеет множество модусов. Единственный общий фактор носит негативный характер и заключается в том что все эти изменения сознания представляют собой некое отклонение от состояния нормальной ясности и континуальности сознания и от его связи с "Я". Нормальное состояние сознания, - которое само по себе способно выказывать самые разнообразные степени ясности и смысловой наполненности и включать самое гетерогенное содержание, __ остается в качестве фокуса, вокруг которого во всех направлениях могут обнаруживаться отклонения, изменения, расширения и сжатия.
Технические аспекты исследования. Понять больных и проникнуть в те события, которые происходят в их психической жизни, можно двумя путями. Первый путь - это беседа, с ее помощью мы можем попытаться установить психическую связь с больным и достичь эмпатии по отношению к его внутренним переживаниям. Или же мы можем попросить больного записать задним числом то, что произошло в его психике. Чем дальше зашли изменения в общем психическом состоянии, тем больше мы зависим от такого рода самоописаний post factum.
Если общее душевное состояние больного осталось нетронутым -даже несмотря на наличие таких серьезных психических расстройств, как бредовые идеи, галлюцинации или изменения личности, - мы считаем, что он сохранил рассудок. Под рассудком мы понимаем такое состояние сознания, при котором интенсивный аффект отсутствует, содержание сознания характеризуется достаточно высокой степенью ясности и отчетливости, а психическая жизнь протекает упорядоченным образом, в соответствии с целеполаганием. Объективным признаком сохранного рассудка служит ориентация (понимаемая в данном случае как реально присутствующее осознание личностью упорядоченной целостной структуры ее собственного мира); другой признак состоит в способности вспоминать и собираться с мыслями при ответе на вопрос. Это состояние сознания наилучшим образом подходит для того, чтобы достичь взаимопонимания. По мере изменения общего состояния контакт с больным затрудняется. Одно из условий поддержания определенной духовной связи с ним заключается в нашей способности каким-либо образом "фиксировать" его, то есть добиваться от него тех или иных реакций на поставленные вопросы и задачи - так, чтобы на основании его реакций мы могли заключить, уловил ли он соответствующие вопросы и задачи или нет. Нормальный человек способен сосредоточиться на любой поставленной ему задаче - тогда как при изменении общего психического состояния данная способность неуклонно падает. Больные могут не отвечать на вопросы сколько-нибудь внятным образом, но постоянное повторение одного и того же вопроса, возможно, вызовет какую-либо реакцию. Можно добиться того, чтобы больные "фиксировались" на некоторых простых и нейтральных пунктах - таких, как место рождения, происхождение и т. п.; но при этом они могут не отвечать на более сложные вопросы - в частности, относящиеся к содержанию их мыслей. Мы можем добиться от них фиксированной реакции на зрительные стимулы, но не получить ничего в ответ на вербальные стимулы. Если нам так или иначе удастся "зафиксировать" больного, мы можем рассчитывать на более или менее успешное непосредственное понимание того, что происходит в его душевном мире. С другой стороны, если больной всецело занят собой, скудные обрывки доходящей до нас информации практически не могут предоставить нам достаточного основания для выработки убедительного взгляда на его внутренние переживания.

§1 .Внимание и флюктуации сознания

(а) Внимание
Внимание определяет ясность наших переживаний. Взяв за основу второй из приведенных выше аспектов понятия "внимание" - то есть внимание как ясность и отчетливость психических феноменов, степень сознания, уровень сознания, - мы сможем увидеть, что любой из психических феноменов, обнаруживаемых нами у наших больных, требует от нас знания меры его внимания, уровня осознанности им переживаемого феномена. В противном случае мы не достигнем полного понимания. Если больной в данной связи не говорит ничего особенного, мы можем предположить, что его переживание имело место в состоянии ясного сознания.
Обман чувств может иметь место в условиях как полноценного внимания, так и абсолютного невнимания. Например, некоторые виды обмана чувств могут иметь место только на низком уровне внимания и исчезают, если на них концентрируется все внимание. Вольные жалуются на невозможность "ухватить голоса" или на "адские призраки" (Бинсвангер). Другие обманы чувств - в особенности при затухающих психозах - переживаются только в условиях полной концентрации внимания и исчезают, когда внимание направляется на что-либо иное: "Когда я молюсь: „Отче наш", голоса уходят"; наблюдение за каким-либо предметом приводит к исчезновению зрительных псевдогаллюцинаций. Значимость той роли, которую играет степень внимания при обманах чувств, хорошо проиллюстрирована Бонгеффером' на примере больных с алкогольным делирием. Когда исследователь, побуждая больного говорить и отвечать на вопросы, поддерживает внимание на умеренном уровне, обманы чувств случаются редко; когда же внимание резко падает, - а такая тенденция характерна для ситуаций, когда больные предоставляются самим себе, - происходит массовый наплыв иллюзий и богатых сценических галлюцинаций. С другой стороны, когда исследователь насильно переориентирует внимание больного на зрительные стимулы, в данной области появляются бесчисленные отдельные иллюзии. В связи со "сделанными" психическими явлениями мы иногда сталкиваемся с примечательно низким уровнем сознания. Когда больной чем-то занят, он ничего особенного не чувствует; но когда он сидит оез дела. возникают "сделанные" явления - приступы головокружения, прилив крови к голове, приступы ярости, - с которыми он может совладать только огромным усилием воли, иногда сжимая кулаки. Вот ""чему такие беспокойные больные ищут общества, испытывают нуж-ДУ в разговорах, занятиях или каких-либо иных средствах, помогающих "Улечься (таких, как молитва, бормотание бессмысленных фраз и т. д.): ^^им образом они надеются избавиться от "влияния" голосов. Мысли, пережитые Шребером (Schreber) в то время, когда он сидел ничего не ^Лйя. были описаны им как "вложенные" в его голову, как "мысли, ко-^Рые не мыслятся" ("Nichtdenkungsgedanken"). Следующее самоопи-
____________________________________
Bonhoeffer. Die akuten Geisterkrankheiten der Gewohnheitstrinker (Jena, 1901), S. 19 ff.

сание иллюстрирует зависимость шизофренических феноменов от внимания и от произвольной активизации или произвольного торможения-
"Я чувствовал, будто постоянно нахожусь среди преступников или чертей Стоило моему напряженному вниманию слегка отвлечься от окружающего как я начинал видеть и слышать их, но мне не всегда хватало воли перевести свое внимание от них на другие осязаемые предметы. Любое усилие было равноценно для меня вкатыванию каменной глыбы на высокую гору. Например, попытка выслушать, что говорит мне мой знакомый, после нескольких кратких фраз привела к такому росту беспокойства (так как над нами нависли эти угрожающие фигуры), что я вынужден был бежать... Я с трудом сосредоточивал внимание на каком-либо предмете. Мой дух тут же уходил куда-то далеко, где меня сразу атаковали демоны, словно я специально провоцировал их на это. Поначалу эти сдвиги мысли, эти уступки осуществлялись по моей воле, по моему желанию... но ныне они происходят сами по себе. Это была своего рода слабость: я чувствовал, что меня к этому что-то неумолимо толкает... Вечером, пытаясь уснуть, я закрывал глаза и волей-неволей попадал в водоворот. Но днем мне удавалось удерживаться в стороне. У меня бывало ощущение, будто я вращаюсь как белка в колесе, после чего появлялись фигуры. Я должен был лежать в постели без сна, в напряжении, и лишь через много часов враг чуть-чуть отступал. Все, что я мог сделать - это не поощрять происходящего, не уступать ему". На более поздней стадии психоза тот же больной сообщают: "Каждый раз по своему желанию я мог увидеть эти фигуры и сделать выводы о своем состоянии... Чтобы не терять контроля, я должен был произносить защитные слова; благодаря этому я лучше осознавал то новое „Я", которое, казалось, пытается спрятаться за завесой. Я говорил: „Я есмь" (пытаясь почувствовать новое „Я", а не прежнее), „Я есмь абсолют" (я имел в виду свое соотношение с физическим миром, я не хотел быть Богом), „Я есмь дух, а не плоть", „Я един во всем", „Я есмь длящееся" (по сравнению с колебаниями физической и духовной жизни), или использовал единичные слова, такие, как „сила" и „жизнь"".
Эти защитные слова должны были быть всегда "под рукой". В течение десяти лет они превратились в чувство. Пробуждаемые ими ощущения "аккумулировались" таким образом, что больной не должен был думать каждый раз заново, но ему следовало прибегать к ним в моменты особой неустойчивости, так или иначе их варьируя. Больной мог видеть фигуры в любой момент по своему желанию, он мог исследовать их, но они ему не навязывались (впрочем, после некоторых специфических расстройств соматической и психической природы они появлялись сами по себе и вновь становились опасными) (Schwab).

(б) Флюктуации сознания
Сравнительно легкая степень флюктуаций наблюдается при периодических колебаниях интенсивности внимания (Вундт). Гребень волны, каковой является психическая жизнь, никогда не остается на одной и той же высоте в течение даже самого короткого промежутка времени, эта высота беспрерывно (хотя и слегка) варьирует. Более заметные изменения мы можем наблюдать в связи с состоянием усталости; еще более заметные - вплоть до патологии - изменения возникают при периодических флюктуациях сознания', которые иногда переходят в е полное отсутствие. Мы наблюдали за больным, у которого такие флюктуации происходили в течение одной минуты. У лиц, страдающих эпилепсией, нормальное сознание, измеряемое реакцией на едва заметные
_______________________
Nйvroses et id"es fixes, p. 69-108;
Ment. Sci.,69 (l 923), 482.
l Stertz, Arch. Psychiatr., 48, 199: Janet. chasthйnie.o. 371-377.
"lersrna. Thй psychology ofepilepsy. ^ringer, Nervenarzt, 5.341.

стимулы, выказывает значительно более высокую меру флюктуации, чем у здоровых людей'.
Флюктуации сознания следует отличать от приступов так называемого petit mal. "абсансов" и т. п., которые приводят к нерегулярным провалам в сознании, сопровождаемым незначительными моторными явлениями. Не следует путать цх также и с провалами, затрагивающими способность к концентрации и реактивность. подобного рода провалы часто встречаются у больных шизофренией (блокирование или шперрунг [Sperrung]). Больные внезапно перестают отвечать, неподвижно глядят прямо перед собой и, кажется, ничего не понимают. По истечении нескольких минут или секунд это прекращается, чтобы позднее повториться вновь. Впоследствии может обнаружиться, что в момент такого "шперрунга" больной полностью сохранил свое внимание; он может сам вспомнить об этом случае. Такие провалы возникают без видимой причины, как выражение болезненного процесса, или могут быть выведены из аффективно отягощенных комплексов, которые оказались непосредственно затронуты вопросами врача; наконец, они могут быть поняты как моменты отвлечения внимания под воздействием голосов и других галлюцинаций. В последнем случае мы можем наблюдать. что больные лишь в незначительной степени воспринимают то, что говорит им врач.
Флюктуации сознания вплоть до его потери могут наблюдаться при психопатиях и многих острых и хронических психозах. Больные сами жалуются на мгновенные потери мыслей: "Часовой механизм остановился". Жане описывает данное явление как "еclipses mentales" (франц.: "затмения ума").

Испытуемый описывает пережитое под воздействием гашиша: "Кажется, я выплываю из бессознательного только ради того, чтобы через некоторое время вновь вернуться в него... За это время мое сознание изменилось. Вместо абсолютно пустых „провалов" у меня возникло нечто новое, как бы второе сознание. Оно переживается как совершенно иной, особый период времени. Субъективно это выглядит так, словно существуют два отдельных ряда переживаний, каждый из которых развивается собственным путем. Экспериментальная ситуация, в которой я оказался, субъективно переживается мною как неизменная; но за этим следует переживание долго длящегося недифференцированного бытия, внутри которого я не могу удержать свое „Я" как нечто отъединенное от переживаемого мира. И все же я переживаю это второе состояние не как некое подобие сновидения, а как состояние абсолютного бодрствования. Это перемежаюшееся сознание может служить объяснением моей преувеличенной оценки времени; мне кажется, что с момента начала отравления прошло много часов. Процесс мышления крайне затруднен, и любая цепочка мыслей прерывается в тот самый момент, когда наступает очередное изменение в сознании"^

(в) Помрачение сознания
Внезапное ослабление, помрачение или сужение сознания возникает Рыбообразных формах как следствие и сопровождение отдельных переживаний. Во время длительного путешествия по железной дороге нас может[ охватить дремота, волна может пойти на убыль, может возникнуть ощущение тустоты сознания", которую мы способны прервать по своей воле. При наличии сильных аффектов - например, при страхе или глубокой меланхолии, а также при маниакальных состояниях - становится значительно труднее сосредоточиться на чем-либо внешнем, предаться созерцанию, сформулировать суждение или даже о чем-то подумать. Ответы на простые вопросы могут быть получены только после нескольких безуспешных попыток и видимых усилий со стороны больного. Поскольку концентрации достичь нелегко, содержание бредоподобных идей остается вне критического осмысления больного; суждения о действительности, касающиеся возможного обмана чувств, не принимаются им во внимание. Сознание до отказа заполнено аффектом; суждения и установки психологически понятным образом нарушаются. В еще большей степени сказанное относится к депрессивным состояниям, когда ко всем прочим факторам добавляется первичное торможение всех функций. Все перечисленные состояния можно назвать аномальным сознанием; в последнем из перечисленных случаев оно может перейти в долговременную опустошенность сознания.

(г) Обострение сознания
Может возникнуть вопрос: действительно ли существует такое аномальное явление, как "обострение сознания"? Можно ли говорить об аномальной бдительности, аномальной ясности и других аномальных явлениях того же порядка? Согласно Курту Шнайдеру, "обостренное сознание" служит необходимой прелюдией перед развитием некоторых навязчивых состояний. "Такая исключительная ясность сознания отчетливо проявляется в случаях энцефалита с симптомами навязчивости". К другому разряду принадлежат многочисленные описания того, как люди уходят в мистическое созерцание, что в неявной форме подразумевает состояние "сверхбодрствования". Еще одна разновидность: описанные Вебером и Юнгом (Weber und Jung) необычные вспышки сознания - при его суженности, - появляющиеся в качестве ауры при эпилептических припадках. Один больной описал подобное состояние как "абсолютно ясное мышление". Авторы указывают также на описания Достоевским собственной ауры: "...как бы воспламенялся... мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы... Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молния".
Цутт' описывает явления, имеющие место после принятия первитина: "сверхбодрствование", живой интерес, возрастание скорости действий и реакций, интеллектуальное освоение огромных масс материала. Одновременно он указывает на падение способности к концентрации, неумеренный и беспорядочный натиск мыслей, неспособность упорядочивать собственные впечатления или о чем-то глубоко задумываться и беспрестанный бесцельный интерес, сопровождаемый столь же бесцельным стремлением к активным действиям. Это "сверхбодрствование" означает редукцию отчетливости и ясности окружающего мира, поскольку для людей в состоянии "сверхбодрствования" - точно так же, как и для усталых людей, - окружающий мир выказывает тенденцию к угасанию. В соответствии с этим Цутт конструирует биполярную модель сознания - между сонливостью и "сверхбодрствованием", -
___________________________________________
Zutt. Ьber die oolare Struktur des BewuBtseins. - Nervenarzt. 16 (1943), 145.

так что максимум ясности оказывается посредине. Описанные явления лишний раз свидетельствуют о многозначности и загадочности того. что мы называем состоянием сознания.

§2. Сон и гипноз

(а) Сновидение
Хаккер' впервые осуществил попытку последовательного феноменологического разъяснения сновидений, ведя запись своих снов в течение целого года. Он делал это сразу по пробуждении, фиксируя пережитое во сне во всей его непосредственной наглядности. Специфика его сновидений выявлялась тремя различными путями:
1) Элементы, всегда присутствующие в состоянии бодрствования, как бы "отпадают". Собственная личность по-настоящему не осознается; соответственно, могут осуществляться такие действия, которые для данной личности в состоянии бодрствования чужды, но во сне это не замечается. Нет осознания прошлого, нет осознания самоочевидных взаимосвязей между вещами; например, во сне человек может беседовать с хирургом о своих икроножных мышцах в то время, как тот делает ему операцию, или он может заглядывать в собственную брюшную полость, не усматривая в подобной ситуации ничего странного. Отсутствие ощущения собственной личности (когда "Я"-сознание проявляется лишь моментами) само по себе служит достаточной причиной для отсутствия волевых актов, основывающихся на сознательной установке: "Я действительно этого хочу". Сон может быть совершенно рудиментарным, и все, что от него остается, - это некоторое количество разрозненных фрагментов психического содержания. Как-то раз Хаккер в момент пробуждения установил, что во сне было несколько непонятных слов, которые он смог понять только после того, как проснулся. Во сне от его сознания ускользнул не просто их смысл, но и то обстоятельство, что это были слова; кроме того, у него не возникло ощущения, что его "Я" противостоят какие бы то ни было объекты внешнего мира. Это был. так сказать, "отложенный", не объективированный до конца сенсорный материал.
2) Взаимосвязи между событиями психического мира исчезают. Душевная жизнь, так сказать, "растворяется"; формирующие ее взаимосвязи, поддерживающие ее целостность волевые тенденции распадаются. Репрезентация прошлого и будущего в настоящем отсутствует; сон живет всего лишь краткое мгновение, одна сцена следует за другой, и очень часто предшествующая сцена совершенно забывается. Последовательно или одновременно переживаются противоречащие друг другу вещи. что не вызывает никакого удивления. Воспринятые, находившиеся в центре внимания элементы не порождают никаких детерминирующих тенденций; самые разнородные вещи следуют одна за другой в изменчивом, беспорядочном потоке ассоциаций. Среди общего распада
_____________________________________
Hacker. Systematische Traumbeobachtungen mit besonderer Belicksichtigung der Gedan-ken. - Arch. Psychol. (D), 21, Kьhler, Arch. Psychol. (D), 23. Hoche. Das tiaumende Ich (Jena, 1927): E. K.raepelin. Die Sprachstorungen im Traum. - Psychol. Arb., 5. l.


связей наибольшее удивление вызывает ложное понимание объектов чувственного мира. К примеру, в одном из своих снов Хаккер видел как он ищет какое-то химическое вещество для анализа; кто-то дал ему большой палец своей ноги, который он вполне естественным образом воспринял именно как вещество для анализа. Проснувшись, он смог вспомнить как свое чувственное восприятие увиденного большого пальца ноги, так и свое осознание того, что это было химическое вещество. Этот распад связи между сенсорным материалом и осознанием смысла обычен для снов.
!) Появляются новые элементы. Это образы, которые мы не можем назвать ни галлюцинациями, ни бредовыми идеями, ни ложными воспоминаниями. С другой стороны, эти элементы психического содержания обладают такой степенью живости, которая не свойственна просто образам. Новое возникает в форме удивительных идентификаций, слияний и разделений.
Судя по всему, Хаккеру никогда не снились сны о связных ситуациях и событиях - в отличие от многих других людей, которые с величайшей живостью переживают подобное в своих сновидениях. Он принадлежал к числу тех, кто полностью забывает свои сны, если не успевает сразу по пробуждении записать те немногие фрагменты, которые ему удаётесь удержать в памяти. Но есть и такие люди, которых ночные сновидения преследуют в течение всего дня и которые продолжают со всей возможной живостью представлять себе эти сновидения. Чаще, однако, выказывается определенная склонность к переоценке сенсорного богатства и реальной степени живости переживаемого. Последнее можно показать на примере следующего сообщения о сновидении, во время которого спящий сам наблюдает за своим переживанием.
Мой друг, не имеющий психологического образования и не интересующийся психологией, иногда думает: "Судя по всему, во сне люди видят вещи, которых они прежде никогда не видели. Не исключено, что во сне можно узнать вещи, на которые в повседневной реальности не обнаруживается никаких указаний. Стоило бы поискать что-то в этом роде и в моих снах". Однажды он рассказал мне увиденный незадолго до того сон: "Я, наверное, проспал очень долго, пока не заметил, что вижу сон; но эта мысль не заставила меня проснуться. Во сне я подумал, что сплю и могу проснуться, когда захочу, но тут же осознал: „Нет, я должен продолжать спать; я хочу посмотреть, чем это кончится". Я совершенно ясно отдавал себе отчет в том, что мне предстоит увидеть во сне нечто такое, чего я никогда не видел наяву! Я продолжил спать и во сне взял в руки книгу, чтобы яснее рассмотреть буквы; но как только я поднес книгу к глазам, буквы расплылись. Я ничего не смог прочесть. Я переводил взгляд на другие предметы и видел все обычным образом, как бывает, когда находишься в комнате и получаешь обшее впечатление о деталях. Стоило мне попытаться разглядеть детали, как они расплывались. Вскоре я все-таки проснулся и посмотрел на часы. Было три часа ночи. Меня удивило, что можно спать и одновременно наблюдать во сне".

(б) Засыпание и пробуждение
Засыпание и пробуждение допускают переживание промежуточных состояний. У Карла Шнайдера' находим описание переживания, соот-
____________________________________________
1 Carl Schneider. Psychologie der Schizophrenen, S. 12 u. a.: Ьber das Einschiaferleben; CP-также: Mayer-Gross, in: Bumkes Handbuch. l, S. 433-438.

ветствующего процессу засыпания: все становится мимолетным, неясным, бесструктурным; мысли, чувства, восприятия, представления смешиваются, ускользают, тают; одновременно могут случаться совершенно необычные переживания, может возникнуть ощущение глубоких смыслов или присутствия бесконечности. Собственная активность человека поглощается приятием и податливостью - пока, вопреки единству сознания, "Я"-сознание не исчезает вообще. Таким образом, в фазе засыпания у здоровых людей часто случается то, что принято называть гипнагогическими галлюцинациями.
Некоторые галлюцинации, имеющие место в момент пробуждения, находятся в характерной зависимости от состояния сознания. Больные испытывают чувство, будто их разбудила галлюцинация, но после того как они полностью проснулись, галлюцинация исчезает.
Ночью барышня М. явственно почувствовала, что ее очень сильно дернули за волосы в левой нижней части затылка. Одновременно она увидела, как в глубине на мгновение вспыхивает огромный язык пламени. Она тут же проснулась и ничего не увидела; но она знала, что это был не сон. Это было реально, и именно это ее разбудило. Это произошло в момент между сном и пробуждением и полностью исчезло, как только она полностью проснулась. За время ее пребывания в клинике нечто похожее дважды происходило с ее гениталиями: в быстром темпе осуществлялись какие-то движения, словно кто-то совокуплялся с ней. Открыв глаза, она видела, что никого нет; но она не сомневалась, что это не было сном, а делалось какой-то злой силой. В другой раз она видела, как в момент ее пробуждения в воздух поднималось покрывало. Ферлин (Fehriin) сообщает: "В полночь я внезапно проснулся и ощутил, будто меня обнимает женщина, чьи волосы покрывают мое лицо. Она закричала: „Скорее, скорее, вы должны умереть!" Затем все кончилось". У некоторых больных нечто подобное повторяется несколько раз за ночь, и на следующий день они чувствуют себя утомленными и разбитыми. Содержание таких феноменов бывает многообразно, но они всегда включают этот элемент внезапности, молниеносности.

(в) Гипноз
Гипноз связан со сном и идентичен ему. Во время гипноза возникает особого рода продуктивность; видятся картины, оживают и обновляются воспоминания. Ни один из известных принципов не дает нам возможности постичь это состояние; мы умеем лишь отличать его от других психических состоянии. Это не доступное пониманию изменение психики, а витальное событие особого рода, связанное с действенным внушением. Это первичное явление соматической и психической жизни, проявляющее себя как изменение, которое затрагивает состояние сознания в целом.
Изменения сознания во сне, во время гипноза, а также при некоторых истерических состояниях каким-то образом родственны друг другу; но мы не сможем их полноценно понять, пока не узнаем, в чем именно заключаются различия между ними.

§3. Психотические изменения сознания

Изменения сознания при острых психозах, делирии (белой горячке) и сумеречных состояниях, несомненно, отличаются большим разнообразием. Уже само сопоставление друг с другом таких феноменов, как оглушенность при органических процессах, похожая на сон растерянность (Ratiosigkeit) при острых психозах, путаница в мыслях при делирии или относительно упорядоченное, последовательное поведение при некоторых сумеречных состояниях, создает достаточно отчетливое представление о разнообразии типов изменений сознания. В настоящий момент, однако, мы не можем дать всестороннюю формулировку существующих различий. Мы ограничимся описанием следующих типов: оглушенность, помраченное сознание и измененное сознание.
(а) Под "оглушенностью" (Benommenheit) мы понимаем состояния между сознанием и отсутствием сознания. В психической жизни не появляется никаких новых переживаний; переживаний становится меньше. Восприятия столь же туманны, сколь и воспоминания. Ассоциаций возникает очень мало; акты мышления неосуществимы. Все события психической жизни протекают с замедленной скоростью и сильно затруднены. В результате больные становятся безучастными к окружающему, апатичными, у них развивается сонливость и исчезает спонтанность в поведении. Попытки завести с ними разговор чаще всего разбиваются о невозможность пробудить их внимание и поддерживать его. Они не могут ни на чем сосредоточиться и быстро устают, но в чистых, беспримесных случаях выказывают полноценную ориентировку. Обнаруживается тенденция впадать в сон без сновидений или в коматозное состояние, из которого их не удается вывести.
(6) Помраченное сознание имеет место везде, где есть богатые переживания, возможны галлюцинации, аффекты, отчасти связные фантастические переживания, но все это происходит в отсутствие последовательного потока событий. Психическая жизнь, так сказать, распадается, и отдельные переживания происходят вне связи друг с другом. Остаются только единичные, изолированные акты; сознание оказывается совершенно раздробленным. Содержание сознания становится в высшей степени противоречивым (например, возникают быстро меняющиеся и не согласующиеся друг с другом бредовые идеи) - так что ничего нельзя вспомнить.
(в) Состояние измененного сознания обычно четко отграничивается от нормальной психической жизни и характеризуется относительной упорядоченностью связей - так что при некоторых обстоятельствах больные выглядят вполне нормальными. Сознание ограничено только определенными областями; все, что не соответствует внутренним тенденциям, в него не допускается. Вестфаль (Westphal) пишет: "Известны длящиеся от нескольких минут до нескольких часов состояния, при которых сознание бывает расстроено настолько глубоко, что человек вращается в кругу идей, казалось бы, совершенно оторванных от его нормы. На основании этих идей, равно как и связанных с ними чувств и желаний, осуществляются действия, абсолютно чуждые обычному содержанию его мыслей и не связанные с ними. При этом способность действовать последовательно и до известной степени логично не исчезает". Периоды измененного сознания могут иметь различную длительность; в памяти они остаются отчлененными от периодов нормального сознания. К данной группе относятся не только истерические сумеречные состояния, но и элементарные по внешним признакам явления, как при эпилепсии.
(г) Состояние сознания во время ауры перед эпилептическим припадком' - это необычайно короткое изменение сознания непосредственно перед потерей сознания. Внешний мир исчезает, внутренние переживания обретают непреодолимую силу, сознание сужается, но в этом суженном состоянии оно способно подняться до высокого озарения. Из первоначальной тревоги, при полной ясности сознания, может возникнуть неслыханное счастье, вырастающее до чего-то ужасного и непереносимого; в этот момент сознание теряется и начинается припадок.
Для всех разновидностей психотического изменения сознания существует ряд объективных симптомов - хотя не все они выявляются в каждом отдельном случае (иногда же могут не выявиться вообще). Это: (1) отрешенность отреачьного внешнего мира', больные едва понимают происходящее вокруг них, не могут сосредоточить свое внимание и действуют невзирая на ситуацию; (2) дезориенти-рованность'. она тесно связана с первым признаком; (3) утрата связности, делающая поведение непонятным; (^расстройство способности примечать и запоминать наряду с затрудненным мышлением, а впоследствии - амнезией.

§4. Формы связных фантастических переживаний
Изменения, затрагивающие состояние сознания, часто служат почвой для патологических переживаний. Такие состояния могут быть как кратковременными - появляясь в любое время дня, они выглядят как своего рода полусон, - так и долговременными, растягивающимися на несколько дней или недель. Особенно характерны для них галлюцинаторные переживания (дифференцировать собственно галлюцинации, псевдогаллюцинации и обычное осознание уже не представляется возможным). Когда больной пребывает в таком полусне, кто-то может приблизиться к его кровати; больной чувствует приближение, он чувствует руку. берущую его за горло, он чувствует, как его душат. Или же его жизнь протекает среди сцен, наделенных высочайшей степенью живости, среди пейзажей, в толпе, в покойницкой, в гробнице. Очень часто больные ощущают наступление этого изменения в их сознании. Они могут чувствовать его в самом начале, до того, как оно захватит их полностью, а также на исходе, когда они снова начинают приходить в себя ("я как раз только что увидел во сне..."). В легких случаях больные не утрачивают способности противостоять такого рода измененным состояниям; они ощущают характерную растерянность, чувствуют, что больше не могут думать, и вынуждены сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, где они находятся и что именно хотели сделать. Лица, страдающие истери-еи. могут более или менее произвольно переходить от этого аномального "сновидного" состояния (Wachtraum) к сумеречному состоянию.
Это ирреальное содержание психотических переживаний имеет собственный контекст: можно сказать, что оно постоянно строит для больного его мир и его судьбу. Этот контекст отрывается от мира действительных переживаний и становится преходящим событием, ограничен-
_____________________________
1 Weberund Jung, Z.Neur.. 170.211.

ным определенным промежутком времени (измеряемым в днях, месяцах или годах). Мы попытаемся до некоторой степени упорядочить эти разнообразные и многочисленные переживания; если мы хотим понять особенности того или иного случая, мы должны прежде всего достичь ясности касательно некоторых фундаментальных различий чисто описательного характера.
1. Одни переживания имеют место при помраченном сознании', другие - более редкие - могут заполнять психическую жизнь в состояниях измененного сознания, что не исключает полноценного бодрствования. Помраченное сознание распознается благодаря общему понижению активности психической жизни, разрыхлению связей, их обеднению, затрудненному воспоминанию. С другой стороны, то, что переживается в состоянии бодрствования, характеризуется исключительной ясностью; в таких переживаниях все настолько взаимосвязано, что психотические переживания приближаются к реальным и отчетливо восстанавливаются в памяти. Даже бессвязные переживания, имевшие место в состоянии бодрствования, вспоминаются очень ясно.
2. Одни переживания имеют место в полном отрыве от реальной среды. Психическое содержание пребывает в совершенно ином мире и никак не связано с реальной ситуацией. Другие переживания особым образом перешетаются с действительными восприятиями и реальной средой, которая в соответствии с психотическим переживанием получает ложное истолкование и наделяется совершенно иным значением.
3. В связи с субъективным отношением больных к их психотическим переживаниям мы сталкиваемся с двумя противоположными крайностями. При первой из них больной -лишь зритель. Он отстранен, пассивен, даже безразличен. Он видит все с полной ясностью и наблюдает за содержанием спокойно, как если бы оно появлялось или проходило перед ним наподобие торжественной процессии видений или сцен, сформированных так, чтобы оказывать комплексное воздействие на все органы чувств. При второй крайности больной находится в состоянии деятельной вовлеченности. Он пребывает в самом потоке событий; он находится во власти могущественных аффектов, которые сотрясают его душу, то причиняя боль, то доставляя наслаждение. Он может быть сброшен с вершин блаженства в бездну ада. Он становится то спасителем мира, то злейшим из дьяволов. Если переживания первой группы носят явно выраженный театральный характер, то переживания второй группы значительно более драматичны. Говоря словами Нищие, первые похожи на сновидения, в которых предметы предстают с полной ясностью, тогда как вторые - на опьянение.
4. Что касается меры связности содержания, то она может варьировать от совершенно изолированных друг от друга галлюцинаций, осознаний и т.д.,- которые едва ли могут считаться переживаниями в том смысле, в котором мы используем данный термин в настоящем разделе, - до непрерывного, последовательного процесса с четко локализованными во времени событиями, отмечающими отдельные фазы и кризисы в истории психоза. В получивших полное развитие случаях (которые, вообще говоря, редки) мы, наблюдая за больным достаточно долго,
можем видеть, как он проходит через последовательность нескольких фаз (что отчасти напоминает путешествие Данте по аду, чистилищу и раю). Связи выступают либо в контексте конкретного, рационального содержания переживания, либо в контексте "опьяненного" субъективного психического состояния. Мы либо наблюдаем изолированные переживания фрагментарных ситуаций, либо видим, как в течение какого-то времени одна сцена органически вытекает из другой. Обычно больной кажется полностью погруженным в психотическое переживание, в котором он живет всеми своими чувствами; впрочем, иногда то или иное из чувств - обычно это бывает зрение - кажется преобладающим.
5. Содержание переживания может либо живо воздействовать на чувства, либо, вопреки интенсивности самого переживания, быть не более чем осознанием каких-то бледных образов. Что касается значения этого содержания, то оно может быть либо естественным, связанным с повседневностью (например, когда больной с алкогольным делирием испытывает переживания по поводу своей работы и возможных связанных с ней неприятностей), либо фантастичеспш. никогда не встречающимся в действительности. Больной стоит на перекрестке мировых событий. Он чувствует, что ось мира проходит рядом с ним; с его судьбой связаны могущественные космические движения; ему предстоит решать великие задачи; мировые события всецело зависят от него; благодаря своей гигантской силе он способен совершить все, даже невозможное.
6. В одних случаях переживания могут характеризоваться единством - и тогда у больных бывает только одна, психотическая реальность. В других случаях - особенно при переживаниях фантастического характера - больные живут как бы в двух мирах: реальном, который доступен их постижению и о котором они могут адекватно судить, и психотическом. Больной приобретает своего рода двойную ориентировку и, невзирая на все свои космические переживания, умеет более или менее корректно передвигаться среди реалий окружающей жизни; но реальным миром является для него психотическая действительность. Действительный внешний мир становится иллюзией, которой он может пренебречь и относительно которой ему известен разве что некий минимум: вот это врачи, я нахожусь в палате для буйных, они утверждают, будто я одержим религиозным бредом и т. п. В состоянии острого психоза больной может, так сказать, до краев заполниться психотическими переживаниями и забыть о том, кто он, где находится и т.д.; он, однако, может быть вырван из этого иллюзорного мира благодаря внезапным происшествиям или некоторым глубоким впечатлениям (связанным с приемом в лечебницу, посещением родственников и т. п.). Энергичный оклик может на мгновение вернуть его к действительности. После этого двойная ориентировка утверждает себя вновь; все приобретает двойную мотивацию, сам больной расщепляется надвое или на несколько частей. Один больной говорил: "Я подумают об огромном множестве вещей из многих сфер одновременно". В типичных случаях больной вступает в столкновение с действительностью, переживая какой-либо сверхъестественный процесс, который, как он ожидает, внесет изменения в окружающий мир: действительность должна исчезнуть и т. д. Это приводит к возникновению переживания "несостоявшейся катастрофы", сменяющегося безразличием, которое затем уступает место новому содержанию.
Описанные здесь дифференциации носят самый общий характер и должны трактоваться как исходные точки зрения для анализа. Мы не располагаем такой системой разнообразных форм психотических переживаний. которая была бы достаточно обоснована фактическим материалом. Ограничимся описанием немногих избранных типов из существующего бесконечного многообразия'.
1. С различными аномалиями часто сочетаются грезы наяву. Сидя в тюрьме, человек воображает себя сказочным богачом; он строит замки и основывает целые города. Его фантазии доходят до того, что он перестает четко различать истинную и ложную реальность. На огромных листах бумаги он чертит обширные планы и испытывает живейшие переживания в связи со своим поведением в новой ситуации, со своими действиями, направленными на то, чтобы осчастливить людей. Подобного рода фантазии могут начинаться со случайной мысли или идеи, а затем разворачиваться в условиях осознанного отождествления фантастического мира с действительностью. Человек делает богатые покупки, которые он не в состоянии оплатить, - возможно, для воображаемой любовницы: он входит в роль школьного инспектора и во время посещения школы ведет себя настолько естественно, что никто ничего не замечает - пока не возникает какое-либо слишком очевидное противоречие. кладущее конец его фантазии (данное явление известно как pseudologia phantastica). У больных с истерией во время таких "грез наяву" может происходить изменение сознания. Больные переживают воображаемые ситуации, являющиеся их духовному взору в виде ярких галлюцинаций. Подобным переживаниям, вероятно, родственны описанные Хепфнером фантазии, имеющие место при лихорадках.
2.Делирии- особенно при отравлении алкоголем ("белая горячка") - характеризуются весьма живым воздействием на чувства, низким уровнем осознанности и, соответственно, отсутствием связности. Содержание их вполне естественно и не противоречит тому, что возможно в привычной для больного действительности; оно почти всегда бывает окрашено тревогой и заключается в преследовании, дурном обращении. часто - в чем-то неприятном и отвратительном.
3. Совершенно особым характером наделены иллюзорные переживания, полные блаженного покоя и часто испытываемые под воздействием гашиша или опиума.
Бодлер передает следующее описание, сделанное некоей женщиной. Приняв дозу гашиша, она обнаружила себя в роскошно убранной, обшитой панелями комнате (в этой комнате был золотой потолок с геометрической решеткой). Светила луна. Она говорила: "Поначалу я была удивлена. Перед собой и вокруг себя я увидела огромные, простирающиеся вдаль равнины: по равнинам текли реки, и в их светлых водах отражались зеленые пейзажи (здесь угадывается эффект панелей - зеркальные отражения). Подняв глаза, я увидела заходящее солнце,
__________________________________________
1 Другой материал, относящийся к фантастическим переживаниям, приводится в: W. Mayer-Gross. Seibstschilderungen der Verwirrheit (Berlin, 1924).
2 Hoepfner.Z.Neur.,4(1911).678.
3 Liepmann. Arch. Psychiatr. (D). 27: Bonhoeffer. Mschr. Psychialr.. l.

похожее на застывающий расплавленный металл. Это был потолок комнаты. Решетка на потолке навела меня на мысль, что я нахожусь в каком-то подобии клетки или в доме. открытом со всех сторон и отделенном от всей этой красоты только прутьями ограды этой моей роскошной тюрьмы. Поначалу я смеялась над этим обманом: но чем дольше я всматривалась, тем удивительнее становилось это волшебство, тем больше оно оживало во всей своей безусловной реальности. Представление о том, что я заперта, полностью захватило меня: но я должна признаться, что это не уменьшило удовольствия, которое я получала от лицезрения окружающего. Мне казалось, что я тысячи лет нахожусь в этой прелестной клетке, среди этих волшебных пейзажей и чудесных горизонтов. Мне грезилось, будто в лесу спит красавица, сном своим искупающая свой грех. Мне грезилось ее грядущее освобождение. Роскошные тропические птицы летали над моей головой, и когда я прислушалась к перезвону конских колокольчиков на отдаленной улице, впечатление двух чувств соединилось во мне в единую идею. Я приписала чудесный нежный перезвон этим птицам, думая, что звуки выходят из их металлических клювов. Они явно щебетали обо мне, и я была счастлива, ощущая себя узницей. Обезьяны предавались играм; очаровательно проказничали сатиры. Казалось, что все они веселятся при виде лежащей, обреченной на неподвижность узницы. Но все мифические божества дружелюбно мне улыбались, словно желая меня ободрить, чтобы я спокойно перенесла „нашествие" этих сказочных, фантастических существ. У всех глазные яблоки были скошены в угол, как будто они хотели прикоснуться друг к другу своими взглядами... Должна признаться, что я испытала удовольствие, глядя на все эти формы ч яркие цвета и понимая, что я - центр какой-то фантастической драмы; это захватило все мои мысли. Это состояние продолжалось долго, очень долго... Продлилось ли оно до утра? Не знаю. Внезапно я увидела, что комната освещена утренним солнцем: я испытала живейшее изумление и, несмотря на все попытки напрячь память, так и не смогла понять, спала ли я или пережила какую-то восхитительную бессонницу. Мгновением раньше была ночь. а теперь уже день. За это время я прожила долго, очень долго... Мое знание времени или, скорее, меры ".ремени словно исчезло, и вся ночь измерялась только заполнившими ее мыслями. Какой бы длинной она ни казалась, я ощущала, что она продлилась всего лишь несколько секунд; и наоборот, она была настолько долгой, что не могла бы уместиться в вечности".
Описывая собственное состояние при отравлении мескалином. Серко отмечает следующее сочетание: массы красок, не связанные ни с чем в объективном пространстве зрительные галлюцинации, тактильные галлюцинации, расстройство чувства времени, сентиментальное блаженство, обусловленная всем этим волшебная сказочная атмосфера - и при этом полная ясность суждений и сохранная способность верно судить о действительности.
4. Все перечисленные до сих пор типы переживаний по своему постоянству, богатству и значимости содержания для дальнейшей жизни личности уступают острым шизофреническим психозам'. Мы выбрали лишь два случая таких переживаний: конечно, они ни в коей мере не исчерпывают известного материала.
<а> Шизофреническое переживание на начальном этапе процесса обычно не отличается связностью: при этом оно бывает наделено жуткими значениями, загадочностью, характеризуется неустойчивым содержанием.
Один особенно богатый симптоматикой случаи (доктор Менде.ть [Mendel]). к которому я здесь не обращаюсь, был уже мною опубликован в: К. Jaspers, Z. Neur.. 14 (1913), 110-- -239.
Г-жа Кольб (Kolb) в течение достаточно долгого времени была одержима бредовыми идеями отношения, связанными с ее профессией швеи. В сентябре она почувствовала нечто новое: "Мне кажется, будто на меня наброшена какая-то завеса: я верю. что скоро узнаю что-то такое, чего прежде не знала". Она ошибочно полагала, что г-н А. собирается на ней жениться. Ей постоянно казалось, что в мастерской что-то делается втайне от нее - возможно, ей готовили приданое: она замечала все новые и новые вещи. Когда она вернулась в воскресенье домой, ей показалось, что кто-то побывал в ее комнате и кое-что переставил с места на место. Утром а понедельник на работе не все ладилось: у нее создалось впечатление, что закройщица дает ей неправильные указания. Все люди как-то странно "бросались в глаза", но она не знала, почему. Все ее удивляло. То обстоятельство, что брат заехал за ней, привело ее в полный восторг. Ей показалось необычным, что люди столь приветливо здороваются с ней. Она удивилась обилию прохожих на улице. Дома она испытала непреодолимое чувство, подсказывавшее ей: ты должна стоять и не двигаться; ты должна стоять твердо; ты должна совершить нечто особенное. Несмотря на замечание своей невестки, что ей нужно обедать, а не болтать, она так и не сдвинулась с места. Наконец, к вечеру ее отвезли в лечебницу. Ей казалось, что это какая-то игра. Увидев зарешеченные окна, она испугалась; поскольку она впала в возбужденное состояние, ей сделали укол. В маленькое окошко на двери ее палаты заглядывало множество каких-то девиц. Они то и дело подмигивали. Кто-то из них крикнул с потолка: "Сволочь!" В ночном саду она увидела белые фигуры. Всю ночь она простояла на ногах, так как ей казалось, что с самого начала она дала клятву: "Ей-Богу, я не лягу в посгель". Во вторник она читала Евангелие. Всю вторую половину дня она видела в саду людей, идущих на похороны; она думала, что это телевизионная передача с участием ее любовника (за несколько месяцев до того она действительно видела телевизионную передачу). Наконец, она сама сыграла роль в этой передаче. Сестра подала людям во дворе какой-то знак: на этом игра кончилась. Она внезапно увидела на потолке печку и какой-то плоский крест. Свет лампы показался ей чудесным: посредине были две звезды; она почувствовала себя словно в небесах; она изумлялась тому, как хорошо она умеет петь - так, как никогда прежде не умела. Под воздействием какой-то другой непреодолимой силы у нее возникла мысль подсчитать точечки на окне. Ей пришлось досчитать до 12 000. Она беспрестанно слышала какой-то стук; что-то все время происходило. Буквы в Евангелии сделались синими. Ей показалось, что это проверяют ее веру, чтобы обратить ее в католичество. Во время вечерней зари солнце превратилось в кровь. В течение следующей ночи она оставалась стоять у окна до тех пор. пока совсем не промерзла; она должна была стоять так из-за своей веры, которую у нее хотели отнять. На улице она разглядела движущуюся руку; это был дьявол. Стоя так, она почувствовала, как сверху и справа на нее нисходит какая-то сила; поэтому она постоянно смотрела влево. У нее возникла "догадка". что сила находится справа: справа было теплее, а сверху что-то давило ей на грудь. Эта сила была не физической, а духовной. Она чувствовала себя стиснутой со всех сторон: она не могла повернуться ни вправо, ни влево; она не могла также взглянуть вверх. Затем произошло множество других необычайных и загадочных вещей, а через семь дней все кончилось.
(б) В описанном ниже случае мы сталкиваемся со значительно более богатыми переживаниями. Мы со всей ясностью видим новое значение восприятий и мыслей; пережитое блаженство, чувство собственного могущества, магические взаимосвязи, необычайное напряжение и возбужденность сочетаются с неспособностью удержать идею и завершаются полной путаницей.
У больной (Энге.тькен [Engeiken]) была любовная связь с Вильгельмом X. По истечении медленно развивавшихся стадий депрессии и мании у нее наступил психоз. Излечившись от острой фазы, она описала дальнейшее течение своей болезни следующим образом: "Я пронзительно рыдала: я была совершенно вне себя: я звала людей, которые были мне дороги. Мне казалось, что все сосредоточилось вокруг меня. Через мгновение все было забыто: воцарилась бьющая через край веселость. Весь мир завертелся в моей голове. Все смешалось - мертвые и живые: я старта центром, вокруг которого все вращалось; я явственно слышала голоса мертвых, а среди них иногда и голос Вильгельма. Я испытала неописуемое счастье при мысли о том. что снова принесу своей матери живого Вильгельма (я погеряла брата, носившего это имя)... Но загадка была для меня слишком тяжела, слишком запутанна: я была страшно возбуждена: я жаждала покоя... Мой брат пришел ко мне, он был напуган, он выглядел как скелет, казалось. он совершенно не знает того, чго переполняет меня... Я могу сравнить это c опьянением шампанским - лучшего сравнения не придумаешь... Я увидела еше несколько фигур - одну роскошную даму, - тогда я почувствовала себя Орлеанской Девой, я ощутила, что должна бороться за своего возлюбленного. должна завоевать его. Я страшно устала, но у меня все еше сохранялась сверхчеловеческая сила. Они не могли меня удержать даже втроем. В то время я была уверена, что он ведет свою борьбу по-иному, что он воздействует на людей. Я тоже стремилась что-то сделать. Круг. внутри которого действовало мое духовное могущество, был закрыт; поэтому я хотела применить свою физическую силу. Потом я, по-видимому, безумно рыдала, но я об этом не помню. Я хотела осчастливить мир через жертвоприношение, рассеять всякое непонимание. Было предсказано, что 1832 год будет важным. Я хотела сделать его важным. Если бы другие люди испыгывали чувства, подобные моему, весь мир обратился бы в рай. Мне казалось, что я - второй Спаситель; я думала, что могу сделать мир счастливым и важным благодаря своей любви. Я хотела молиться за грешников. лечить больных, пробуждать мертвых. Я хотела высушить их слезы; только осуществив это, я могла бы стать счастливой, ничего больше не желая. Я звала мертвых так часто, как только могла. Я чувствовала себя так, словно нахожусь в подземелье, среди мумий, которых я должна разбудить своим голосом. Изображение Спасителя и его образ соединились в одно: он стоял передо мной такой чистый и нежный. Потом он был убийцей моего отца, он был подобен заблудшему. за которого я должна была молиться. Я тяжело работала и только в пении находила свое исцеление... Каждой идее я должна была прежде всего придать упорядоченносгь и последовательность: после этого я искала новые идеи. Мои волосы, казалось, связывали нас друг с другом. Я хотела бросить их в него. чтобы мой внутренний голос дал мне новые мысли для моей работы. Мельчайшие детали имели для меня глубочайшее значение... Моей последней работой по французскому языку было сочинение „Наполеон в Египте". Казалось, я переживаю все. что мне довелось выучить, услышать или узнать из книг. Я думала. что Наполеон вернулся из Египта, но не умер от рака желудка. Я была чудесной девушкой, в чьих глазах стояло его имя. Мой отец также возвратился вместе с ним. Он был его большим почитателем. Так продолжалось днем и ночью, пока меня не привезли сюда (в больницу. - К. Я.). Я причинила своим сопровождающим страшные мучения: они не хотели предоставить меня самой себе. а я не могла этого перенести. Я все сорвала с себя. чтобы встретить его без всяких украшений и побрякушек. Я сорвала свои банты - их часто называют ..бабочками", - я больше не хотела порхать, не хотела признать себя пленницей. Внезапно мне показалось, что я нахожусь среди чужих, но вы (врач. - К. Я.) были для меня хорошо знакомым добрым гением, я отнеслась к вам так. словно вы - мой брат... Тут я подумала, что моя судьба вот-вот решится. Люди кажутся чудесными, дом выглядит как сказочный дворец... Но шутка затянулась: все показалось мне холодным и бесчувственным. Мне следовало бы узнать об этом побольше... Я постоянно поддерживала связь с Вильгельмом X.: он оставлял знаки на окне или на двери, подсказывая, что именно мне нужно делать, и подбадривая, чтобы я сохраняла спокойствие. Со мной заговорила также дама из P.. которую я любила: отвечая ей. я была совершенно уверена, что она здесь. Я не могу рассказать всего, что произошло, но это была наполненная, деятельная жизнь-никогда прежде я не была так счастлива. Вы сами видели, каким стало мое состояние впоследствии. Во всем этом для меня все еще кроется какая-то загадка. Прошло немало времени, прежде чем я освободилась от этого прекрасного сновидения и вернулась обратно к разуму. Болезнь в целом оставила кое-какие следы в моеу разуме. Не могу не признать, что я потеряла часть своей силы: я могла бы сказать также, что мои нервы совершенно изнурены. .Я не испытываю никакого удовольствия от общения: я утратила всяческую возбудимость, способность радоваться и размышлять, желание что-то делать. Я вспоминаю свое состояние достаточно живо и вижу. как много мне еще предстоит наверстать".


Глава 2

Объективные проявления психической жизни (психология осуществления способностей, Leistungspsychologie)

(а) Субъективная и объективная психология
В первой главе нас занимали душевные переживания, но не те объективно воспринимаемые факты, которые в каждом отдельном случае обеспечивают нам доступ к психической жизни другого человека. До сих пор мы видели душу только "изнутри"; теперь же попытаемся исследовать ее, так сказать, "снаружи". Мы рассматривали проблемы субъективной психологии; теперь же обратимся к тому, что можно было бы обозначить термином "объективная психология".
Внешние объективные проявления психической жизни могут быть оценены с разных точек зрения. Во-первых, их можно оценить в аспекте проявления тех или иных способностей (психология осуществления способностей); во-вторых, они поддаются регистрации в качестве соматического сопровождения или соматических последствий событий психической жизни (соматопсихология); в-третьих, они доступны пониманию как значащие, полные смысла факты {sinnhafte Tatbestande)'. факты, принадлежащие соматической сфере и выражающие психическую жизнь (психология экспрессии), наблюдаемые факты бытия и поведения личности в мире (психология личностного мира), факты, свидетельствующие о человеческой креативности (психология творчества).
Каждое из этих направлений психологии обеспечивает нас соответствующими методами, благодаря которым мы получаем доступ к различным областям фактов психической действительности.
В настоящей главе мы займемся проявления психических способностей. Во имя методологической ясности мы будем придерживаться принципа "осуществления способности" (Leistung) как ведущего принципа при отборе объективного материала для исследований. О проявлении способности можно говорить при условии применения определенной общей объективной меры. как-то: корректности восприятия (например, восприятия пространства или оценки времени, или представления). памяти, речи, мысли и т. д.. или типа восприятия (например, того, относится ли восприятие преимущественно к форме или к цвету), понимания и т. п., или, наконец, количественного стандарта - объема памяти, количества совершенной работы, степени усталости.

(б) Фундаментальная неврологическая схема рефлекторной дуги и фундаментальная психологическая схема задания и осуществления
Традиционная фундаментальная схема неврологии - это представление об организме, который возбуждается стимулами и, после их внутренней переработки, отвечает на них движениями или иными объективно воспринимаемыми явлениями. Это физиологическое возбуждение характеризуется чрезвычайной сложностью. Речь идет о рефлексах, накладывающихся на другие рефлексы в системе взаимодействующих функций и составляющих обширный спектр - от коленного рефлекса до инстинктивного поведения. Фундаментальное представление, относящееся к нервной системе, - это представление о трехсоставной рефлекторной дуге (центростремительный - сенсорный - импульс, имеющий своим источником орган чувств; центральное событие; центробежный - моторный - импульс, направленный к действующему органу), которая подчиняет себе все события психической жизни на физиологической основе. В представлении о "психической рефлекторной дуге" эта схема переносится в область психической жизни. Процессы мышления рассматриваются как центральные события; место сенсорной стимуляции занимают, в частности, образы памяти, а место моторного возбуждения - образы движения. Здесь объективная психология вступает в максимально тесный контакт с неврологией при посредстве, с одной стороны, физиологии органов чувств и, с другой стороны, физиологии моторных явлений. Неврология учит нас тому, насколько сложен аппарат, "подпирающий" психическую жизнь. Восприятие и память зависят от степени сохранности этого аппарата; то же относится и к внешнему проявлению (экстериоризации) внутренних инстинктивных побуждений. Исследование высших уровней этого аппарата выводит нас на грань психологии и неврологии; его расстройства при агнозии, апраксии и афазии анализируются как с неврологической, так и с психологической точки зрения. Анализ психической рефлекторной дуги обязательно приводит нас к физически осязаемым и поддающимся локализации функциям, которые служат ее основой.
Что касается психологии, то она уже давно рассматривает жизненные функции под совершенно иным углом зрения, противоположным описанной схеме рефлекторной дуги. Существует радикальное различие между фактами, возникающими при порождении соматических реакций простыми стимулами, и фактами, которые трактуются как осуществление определенных заданий. В последнем случае объектом исследования служит уже не чисто материальное, физически осязаемое событие соматической сферы, а проявление способностей в контексте окружающей среды, осмысленное действие, реакции не на стимулы, а на ситуации. В исследованиях подобного рода мы включаем в действие не простые стимулы. а определенные задания - такие, как распознавание демонстрируемых в течение короткого времени объектов, запоминание слогов, сложение и т. п.; мы уже не просто регистрируем движения, но оцениваем проявления способностей согласно таким критериям, как время, затраченное на выполнение задания, корректность или некорректность выполнения задания. Задание' и его осуществление (проявление способностей) - это принципиально важные понятия, а опыт по постановке задания - это основной эксперимент объективной психологии.
Рефлекторный аппарат и аппарат проявления способностей рассматриваются с двух методологически различных точек зрения. Ни тот. ни другой не может быть отождествлен с жизнью как таковой. В теории они искусственно отделены друг от друга: в одном случае имеется в виду механизм события, происходящего автоматически, тогда как в другом - проявление способности как целое. В жизни оба аппарата составляют нераздельное единство.
Таким образом, психологическая точка зрения на задание и проявление способности оказывает влияние на неврологические исследования. Признано, что рефлексы - это искусственные, изолированные события, имеющие место в определенной экспериментальной ситуации; признано также, что реакции, взятые в нормальном контексте действительной жизни, не могут быть объяснены в терминах рефлексов. Конечно, рефлексы существуют; но только исследователи, сверх всякой меры увлеченные теоретическими представлениями о рефлекторной активности, пытаются постичь действительные жизненные реакции только в ее свете. Поскольку жизнь обладает свойством приспосабливаться к меняющимся ситуациям, поскольку она целенаправленно действует в интересах собственного сохранения и приумножения, поскольку она непроизвольно упражняется, обучается, формируется, поддерживает саму себя в постоянном движении - постольку мы должны относиться к жизни так. как если бы в ней действовал некий смысл, который можно назвать телеологическим принципом, "гештальт-функцией" (Gestalt-funktion) или "интегративным действием" (integrative action, по Шеррингтону) Мышечные движения - это не суммирование рефлексов, а осмысленное поведение живого организма в соответствующей среде
________________________________________
1 О понятии "задание" и его значении см.: Watt. Arch. Psvchol. (D). 4. S. 289 t'f.: Ach. Uber die Willensьtigkeil und das Denken (1905): KUIpe. Gottineer aelehrte Anzeieen (1907). S. 595 ff.
J Сэр Чарлз Шеррингтон (Sherrington) (1857-1952)- выдающийся британский философ (Ред.).

или ситуации. Согласно фон Вайцзеккеру, "осуществление наших психофизических способностей (в противоположность физиологическим функциям) должно пониматься не как часть схемы нейрофизиологического возбуждения, а как часть схемы отношений между органическим субъектом и окружающей его средой. Любое осуществляемое мною действие - это реализация способности моего тела адаптироваться к моей среде...". Например, "воздействие сенсорных стимулов на вестибулярный аппарат обеспечивает возможность ориентироваться в данной ситуации... Таким образом сохраняется когерентность нашего поведения". У того же автора находим следующее: "Анализируя движение пешком вверх, в гору, и вниз, с горы, мы обнаруживаем, что действительное осуществление психофизических способностей состоит в беспрерывной циклической взаимосвязи между организмом и средой; мы не можем сопоставить их как две различные части единого целого, поскольку организм всегда сам решает, какая часть среды окажет на него воздействие, равно как и среда сама решает, какая часть организма будет приведена ею в состояние возбуждения. Каждый стимул - это уже осуществленный выбор; он не дается в готовом виде, а формируется. Каждое возбуждение - это своего рода перестройка в организме; соответственно, оно также формируется. Мы можем обозначить это циклическое взаимодействие как „гештальт-цикл" (Gestaltkreis)"'.
Со своей стороны, нейрофизиологическая точка зрения на рефлекторную дугу воздействует на психологию осуществления способностей. Фундаментальные понятия неврологии переводятся в термины психопатологической теории и нередко служат для нее в качестве подходящих образных представлений, а иногда и аналогий. Вспомним некоторые основополагающие понятия нейрофизиологии:
1. Усталость - то есть ослабление функции вследствие ее непрерывного осуществления во времени - на высших уровнях психической жизни вполне аналогична усталости на низшем уровне функционирования нервной системы. 2. Упражнение понимается как один из моментов мнемонической (запоминающей) функции нервной системы: функции, высвобождаемые стимулами, порождают последействие, облегчающее осуществление функции - в том числе и в ответ на другие стимулы, равно как и на частичные и слабые стимулы. 3. Возбуждение и торможение суть противоположные полюса любой нервной функции. 4. Подавлением называется ослабляющее или тормозящее воздействие на рефлексы, продуцируемое высшими центрами или другими синхронными стимулами. Если мы обойдем эти синхронные стимулы или исключим высшие центры, рефлекс сразу проявится в полную силу. Стиму'ляция - это термин, используемый для случая, когда ни один из двух неодинаковых стимулов сам по себе не вызывает реакции: но последняя вызывается при условии, что оба стимула действуют одновременно или через короткий промежуток времени (при этом имеют место простые и условные рефлексы и цепи рефлексов). О су.лш-ции стимулов говорят тогда, когда реакция возникает не на один стимул, а на несколько следующих друг за другом одинаковых стимулов. 5. Шок - термин, обозначающий прекращение нервной функции под воздействием разного рода поражений (включая очень сильные стимулы), не приводящих к ее разрушению. По истечении некоторого времени способность осуществлять данную функцию спонтанно возвращается к тем участкам, которые были поражены шоком.
_______________________________
Nervenarzt. 4. 529. v. Weizsacker. Der Geslaltkreis (Leipzig, 1940).

Все перечисленные понятия из области нейрофизиологии нашли свое применение и в психологии; к настоящему времени, однако, в этой области безусловно оправдали себя только понятия усталости и упражнения, возбуждения и торможения. Психические факторы уже играют важную роль в исследовании рефлексов: в качестве примера можно привести павловских собак, которых вначале кормили после звонка, а потом они начинали вырабатывать желудочный сок на звук звонка и в отсутствие еды. Невозможно определить, где кончаются простые аналогии и начинается действительное тождество феноменов. Должны ли мы понимать воспитание только как действие, направленное на подавление рефлексов или на их стимуляцию? Или: должны ли мы усматривать в различных уровнях сложности таких психических проявлений, как память и речь, иерархию, связанную с физиологией рефлексов (с их интегративным действием) и отражающую особенности морфологии нервной системы? Должны ли мы считать, что депрессия - это результат суммирования мелких стимулов, возникающих в болезненной для организма ситуации? Должны ли мы трактовать как "шок" те бурные эмоциональные взрывы, которые сменяются полным подавлением каких бы то ни было эмоций?'
С учетом теоретических воззрений на нервную систему мы приходим к фундаментальному различению, без которого никакое исследование причинно-следственных взаимосвязей в психической жизни невозможно. Речь идет о дифференциации явлений (которые переживаются самим субъектом или воспринимаются со стороны как результаты осуществления тех или иных способностей) и функций (которые сами по себе не воспринимаются, но обнаруживаются в явлениях). Функции - это не просто теоретические конструкции; это действительные факты, относящиеся к проявлениям способностей и переживаниям. Функции как таковые находятся вне сферы сознания. В терминах одного только сознания невозможно понять ни действие волевого акта на органы движения, ни действие внимания на последовательность мыслей, ни действие мыслительного акта на языковую игру. Сложные функции могут выступать даже в тех случаях, когда речь идет о простейших прямых переживаниях или случаях осуществления способностей. Верно и противоположное: простые, "фундаментальные" функции служат условием для возникновения обширного круга явлений.

(в) Антагонизм между двумя фундаментальными схемами
Любое явление кажется нам тем понятнее, чем яснее мы различаем его составные части, механическим соединением которых оно представляется. С другой стороны, мы видим действительность тем отчетливее,
____________________________________
А. Пик (Pick) предпринял немалые усилия с целью объяснить психологические феномены через аналогии с нервной системой. Ему мы обязаны огромным объемом наблюдений, которые изложены в работе: Die neurologische Forschungsrichtung in der Psychopathologie (Berlin, Karger, 1921). Его многочисленные, изобилующие подробностями писания разбросаны по разным источникам, в них можно найти много ценного материала. хотя этот материал, к сожалению, тонет в бесконечных цитатах. Было бы желательно привести всю массу его трудов в определенный порядок, чтобы из нее можно было извлечь все по-настояшему ценное.

чем более живо к непосредственно воспринимаем составляющие ее единства, формы, контуры и образы. Каждая из этих двух тенденций сама по себе психологически понятна; но ни одна из них не обеспечивает наше познание основой и не способна завершить его. Целое нельзя познать, исходя только из составляющих его элементов: либо мы теряемся в бесконечных усложнениях, либо целое оказывается чем-то большим, нежели простая сумма частей. Восприятие объектов как целостностей позволяет представить их более конкретно и рассмотреть с большей отчетливостью; но на этом пути мы ничего не узнаем ни об их происхождении, ни об их функции. Поэтому анализ в конечном счете возвращается к пониманию целостностей как источников, из которых выводятся составные части, а восприятие целостностей в конечном счете стремится к анализу, без которого понимание невозможно.
Взаимодействие этих двух тенденций укоренено в природе живого; исследование живого есть бесконечный процесс, осуществляемый с этих двух исходных позиций. Взаимодействие, о котором идет речь, требует ясных дифференциаций и не допускает путаницы, при которой одна из тенденций заменила бы собой другую. Приведем пример из области физиологии.
Интеграция рефлексов. Рефлексы существуют в изолированном виде только в рамках физиологической схемы, но не в реальной нервной системе. Благодаря взаимному торможению и взаимной стимуляции рефлексы, даже на нижних уровнях спинного мозга, интегрированы в функциональную структуру, внутри которой они действуют либо согласованно, либо накладываясь друг на друга, либо, наконец, антагонистически. Они складываются в иерархию функций, которая выступает как некое целое. Шеррингтон показал, насколько сложны даже те связи, в которые вступают периферийные рефлексы - например, коленный рефлекс. На рефлекс влияют изменения в положении ноги или даже другой ноги. Шеррингтон обозначил это многообразное взаимодействие рефлексов термином "интеграция", оно может быть тормозящим, стимулирующим или регулирующим и выступает на всех уровнях нервной системы, вплоть до высшего'. Благодаря этому интегративному действию нервной системы рефлекторные ответы на стимулы наделяются исключительным многообразием. Координация рефлексов может нарушаться: болезнь может привести к разрушению иерархии функций.
Представляя вещи подобным образом, мы непроизвольно подразумеваем постоянную взаимосвязь механизма, обеспечивающего взаимовлияние и модификацию рефлексов, и независимого, исходного источника картины целого. На какой-то момент может показаться, что целое доступно пониманию исходя из одних только частей, без поддержки со стороны такого способа видения целого, когда оно предстает перед нами как нечто самодовлеющее: но такое "понимание" способно завести нас лишь в дебри бесконечных, астрономических сложностей. Мы опосредованно ощущаем существование первичного независимого источника всех целостностей; чтобы определить его, нам нужно только обладать соответствующим методом. Как механизм, каждый рефлекс является частью совокупности рефлексов; с точки же зрения целостности он является ее соучастником, а "соучастие" не может быть исчерпано представлением об объекте просто как о части целого.
Есть факты, наглядно свидетельствующие о реальном существовании целостностей.
Хороший уровень осуществления способностей может сохраняться в "сложных" жизненных ситуациях, что экспериментально подтверждается соответствующими тестами, в то время как изолированные лабораторные тесты показывают серьезные расстройства элементарных функций восприятия (так бывает, например, при церебральных повреждениях). Больной, страдающий агнозией и неспособный распознавать формы в процессе тестирования, может сохранить способность вполне корректно, в соответствии с ситуацией, передвигаться по своей квартире или по улице. Известны случаи, когда больные энцефалитом не могут идти вперед, но могут пятиться и даже танцевать (Э. Штраус); лица с болезнью Паркинсона могут неожиданно выказывать высокий уровень способности играть с мячом или воланом, осуществляя при этом вполне изящные, скоординированные движения (Л. Бинсвангер). Скрытые дефекты выявляются в форме неспособности выполнять соответствующие тесты; но способность как целое оказывается чем-то большим, нежели сумма отдельных частных способностей.
Точный эксперимент в биологической науке легко может создать иллюзию, будто с его помощью нам удалось понять жизнь во всей ее исконной целостности и проникнуть в ее самые потаенные глубины; и все же рано или поздно мы обязательно приходим к осознанию того. что речь должна идти о расширении понимания только в механическом аспекте - расширении, которое может быть выдающимся достижением по сравнению с прежними упрощенными взглядами, но само по себе есть проникновение не в жизнь как таковую, а только в ее "аппарат". Так. ныне мы имеем "координирующие факторы" Шпемана (Spemann) или "гены" науки о наследственности. Но в конечном счете мы поняли только элементы, тогда как проблема в целом в очередной раз обрела новую форму. Элементы сами по себе могут быть "целостностями" по отношению к элементам другого рода и, одновременно, элементами с точки зрения механического мышления. Такое взаимодействие характерно для всех известных нам биологических и психологических объектов.
Итак. нам следует отчетливо сознавать суть антагонизма между отмеченными двумя тенденциями и не упускать его из виду в наших исследованиях. Только так мы гарантируем себя от бессодержательной полемики, которая, следуя преходящей моде, "стравливает" друг с другом различные методологические подходы. Широкое распространение получила неприязнь к целостностям, к любым "гештальтам", поскольку они ускользают от рационального понимания; мы предпочитаем, чтобы "ненаучными" материями занимались искусство и поэзия. С другой стороны, распространена неприязнь к элементам и механизмам и желание "разделаться" с этими чуждыми непосредственной действительности, искусственными абстракциями. Одна из "партий" пренебрегает интерпретациями. проистекающими из охвата целого, другая - интерпретациями целого исходя из частей. В наши дни принято превозносить теории, ставящие во главу угла целостность и гештальт, и отвергать "бездуховные" и "устаревшие" понятия из области старой, механистической психологии рефлексов и ассоциаций. Но в действительности мы все еще придерживаемся этих конструкций и непреднамеренно пользуемся ими. Давняя тенденция превращать их в абсолюты была не более ложной, нежели нынешняя тенденция создавать новые абсолюты. Ни один из этих двух путей нельзя считать полностью ошибочным, но мы должны осознанно двигаться в обоих направлениях; в противном случае мы не достигнем действительных границ нашего понимания и предполагаемых ими предельных возможностей.

(г) Ассоциативная психология, психология интенциональных актов (Aktpsychologie), гештальтпсихология
Антагонизм между механизмом и целостностью, между автоматическим событием и творческим формированием, между аналитическим членением на элементы и охватом вещей в их целостности всегда господствовал в биологическом и, значит, нейрофизиологическом мышлении и ныне проявляет себя уже в области психологических исследований. Существует обширная психологическая литература, посвященная обсуждению различных схем понимания и интерпретации событий психической жизни, данных нам в форме осуществления тех или иных психических способностей. Развившиеся одна за другой научные школы - такие, как психология ассоциаций, психология мышления, гештальтпсихология, - будучи соперницами, содержат и нечто общее. Из каждой из них - соответственно их возможностям и ограничениям - мы можем извлечь пользу в том. что касается описания явлений и постановки новых вопросов для анализа. Но ни одна из названных психологических систем не может претендовать на объяснение всей совокупности существующих явлений или обеспечить всеобъемлющую теорию психической жизни как таковой. В качестве попыток объяснения души они абсолютно несостоятельны, но, будучи применены с целью представления фактов психической действительности, доказывают свою ценность. Они внутренне взаимосвязаны, они могут сочетаться друг с другом, они отнюдь не обязательно противоречат друг другу.
1. Основные понятия. Течение психической жизни мыслится как ассоциация элементов, группирующихся в комплексы и вызывающих друг друга в сферу сознания. Эти элементы называются представленишш. Наше восприятие внешнего мира сообщает этим внутренним представлениям определенное содержание. Душа может, через восприятия, обратиться к внешнему миру; с другой стороны. она может подчинить себя внутренней последовательности идей. Представления - элементы этого психического потока - объединяются в совокупности благодаря чнтенциональным акта.^. В этих актах нам открываются пребывающие в непрерывном формировании структурированные целостности - гештальты, которые складываются из того. что мы воспринимаем как предметы, и из того, что мы переживаем как события нашей душевной жизни.
2. Автоматический ассоциативный механизм. Поток психической жизни можно исследовать в двух различных аспектах. С одной стороны, мы стремимся понять, каким образом импульсы порождают мотивы, каким образом мотивы лают начало решениям и действиям; мы стремимся понять также, каким образом мысли и их взаимосвязи проистекают из осознанного целеполагания со стороны того, кто мыслит. С другой стороны, мы пытаемся объективно объяснить, как один элемент сознания "следует" за другим автоматически, каким образом осуществляется механическое чередование событий психической жизни. Этот поток автоматически следующих друг за другом событий, составляющий тот фундамент, без которого невозможно существование остальной психической жизни, доступен исследованию сам по себе. Объективное объяснение сущности и последовательности элементов психической жизни может либо исходить из конкретных данных соматической жизни - механизмов восприятия, неврологических локализаций, - либо основываться на психологических понятиях, в том числе тех. которые объединены в теорию ассоциативных .механизмов.
Мы мыслим душу как нечто разбитое на бесчисленное множество элементов. движущихся сквозь сознание друг за другом и оставляющих за собой определенные внесознательные диспозиции, через которые они могут в дальнейшем опять вернуться в сферу сознания. Все события психической жизни происходят либо в силу действия внешних стимулов, либо в силу актуализации или возрождения тех диспозиций, которые были приобретены в результате воздействия прежних стимулов. Мы не мыслим диспозиций вне их взаимных связей. Они никогда не появляются сами по себе (как независимо возникающие представления); они почти всегда вызываются к жизни благодаря толчку, передающемуся через эти взаимные связи (ассоциации). Последние бывают двух видов. Во-первых. это связи, общие для всех нас (ассоциации по сходству или, выражаясь в общих терминах, ассоциации на основании некоторого объективного контекста): во-вторых, это приобретенные связи, зависящие от предшествовавших переживаний и, значит, различные у разных людей (ассоциации согласно опыту, или, в общих терминах, ассоциации согласно частному субъективному контексту). Таким образом, событие психической жизни может произойти благодаря ассоциации по сходству или подобию (например, я вижу красный цвет и думаю о другом оттенке цвета) или благодаря ассоциации согласно приобретенному личностью опыту (например, я ощущаю запах и думаю о доме в Риме, где я некогда ощутил похожий запах; во мне возникают чувства, похожие на те, что я испытал в то время). Внесознательные ассоциативные связи, теоретически считающиеся причинными, всегда остаются, по определению, неосознанными. Более того, при возникновении нового представления мы далеко не обязательно осознаем его связи, обусловленные объективным сходством или случайным субъективным опытом. У нас бывают чувства и мысли, истоки которых мы не в состоянии обнаружить даже после самых напряженных размышлений. Иногда, по истечении определенного времени, мы все-таки добиваемся успеха: как в приведенном примере, мы можем объяснить появление определенных чувств на основании давнего переживания и непосредственно полученного обонятельного ощущения. Как правило, аналогичным образом удается объяснить и те психические феномены, с которыми мы сталкиваемся у больных. Мы сами обнаруживаем ассоциации. Больные их не сознают и не нуждаются в их осознании ( как. например, в случае речи больных, страдающих афазией, в случае сменяющих друг друга представлений при "скачке идей" и т. д.).
Эта сравнительно грубо обрисованная каргина элементов и ассоциативных связей должна быть достаточна для наших задач. Все то новое, что возникает в потоке представлений, мы пытаемся объяснить на основании принципа ассоциаций: но далеко не все происходящее на самом деле ново. Возникающие представления выказывают тенденцию сохраняться и самопроизвольно возвращаться через краткие промежутки времени. Эта способность элементов психики "задерживаться" называется персеверацией (Perseveration). Свойством персеверации обладают не только представления, но и чувства, мысли, осознание целей. характер реакции и т. п.
3. Констелляции и детерминирующие тенденции. В каждый данный момент поток представлений включает огромный спектр возможностей для осуществления ассоциативного процесса. Но лишь немногие из этих возможностей ак-гуализируются. Каким образом осуществляется их отбор" Безусловно, здесь важно не только одно последнее (по времени) представление. Свою роль играет весь комплекс предшествующих переживаний; свое воздействие оказывают и такие представления, которые существенно удалены от центра сознания и о которых мы имеем самое смутное понятие, и даже представления, стимулируемые из-за пределов сознания настолько слабо, что они не способны преодолеть его порог. Этот весьма сложный комплекс условий, детерминирующий возможную направленность ассоциативного процесса, обозначается термином консте.гтяция. Об отдельных условиях принято говорить, что они "констеллируют". Помимо констелляции мы обнаруживаем еше один фактор, определяющий отбор определенных ассоциаций из бесконечного множества возможностей. Некоторые представления о целях - так называемые господсгвующие представления (Obervorstellungen). под которыми понимается осознание того. что поток представлений устремлен к определенной цели и довлеет определенной задаче, - порождают, при наличии необходимых ассоциативных связей, предпочтительное отношение к отдельным специфическим представлениям. Мы можем продемонстрировать данный эффект экспериментально. Внесознательные причинные факторы, связанные с этим осознанием конечной цели. обозначаются как детерминирующие тенденции (Ах [Ach]). Необходимо различать три момента: (1) осознание цели; (2) следующий за ним отбор подходящих представлений, доступный объективной демонстрации; (3) детерминирующие тенденции, которые обеспечивают теоретическое объяснение для этого экспериментально продемонстрированного отбора представлений и мыслятся всвязис осознанием цели. Детерминирующие тенденции проистекают не только из рационального осознания цели, но и из идей любого рода. из комплексных эстетических представлений, из моментов, определяемых переменами настроения, и т. п.
4. Ассоциативные связи и связи, обусловленные интенционапным актом. Нам теперь известно объективное объяснение того, каким образом осуществляется движение событий психической жизни; принципы, на которых зиждется данное объяснение, - это различение типов ассоциаций (по сходству или на основании личностного опыта), констелляции идей и детерминирующие тенденции. Элементы связываются между собой по ассоциации и "всплывают" в констелляциях под воздействием детерминирующих тенденций. Для того чтобы осмысленно использовать изложенные здесь объяснительные принципы, мы нуждаемся в знании о том, что именно представляют собой "всплывающие" элементы, между которыми существуют и создаются связи. Когда мы начинаем искать примеры, мы сразу же отмечаем огромное разнообразие существующих элементов: это ощущения как таковые, восприятия и представления, представления как таковые, представления и мысли, представления и чувства, чувства и целые комплексы мыслей и т. п. Все в психической жизни ассоциируется со всем. Многие психологи склоняются к концепции, согласно которой вся психическая жизнь может быть в конечном счете сведена к ограниченному набору простых элементов, ощущений и простейших чувств, а все более сложные функции строятся из ассоциативных связей. Все ассоциации в конечном счете выводимы из связей между первичными элементами. Подобное мнение ошибочно, причем ошибка обусловлена смешением двух совершенно различных типов связей: ассоциативной связи и интенционмьной связи (Akh'erbindung). Мы должны уметь четко дифференцировать эти два типа связей, поскольку без этого нам не удастся должным образом использовать понятие ассоциации. Для идиотов и попугаев мы можем легко установить ассоциацию между словами и восприятием предметов: при виде предмета соответствующее слово произносится без знания того, что предмет и слово связаны осмысленной ассоциацией. Здесь ассоциативная связь обусловливает возникновение одного элемента (слова) вследствие появления другого (предмета). Но когда человек понимает, что слово означает предмет, мы имеем дело с переживанием интенциональной связи. Слово и предмет образуют для человека новое единство - тогда как при действии одних только ассоциативных связей их осмысленный контекст замечается только наблюдателем. но не самим ассоциирующим лицом (в чьем сознании один элемент следует за другим автоматически). Выражаясь в максимально обобщенных терминах, можно сказать, что бесчисленные психические элементы объединяются в едином интенциональном акте и, таким образом, образуют объемлющее их целое; по сравнению с отдельными, изолированными элементами это уже нечто новое. Одна мысль надстраивается над другой, над восприятиями и представлениями и в конечном счете обретает для субъекта единство в его мышлении. С точки зрения психологии ассоциаций это переживание целостности и единства также представляет собой элемент. Все, что охватывается в едином интенциональном акте и переживается как целостность, есть элемент.
Теперь мы приближаемся к ответу на вопрос о том, что значит элемент для психологии ассоциаций. Адекватное представление об этом даст наглядная схема (см. рисунок 1 ). Элементы расположены горизонтальными рядами, один над другим, таким образом, что несколько элементов нижнего ряда могут благодаря ннтенциональному акту встретиться вновь на более высоком уровне (например. если внизу находятся элементы, принадлежащие области ощущений, то на более высоком уровне обнаруживаются мысли, отражающие их взаимную связь). На нашей диаграмме интенциональные связи выглядят направленными сверху вниз. тогда как ассоциативные связи изображены в горизонтальной плоскости. Каждый интенциональный акт на более высоком уровне представляет собой ассоциирующий элемент, тогда как на самых высоких уровнях наиболее сложные интенциональные акты ассоциируются друг с другом.

Ассоциативная связь
Интенциональная связь

1. Ассоциации возникают механически, друг за другом, и располагаются друг рядом с другом

Интенциональные связи надстраиваются друг над другом, образуя целостности высшего порядка, которые также переживаются как единства'

2. Ассоциации возникают бессознательно; ассоциативная связь не является объектом переживания с точки зрения ассоциирующего субъекта

Интенциональные связи возникают осознанно и служат объектами для переживающего их субъекта

3. Чем ниже уровень интенциональ-ного акта, тем большую частоту выказывают ассоциативные связи, наблюдаемые в речи и поведении

Чем выше уровень интенционального акта, тем заметнее для наблюдателя понятные связи сознательной психической жизни




5. Элементы и гештальты. Единство того, что охватывается интенциональным актом и реализуется как пребывающее в движении целое, мы обозначаем термином гештальт ("образ", "конфигурация"). Мы не воспринимаем наших ощущений; но все наши восприятия, представления, равно как и все содержание нашего мышления, являются нам в форме целостных конфигураций - гештальтов. То, что мы реализуем, когда находимся в движении. - это не сокращения мышц, а гештальт (образ) движения. Простой акт единичного восприятия объекта был бы невозможен, если бы чудесное взаимопереплетение всего, что предшествовало ему в нашей психической жизни, не оказывало упорядочивающего воздействия на рассеянное множество отдельных моментов. Ощущения в процессе восприятия становятся частями целого; сокращения мышц начинают управляться идеомоторными схемами. Чтобы отличить эти гештальты от простых ощущений и мышечных сокращений, мы говорим о "словесно-звуковых образах" (Wortklangbildem) и "формулах (или „моделях") движения" (Ве-wegungsformein). Эти гештальты - особенно в связи с расстройствами, выявляемыми в форме агнозии и апраксии, - достаточно подробно исследованы психологией восприятия и движения. Всякий раз, когда имеют место восприятие и движение, понимание речи и речевая деятельность, функция гештальта состоит в установлении, так сказать, архитектонической связи между сенсорными и моторными элементами с целью превращения воспринимаемого объекта и осуществляемого движения в некое осмысленное единство и, далее, с целью установления осмысленного единства сенсорного и моторного начал вообще. Согласно этой концепции, гештальты суть элементы любого события психической жизни.
Понятие "элемент" в психологии никогда не указывает на "последние", нечленимые единицы; оно обозначает то, что выступает как единица лишь с определенной точки зрения. Соответственно, мы будем трактовать различные единицы как элементарные согласно тому, какова будет наша точка зрения в каждый данный момент: нечто, с одной точки зрения являющееся сложной конструкцией, может с другой точки зрения выглядеть как единичный элемент.

(д) Иерархия целостностей
Непосредственно над рефлексами, выявляемыми в качестве отдельных единиц только в экспериментальных условиях, располагаются целостности первого уровня, обозначаемые термином осуществление способности (Leistung). Под "осуществлением способности" понимается выполнение задания, имеющее смысл только как целое. С другой стороны, каждый отдельный случай осуществления способности представляет собой некоторую частность.
Над уровнем осуществления отдельной способности располагается следующий уровень - осуществления способностей в их совокупности. Эта целостность обусловливает осуществление любой частной способности, может его корректировать и модифицировать. Только та частная способность, которая выводится из этого целого, может быть осуществлена во всей полноте. Совокупность способностей можно рассматривать с различных точек зрения: как психофизическую основу для осуществления фундаментальных функций, как состояние потока психической жизни индивида на данный момент или как длящееся потенциальное состояние, которое мы называем интеллектом или уровнем умственного развития (Intelligenz).
Эта совокупность способностей, однако, не является конечной инстанцией. Взятая как целое, она служит инструментом в руках психологически понятной личности, - хотя, с другой стороны, последняя живет в совокупности собственных способностей. Когда речь идет о задачах. возникают вопросы: каковы эти задачи, ради чего и кем они ставятся? Психологическое исследование способностей предполагает существование осмысленных задач: но для того чтобы выяснить, понята ли задача, принята ли она, рассматривается ли ее осуществление как некое средство, ради чего это средство используется, мы должны обратиться к источникам внутри самой личности. Значит, психологическое исследование способностей охватывает не человека во всей его целостности, а только тот аппарат, которым данный человек располагает. Психофизический аппарат поддерживает все проявления психологически понятной личности, вплоть до самых развитых феноменов мышления. Теоретически можно представить себе предельный случай, когда личность, утратившая все пути для самовыражения из-за всевозможных расстройств психофизического аппарата, тем не менее остается неизменной как чистая потенция.
Рассматривая содержание, объективно реализуемое человеком благодаря такому средству, как задача и ее выполнение, мы видим, что осуществление способности само по себе есть нечто хотя и необходимое, но крайне ограниченное по своему значению. Соответствующий аппарат должен функционировать во имя реализации устремлений того, что составляет сердцевину человеческого существа. Аспект осуществления способностей теснее всего связывает душу с неврологическим аппаратом. Начиная с него и вплоть до собственно мышления располагается иерархия взаимосвязанных функций, служащих тем инструментарием. с которым человек работает.

(е) Экспериментальная работа в психопатологии'
Психологическое исследование способностей и их осуществления _-это основная сфера приложения экспериментальных методов в психопатологии. Поэтому здесь было бы уместно сделать несколько замечаний о психологическом эксперименте.
1 .Постановка задач. Базовая структура любого эксперимента состоит в постановке задачи и наблюдении за ее осуществлением, реакцией и общим характером поведения. Возможны, в частности, следующие задачи:
1. Распознавание предмета, демонстрируемого в течение очень короткого времени (с использованием тахистоскопа): тест на апперцепцию. 2. Мгновенное произнесение первого же пришедшего на ум слова в ответ на слово-стимул: тест на ассоциации. 3. Запоминание и удержание в памяти определенного материала: тест на внимание и способность к обучению. 4. Спонтанное описание демонстрируемой картины с последующей детализацией или чтение рассказа о ней: тест на способность воспроизвести соответствующее содержание. 5. Сложение. осуществление измеримых движений, при котором подсчитывается мера реализации и исследуется множество детерминирующих факторов: тест на работоспособность.
Пример: тест на ассоциации. Эксперименты по выявлению ассоциаций технически просты и поэтому весьма популярны. Произносятся стимулирующие слова, и от испытуемого требуется, чтобы он по возможности быстро реагировал на каждое из них одним, первым же пришедшим на ум словом. Другое задание состоит в том, чтобы побудить испытуемого поддаться спонтанному потоку мыслей и высказываться о них не задумываясь. Чрезвычайно простая процедура теста на ассоциации доказала свою плодотворность; ее главное достоинство заключается не столько в какой-то особой точности, сколько в том, что благодаря ей удается объективировать некоторые существенные моменты.
Ассоциативный тест позволяет нам оценить: 1) скорость отдельных реакций (измеряемую с помощью секундомера); 2) корректность или некорректность воспроизведения отдельных ассоциаций после окончания испытания; 3) количество ассоциаций, принадлежащих различным категориям (звуковых ассоциаций, ассоциаций по содержанию и т.д.)- при этом распределение ассоциаций по категориям осуществляется согласно многочисленным схемам, ценность которых может быть определена только на основании той частной цели. которой призвана служить каждая из них: 4) реакции на качественно различные ассоциации: эгоцентрические реакции, реакции на завершенные фразы, на определения, на похожие слова, на эмоциональные оттенки и т. п. Ассоциативный тест выявляет: 1) богатство ассоциаций (впрочем, выводы, получаемые на его основании, при всей их внешней убедительности нельзя считать достаточно надежными): 2) эмоционально окрашенные комплексы, оказывающие подав-
_______________________________________
Оо экспериментальной психопатологии см.: КтаереИп. Der psychologische Versuch in Psychiatrie. - Psvchol. Arb.. l (1896): Sommer. Lehrbuch derpsychopathologischen Un-tersuchungsmethoden (1899). CM. Также обзор в: Gregor. Leitfaden der experimentelles Psychopathologie ( Berlin. 1910). Из более поздних работ: Ernst Schneider. Psychodiagnos-tisches Prakiikum (Leipzig. 1936 ^статьи и дискуссии в: Z. Neur.. 161. S. 444. 511. Относительно психотехники и тестирования способностей см.: H. Mьnsterberg. Grundaige derPsychotechnik (Leipzig. 1914): F. Giese. Handbuchderpsychotechnischen Eignungspni-fungen (Halle. 1925): W.PoppeIreuter. Psychologische Begutachtung der Erwerbsbes-chrankten in Abderhalden. - Handbuch der biologischen Arbeitsmethoden, Abt. 6. Teil C, Bd. l, S. 401).
Aschaffenburg. in: Psychologische Arbeiten vonK.raepelin, Bd. l. 2, 4: Jung. J. Psyhiatr., Bd. 3, 4. 5: Isserlin. Mschr. Psvchiatr., Bd. 22. S. 419. 509: Mьnch. med. Wschr.. 2 (1907).

ляюшее воздействие на жизнь больного (они могут проявляться в форме замедленной реакции, ослабления способности к воспроизведению того или иного содержания, отчетливо выраженных сопровождающих явлений - убедительный. но недостаточно надежный показатель); 3) особые, выходящие за рамки обычного типы развертывания представлении (неконтролируемая "скачка идей", кататоническая бессвязность). Все это спонтанно возникает в процессе тестирования, равно как и в ходе обычного собеседования.

2. Неоднозначность смысла экспериментапьных наблюдении. Эксперименты характеризуются большим многообразием: от простых вспомогательных средств, дополняющих собственно психологическое исследование, до методик, связанных с использованием сложной и дорогостоящей техники, от простой регистрации до бесконечных возможностей для случайных, непредусмотренных наблюдений, от наблюдений со стороны до самонаблюдения.
{аа) Вспомогательные средства, дополняющие собственно исследование. К ним относятся некоторые очень простые эксперименты: описание картины, наблюдение за теми обманами восприятия, которые возникают вследствие давления на глазное яблоко, пересказ истории, описание чернильных пятен (тест Роршаха [Rorschach]) и т.д. Во всех этих случаях следует говорить не столько об экспериментах в собственном смысле, сколько о вспомогательных технических средствах, служащих ценным дополнением к обычному собеседованию'. Несколько большей сложностью отличаются методики, служащие для исследования афазии, апраксии и агнозии. Существует целый ряд тщательно систематизированных и дифференцированных задач, которые служат четкому и объективному выявлению действительных способностей (равно как и отсутствия способностей) в строго определенной связи с некоторыми специфическими факторами (методики этого рода были особенно тщательно разработаны Хедом [Head]).
(оо) Точные измерения. Речь идет о тестах на беспрерывную работу, тестах на обучаемость, опытах с тахистоскопом. Результаты таких экспериментов выражаются в цифрах. Условия эксперимента подвергаются систематическому варьированию; устанавливаются корреляции между действующими факторами.
(ее) Методики, предназначенные для наглядной демонстрации явлении. Документируется все, что больной говорит во время опыта; описываются его поведение и способы осуществления его способностей, то, как он пишет, как двигается и т. д. К этому же разряду принадлежит механическая регистрация движений для их "объективного" представления. запись речи, использование киносъемки и звукозаписи.
(гг) Самонаблюдение в экспериментальных условиях. Чисто объективные тесты предполагают сотрудничество больного или испытуемого. его доступность и понимание им соответствующей задачи, но они не предполагают наличия у него особых психологических способностей и не предусматривают самонаблюдения. Напротив, тесты, требующие самонаблюдения, предполагают как раз наличие определенных психоло-
_________________________________________
1 Такие технические тесты известны в большом количестве: особенно многочисленны тесты на умственные способности. В связи с исследованием труднодоступных больных см.: Liepmann. Kleine Hilfsmittel usw. - Dtsch. med. Wschr.. 2 (1905).

гических способностей и готовность субъекта осуществить непредвзятое наблюдение над собой. Результаты таких экспериментов принадлежат объективному исследованию способностей в той же мере. что и феноменологии - например, когда они используются для объяснения неспособности выполнять те или иные задачи, отмеченной в ходе феноменологических наблюдений'. В ходе этих экспериментов просто создаются подходящие условия для того. чтобы больной, благодаря самонаблюдению, мог осознать некоторые специфические феномены. Больному задаются вопросы о том, что он испытывает в процессе тестирования. Делается попытка связать эти феноменологические сообщения с неспособностью больного реализовать те или иные способности - так, чтобы данная неспособность могла получить психологическое истолкование; это относится в особенности к расстройствам восприятия и движения.
(дд) Незапланированные наблюдения во время эксперимента. Ценность тестирования в психопатологии во многом определяется наблюдениями. сделанными в процессе постановки эксперимента. Здесь ситуация выглядит совсем не так, как в естественных науках, где экспериментатор лишь регистрирует и измеряет. Больной ставится в условия, в которых он стремится раскрыть себя лучше и быстрее, нежели это возможно при обычном собеседовании. Неожиданные наблюдения дополнительно стимулируют исследователя. Более того, они существенно важны для корректной интерпретации полученных измерений. Лишь благодаря наблюдениям, а не числам, мы можем заметить шизофренический шперрунг, аффективно обусловленную задержку ответа, зависимость поведения от лени или невозмутимости. Чисто механические тесты в применении к таким случаям бесполезны.
(ее) Цель экспериментального тестирования состоит в числовой оценке той или иной способности, фундаментальной функции, интеллекта. характера или конституции личности. При любом тесте на осуществление способностей необходимо, чтобы очень многие функции оставались незатронутыми. Вот почему, например, ассоциативные эксперименты. опыты по воспроизведению содержания, тесты на работоспособность применимы в равной мере к исследованию единичных функций и к характеристике личности в целом - как в аспекте ее конституциональных признаков (темп психической жизни, сенсорный тип и т.д.), так и в аспекте индивидуальных форм самовыражения.
{жж) Некоторые тесты - в частности, тест на ассоциации и тест Роршаха - имеют своей целью проникновение в бессознательное и освещение скрытых аспектов биографии данного индивида.
3. Ценность экспериментов. Экспериментальная психология оценивается неоднозначно. Одни считают ее бесплодной и пустой тратой времени и сил, тогда как другие рассматривают ее как единственный по-настоящему научный метод. Трезвому наблюдателю ясно. что экспериментальный метод незаменим на своем месте, но отнюдь не заслуживает того, чтобы считаться единственным подлинно научным методом. Глав-
____________________________________________
1 Тесты этого типа получили развитие в трудах Кюльпе(Ки1ре) и его школы (Бюлер [Bьhler]. Мессер [Messer], Зельц [Selz]). CM.: Arch. Psychol. (D). Критику см. в.: Е. Millier. Zur. analyse derC'edаchtnistatigkeit (Leipzig. 1911). S. 61 ff.: Wundt.

ное - уметь ясно формулировать проблемы, что предполагает разностороннее психологическое образование. Конечно, мы должны прибегать к экспериментам всякий раз, когда они могут дать адекватные ответы на наши вопросы; в прочих случаях нам следует обращаться к другим методам - таким, как простое наблюдение, биографическое исследование, сравнительный анализ случаев, статистические и социологические методы.
Эксперимент порождает объективные факты, которые обладают убеждающей силой. Другие методы делают это не столь быстро и очевидно. Многие психические феномены удается заметить только благодаря такой объективации их связи с пациентом. Моменты, не выявляемые в процессе собеседования, могут выявиться благодаря той дистанции, которая создается в экспериментальной ситуации.
Далее, эксперименты в области нормальной психологии, подобно экспериментам в области физиологии чувств, приводят к существенно важным результатам. Они позволяют нам со всей отчетливостью осознать, что даже в самом простом феноменологическом процессе содержатся чрезвычайно сложные факторы; это касается не только соматического генезиса процесса, но и функций и корреляций, обнаруживаемых в ходе эксперимента, но не поддающихся объяснению в соматических терминах. То же подтверждается и экспериментами в психопатологии. Следует различать действительные показания эксперимента и наши теоретические объяснения того, что происходит в ходе эксперимента. Функционирующий психофизический аппарат может обнаруживаться даже там, где уже не удается проследить непосредственную связь с физиологической (соматической) основой - что становится возможно благодаря переводу неврологических схем в термины психологии и разработке концепций наподобие тех, которые мы обсуждали в связи с ассоциативной психологией, психологией интенциональных актов и гештальтпсихологией.

Раздел 1
Проявления отдельных способностей

Способности классифицируются согласно той форме, в которой они находят свое воплощение. Все, что доступно объективному наблюдению, тестированию и анализу и может быть названо проявлением той "ли иной способности, естественным образом попадает в тот или иной "з разрядов, которые мы собираемся здесь обсудить. Это восприятие. апперцепция и ориентировка, память, движение, речь и мышление. Нас занимают отдельные, доступные прямому наблюдению проявления недостаточных способностей или отсутствия способностей. Их описание
даст нам общую картину способностей данной личности. Но вначале следует дать классификацию отдельных типов способностей.

§1. Восприятие

Не все стимулы, вступающие в соприкосновение с чувствительными нервными окончаниями, достигают сознания. Великое множество центростремительных нервов порождает сложные рефлекторные ответы без всякого участия сознания. Процесс остается всецело автоматическим. Хирургам известно, что желудок и кишечник почти совершенно лишены чувствительности; и тем не менее в многочисленных нервных сплетениях названных органов действуют сложнейшие рефлекторные механизмы. Сохранение равновесия и осуществление многих движений (как сокращение отдельных мышц, так и сложные синергии) не предполагают осознания с нашей стороны, тем не менее мы не можем провести четкую разделительную линию между чисто соматическими механизмами и психически обусловленными событиями. Осознаваться могут и чисто рефлекторные явления (например, дыхание) - тогда как события сознательной психической жизни (например, движения, усвоенные при обучении езде на велосипеде) могут автоматизироваться.
Поскольку речь идет о восприятиях, можно с уверенностью утверждать, что расстройства, затрагивающие нервную систему, воздействуют на восприятия в той мере, в какой последние основываются на первых. Так, известны анестезии, парестезии и прочие расстройства, обусловленные болезненными процессами в зрительном аппарате (такими, как гемианопсия, расстройство зрительного восприятия вследствие повреждения сосудистой оболочки глаза и т. д.) и всеми прочими аномалиями, описанными в неврологии. С точки зрения физиологии эти расстройства подразделяются соответственно тому. является ли их природа преимущественно периферической или центральной. Чем выше уровень нервного механизма, в рамках которого они локализованы, тем ближе мы подходим к событиям психической жизни. Кажется, что эта прогрессия бесконечна. Любое новое отк-рытие в области физиологии нервной системы вводит нас не в сферу собственно психического, а лишь на еще более высокий уровень нервного механизма. лежащего под порогом психической жизни. Тем не менее в наши описания расстроенных восприятий мы обычно включаем нейрофизиологические аномалии. воздействующие на высшие уровни. К ним притллежп расстройства сенсорного аппарата, некоторые обманы восприятия и, прежде всего, агнозии.
(а) Расстройства сенсорного аппарата, выражающиеся в простом выпадении той или иной из сенсорных функций, - врожденную глухоту. цветовую слепоту, аносмию - мы иногда обнаруживаем в отсутствие каких бы то ни было известных соматических причин. Полные описания разнообразных расстройств восприятия, обусловленных локальными поражениями органов чувств и нервных путей, вплоть до проекционных областей коры головного мозга, можно найти в руководствах по неврологии, офтальмологии и др.
(б) Что касается большинства галлюцинации, то мы не знаем причин и условий их возникновения. И все же существуют такие галлюцинации, этиология которых нам в основном (а иногда и полностью) известна. Галлюцинации возникают вследствие болезней органов чувств и некоторых локальных поражений сенсорной коры (таковы некоторые элементарные световые и звуковые феномены). Кроме того, при поражениях вестибулярного аппарата наблюдаются головокружения, при локальных поражениях затылочной доли наблюдаются гемианоптические галлюцинации. При некоторых других галлюцинациях обнаруживается определенная зависимость от внешних стимулов: в органах, предрасположенных к почти спонтанным галлюцинациям, их можно вызывать посредством любого рода стимулов. Хорошо известно, что у больных алкогольным делирием (delirium tremens) и некоторыми другими болезнями видения вызываются простым нажатием на закрытый глаз. Все эти эффекты. однако, слишком грубы для того, чтобы мы могли благодаря им проникнуть во внесознательные механизмы, лежащие в основе галлюцинаций.
(в) Агнозии. Этим термином обозначаются расстройства способности к узнаванию при неповрежденном сенсорном восприятии. После поражения головы больная сохраняет способность видеть комнату и находящиеся в ней предметы, но не может распознать в этих предметах мебель. Она испытывает замешательство, не зная, что представляют собой эти предметы, и, конечно, не узнавая в них собственную мебель. Таким образом, она может воспринимать окружающее, но не может осмыслить воспринимаемое. При агнозии имеет место восприятие, осуществляемое благодаря интенциональному акту; но воспринимаемое при этом не воспринимается и не распознается как определенный объект. Здесь отсутствует момент установления связи с предшествующим опытом, который делает возможным узнавание при любом восприятии. Гольдштейн и Гельб сумели до известной степени выявить то, что в действительности происходит в подобных случаях в сознании. У них мы находим следующее описание больного с огнестрельным ранением в голову.
В некоторых частях поля зрения больной видит цветные и бесцветные пятна. Он может видеть, находится ли одно пятно ниже или выше другого, справа или слева от него, является ли оно узким или широким, большим или малым, коротким или длинным, может оценивать, на каком расстоянии от него они находятся. но этим все ограничивается: разнообразные пятна, взятые в совокупности. создают разрозненное впечатление, то есть, в отличие от нормального восприятия. здесь нет впечатления некоей целостности, обладающей более или менее четкими характеристиками. Больной не способен распознавать формы - как прямые, так и изогнутые. С другой стороны, он распознает формы на ощупь. Кроме того. он не видит движений. Он сообщает: "Когда я гляжу на приближающийся поезд, я вижу его на расстоянии примерно пяти метров". После этого он обычно ничего не видит, пока поезд внезапно не останавливается прямо перед ним. Он отчетливо "распознает" движущийся поезд, но не видит его в движении. о том, что поезд движется, он заключает только на основании производимого им шума. Как-то раз он пошел на прогулку со своей свояченицей; она шла впереди него на расстоянии двадцати метров. Он подумал, что она остановилась il стоит на месте, и испытал большое удивление, что никак не может до нее дойти: расстояние между ними не становилось меньше... Все, что говорит больной о положении предметов в пространстве, касается мгновенных впечатлений, вы-
______________________________________________
Wilbrand. Die Seeleblindheit (1887): Lissauer. Arch. Psychiatr. (D). 21, S 222 tf.: Mьller. Arch. Psychiatr. (D). 24. S. 856 ff.: Liepmann. Neur. Zbl„ 27 (1910). 609: Kьlpe. Z. Patho-psychol., l. S. 224 ff.
Goldstein u. Gelb. Zur Psychologie des optischen Wahrnehmungs- und Erkennungsvor-gangs. - Z. Neur.. 41 (1918), l. Этот плодотворный опыт "перевода" гештальтпсихо-.10ГИИ в психопатологию развит в: Z. Psychol., 83. 84, 86 (1919-1920) и в продолжающейся серии "Psychologische Analysen himpathologischer Fаlle" ("Психологические анализы случаев патологии головного мозга").


рванных из непрерывно развивающегося контекста: у него никогда не бывает свойственного нормальным людям впечатления о движении как о чем-то отличном от изолированной статической позиции. В области тактильных ощущений он. однако, сохраняет отчетливое восприятие движения.
Зрительная агнозия ("душевная" или "психическая слепота") возникает в случае разрушения обеих затылочных долей, но фактический материал не подтверждает наличия связи между отдельными агнозиями и четко локализованными церебральными поражениями. Различаются следующие виды агнозии чувств: зрительная, слуховая и тактильная (стереоагнозия).
(г) Некоторые из аномалий восприятия, рассмотренных до сих пор только с феноменологической точки зрения, могут быть распознаны с помощью объективных тестов и измерений и объяснены как случаи выпадения соответствующих способностей; к их числу относятся, например, некоторые расстройства чувства времени. Следует различать расстройства восприятия времени (которые мы можем тестировать) и расстройства переживания времени (которые анализировались нами только феноменологически). То же относится к восприятию пространства: в некоторых случаях удается связать его расстройства с поддающимися тестированию изменениями в области реализации способностей. Например, сокращение поля зрения' иногда удается объяснить в терминах усталости или расстройства внимания и повышенной рассеянности.

§2. Апперцепция (способность к охвату целостного содержания, Auffassung) и ориентировка

Агнозии -- это расстройства способности к узнаванию; собственно говоря, это расстройства апперцепции, но, так как каждая разновидность агнозии ограничена областью определенного чувства, мы относим их к разряду расстройств механизма восприятия. Между ними и расстройствами aппepцeпции•' в более узком смысле нет отчетливой границы. В данном случае мы имеем в виду одновременное расстройство всех чувств, связанное с психической жизнью в целом. Соответственно, мы можем отличать расстройства подобного рода от таких агнозий, которые, по аналогии с расстройствами в сфере органов чувств, возникают у нормальных людей как более или менее периферические аномалии и поражают только один из механизмов, лежащих в основе психической жизни. Если с точки зрения феноменологии восприятие и апперцепция едины, то объективный анализ проявления способностей позволяет отличить .механизм восприятия - понимаемый как процесс, благодаря которому действие нервных механизмов приводит к осознанию объективного содержания, - от апперцепции как процесса, приводящего к тому, что это содержание как бы "впитывается" в совокупность нашего опыта.
Апперцепция может, во-первых, замедляться, во-вторых - не выявляться в присутствии каких-либо сложных, труднодоступных объектов
и. наконец, в-третьих - приводить к .нужным результатам.
В самой
грубой, приблизительной форме эти факты можно наблюдать в процессе собеседования, при чтении больному коротких рассказов или при показе
_________________________________________
1 Klien. Arch. Psychiatr. (D), 42. 359: Rehm. Z. Neur.. 55, 154.
2 Heilbronner. Mschr. Psychiatr.. 17. 441 {{.. Kronfeld, Arch. Psychol. (D), 22. 543.Резюме см. в: Gregor, 4 Vorlesung.

ему различных изображений'. Время, требующееся для апперцепции, однако. может быть измерено с большой точностью; столь же точно может быть определена зависимость констелляции от предшествующих внутренних ассоциаций в случае ложной апперцепции. Для этой цели удобны опыты с тахистоскопом - аппаратом, показывающим картины, буквы. слова в течение очень кратких измеримых промежутков времени. Такие исследования позволяют осуществить пробную классификацию расстройств апперцепции; можно выделить три группы согласно источнику расстройства.
1. Уровень умственного развития. Апперцепция относительно сложных объектов не выявляется из-за длящегося дефектного состояния. Корпус знаний, с которым можно было бы связать восприятие, отсутствует.
2. Апперцепция может быть затронута вследствие расстройства способности запоминать воспринимаемое содержание (как при сенильных явлениях или синдроме Корсакова). Все. что достигает сознания, немедленно забывается. Апперцепция относительно сложного объекта предполагает, что прежние восприятия были сохранены в сознании. В данном случае воспринятое забывается еще до появления следующей порции того, что подлежит апперцепции.
3. Апперцепция зависит от состояния сознания и от изменений типа психической деятельности. В состоянии помраченного сознания апперцепция характеризуется неясностью, часто иллюзорностью; иногда она бывает ясной в деталях. но никогда - в целом. Для маниакальных состояний - в соответствии с быстро меняющимся направлением интересов и отчетливо выраженной рассеянностью - характерна максимально изменчивая апперцепция; вследствие этого возникают случайные констелляции, легко приводящие к ложным апперцепциям. При депрессивных состояниях апперцепция оказывается подавленной и не достигает цели, несмотря на все усилия (часто - весьма интенсивные). Демонстрируя ряды букв с помощью тахистоскопа, мы можем подсчитать ошибки и оплошности и, таким образом, объективно измерить показатели надежности апперцепции и имеющие место отклонения.
Ориентировка представляет собой очень сложный случай реализации апперцепции. Она, однако, легко поддается проверке относительно текущей реальной ситуации, окружающей среды или данной конкретной личности. Различаются ориентировка во времени и ориентировка в пространстве, ориентировка по отношению к "Я" и ориентировка по отношению к другим людям. Ориентировка в одном из перечисленных направлений может остаться без изменений даже при наличии расстройств, затрагивающих ориентировку в других направлениях. Например. один из характерных симптомов алкогольного делирия - полная дезориентировка в отношении места, времени и среды при сохранении правильной ориентировки в отношении собственного "Я". Дезориентировка. однако, не принадлежит к числу однозначных симптомов. Она может возникать по-разному; соответственно, ее значение может варьировать в широких пределах. Она лишь служит последним, легко обнаруживаемым, объективным проявлением отсутствия способности или недостаточной способности в ряду многообразных актов апперцепции. Различные типы дезориентировки отражены в следующей схеме:
1. Алтестическая дезориентировка. Серьезное расстройство способности к
__________________________________
Heilbronner. Mschr. Psychiatr. (D). 17. 105.

запоминанию - это расстройство апперцепции, возникающее вследствие того, что больной немедленно забывает только что пережитое. Например, сенильные больные считают себя двадцатилетними; женщины снова называют себя девичьими фамилиями; больные пишут неверный год, думают, что находятся в школе или дома (тогда как на самом деле они находятся в клинике), не узнают врача, которого принимают за учителя, чиновника в суде, градоначальника. 2. Бредовая дезориентировка. Больные находятся в полном сознании, но подвержены воздействию бредовых представлений и вследствие этого заключают, например, что время откладывается на три дня - зная при этом, что все остальные считают иначе; они могут заключить, что находятся в тюрьме - хотя все остальные считают, что место, в котором они находятся, представляет собой больницу, и т. д. С этим же явлением связана так называемая двойная ориентировка. Больные ориентируются одновременно правильно и неправильно. Например, они знают свое местонахождение, знают время, знают, что больны психической болезнью: одновременно это лишь видимость, Золотой век уже наступил, и время больше не имеет значения. 3. Апатическая дезориентировка. Больные не знают, где находятся, не знают времени, поскольку не думают об этом; но их ориентировка, собственно говоря, не является ложной. 4. Дезориентировка при помраченном сознании. Способность больных к апперцепции ограничивается деталями. Апперцепция реальной окружающей среды заменяется изменчивыми переживаниями расстроенного сознания, приводящими к появлению множества фантастических дезориентировок (аналогичных сновидениям).
Расстройства ориентировки появляются при многочисленных острых психозах и хронических состояниях. Они легко распознаются и играют важную роль в оценке соответствующего случая. В каждом отдельном случае необходимо точно знать, каковы характеристики ориентировки в каждом из четырех перечисленных выше типологических аспектов. Установление того, что больной не утратил ориентировки в том или ином направлении, оказывает воздействие на дальнейший ход исследования.
Расстройства апперцепции дифференцируются и исследуются соответственно своему содержанию - например, неспособность узнавать людей' и т. п. В каждом отдельном случае речь идет об объективном расстройстве способности, но типы и происхождение таких расстройств могут быть самыми разнообразными.
Так, неспособность узнавать людей возникает при изменениях сознания (де-лириях), в форме конфабуляций при амнестическом синдроме, в форме "дурашливого" поведения при маниакальных состояниях, в форме измененных (иллюзорных) восприятий при острых психозах, в форме бредовых восприятий при шизофрении. Типы переживаний столь же многообразны, сколь и причины, обусловливающие эти переживания.

§3. Память

Психологическое введение. Различаются:
(1) Способность к запоминанию (способность регистрировать, примечать,
________________________________________
Werner Scheid. Ьber Personenverkennung. -Z. Neur.. 157 (1936). l. Ribot. Das Gedаchtnis und seine Storungen (немецкое издание 1882). Крупные экспериментальные достижения Эбоинггауза и Г. Э. Мю.тлера обобщены в: Offner. Das Gedвchtnis (Berlin. 1909): G. E. Mьller. Zur Analyse der Gedвchtnisatigkeil und des Vor-stellungsablaufs. - Erg.-Bd. d. Z. Psyhol.. Bd. 3 (1911 ff.). Относительно психопатологии памяти см.: Ranschburg. Das kranke Gedаchtnis (Leipzig, 1911); К. Schneider. Die Storungen des Gedachtnisses. in: Buinkes Handbuch derGeisterkrankheiten. l (1928). S 508.
\!ci-kfаhigkeit):

способность добавлять новый материал к тому. который уже хранится в памяти. Далее, в рамках данной способности различаются: способность к обучению (повторяющееся представление материала) и способность к запоминанию в более узком смысле (одноразовое представление материала).
(2) Память (Gedьchtnis)'. обширный резервуар длящихся диспозиций, которые при подходящем случае могут войти в сферу сознания.
(3) Способность к воспроизнедению {способность вспоминать. Reproduktionsjahigkeit)'. способность выводить определенный материал в определенный момент при определенных обстоятельствах из памяти в сферу сознания. Способность к регистрации и способность вспоминать - это функции, тогда как собственно память - это длящееся во времени обладание диспозициями. Все три сферы подвержены патологическим расстройствам. Обобщенно мы называем последние "расстройствами памяти", но по существу они различны по своему характеру. Уже в норме память бывает с изъянами; она немыслима без ограничений и флюктуаций достоверности (надежности), долговременности, готовности (пригодности). Благодаря масштабным экспериментальным исследованиям в области психологии был установлен ряд важных законов: это законы запоминания (например, зависимость запоминания от внимания, интереса, от того, усваивается ли в процессе обучения целое или часть, ухудшение запоминания вследствие одновременного установления другой ассоциации: генеративное торможение) и законы воспроизведения в памяти (ухудшение воспроизведения под воздействием других одновременно протекающих психических процессов, торможение под воздействием ассоциаций, стремящихся одновременно выйти в сферу сознания: процессуальное торможение). Нам следует осознать, что памяти как способности вообще ке существует; в действительности память состоит из ряда специа.~1ьных факторов памяти. Так, у слабоумных иногда обнаруживается феноменальная долговременная память.
До сих пор, говоря о памяти, мы имели в виду некий механизм, работающий либо хорошо, либо плохо. Но память также выказывает психологически понятную связь с аффектом, значением, желанием забыть. Нищие говорил: "Моя память утверждает, что я сделал это: моя гордость утверждает, что я не мог этого сделать; в конце концов, моя память уступает". Одно дело - память в аспекте того, что было усвоено как знание, и совсем другое - память в аспекте опыта. пережитого данной личностью, то есть в аспекте воспоминаний. У одного и того же человека эти два аспекта могут выказывать весьма существенное различие. Воспоминания могут быть свежими, действенными, значимыми, не дистан-цированными от данной личности, но они же могут стать объективными, превратиться в "историческое", отстраненное знание. Многие из доступных пониманию связей исследованы экспериментально: к их числу относится, например. связь между привлекательностью переживания и его способностью удерживаться в памяти'. Приятные переживания удерживаются лучше, чем неприятные. а последние - лучше, чем безразличные. Согласно старой поговорке, горе оыстро забывается. Память по природе оптимистична: мы стремимся прежде всего вспоминать приятное. Воспоминания о страшных болях при тяжелой операции. при родах или при особо тяжелых эмоциональных переживаниях быстро Утрачивают всякую остроту. В конечном итоге мы просто знаем, что в свое время испытали нечто страшное, мучительное и необычное, но ничего не помним о самом переживании. Возникает вопрос: можно ли утверждать, что неприятные переживания плохо запоминаются с самого начала, или мы просто испытываем относительно большие трудности с их воспроизведением в памяти? Или: забываем ли мы их быстрее просто оттого, что реже о них думаем? Ситуацию, когда
________________________________
Psychol. Arb.. 6(1911), 197: Peters u. Nemecek. Fschr.
Peters. Gefiihl und Erinnerung. Psychol..2 (1914). 226.

мы забываем о своих обязанностях, о неприятных задачах и мучительных сценах. поскольку не думаем о них, следует отличать от непреднамеренного подавления неприятных материй, которое может привести к действительному "отщеплению" соответствующего содержания (и последуюшей невозможности воспроизвести его в памяти).
Рассматривая расстройства памяти, мы должны отличать те из них, которые проистекают из аномальных состояний сознания (амнезии), от тех, которые не связаны с такими состояниями.

(а) Амнезии
Этим термином обозначаются расстройства памяти, относящиеся к определенному ограниченному отрезку- времени, о котором ничего (или почти ничего) не удается вспомнить; кроме того, под "амнезией" понимаются менее жестко привязанные к определенному времени переживания. Возможны следующие случаи: (1) никакого расстройства памяти нет вообще; есть состояние глубоко расстроенного сознания, совершенно не способного к апперцепции и, соответственно, к запоминанию; никакое содержание не получает выхода в память; соответственно, ничто не вспоминается; (2) апперцепция становится возможна на какой-то ограниченный промежуток времени, но способность к запоминанию серьезно нарушена, вследствие чего никакое содержание не удерживается в памяти; (3) в условиях аномального состояния возможно мимолетное, едва заметное запоминание, но материал, отложившийся в памяти, разрушается под воздействием органического процесса; наиболее отчетливо это проявляется при ретроградных амнезиях - например, после травм головы, когда все, что было пережито в течение последних часов или дней перед получением травмы, совершенно угасает; (4) имеет место только расстройство способности вспоминать. Содержание в полном объеме присутствует в памяти, но способность к его воспроизведению утрачена; успешное воспроизведение этого содержания становится возможным под воздействием гипноза. Амнезии этого последнего типа были исследованы Жане'. Больные не могут вспомнить некоторые переживания (систематическая амнезия) или какие-то определенные периоды своей жизни (локализованная амнезия), или свою жизнь в целом (общая амнезия). Наблюдая за больными, страдающими последней разновидностью амнезии, мы обнаруживаем, что они не ведут себя так, будто действительно утратили отложившийся в памяти материал. Они не кажутся субъективно пораженными амнезией. Их отношение к собственной амнезии характеризуется безразличием и изобилует противоречивыми моментами. В конце концов амнезия может исчезнуть - либо сама собой (нередко она периодически исчезает и появляется вновь), либо под влиянием гипноза.
Некоторые из этих четырех разновидностей амнезии могут выступать одновременно, но в большинстве случаев одна из них преобладает. Особенно характерен способ сохранения того, что относится к амнестическому периоду. Амнезия очень редко бывает полной: та или иная подробность может всплыть. Различаются два вида спонтанных воспоми-
_______________________________________
Janet. Der Geisteszustand der Hysterischen (Wieii, 1894), S. 65 ff.

наний': (1) суммарное воспоминание: смутное, не детализированное воспоминание о самом существенном; (2) воспоминание о массе разрозненных, мелких, несущественных подробностей, при котором ни их взаимоотношение во времени, ни их контекст не выявляются. Эти два типа соответствуют тому, что может быть выявлено благодаря стимуляции или использованию некоторых поддерживающих память элементов: (1) существуют средства (наиболее поразителен среди них гипноз), благодаря которым мы умеем выявлять целостные систематические контексты, целостные комплексы переживаний; (2) воздействуя на самые различные ассоциативные пути и тем самым вызывая к жизни изобилующие подробностями образы, мы иногда можем выявлять многочисленные частности; что касается течения времени и контекста, то они выявляются с огромным трудом или не выявляются вовсе. Первый метод подходит главным образом к истерическим амнезиям и амнезиям, наступающим после особо сильных аффектов, тогда как второй метод применим скорее к амнезиям у эпилептиков, амнезиям, обусловленным органическими состояниями, к случаям расстройства сознания и т. д.
Стоит заметить, что благодаря гипнозу могут иногда сниматься даже органически обусловленные амнезии. Подобный эффект неоднократно отмечаются в связи с эпилептическими амнезиями; известен также сходный случай с ретроградной амнезией у лица, выжившего после попытки повеситься.

(б) Расстройства способности вспоминать, способности хранить в памяти, способности к запоминанию
Ограниченные во времени амнезии встречаются редко; значительно чаще мы сталкиваемся с расстройствами памяти в относительно простой форме преувеличенной повседневной забывчивости, ухудшенной (по сравнению с обычной) способности к запоминанию и т. д. Здесь также действительна та классификация, согласно которой различаются способность вспоминать, способность хранить в памяти и способность запоминать.
1. Расстройства способности вспоминать. Больные, страдающие гебефренией, говоря невпопад или, выказывая мимоговорение и шперрунги, производят обманчивое впечатление лиц, утративших память; нечто аналогичное происходит и с меланхоликами, всецело занятыми своими личными жалобами, и с больными манией, обнаруживающими неконтролируемую скачку идей и отсутствие способности к концентрации Во всех подобных случаях способность к воспроизведению содержания памяти может временно ослабеть, но сама память сохраняется и по истечении расстройства возвращается неповрежденной. Больные ут-
__________________________________________
Heilbronner. Mschr. Psychiatr.. 17, 450.
Ricklin. Hebung epileptischer Amnesien durch Hypnose (Diss.. Zurich. 1903: J. Psychiatr.. 1.200): von Murait. Z. Hypnotism usw„ 10 (1900), 86: H. Ruffin. Dtsch. 2. Nervenhk.. 107 (1929). 271.
Schilder. Med. Klin.. 1923. 604,
J. H. Schuitz. Uber psychologische Leisningsprijftingen an nervosen Kriegsteilnehmem. Z. Neur., 68. 326: важный источник о неспособности запоминать и вспоминать при депрессиях и неврастениях.

рачивают разум лишь на некоторое время. Расстройства способности вспоминать наблюдаются и у психастеников. Они все знают, но в тот самый момент, когда хотят воспользоваться своим знанием - например во время экзамена, - не могут ничего вспомнить. О неспособности к воспроизведению содержания памяти при истериях мы уже говорили в связи с амнезиями. Данный тип неспособности всегда бывает связан с рядом целостных комплексов и представляет собой не столько мгновенный пробел в памяти, сколько диссоциацию или отщепление определенной. четко отграниченной области содержания воспоминаний.
2. Расстройства памяти в узком смысле. Возможности нашей памяти возрастают или усиливаются благодаря нашей способности к запоминанию; одновременно, однако, наша память постоянно стремится к дезинтеграции. Отложившиеся воспоминания с течением времени угасают и забываются. В старости и при органических процессах память подвергается особенно значительной дезинтеграции. Больной обнаруживает, что у него отнята память о его прошлом, начиная с событий самого последнего времени. От этого страдает также его словарный запас: в первую очередь из памяти исчезают конкретные термины, тогда как абстрактные термины, союзы и другие служебные слова сохраняются значительно дольше. Общие понятия, обороты и категории сохраняются, а все непосредственно наблюдаемое и индивидуальное утрачивается. Из числа личных воспоминаний те, которые относятся к самому последнему времени, исчезают первыми; более отдаленные воспоминания поглощаются медленнее, а воспоминания детства и юности сохраняются дольше всех и иногда характеризуются особенной живостью.
3. Расстройства способности к запоминанию. Больные больше ничего не запоминают, хотя предшествующее содержание памяти, возможно, остается в их распоряжении. Расстройства этого рода исследовались экспериментально. В частности, один из тестов заключается в запоминании пар слов - как бессмысленных, так и осмысленных; результаты оценки этой способности доказали свою плодотворность. Таким образом создается возможность количественной оценки расстройств памяти.
Г. Э. Штерринг' наблюдают случай изолированной, полной утраты способности к запоминанию при отсутствии каких бы то ни было иных расстройств, помимо тех, которые были обусловлены этой катастрофической утратой. Судя по превосходному описанию, данный случаи уникален и одновременно необычайно поучителен:
31 мая 1926 года 24-летний слесарь отравился газом. В 1930 году он подвергся обследованию. Воспоминания, предшествовавшие дню отравления, сохранились. но с того времени к ним ничего не добавилось. Любое новое впечатление улетучивалось через две секунды. Любой более или менее развернутый вопрос забывался еще до того, как его успевали сформулировать. Больной мог отвечать только на самые краткие вопросы. "Вчера" для него было всегда 30 мая 1926 года: все, противоречащее этой убежденности, на мгновение озадачивало его, но противоречие тут же забывайтесь. После случившегося инцидента его невеста вышла за него замуж. Он не знал, что это действительно произошло, и на вопрос
________________________________________
G. Е. Ston-ing. L'ber den ersten reinen Fall eines Menschen mit wiligern isolierten Verlust derMerkfаhigkcit. -Arch. Psychol.(D).81 (1931). 257. Более раннее сообшение о том же случае: Griinthal u. Storrinn. Mschr. Psychiatr.. 74 и. 77.

"Вы женаты?" отвечал: "Нет, но я собираюсь вот-вот жениться". Последнее слово фразы он произносил с некоторой неуверенностью: он уже не знал, почему он его говорит. Глядя в окно на зимний пейзаж, он правильно определял время года как "зиму": но стоило ему закрыть глаза, как он говорил "лето": ведь "стоит такая жара". Мгновением позже, глядя на огонь в камине, он говорил: "Сейчас зима, потому что горит огонь". Во время обычного исследования кожи с использованием болезненных стимулов - таких, как булавочные уколы и т. п., - каждый укол мгновенно забывался, хотя неприятное ощущение оставалось. Ничего не подозревая, он протягивал руку для укола снова и снова, но за суммацией неприятного чувсгва в конечном счете следовал элементарный страх и реакция отдергивания.
Пока целостный опыт прошлой жизни был в его распоряжении, он сохранял правильную апперцепцию, узнавал предметы окружающего мира, верно судил о вещах в момент апперцепции. Он узнавал людей, которых знал до 1926 года. - тогда как те люди, с которыми он впервые встретился позднее (например, врачи), несмотря на свои частые контакты с ним, каждый раз вызывали у него удивление как незнакомые, новые лица. Он не был ни туп, ни апатичен: напротив. он характеризовался внимательностью, полным присутствием и активным участием в ситуациях, наблюдательностью, способностью радоваться жизни. спонтанностью движений и речи. Его эмоциональная жизнь не претерпела изменений; его личность, реакции, ценности, симпатии и антипатии остались теми же. что и прежде. По сравнению с прошлым отмечалась возросшая интенсивность чувства (его жена утверждала, что он начал чувствовать глубже, чем прежде). Любая ситуация в его сознании изолировалась, не включаясь ни в прошлое, ни в будущее; любое переживание было внезапным и поэтому более острым. Его чувства были менее сложными, чем прежде, когда они обусловливались непосредственным прошлым. Он жил всецело в настоящем, но не во времени. Центральные чувства, тесно связанные с его личностью, были больше "на виду" по сравнению с периферическими, относительно более безразличными чувствами. Его личность ощущалась окружающими очень сильно, так как он внушал им большую симпатию. Прежде он обладал спокойным темпераментом: теперь же его действия стали порывистыми и торопливыми. С самого начала он выказывал явные внешние признаки беспокойства: благодаря феномену сумма-пни порывы его чувств внезапно разряжались по достижении соответствующей степени интенсивности. Сам больной не сознавал, что его память нарушена, и не замечают этого обстоятельства. Впрочем, если бы он это даже заметил, он бы об этом мгновенно забыл: он, однако, ничего не замечал, так как любое впечатление улетучивалось еще до того, как он успевал его продумать. В итоге его беспомощность и беспокойство в связи с определенными ситуациями обусловливались не осознанием им собственной забывчивости, а чувством, что он собирался чего-то сделать, в соединении с незнанием о том. что именно ему предстояло или хотелось сделать, - разве что другие каждую секунду сообщали ему об этом снова и снова. Чувство беспомощности было постоянно написано на его лице. Штерринг уподобляет этот случай внезапно окаменевшей восковой табличке: прежние отпечатки все еще читаются, но сделать новые уже невозможно.
Расстройства часто затрагивают способность запоминать и способность вспоминать одновременно; при этом уже существующие в памяти диспозиции затухают. Картина станет более ясной, если мы представим память как целостную способность, а также опишем частные случаи поведения, обусловленного этой способностью. Например, В. Шайд' дает прекрасное описание недостаточности памяти при алкогольном синдро-
______________________________
Neur.. 5) (19341.346.
Scheid. Zur Pathopsychologie der Korsakow-Syndroms


ме Корсакова. Возникают бесчисленные "островки" памяти: провалы и случаи успешного осуществления способности к запоминанию распределяются абсолютно неупорядаченно. Полная потеря памяти встречается и после некоторых особенно тяжелых переживаний - хотя память на мелкие подробности может сохраняться. Во всех случаях осуществления такой способности, память, важную роль играют ситуация и жизненная установка личности.

(в) Ложные воспоминания
До сих пор мы описывай провалы памяти только в применении к общему объему знаний и воспоминаний данной личности. Теперь перейдем к феноменам принципиально иного порядка - ложным воспоминаниям (Erinnemngsfаischungen). Они то и дело возникают и у здоровых людей. Эксперименты по снятию свидетельских показаний- выявили удивительно высокую степень их распространенности. Эксперименты, о которых идет речь. подобно большинству экспериментов в психологии, включают определенную "задачу", дают своего рода "Разрез" психической жизни личности, позволяют рассмотреть некоторые явления более отчетливо, чем это возможно в резУ-льтате обычного клинического исследования, и наглядно представить ^ количественные характеристики.
Ложные воспоминания играют существенную роль в душевных болезнях. Прогрессивный паралич часто сопровождается хвастливыми байками, параноидное слабоумия- бесконечно долгими и беспорядочными фантазиями представляемыми как воспоминания и пересказываемыми в качестве таковых; кроме того, встречаются ложные воспоминания, аналогичные галлюцинациям (см- выше, §1 раздела 1 главы 1). При определенных условиях нам может показаться, что мы хорошо понимаем, каким образом больные после серьезных расстройств способности к запоминанию с одновременной утратой прежних воспоминаний пытаются заполнить пробелы первым приходя на ум содержанием (так называемыми конфабуляциями). При этом они сохраняют прежний уровень умственных способностей, мышления, способности к суждению. Они понимают ситуацию но не могут прийти к верным выводам, поскольку не обладают жизненно необходимым набором ассоциаций. Они непреднамеренно выдумывают то что кажется им подходящим для каждого данного момента; даже если больной провел целую неделю в постели, он может говорить, что этим утром он был на рынке или работал на кухне и т.д.
В Шайд (Scheid) наблюдал истинные, хотя и искаженные, как при конфабуляции. воспоминания у больного алкогольным синдромом Корсакова: в представлениях больного эти воспоминания, однако, были неотличимы от сновидений, хотя он и спрашивал себя: "А не приснилось ли мне все это" То. что описывает Шайд. - это. по существу, действительное переживание воспоминания. В норме мы вспоминаем прошлое как то. что произошло в определенный момент времени в непрерывном ряду с другими событиями, предшествовало определенным точкам на временной оси и следовало за другими точками на той же оси. Некоторые конфабуляции. возможно, также могут переживаться как воспоминания аналогичного рода. но, вообще говоря, они характеризуются значительно меньшей степенью несомненности: конфабуляции - это воспоминания без всякого действительного основания, не имеющие временных и причинных связей с памятью как целым. Правда, мы можем вспоминать отдельные вещи вне контекста, не локализуя их во времени; но в тех случаях, когда установить связь между ними и другими нашими воспоминаниями не удается, мы остаемся в неуверенности относительно того. не приснились ли они нам. Именно так обстояло дело у упомянутого больного с синдромом Корсакова. Отсутствие связей заставляло его думать, что его действительные воспоминания - это всего лишь сны.

§4. Двигательная активность (Motorik)

С точки зрения психической рефлекторной дуги все события психической жизни в конечном счете выливаются в двигательные проявления. с помощью которых итог процесса внутренней переработки стимулов находит выход во внешний мир. С точки зрения внутреннего смысла субъективное осознание воли преобразуется в движение. Этот волевой акт подчинен внесознательному двигательному механизму, от которого зависит его действенность.
Соответственно, мы можем исследовать многообразные, часто нелепые движения душевнобольных с двух различных точек зрения. Во-первых. мы можем сосредоточиться на расстройствах самого двигательного механизма, которые часто совершенно не зависят от какой бы то ни было психической аномалии; таков подход, принятый в неврологии. Во-вторых. мы можем попытаться познать аномальную психическую жизнь через доступные нашему наблюдению движения, которые выражают осознание больным собственной воли (Willensbewufiоsein). В зависимости от того, насколько хорошо мы улавливаем взаимосвязи, движения могут стать для нас формой психологически понятного поведения: так обстоит дело. например, с наслаждением, которое доставляет маниакальному больному изобилие совершаемых им движений, или со стремлением как можно больше двигаться у больных, испытывающих тревогу. Между неврологическими феноменами, рассматриваемыми как расстройства Двигательного аппарата, и психологическими феноменами, рассматриваемыми как следствия воздействия психической аномалии на неповрежденный двигательный аппарат, локализуются психотические двигательные феномены, которые мы регистрируем, не будучи в состоянии Удовлетворительно постичь тот или иной из их взаимодополняющих аспектов. Неврологические феномены мы называем расстройствами двигательнои способности (Motilitвt), психотические феномены - расстройствами двигательной активности (Motorik). Явления психологического характера рассматриваются не как первичные двигательные явления, а как экспрессивные проявления, которые необходимо понять.

(а) Неврологические расстройства двигательной способности
Двигательная способность и ее регуляция находятся в зависимости от трех систем: пирамидной системы (в результате ее поражения развивается простой паралич), экстрапирамидной системы базальных ганглиев и ствола головного мозга (ее заболевания выражаются в изменениях тонуса, мимики, жестикуляции и координации - например, в исчезновении автоматического маятникового движения рук при ходьбе, в хореических и атетотических движениях) и системы спинного мозга и мозжечка (заболевания этой системы выражаются в атаксии - расстройстве двигательной координации вследствие нарушения чувствительности). Психопатологи должны хорошо знать эти расстройства двигательной способности, чтобы не поддаваться соблазну интерпретировать их психологически. Например, такие автоматические движения, как навязчивый смех при бульбарном параличе, ни в коей мере не являются выражением психических факторов; они всецело обусловлены локализованным поражением мозга.

(б) Апраксии
Осваивая уровни нервной системы один за другим, неврология постепенно приближается к центру осознания воли, то есть к психике как таковой. Апраксин - это расстройства на высшем из всех до сих пор описанных уровней'. Апраксия состоит в неспособности больного осуществлять движения, адекватные его представлению о цели, - при том, что у него нет ни атаксии, ни паралича, то есть его психическая жизнь не повреждена, а двигательные способности, начиная от коры головного мозга и вплоть до периферии, не нарушены. Например, он хочет зажечь спичку; но вместо этого он закладывает спичечный коробок себе за ухо. "Модель движения", координирующая его жестикуляцию, не действует. Липман локализовал данное расстройство в головном мозгу и даже наблюдал его односторонние проявления: больной может успешно осуществлять движения только одной рукой, тогда как механизм, ответственный за движения второй руки, поражен апраксией.
Неврологические расстройства при апраксии имеют общие черты с психотической и нормальной двигательной активностью. Мы можем распознать их как чистые расстройства двигательного механизма, только если они имеют место у лица, которое в остальном вполне здорово, и если они анатомически точно локализуются в мозгу. Вполне возможно, что между описанными механизмами апраксии и осознанным волевым импульсом существует целый спектр внесознательных функций. Наше знание в данной области движется снизу вверх, но стоит нам выйти за пределы двигательной апраксии, как мы оказываемся в совершенно незнакомой области.

(в) Психотические расстройства двигательной активности
Помимо чисто неврологических двигательных явлений у душевнобольных, а также феноменов, оставляющих впечатление внешнего выражения событий психической жизни и доступных пониманию как нечто. имеющее нормальную мотивацию, существует большое количество удивительных явлений, доступных в настоящее время в лучшем случае регистрации, описанию и гипотетической интерпретации'. Вернике различают акинетические и гиперкинетические расстройства двигательной активности; кроме того. в качестве формы, контрастной по отношению к обоим этим видам, он выделял паракинетические расстройства, обозначая этим термином безуспешную, неадекватную двигательную активность.

1. Описание. Акинетические состояния, (а) Мышечный тонус. Челюсти прочно стиснуты, кулаки сжаты, веки крепко-накрепко сомкнуты, шея напряжена, голова неподвижна. Попытка слегка сдвинуть с места р\ку или ногу больного наталкивается на сопротивление. Напряженность подобного рода служит характерным признаком так называемой ката-тонии. Впрочем, в настоящее время термином "кататонические симптомы" обозначается не только эта напряженность, но и все множество психологически непонятных моторных явлений, (б) Восковая гибкость (flexibilitas cerea): легкая, без труда преодолимая напряженность; конечностям можно придать любое положение, и они сохраняют это положение. Данное явление называют также каталепсией. Это, несомненно, переходное явление, непосредственно ведущее к таким психическим феноменам. которые доступны психологическому пониманию: больные пассивно сохраняют случайное положение или то положение, которое им было придано извне; они не сопротивляются движениям, а позволяют их на основе своего рода естественной "кооперации", (в) Безвольная неподвижность. Больные лежат без движения, как в описанных выше случаях; мы можем, иногда с удивительной легкостью, приводить в движение все их конечности, после чего они вновь оседают согласно закону гравитации. /г) Странные, статуарные позы. Кальбаум сравнивает некоторых больных с египетскими статуями. Их позы абсолютно ничего не выражают: один сидит в такой позе на подоконнике, другой стоит в углу и т. д.
Гиперкинетические состояния. В связи с состояниями моторного возбуждения говорят о "натиске движения" ("Bewegungsdrang"). Мы. однако, обычно ничего не знаем об этом "натиске" и поэтому считаем более предпочтительным нейтральный термин "моторное (или двигательное) возбуждение". В прошлом был распространен термин "двига-гельное безумие" ("Bewegungstollheit"). Движения этого типа разнообразны. бесцельны и, судя по всему, не имеют психического сопровождения в форме радостных или тревожных аффектов или в какой-либо иной форме. Если неподвижные больные каж утся иногда египетскими сталями, то такие сверхподвижные больные похожи скорее на бездушные механизмы. Исследование отдельных случаев внушает прочное впечатление. что иногда мы имеем дело с чисто нейронными явлениями, иногда же- с психологически понятными действиями. Бывает, что оба объяснения кажутся верными, поскольку нейронные явления, по-види-
____________________________________
1 Liepmann. Die Storungen des Handeins bel Gehimkranken. Das K.rankheitsbild der Apraxie. Drei Aufsatze aus dem Apraxiegebiet (Samtlich Karger. Berlin).
Kleist. L'nierslichungen zur Kenntnis der psychomotorischen Bewegungsst>rungen bel Gei-steskranken (Leipzig. 1908): weitere LJntersuchungen usw. 1909: A Homburger. Motorik. in: Buinkes Handbuch derGeisteskrankheiten. Bd IX. S. 21 1--264.

мому, дополняются экспрессивными движениями: Вернике называл случаи такого рода "дополнительными движениями" ("Ergвnzungsbe-wegungen"). Как бы там ни было, в связи с такими движениями любые суждения общего характера бессодержательны. В настоящее время мы вынуждены удовлетвориться лишь описанием наблюдаемых движений во всем многообразии их разновидностей.
По внешним признакам многие из этих движений напоминают нам те ате-тотические. хореические и принудительные движения, с которыми мы сталкиваемся у больных с поражением мозжечка или исходящих из него нервных путей. Больные корчатся, катаются по земле, напряженно вытягивают спины, нелепо выкручивают пальцы, выбрасывают конечности. Другие движения оставляют скорее впечатление реалии на соматические ощущения', корчась и извиваясь, больные внезапно кладут руки на живот, на бок. нажимают на гениталии, ковыряют в носу. широко открывают рот и что-то там щупают, крепко закрывают глаза, наклоняются над чем-то или хватаются за что-то, словно пытаясь удержаться на ногах и не упасть. Далее, встречаются и такие движения, которые оставляют скорее впечатление экспрессивных. К ним принадлежат самые разнообразные гримасы, нелепые жесты, которые долгое время считались особенно характерным признаком безумия, выражение восторга или ужаса на лице или глупая. инфантильная шутливость. Больные бьются головой о стену. размахивают руками, принимают позу фехтовальщика или проповедника: большинство движений быстро прерывается и сменяется новыми, а иногда отдельные движения непрерывно повторяются в течение целых недель или месяцев. К этому разряду движений относятся пританцовывание, неестественное, как бы манерное подпрыгивание и подскакивание, движения наподобие гимнастических упражнений и прочие ритмические движения. Следующая группа движений может быть отнесена к категории стереотипов, каким-то образом связанных с чувственными течатлениями. Больные трогают все, что попадается им под руку, вертят предметы так и этак. прощупывают пальцами их контуры, подражают движениям. которые видят (эхопраксня). или бездумно повторяют все. что слышат (эхо-лалия). Они произносят названия всех предметов, на которые падает их взгляд. Все эти движения осуществляются беспрерывно, путем стереотипных повторений. Наконец, существует группа движений, характеризующихся сложностью и сходством с целенаправленными деиствия-чи. Больной подпрыгивает и сбивает с головы прохожего шляпу, другой принимается шагать по-военному, третий внезапно выкрикивает бранные слова. В подобных случаях мы говорим об м.ч-пульсияных действиях. Особенно заметны они после того. как больной провел много дней в неподвижности. Он внезапно осуществляет однократное импульсивное действие, чтобы сразу после него вновь вернуться в состояние полной неподвижности.
Иногда кажется, что все до сих пор описанные расстройства двигательной активности ограничиваются определенными областямш. Так, больные могут беспрерывно и бессмысленно говорить, но сохранять полное спокойствие в движениях или, наоборот, быть в постоянном движении и в то же время молчать. Повышенный мышечный тонус часто бывает локализован в отдельных группах мышц: например, веки и челюсти крепко сжаты, тогда как движения рук вполне свободны.
Заслуживает упоминания еще одно наблюдение. При акинетических состояниях существенно то. что спонтанные движения (по терминологии Вернике - движения, обусловленные собственной инициативой, lnitiativbewegungen) отличаются от движений, осуществляемых по требованию (реактивных движений, Reaktivbewegungen). Больной справляет свои естественные потребности, глотает пищу, сам подносит пищу ко рту - при том. что в остальном он абсолютно неподвижен. При наличии такого рода спонтанных движений больной не реагирует ни на какие требования. Когда во время тестирования врач пытается вызвать больного на те или иные движения, ставя перед ним соответствующее требование или "задание", больной может начать движение и тем самым создать впечатление, будто он понял свою задачу и направил свое движение к нужной цели. движение, однако, не находит завершения. внезапно прерывается другим движением, или просто "зависает", или сменяется напряжением всех мышц или противоположно направленным движением (негативизм); может случиться и так. что после длительного колебания, сопровождаемого значительным мышечным напряжением и судорожными движениями, осуществляется слабая попытка в нужном направлении, и в конечном счете требуемое движение выполняется вполне корректно. Все это удается наблюдать, в частности, в ответ на обращенную к больному просьбу просто поднять руку. Во время таких тестов может показаться, что больной напрягает все свои силы: он краснеет. покрывается потом, часто бросает на врача своеобычные взгляды без определенного выражения. У больных с кататонией часто наблюдаются так называемые реакции последнего мгновения (Клейст [Kleist]): когда врач после долгого сидения у постели больного встает, чтобы уйти. больной что-то говорит, но стоит врачу обернуться, как больной замолкает и в дальнейшем из него уже ничего невозможно вытянуть. Поэтому в связи с больными кататонией у врачей укоренилась привычка быть особенно внимательными как раз в момент ухода, чтобы суметь уловить хотя бы какой-нибудь обрывок информации. Больной, который никогда не говорит, может записать свой ответ, а неподвижный больной может сообщить, что он не может сдвинуться с места. Но в таких случаях у нас возникает впечатление, что мы имеем дело всего лишь с механическими двигательными расстройствами наподобие двигательных апраксий; проявления этого типа представляют собой большую редкость в ряду тех многочисленных феноменов, которые все еще озадачивают нас и для обозначения которых мы все еще прибегаем к явно упрощенному термину "двигательные расстройства".
Первоначальное, ограниченное по своему содержанию понятие "кататонии" было впоследствии существенно расширено и в итоге включило все многообразие этих психологически непонятных двигательных явлений. Последние обычны у больных с различными разновидностями шизофренических процессов. Судя по всему, нечто аналогичное обнаруживается и при глубокой идиотии. Согласно описанию Пласкуды', среди двигательных проявлений у идиотов наиболее обычны ритмические покачивания туловища, верчение головой, гримасничанье. щелканье языком, стучание зубами, верчение руками, топанье, дерганье, вращательные движения ногами, ритмические подпрыгивания, бег по кругу. Каталепсии. сопровождаемые помрачением сознания, наблюдаюгся и у детей с соматическими заболеваниями
___________________________________________
Plaskuda. {.. Neur.. 19. 597.
CM.: Schneider. Z. Neur., 22(1914), 486. где дается обзор.1птературы и обсуждается возникновение кататонических симптомов.


2. Интерпретация. Мы уже достаточно ясно указали на то, что в настоящее время возможна интерпретация далеко не всех описанных двигательных феноменов. Неврологические интерпретации, разработанные в рамках учения Вернике о психозах, связанных с расстройствами способности передвигаться, были применены К.лейстом в его новой теории апраксии; однако, несмотря на наличие превосходно выполненных описаний, его работу в данном направлении в целом трудно признать успешной. Возможно и даже вероятно, что при некоторых кататонических расстройствах одним из факторов служат неврологические расстройства. В таких случаях речь идет не о психических явлениях, а о расстройствах механизма, с которыми лишь затем сталкивается воля субъекта: но есть и другие случаи, когда расстройства механизма связываются непосредственно с расстройствами психической жизни и воли. Аномалии движения имеют место при чисто неврологических болезнях подкорковых нервных узлов (corpus striatum); одновременно они бывают связаны с некоторыми психическими аномалиями (такими, как отсутствие инициативы) и сравнимы с кататонией. Но различия психологического свойства кажутся очевидными. Сравнение может быть плодотворным только при условии более точного описания того, что принадлежит сфере неврологии, - ведь только тогда, по контрасту, удастся яснее понять природу кататонического психического расстройства'. Расстройства движения после перенесенного энцефалита внешне очень похожи на кататонию и весьма показательны:
Обнаруживаются мышечная ригидность, отсутствие спонтанных движений. Клиническая картина поначалу выглядит как кататония: "лежание на спине с наклоненной вперед головой так, что голова не соприкасается с подушкой. Длительное пребывание в приданных извне позах, в том числе неудобных; фиксация последней позы после совершения того или иного действия или „замораживание" позы посреди действия: в момент, когда ложка подносится ко рту, рука застывает на полпути, или руки при ходьбе остаются совершенно неподвижными^ Но внутреннее состояние не имеет ничего общего с кататонией. Больные сохраняют объективную точку зрения на те расстройства, от которых они страдают: хотя спонтанные движения представляют для них огромную трудность, они способны осуществлять их по требованию другого лица (таким образом больные применяют к себе разного рода психологические уловки: они самовозбуждаются. доводят себя до состояния ярости или восторга оттого, что движение им удается). Стоит им отвлечь свое внимание, как тонус повышается и движения становятся более затрудненными. Возрастание мышечного тонуса бывает особенно мучительно, когда они хотят уснуть. Если. благодаря вмешательству чужой воли. удается сосредоточить внимание больного на осуществлении нужного движения, напряженность ослабевает и движение выполняется относительно легко. Часто наблюдаются повторяющиеся (реитеративные) проявления: ритмическое надувание шек. щелканье пальцами, ритмическое высовывание и втягивание языка. Больные ощущают эту свою неспособность остановиться как
______________________________________________
1 Frankel. Ьber die psychiatrische Bedeutung der Erkrankungen der subkortikalen Ganglien und ihrer Beziehungen zur Katatonie. - Z. Neur.. 70.312,0. Foersler. Zur Analyse und Patophysiologie der striaren Bewegungsstorungen. - Z. Neur.. 73. l. Последняя работа не оставляет сомнений в том. что описываемые в ней расстройства способности двигаться, обусловленные поражением подкорковых ганглиев, имеют чисто неврологическую природу и принципиально отличаются от собственно кататонических расстройств. известных в психиатрии.
2 Steilier, Z. Neur.. 78(1922). 553.

некое принуждение. Их сознание не нарушено, мышление упорядоченно, ориентировка соответствует норме, поведение не выказывает психотических черт. таких, как негативизм, сопротивление и противодействие.
В описаниях тяжелых случаев энцефалита мы то и дело сталкиваемся с моментами, напоминающими о кататонии: "физически эти люди почти полностью заторможенны", у них "неподвижная мимика и устремленный в одну ТОЧКУ взгляд", они "не произносят ни звука и неподвижны, как статуи". Часто отмечаются "приступы ярости, внезапные, явно немотивированные крики, беспричинный плач, даже спонтанные порывы задушить кого-то из своего окружения (последнее особенно часто наблюдается у молодых больных энцефалитом)" (Dorer).
Дальнейшие описания относятся к взаимопереплетению преднамеренных движений и таких движений, которые детерминированы нейронными механизмами. В результате движений, осуществляемых больными, перенесшими эпидемический энцефалит, их конечности приобретают то же положение, с каким мы сталкиваемся в случаях движений хореического или атетотического типа при торсионных спазмах'.
Опыт психологической интерпретации был предпринят Крепели-ном. Наблюдения над ограниченными и прерванными движениями, ответами в последний момент, негативизмом особенно значимы для психологического понимания на основе психического механизма представления и "контрпредставления", усилия и "контрусилия"; кажется, что любое представление или усилие не просто вызывает у больных контрпредставление или контрусилие, а стимулирует его и позволяет ему утвердиться и одержать верх. Больной хочет поднять руку и именно поэтому не хочет этого делать. Крепелин обозначил это состояние термином шперрунг (Sperrung: "закупорка", "блокировка") и объяснил многие из описанных расстройств двигательного аппарата в терминах этой "блокады воли". Другие движения были объяснены им как выражение изменения личности. Любой человек выражает себя через движения; душевнобольной выражает свою природу в неестественных, странных движениях, в "утрате изящества". Один из типов движений интерпретировался Вернике как внезапные "аутохтонные" проявления психологически немотивированных образов цели; он усматривал в них импульс к реализации последних. Движения еще одного типа он трактовал как автоматические иннервации, дополненные психологически мотивированными движениями ("дополнительные движения"): так, конвульсивное движение руки дополняется хватательным жестом. Описания, сделанные самими больными, иногда позволяют нам "заглянуть" в их переживания. связанные с такими расстройствами двигательного аппарата. Из ^тих описаний можно заключить, что даже самые поразительные движения могут иметь психологически понятную мотивацию - что, конечно. не исключает того, что у них. возможно, есть еще и определенная органическая основа.
Больная, почти недоступная в состоянии острого психоза, постоянно рвала на себе белье и совершала бесчисленные другие непонятные движения. После того как острая фаза пришла к концу, она написала о себе следующее: "Я была словно во сне. и у меня по какому-то наитию возникла мысль: „Если ты не по-
________________________________________
Rothfeld.Z. Neur.. 114.281.


стыдишься сорвать с себя нижнее белье в присутствии мужчины, все люди попадут в рай. Тот самый мужчина сделает тебя своей Небесной Невестой, и ты станешь Царицей Небесной". Это и стало мотивом, заставившим меня сорвать с себя белье. Еще одно мое представление заключалось в том. что как божественное существо я вообще не должна носить одежды, а также не должна ничего есть". Движения, оказывавшие на наблюдателя пугающее воздействие, для самой больной означали безобидное развлечение (например, прыжки). "Что касается моего желания упасть, то оно имело множество причин. Иногда я слушалась голосов, говоривших мне: „Упади, Клаудина". Иногда же мир мог быть спасен только благодаря моему падению: для этого я должна была выпрямиться и пасть мертвой прямо на ровном месте, лицом вниз. Мне всегда недоставало смелости сделать это. и я всегда приземлялась на колени или на ягодицы... Я забыла объяснить свое хождение на цыпочках. Я потеряла вес, и у меня возникло чудесное ощущение, будто я стала легкой, как ангел, поэтому парящее „хождение на цыпочках" доставляло мне огромное удовольствие" (Gruhie).

§5. Речевая деятельность

Психологическое введение. С точки зрения "психической рефлекторной дуги" речевая деятельность - это лишь одна, особенно хорошо развитая часть рефлекторной дуги в целом. Понимание языка - это часть восприятия и апперцепции, а речь - это часть двигательных явлений. С данной точки зрения выявляются лишь некоторые аспекты речевой деятельности, но не ее природа и функции в целом.
Речевую деятельность следует отличать от простого произнесения слышимых звуков. Последние могут быть невольными экспрессивными проявлениями, то есть не речью в собственном смысле. Это крики, восклицания, свист и т. п„ но не слова или предложения. В них нет воли к коммуникации. О речевой деятельности можно говорить только в тех случаях, когда устанавливается связь между артикулированным словом и смыслом. Объективная речевая деятельность - это система санкционированных исторической традицией символов, используемых в качестве инструмента всеми, кто растет и развивается в сфере соответствующего языка.
Речевую деятельность нужно отличать также от экспрессивных движений: невольных внешних проявлений психической жизни в формах мимики, интонации голоса, жестикуляции. Речевая деятельность есть обусловленное волей данного субъекта сообщение определенного объективного содержания, осуществляемое либо на языке жестов, либо путем произнесения слов. Если я говорю, это значит, что мне есть что сказать слушателю, который меня поймет.
Речевую деятельность следует отличать и т языка. Язык - это объективная символическая структура, в которой в той или иной степени участвует всякий, принадлежащий к данной языковой среде. Что касается речевой деятельности, то это психологически действенное проявление личности. Наш интерес в настоящем разделе сосредоточен на речевой деятельности как явлении психологического порядка; лишь в дальнейшем мы обратимся к языку как порождению культуры.
Существует тесная связь между речевой деятельностью и пони.ианием. Они вместе принимают участие в процессе общения. Они имеют место при передаче смысла, и именно передаваемый смысл как таковой (а не язык или слова) служит предметом внимания как говорящего, так и воспринимающего.
Находясь в одиночестве, человек использует речь для того, чтобы сделать собственные мысли и желания понятными для самого себя. Хотя речевая деятельность и мышление не тождественны друг другу, любая мысль развивается в неразрывной связи с речевой деятельностью. Когда мы занимаемся физической работой или предаемся какой-либо иной осмысленной деятельности, наше мышление может не сопровождаться речью, но сами веши служат для нас знаками и символами определенной деятельности и в этом смысле аналогичны речи. Никакая мысль не может существовать, не будучи укоренена в чем-то конкретном; абстрактные идеи всегда поддерживаются символами, конкретное значение которых не осознается, но которыми человек мыслит. Символ - это минимальная единица смысла.
Аномалии вербальных продуктов (продуктов речевой деятельности) - как "озвученных", так и представленных в письменной форме - бывают обусловлены двумя совершенно различными причинами. Аномалия вербального продукта может заключаться в том, что средствами нормального речевого аппарата выражается нечто аномальное-, в подобном случае мы усматриваем в продукте элементарные расстройства мышления, чувства и сознания, использующие нормальный язык и трансформирующие его содержание и его характер в явления экспрессивното порядка. Несмотря на то что речь сама по себе не повреждена, мы распознаем в вербальном продукте проявление фундаментальной психической аномалии. С другой стороны, вербальный продукт может быть аномальным из-за тех изменений, которым подвергся сам речевой аппарат. Только в этом случае мы можем говорить о расстройстве речевой деятельности. Эти изменения, будучи событиями, имеющими свой источник в сфере внесозна-тельного, сами по себе недоступны генетическому (психологическому) пониманию. Но мы можем психологически понять и попытаться интерпретировать любые аномальные продукты речевой деятельности, служащие вторичными проявлениями аномальной психической жизни, поскольку их содержание и характер экспрессии имеют для нас определенный смысл. Этим доступным неврологическому и психологическому объяснению продуктам речевой деятельности противопоставляется третий тип: некоторые необъяснимые явления, анализ которых помогает нам понять, что же представляют собой расстройства речевой деятельности в собственном с.мысле.
Следует различать: расстройства речевой артикуляции, афазии, психотические расстройства речевой деятельности.

(а) Расстройства речевой артикуляции
Речевая деятельность - это, в частности, координированный процесс движения мышц. Расстройства, затрагивающие данный аспект, обозначаются термином "расстройства артикуляции"- в противоположность расстройствам, затрагивающим собственно речевые центры, которые управляют движением мышц. Расстройства артикуляции доступны пониманию с чисто неврологических позиций и возможны в отсутствие каких бы то ни было психических расстройств. Произносимые слова искажаются вследствие паралича отдельных мышц или какого-то нарушения иннервации (при отсутствии непосредственно наблюдаемых расстройств артикуляции их удается выявить, заставляя больного повторять разного рода труднопроизносимые словосочетания). Примеры расстройства артикуляции: "глотание" отдельных слогов; невнятная речь; дизартрия: "глоссолалия" у паралитиков; скандированная речь у больных рассеянным склерозом. К этой же группе принадлежит и шикание - хотя оно возникает в силу разнообразных причин и может быть обусловлено психологически. Термин "заикание" мы используем для обозначения спазматических движений речевых мышц, вследствие которых согласные и гласные звуки в начале слов вынужденно повторяются вместо того. чтобы с самого начала включиться в речевой поток'. В связи с перечисленными расстройствами двигательной функции находятся некоторые сенсорные расстройства, в том числе неспособность глухого человека понять чужую речь. Лиц. г.п-хоне.-чых от рождения или вследствие глухоты, приобретенной в младенчестве, следует отличать от тех, кто страдает только нелютой, но не глухотой; в последнем случае мы имеем дело со слабоумными людьми, не способными говорить даже несмотря на нормально развитое чувство слуха и отсутствие расстройств речевой деятельности в собственном смысле.

(б) Афазии
Утрата способности говорить может возникнуть из-за апоплексического удара, повреждения или опухоли мозга. В прежние времена больных афазией часто считали утратившими разум: легко заметить, однако что в ответ на обращенные к ним слова они выказывают явное желание говорить. Они пытаются что-то сказать и мучаются от невозможности это сделать. Все их поведение свидетельствует о том, что их личность не изменена. Другие больные говорят, но не могут понять чужую речь. Выдающимся вкладом в науку стало открытие, что в подобном случае мы имеем дело с расстройством речевой деятельности, то есть с определенным расстройством двигательного аппарата, а не с разрушением личности или умственных способностей (хотя такие расстройства едва ли могут выступать без сопровождения в виде достаточно серьезных изменений общего состояния). Другое крупное открытие состояло в том. что у правшей симптомы данного рода обусловлены повреждением левой нижней лобной извилины или височной области. Такие речевые расстройства отличаются чрезвычайным многообразием, которое легко порождает путаницу. Вернике попытался упорядочить все это многообразие в рамках своей фундаментальной системы психологии речевой деятельности. Речевая деятельность была подразделена им на говорение и понимание, повторение чужой речи и спонтанную собственную речь, называние, чтение, письмо и т. п. Затем каждому из этих элементов было приписано определенное место в коре левой лобной доли; в результате все перечисленные психологические структуры оказались прочно привязанными к структурам мозга. Отсюда возникло так называемое классическое учение об афазии.
Согласно этой теории, афазии аналогичны агнозиям и апраксиям, но связаны с речью. Больные слышат, но не понимают (сенсорная афазия). Существует различие между пониманием звуковой стороны слов и пониманием смысла слова. Есть и такие больные, которые могут приводить в движение все свои речевые мышцы и использовать их для целей иных, нежели речевая деятельность, но не могут произносить слова (моторная афазия). Существует также различие между неспособностью произносить слова и неспособностью находить нужные слова (а.\<нестчческая афазия). В первом случае больной не может повторять слова, тогда как во втором - может. Сенсорная афазия зависит преимущественно от
______________________________
Hoepfrier. Vorn gegenwartige Stande der Stottenforschung. -Z. Psychother.. 4 (1912). 55; Gutzmann. Die dysartrischen SprachstSrungen (1911): E. Froschels. Z. Neur.. 33 (1916), 317: E. Froschels. LehrbuchderSprachheilkunde,3Aufl. ( Leipzig u. Wien. 1931 ) (в последней работе речь идет не только о заикании, но и об афазии).

повреждения височной доли. моторная афазия - от поражения задней части третьей лобной извилины. В обоих случаях для "правшей" это левая сторона'.
Психические процессы при говорении следует отличать от аналогичных процессов при пошшании. В применении к пониманию различаются: (1) простое слышание шума - такого, как кашель или какой-либо нечленораздельный звук: (2) слышание звучания слов без их понимания - как бывает при восприятии речи на непонятном нам языке или при восприятии записанного текста, который мы. возможно, в состоянии прочесть, но не в состоянии понять, или при восприятии ряда слов, который мы можем выучить наизусть, но который так и останется для нас бессмысленным, (3) понимание смысла слов и предложений.
Разработанная Липманом и приведенная ниже с небольшими модификациями схема представляет собой опыт обзора различных афазий. В результате анализа последних удается установить различие между отдельными явлениями психического порядка (на диаграмме они показаны как светлые кружки) и психическими связями (точечные или пунктирные линии), с одной стороны, и непаки-ческими составляющими, анатомически связанными с соответствующими уча-сгками коры головного мозга (черные кружки), и анатомическими волоконными т-тями (сплошные линии) - с другой стороны. В терминах приведенной диаграммы линии связи (левая восходящая сенсорная и правая нисходящая моторная) могут быть охарактеризованы как разорванные, а круги - как то ли разрушенные, то ли блокированные. На основании этого мы можем построить типологию афазии, отражающую все ее многообразие:

1. Анатомические составляющие
а - акустическая (слуховая) проекционная область коры головного мозга .
м - моторная (двигательная) проекционная область коры головного мозга
о - оптическая (зрительная) проекционная область коры головного мозга
гр - "графическая" ("письменная") часть моторной проекционной области коры головного мозга (то есть тот участок, который ответственен за иннервацию руки)
2. Психологические составляющие
А - акустические составляющие (образ звучащего слова)
M - моторно-речевые составляющие
О - оптические составляющие Гр - графически-моторные составляющие
К - понимание смысла слов ("концептуальные" составляющие)
________________________________
1 Наиболее удачное краткое изложение принадлежит Липману: см. учебник неврологии Куршмана (Curschmann). В работе: von Monakow. Ergebnisse der Physiologie дан обзор существующей литературы. Новое, очень удачное критическое обсуждение, принадлежащее перу Типе (Thiele). см. в учебнике психиатрии под редакцией Бумке (Bumkel.
Обнаруживаемые в процессе тестирования способности ("функции") больных афазией могут быть поняты только при условии целостности следующих путей:
Спонтанная речь: К-А-M-м-язык
А
/ \
Спонтанное письмо: К- О-Гр-рука
\ /
М
Понимание звуковой речи: ухо-А- К
А-К
/
Понимание записанной речи: глаз-О
\
М
Повторение: ухо-А-M- язык

Копирование написанного: глаз-О- Гр-рука
М
/ \
Письмо под диктовку: ухо- А- О- Гр- рука

Чтение вслух: глаз-О-А- M-язык

Повреждения вниз от компонентов гр и м ответственны не за афазию, а за расстройства артикуляции (такие, как дизартрия, анартрия). Повреждения вверх от а и о ответственны за полную и частичную глухоту и слепоту.
Таким образом, среди всего многообразия афазий можно выделить следующие основные типы.
Чисто моторная афазия -,компонент разрушен или блокирован. Понимание звуковой и письменной речи сохранено: то же относится и к письму. Но спонтанная речь. способность повторять чужую речь и читать вслух нарушены. Данный тип встречается редко: более распространена полная моторная афазия. В силу включенности компонента в сочетании О-М во все функции, требующие неповрежденной связи между О и К, чтение и письмо здесь оказываются нарушенными, тогда как способность копировать письменную речь (без М) сохраняется. Такие больные выказывают немногословность, переходящую во вспышки темперамента: они пытаются говорить, но быстро прерывают свою речь.
Чисто сенсорная афазия: компонент разрушен или блокирован. Спонтанная речь сохранена, но понимание речи, способность повторять чужую речь и т. д. - нарушены. Данная форма встречается относительно редко: более обычна полная сенсорная афазия. В норме спонтанная речь требует неповрежденной связи, проходящей через компонент А отсюда - расстройство спонтанной речи не в форме словесной немоты, как при моторной афазии, а в форме так называемой парафазии. Последняя состоит в искажении слов, зашедшем настолько далеко, что смысл произносимого ряда слогов становится совершенно непонятен для слушающего. Это происходит вследствие невозможности задействовать компонент А (образ звучащего слова) обычным образом - при том. что одновременно благодаря ассоциациям (например, звуковым ассоциациям) возникают "свободно парящие" образы звучащего слова (см.: Mehringer und Mayer), порождающие многочисленные искажения произношения, перестановки и предвосхищения отдельных слогов и т. п. Такие больные парафазически болтливы. цх речь изобилует неологизмами. Когда они теряют над собой контроль, они кажутся одержимыми манией. Обнаружив, что их не понимают, они выказывают удивление и возмущение.
Транскортикальные афазии, путь ухо-А-М-язык сохранен: соответственно, сохранена способность к повторению услышанного. При транскортикальной моторной афазии блокируется путь К - М. Больной не может найти нужные слова для выражения известных ему понятий, но распознает их на слух и повторяет их. Легкие разновидности данного типа обозначаются термином амнестические афазии. При транскортикальнои сенсорной афазии больной может повторять все, но смысл слов остается для него непонятным.

Против этой схемы, разработанной в рамках классической теории афазии, были выдвинуты серьезные возражения. Теория афазии использует только один вид психологии - ассоциативную психологию, согласно которой дискретные элементы объединяются в целостности более высокого порядка только на основе ассоциаций. Но для понимания природы речевой деятельности такая психология явно недостаточна. Суть речевой деятельности состоит в осознании смысла; с другой стороны, членение на сенсорные (оптические, акустические, кинестезические) и моторные элементы разрушает единство вербального смысла и не учитывает того очевидного обстоятельства, что речевая деятельность - это явление принципиально более высокого функционального уровня, нежели моторные импульсы или сенсорные восприятия. Соответственно, клиническая картина афазии не позволяет определить ее как явление того же разряда, что и обычные слуховые и двигательные расстройства речи - такие, как алексия, аграфия и т. п. В действительности приведенная диаграмма позволяет удовлетворительно описать лишь очень немногие случаи. Большинство же случаев "втискивается" в диаграмму насильственно. Теоретическая схема носит дедуктивный характер; по аналогии с ней строятся клинические картины отдельных случаев. До определенной степени построения подобного рода доказали свою плодотворность; но начиная с какого-то момента они становятся совершенно бесполезными. Разрыв между реальной клинической картиной и тем. что предполагается согласно теоретической схеме, становится все более и более заметным. В противоположность естественным наукам, здесь теоретическое построение имеет ограниченную эвристическую ценность; можно сказать, что с практической точки зрения оно уже полностью исчерпало себя. Первоначально оно внесло определенную ясность в сложившуюся феноменологическую путаницу и помогло описать некоторые явления, истинная природа которых, впрочем, так и осталась нераскрытой. Как бы там ни было, возможностей для дальнейшего плодотворного применения данной теории не существует: от нее следует отказаться, дабы освободить путь для нового и лучшего понимания. проистекающего из совершенно иных предпосылок.
Истоки нового подхода мы находим в трудах того же Вернике, предложившего термин вербальное понятие {Wortbegriff) для обозначения фундаментальной функции, в рамках которой его сенсорные и моторные Элементы объединяются в неразрывную целостность. Эти целостные "речевые представления" впоследствии стали рассматриваться как функции ответственной за речь области коры головного мозга без более детализированной локализации моторных, сенсорных и прочих элементов.
Дальше всех продвинулся Хед'. отменивший всю прежнюю схему. Подразделение расстройств речи на расстройства речи в собственном смысле и расстройства чтения, письма и понимания противоречит клиническим данным. Не существует фундаментальных психических функций, которые, будучи определенным образом локализованы, могли бы быть приведены в соответствие этим способностям. Хед начал с того. что попытался усовершенствовать методы исследования, за несколько десятилетий ему удалось развить их в обширную, содержательную исследовательскую схему. Его новой интерпретации фактов чужда подчиненность какой бы то ни было догматической теории. Его темой служат расстройства способности к символическому выражению мыслей и любые расстройства поведения, затрагивающие функцию вербальных или иных символов в качестве посредствующего звена между намерением и его осуществлением. Хотя речевую деятельность невозможно расчленить на элементарные функции (сенсорную, моторную и т. д.), для создания убедительной картины нам не обойтись без некоторых типических синдромов. Поэтому Хед предлагает различать четыре группы афазий: вербальные, синтаксические, номинальные ("назывательные") и семантические. Ограничившись этим, он выказывает большую близость к действительности, нежели классическая теория. При этом он отнюдь не стремится создать поверхностное впечатление, будто ему удалось достичь простого и радикального переосмысления целого. Он не строит психологических теорий в области мозга; вместо этого он, без всякой теории, просто представляет клинические синдромы. Остается открытым вопрос о том, действительно ли речь идет всего лишь о клинических картинах или за ними кроется некая реальная, относящаяся к человеческому бытию функция, которую остается только выявить. В большей степени, чем кто-либо до него, Хед помогает нам приблизиться к реалиям речевой деятельности и ее расстройств. Он не поддается воздействию непроверенных психологических предпосылок или "мозговой мифологии". Нам еще предстоит оценить значимость его позитивных установок и понять, какую пользу мы сможем извлечь из них в плане выработки прочных, реалистических и осмысленных понятий. О том. насколько успешен вклад Хеда, могут судить только специалисты, имеющие в своем распоряжении обширный клинический материал. Случаев, описанных в литературе, недостаточно. Как бы там ни было, никому не удалось превзойти классическую теорию в смысле привлекательности и прозрачности представленной ею картины - при том, что прозрачность эта при ближайшем рассмотрении оказывается обманчивой.
Для психопатологии в целом представляет интерес то обстоятельство, что при исследовании некоторых афазий мы сталкиваемся со значительными флюктуациями проявления речевых способностей за очень короткие промежутки временит
Мера проявления способностей падает по мере возрастания усталости больного в процессе исследования. Иногда она достигает нулевой точки, после чего, по истечении некоторого времени, это состояние преодолевается. Флюктуации могут быть связаны с тем, что больные концентрируют свое внимание на поставленных перед ними задачах. Как и в прочих случаях повреждения функций, способность к речевой деятельности проявляется только при условии достаточно высокого уровня внимания. Необходимо также учитывать, что больные с афазией обычно находятся под серьезным воздействием таких аффектов, как
_________________________________________
1 Head. Aphasia and kindred disorders of speech (Cambridge. 1926); Last. Nervenarzt, 3(19301.222.
2 Stei-tz. Mschr. Psvchiatr.. 32, 363.

смешение, удивление и т. д. Ситуация, когда перед ними ставятся четкие требования. может возбудить в них интерес, стимулировать их и в результате привести к существенному успеху в плане проявления способностей. В остальном мы не можем исключить возможности случайных, спонтанных "флюктуаций мозговых функций" (см. выше, §1 раздела 2 главы 1).

(в) Расстройства речевой деятельности при психозах'
К этим расстройствам относятся некоторые речевые проявления, которые в настоящее время не могут быть объяснены только в терминах неврологических механизмов; они также не могут быть поняты только как форма экспрессии или передачи аномального психического содержания. Нам следует рассмотреть эти расстройства с обеих точек зрения. Пока ограничимся простой регистрацией психотических речевых проявлений. Они составляют группу самостоятельных "объективных" симптомов.
1. Мутизм и "речевой напор" ("Rededrang"). С чисто формальной точки зрения, то есть без учета содержания, эти феномены соответствуют неподвижности и возбуждению в двигательной области. Мутизм можно понять как преднамеренное молчание, или как выражение психической заторможенности. или как эффект какого-то истерического механизма; но для многих случаев ни одна из этих интерпретаций не подходит, и в настоящий момент мы вынуждены оценить феномен в целом как недоступный пониманию.
Двигательное возбуждение речевого аппарата, которое мы называем речевым напором, порождает самые разнообразные явления. Независимо от своего эмоционального состояния, больные беспрерывно и бессмысленно говорят, совершенно не заботясь при этом о коммуникации. Такой "речевой напор" может продолжаться целыми днями или даже неделями; иногда больные говорят тихо, не выходя за пределы неразборчивого бормотания, иногда же громко, до хрипоты кричат, но никак не могут остановиться. Некоторые больные, похоже, разговаривают сами с собой; другие говорят совершенно механически. Часто наблюдается тенденция к скандированной речи.
В большинстве случаев неизвестно, что именно переживается при таких двигательно-речевых разрядах. Но самоописания больных сообщают нам о переживаниях двух типов. Во-первых, это переживание настоящего, подобного чисто инстинктивному побуждению "напора" (или "натиска"), который заставляет человека говорить. Натиск этот может быть выражен как весьма сильно, так и относительно слабо; некоторые больные способны его полностью подавлять, тогда как другие, будучи вынуждены ему подчиниться, переживают его как нечто неприятное и болезненное: есть и такие больные, которые поддаются ему без всякого противодействия. Во-вторых, это переживание того. что самим больным кажется спонтанной деятельностью речевого аппарата; они воспринимают эту активность со стороны, как зрители. Один из случаев такого рода уже был описан нами в главке а §7 первого раздела первой главы (случай Шребера [Schreber]). Приведем еще один пример:
_________________________________________
Heilbronner. Sprachstorungen bei funktionellen Psvchosen mit Ausschiuss aphasischer Slorungen. -Zbl. Nervenhk., 1906. 465. Стенографическую запись вербальных продуктов см. в: Liebmann u. Edel. Die Spпache der Geisteskranken (Halle. 1903).

"Долинину внезапно показалось, что его язык принялся громко и очень быстро произносить всякие веши. которых не следовало говорить. Мало сказать что это происходило непроизвольно, это происходило прямо против его воли Поначалу больной был обескуражен и обеспокоен этим необычным событием Неприятно, когда чувствуешь себя как какой-то заведенный автомат. Когда он начал осознавать, что же именно говорит его язык. он пришел в ужас, он обнаружил, что признает собственную вину в совершении серьезного политического преступления, приписывает себе планы, которых он на самом деле никогда не вынашивал. И тем не менее у него не было воли и силы. чтобы сдержать свой язык. который так внезапно превратился в автомат" (Kandinsky).
Оба эти случая внешне достаточно ясны; они располагаются на одном полюсе обширной шкалы случаев, другой полюс которой занимают случаи фено.менологически похожие, но не выказывающие такой явной дихотомии "Я" и реального речевого потока. 2. Откуда берется содержание этого речевого потока?' ( 1 ) Речевой аппарат может действовать сам по себе, бессмысленно воспроизводя поток повторяющихся фраз, в которых можно различить цитаты из Библии, стихи, числа, месяцы года, мелодии, бессмысленные предложения в грамматически верной форме, неграмматичные конструкции, звуковые ассоциации, обрывки слов, наконец, просто нечленораздельные звуки.
(2) Может иметь место персеверация, которая, как мы уже знаем, служит симптомом "задержки" психического содержания, обусловленной наличием определенной недостаточности. Симптомы персеверации можно наблюдать у больных афазией в определенных предсказуемых ситуациях. "Речевой напор" ("натиск речи"), черпающий свой материал из содержания, "задержавшегося" вследствие персеверации, в конечном счете связывается с существующей недостаточностью. Для подобной ситуации Кальбаум предложил термин вербигерация (Verbigera-lioii). Внешне может показаться, что больной говорит или участвует в разговоре, но при этом он то и дело монотонно повторяет отдельные слова, обрывки слов и фраз, бессмысленные фразы; он не говорит ничего мало-мальски существенного и связанного с его переживаниями. Согласно Кандинскому, больные часто очень живо ощущают принудительный характер этого импульса к "вербигерации", аналогичного описанному выше состоянию принудительного испускания воплей и автоматическому говорению Долинина.
Один из больных Кандинского называл эту "невольную речь" "самоболтовней" или "самоболтанием" ("Seibstparlieren" или "Seibstparlage"). Даже прося о чем-то, он вынужден был выражаться в такой своеобычной форме: "Самоболтовня. самоболтаю, простите меня... самоболтовня, самоболтаю, простите меня, самоболтовня... простите меня папироску... не для того, чтобы курить самому... я хочу курить сам... но самоболтовней... самоболтанием... я самоболтаю вам... дайте курева".
Эти, судя по всему, автоматические вербигерации следует отличать от тех феноменов, которые характеризуются определенной аффективной окраской и обусловлены в особенности чувством страха. Находясь
________________________________________
Heilbronner. Sprachstorungen bei funktionellen Psychosen mit Ausschillо aphasischer Storungen. - Zbl. Nervenhk., 1906. 472 ft.

в состоянии особенно сильного, непреодолимого страха, больные беспомощно и бессмысленно повторяют одно и то же: "Боже, Боже. какое несчастье... Боже. Боже, какое несчастье...", и так далее.
(3 (Непродуктивные больные, не способные извлечь материал для реализации своего "речевого напора" из автоматизма собственного речевого аппарата или из явления персеверации, могут извлечь его из внешних чувственных cmu-m'.ioe. При этом просто повторяются слуховые впечатления (эхолалия), предметам даются бессмысленные имена и т. д.
(4) От всех перечисленных выше источников материала следует отличать такой высокопродуктивный источник, как скачка идей. Обусловленный этим источником речевой напор бывает отмечен богатым содержанием и исключительным разнообразием ассоциаций, иногда остроумием, меткими речевыми оборотами. Без речевого напора невозможна объективация таких феноменов, как скачка идей и неспособность субъекта сосредоточить свое внимание на чем-то определенном; при отсутствии речевого напора они так и останутся чисто субъективными, интериоризированными явлениями (внутренняя скачка идей. внутренняя неспособность сосредоточиться). С другой стороны, скачка идей вовсе не является условием для возникновения речевого напора. Последний часто выступает одновременно с заторможенностью мышления; в отсутствие скачки идей он особенно обычен у больных шизофренией.
(5) Термином "спутанность речи" (или "речевая путаница") обозначается целый ряд разновидностей речи, для которых характерна внешне связная форма отдельных фраз или обрывков фраз - при том, что никакого смысла из них извлечь не удается'. Некоторые из таких конструкций, несомненно, бессмысленны и для самих больных: другие же бессмысленны только с точки зрения наблюдателя. Следующий отрывок из письма кататоника. страдающего этой "речевой путаницей", выказывает относительно высокую степень внятности:
"В силу аналогичных и естественных причин я открываю тебе, что я сдал различные экзамены, основывающиеся на последних достижениях нашего времени и соотносимые со всеми естественными правами свободы. Помощь самому себе всегда самая лучшая и дешевая. Мы знаем, что такое национальная гордость, и я знаю, о какой чести идет речь, а что такое знание в узком смысле - это моя тайна. Будь внимателен к моему делу, связанному с вышеизложенным. Глаз и руку - за Родину. Таким образом, мое дело следует воспринимать округло. Этим я хочу сообщить тебе. что здесь я уже известен как первый прокурор" и т. д. (Otto).
С подобного рода речевой путаницей можно сопоставить инкогеречтные (бессвязные) вербальные продукты, в которых вообще отсутствует членение на фразы. Именно данному типу соответствует следующий (частично доступный пониманию) отрывок из письма больного ка-татонией жене:
'<В том доме не лежит ли он больной" да. непритязательный невтомбывае-мый от где что пришел? II что да ухарило на того? Я. мюллер. Ночью неспокойн оыв. Голоса слышать мрачное. Да шурин там фа мажор. Мы строит короткий подзембунк из Ахмрики. Жена дети хлоровы. да сечас алин там. как дла. хорошо мене тоже очень хорошо, ето меня радует".
_________________________________________
l Otto. Ein seltener Fall von Verwirrheit (Diss.. Mьnchen. IS89): подробное описание редкостного случая "путаной речи".


3. Расстройство разговорной речи. До сих пор все наши описания касались явлений, имеющих свой источник в самом больном. Совсем иную картину являет игра в вопросы и ответы между врачом-исследователем и больным. В подобной ситуации часто выявляется симптом, обозначаемый как "говорение невпопад" (паралогия, Vorbeireden). При афазиях (в особенности при сенсорных афазиях) больные спонтанно произносят некие подобия слов, будучи уверены, что последние что-то значат (парафазия). Но при паралогии высказывания бывают наделены осмысленным содержанием и находятся в явной связи с вопросно-ответной ситуацией; тем не менее, даже несмотря на то. что интеллект часто выступает в относительно сохранной форме, ответы оказываются неверными и поставленные задачи не находят решения. Например, больной выполняет умножение, но каждый раз прибавляет еще единицу: 3х3= 10; 6 х7 = 43; на вопрос о том. сколько ног у коровы, он отвечает: "Пять" и т. д.' Представляется, что для данного явления не существует единой психологической интерпретации. При истерических состояниях, когда болезнь соответствует желанию самого больного (например, в тюрьме), оно возникает в качестве симптома псевдодеменции; в других случаях оно выступает как форма негативизма или как выражение характерного для гебефрении стремления к глупым, инфантильным шуткам.
4. Психологическая интерпретация. Психотическую речь и, в частности, явление "бессвязной речи" часто пытались объяснить психологически. Для этой цели прибегали к принципу ассоциаций с привлечением сенсорного (проистекающего из апперцепции сенсорных стимулов) и идеогенного (проистекающего из актуализации диспозиций памяти) материала. Возникает вопрос: действительно ли любые вербальные конструкции поддаются объяснению в терминах ассоциаций, или возможно возникновение также и неких "свободно рождающихся" структур? Элементы связываются на основании сходства (как, например, в случае звуковых ассоциаций), пережитого опыта, родственного содержания и т. д.; к ним добавляются элементы, "удержанные" благодаря персеверации. В качестве "элементов" здесь функционируют слоги, слова, обрывки фраз, предполагаемый "смысл" и т. д. Понятие контамиинации относится преимущественно к области психологии ассоциаций: оно служит для классификации аномальных речевых структур. Под ним понимается своего рода сцепление двух словесных элементов, порождающее новый словесный элемент (например: "удивление" из "удивление" и "изумление"). Аналогично, слова и слоги подвергаются пермутациям, вследствие которых одни из них превращаются в приставки. другие - в суффиксы и т. д.
___________________________________
Julius Неу. Das Gansersche Symptom (Berlin, 1904): Ganser. Arch. Psychiair. (D). 30-38; Raecke. Allg. Z. Psychiatr.. 58: Henneberg, Allg. Z. Psychiatr., 61, Pick. Mschr. Psychiatr. 42. 197 (о возникновении "говорения невпопад" из "мышления невпопад" - Vor-beidenken).
K.raepelin. Uber Sprachstorungen im Traume. - Psychol. Arb.. 5: Pfersdorff. Zbl. Neurol., 1908; id. Z. Neurol.. 3 (1910) usv..: Mehringer u. Meyer. Versprechen und Verlesen (Stuttgart. 1895).

§6. Мышление и суждение

Мышление содержится во всех проявлениях психической деятельности, от акта восприятия до речи. Говорить о расстройстве способности к суждению можно только в том случае, если восприятие, ориентировка. память, движение и речевая деятельность сами по себе не нарушены или если мы в состоянии отличить расстройства, специфичные для всех этих типов способностей, от того, что порождено собственно ложным суждением.
Способность к суждению измеряется в отношении к объективной истине. Если суждение человека отклоняется от того, что, вообще говоря, принято считать истиной, и к тому же этот человек упорно отстаивает содержание своего суждения несмотря на возникающие при этом трудности с адаптацией к окружающему миру, возникает вопрос: нельзя ли. помимо иных возможных обстоятельств, усматривать здесь действие болезненных факторов, непосредственно затрагивающих способность личности к суждению? Сложность состоит в том, что аналогичными признаками могут характеризоваться суждения исключительных, выдающихся творческих личностей, открывающих новые пути для развития человеческой мысли. Поэтому тот факт, что суждение противоречит общепринятым представлениям об истинном и ложном, сам по себе не может свидетельствовать в пользу наличия аномалии; мы обязаны попытаться рассмотреть и оценить ситуацию в каком-либо ином контексте, чтобы удостовериться, что расстройство способности к суждению действительно имеет место. Суждения, не соответствующие общепринятым, выступают в качестве источника объективных данных; до какого-то момента мы можем не обращать внимания на степень их истинности или ложности. Для нас важно прежде всего определить те признаки, на основании которых суждение должно рассматриваться как образец аномальной реализации соответствующей способности. Расстройства рассудка и .мышления следует отличать от бредовых идеи. Начнем с последних.
Бред - это одна из тех великих загадок, которые разрешимы только при условии четкого разграничения имеющихся в нашем распоряжении фактов. Если называть "бредом" любые некорректируемые ложные суждения. то возникает вопрос: кто же тогда не подвержен бредовым идеям? Ведь все мы способны иметь убеждения, а человеку вообще свойственно упорствовать в собственных ошибках. Точно так же нельзя называть "бредом" те иллюзорные представления, которые в изобилии встречаются у отдельных людей и целых народов: ведь тогда мы низведем до уровня болезни одно из фундаментальных свойств человека вообще. Вместо этого нам следует найти ответ на вопрос: что именно порождает некорректируемость и заставляет нас считать некоторые типы ложных суждений не чем иным, как бредом?
Бред как психопатологическое понятие можно рассматривать в четырех различных аспектах: в аспекте психологии проявления способностей, в аспекте феноменологии, в аспекте понимающей психологии (генетическом) и в аспекте осмысленной (значащей) целостности.

{а) В аспекте проявления психологических способностеи о бреде можно говорить только тогда, когда ни рассудок, ни мгновенное, регистрируемое в каждый данный момент состояние сознания не нарушены. Мыслительный "аппарат", обеспечивающий возможность порождать суждения, находится в порядке, но в мышлении больного есть какой-то фактор, который придает ему непоколебимую убежденность в том, в чем другие люди - и даже душевнобольные - могут легко усмотреть ошибку. Поскольку мышление находится в порядке и даже изобретательно используется специально для того, чтобы служить бреду, мы не имеем оснований говорить о бреде как о расстройстве именно способности к мышлению. Анализ бреда с точки зрения проявления психологических способностей может быть первым шагом, но этот шаг не приводит ни к чему. кроме чисто негативного результата: бред - это вовсе не такое расстройство, которое относится к области внешнего проявления психических способностей; бред проистекает из какого-то более глубокого источника, лишь выявляющего себя через бредовое суждение, но не идентичного суждению как таковому.
Приведем пример того, как разрабатывается бредовое мышление: в переживаниях больного шизофренией (рабочего, ставшего впоследствии полицейским) наблюдались типичные "сделанные" явления: он помимо своей воли двигал конечностями и слышал голоса. Он думал о гипнозе на расстоянии, о телепатии. Заподозрив одного человека, он сообщил об этом полиции. Для проверки своих подозрений он нанял частного детектива и в конечном счете убедился в их необоснованности. Он написал: "Так как никто не мог оказывать на меня влияние, так как я уверен, что не страдаю галлюцинациями, я должен спросить себя: кто бы это мог быть? Те способы, которыми мне причиняются все эти муки, а также скрытые смыслы, содержащиеся во всех этих разговорах и телодвижениях, указывают, что здесь действует какое-то злобное сверхъестественное существо. Оно постоянно воздействует на меня, оно причиняет мне страдания в надежде уничтожить меня окончательно. Принадлежат ли мои переживания к тому же разряду, что и переживания других душевнобольных, или они в своем роде уникальны? Я чувствую, что в интересах человечества я обязан объявить о своей убежденности: если они действительно того же разряда, что и у других душевнобольных, значит, врачи ошибаются, считая, что голоса, которые слышат больные. суть галлюцинации. Но независимо от того, исключителен ли мой случай в своем роде или нет. я на его основании заключаю: жизнь продолжается и после смерти" (Wildermuth).

(б) Рассматривая бред феноменологически, мы видим в нем нечто радикально чуждое здоровому человеку, нечто фундаментальное и первичное, предшествующее мышлению, хотя и выявляемое только в процессе мышления. Более того. эта первичная данность не ограничивается единичным переживанием, преодолевающим порог сознания просто на правах отдельного явления в ряду других явлений: ведь в таком случае больной мог бы отнестись к нему критически и "овладеть" им. Первичное событие обязательно должно быть связано с каким-то коренным изменением личности - иначе непреодолимый характер бреда и его принципиальная некорректируемость оставались бы совершенно непонятными.

(в) Исходя из генетически (психологически) понятного контекста, мы можем понять, как бредовая убежденность освобождает человека от чего-то непереносимого, облегчает для него тяготы реальной жизни и приносит своеобычное удовлетворение, возможно, служащее как раз тем основанием, благодаря которому он с таким упорством ее придерживается. Но если мы начнем рассматривать с этой же точки зрения формирование бреда и его содержание, мы утратим возможность диагностировать бред, поскольку неизбежно поймем его как обычную человеческую ошибку, а не как явление из области психопатологии. Люди, склонные к философствованию, всегда стремятся достичь такого состояния души. при котором возможно исправление любых заблуждений, состояния непредвзятой, широкой и восприимчивой симпатии к миру; они находятся в непрерывном, никогда не завершающемся движении к открытости разума, способной выдержать все действительное и истинное, а при невозможности дать однозначный ответ на вопросы, предъявляемые самой жизнью, - перенести испытание сомнением: они стараются неизменно сохранять готовность к общению ради того, чтобы избежать парализующего воздействия лишенных гибкости, фиксированных мнений. Но мы все еще очень далеки от этого идеального состояния; мы накрепко привязаны к нашим повседневным жизненным интересам и ко всему тому, что помогает нам выдержать тяготы нашего существования. Здесь кроется источник всех наших обычных заблуждений, преувеличенную форму выражения которых мы привыкли именовать "бредом" - при том, что по существу это отнюдь не бред в строгом смысле.

(г) Бред выявляет себя как целое прежде всего в том, что он создает новый мир для своего носителя. Бред выражает себя через определенный стиль, он как бы указывает человеку способ его самораскрытия. Вред черпает свое содержание из того мира, который он формирует для больного, которым он пропитывает его; в своих наиболее разработанных формах бредовое содержание вырастает до масштабов духовного творения.
Независимо от принятой нами точки зрения, внешний аспект бреда состоит в следующем: мы имеем дело со случаем дефектного - по отношению к объективной истине - проявления психологической способности (в данном случае предполагается, что в нашем распоряжении есть критерий для оценки того, что есть объективная истина). Как дефектное проявление способностей, бред может рассматриваться в аспекте своего содержания: бредовые идеи могут либо иметь отношение к личности больного, либо обладать внеличностным. Объективным значением. В первом случае они касаются только самого больного: это бред преследования, неполноценности, греха, обнищания и т.д. Во втором случае бредовые идеи представляют более универсальный интерес: это могут быть мнимые открытия, бред изобретательства, защита теоретических тезисов (таких, как тезис об идентичности Шекспира и Бэкона и т. л.), так называемые идеи фикс - достаточно объективные по своему содержанию, но полностью захватывающие личность. Больные ведут себя так, словно весь смысл их жизни заключается в бредовой идее. Внешне они в этом отношении не отличаются от выдающихся творческих личностей, которые также не щадят себя для достижения своих целей: разница состоит в крайней узости идеи и атмосфере рабской подчиненности. Связь между обоими типами бредового содержания устанавливается благодаря тому. что объективное содержание стремится стать в высшей степени личным делом; например, для сутяги защита справедливости отождествляется с защитой его собственных, сугубо личных прав.
Классифицируя многообразие бредового содержания, мы обнаруживаем в нем всю совокупность интересов, внушаемых человеку жизнью все богатство нашего духа. Кажется, что все в нашем человеческом мире может быть повторно отлито в формы бреда; но, в отличие от бреда как явления собственно психопатологического, эти формы могут разнообразно переходить в "нормальность". Порождения бреда существуют параллельно творениям разума в качестве их своеобразной пародии. Поэтому психопатологам следует соблюдать осторожность, чтобы не поддаться соблазну механической идентификации любых некорректируемых ошибок и заблуждений с собственно бредом. Но при столкновении с настоящими бредовыми мирами мы нуждаемся в философском переосмыслении того, что мы считаем истиной; каждый отдельный случай служит поводом для уточнения нашей оценки действительности.
Словом "бред" повсеместно обозначаются совершенно различные явления. Но лишь придерживаясь чисто поверхностной, ложной точки зрения, можно называть одним и тем же словом такие абсолютно ничего общего друг с другом не имеющие явления, как "бредовые идеи" первобытных народов, "бред" слабоумных (больных прогрессивным параличом и т. д.) и параноиков. Первобытные народы живут относительно слабо дифференцированной психической жизнью. Мы характеризуем ее в связи с их верованиями, и мы убеждаемся, что они еще не умеют распознавать восприятия и фантастические представления как феномены, восходящие к различным источникам. Отличающиеся друг от друга логические процессы с их точки зрения, судя по всему, качественно тождественны: например, они делают свои заключения по аналогии, на основании чисто внешних критериев. Что касается больных прогрессивным параличом, то дезинтеграция их психической жизни осуществляется способом, характерным для органических, мозговых расстройств; она никоим образом не сопоставима с недифференцированным психическим состоянием первобытного человека. При паралитических изменениях любое представление обретает реальность, любая мысль - часто безотносительно к желанию или цели, не воздействуя на переживания и не оставляя никаких последствий, - кажется истинной, любое содержание мыслится как соответствующее действительности. Отсюда проистекает неограниченный бред величия, который постоянно претерпевает изменения и может лаже обратиться в собственную противоположность. В случае с параноиками мы снова имеем дело с чем-то совершенно иным. Личность выказывает высокую степень психической дифференцированности, высокоразвитую критическую способность и способность мыслить, но все это никак не влияет на ее веру в истинность содержания собственных бредовых идей. Человек испытал определенные переживания, и для него они по меньшей мере столь же весомы, сколь и универсальный опыт. Он интегрирует пережитое в этот универсальный опыт и с полной серьезностью и глубокой убежденностью строит свою бредовую систему. Он непоколебимо придерживается этой системы, пренебрежительно отмахиваясь от любых противоречащих ей представлений. Он не лишен способности различать отдельные источники знания, но настаивает на своем собственном источнике - неважно, сверхъестественном или естественном.

Раздел 2
Проявления способностей в совокупности

Расстройство, затрагивающее проявление любой отдельно взятой способности, воздействует на состояние личности в целом. Даже если расстройство касается только одной из описанных нами способностей, его результаты могут быть катастрофическими - как бывает при расстройствах способности к запоминанию, при тяжелых афазиях, при расстройствах двигательного аппарата и т. д. Общее состояние личности подвергается изменению, но характер этого изменения полностью понятен в терминах отдельного, доступного наглядной демонстрации расстройства. И наоборот, любое проявление отдельно взятой способности может подвергаться качественным и смысловым изменениям в силу своей зависимости от всей совокупности способностей. Имея в виду данное обстоятельство, мы можем утверждать, что любое проявление той или иной отдельной способности служит симптомом некоторого целостного события, недоступного нашему непосредственному восприятию. Мы \уже не просто регистрируем серии отдельных дефектных проявлений, но объединяем их в группы. Такое объединение осуществляется различными способами, в зависимости от того, в каком аспекте мы рассматриваем саму фундаментальную целостность. Мы можем мыслить ее как психофизическую основу реализации способностей в их совокупности. пли как актуальный, преобладающий в данный момент способ психического бытия, или, наконец, как длящийся, устойчивый комплекс способностей личности, который мы обозначаем термином интеллект (Intelli-gen:). Все эти отличные друг от друга целостности выявляются только в состоянии ясного, не помраченного и не измененного сознания'.
Когда отдельные способности выступают не как порождения того или иного нчо-шриванного аппарата, а как части целостного аппарата, управляющего проявлением способностей в их совокупности, последний тоже перестает быть независимой замкнутой единицей и превращается в инструмент, формируемый человеческим духом и, в свою очередь, воздействующий на дух и обеспечивающий его определенными возможностями. Любые проявления умственных спо-сооностей могут быть измерены относительно некоторой нормы - "сознания вообще" ("BewuBtsein ьberhaupt")^. Тем самым они ограничиваются одной из ооластей наличного бытия человека, которая достаточно ясно очерчена, но не тождественна человеку как таковому, человеку в целом.

§1 Психофизическая основа реализации способностей

Возможности нашего познания слишком ограниченны, чтобы позволить нам проникнуть в глубь фундаментальных функций душевной 'жизни. Наше стремление побыстрее понять часто побуждает нас к выработке всеобъемлющих концепций, которые всякий раз оказываются несостоятельными. Так или иначе, мы постоянно задаемся вопросами и, суля по всему, умеем смутно различать некоторые единые и всеобъемлющие основания нашего биологического бытия. В данном случае нас
_______________________________________
К. F. Scheid. Die Psychologie des erworbenenSchwachsiniis( 1919-1932) -Zbl. Neur.,67. CM. мои лекции: К. Jaspers. Vernunft und Existenz (Groningen. 1935). S. 31 ff.

занимают следующие материи: дефекты, мешающие полноценному осуществлению способностей при заболеваниях головного мозга, данные. выявляемые на основании анализа графиков, отражающих динамику осуществления способностей в процессе работы', индивидуальные вариации, имеющие место в рамках бесконечного разнообразия типов осуществления способностей. Во всех перечисленных случаях наше исследование неизменно направляется на обнаружение того. что. вероятно. лежит в основе всех этих многообразных проявлений и может мыслиться как некий витальный фундамент.

(а) Основные психофизические функции
Исследования дефектных проявлений способностей, выступающих как следствия органических поражений мозга, показали, что даже в тех случаях, когда поражение локализовано на строго ограниченном участке мозга, расстройства могут затрагивать не одну отдельно взятую способность. а целый ряд способностей. Это обстоятельство заставляет нас предпринять поиск всеобъемлющей фундаментальной психофизической функции, проявлением которой служит не один, единичный тип реализации способностей, а - опосредованно - целый ряд дефектов, затрагивающих реализацию различных способностей. Было бы желательно выработать определенное представление о том, что объединяет все эти частные случаи реализации способностей, на чем именно зиждется это многообразие расстройств, что именно его пронизывает. Речь идет. с одной стороны, о некоем всеобъемлющем целом, поскольку мы обнаруживаем его проявления в самых различных феноменах; с другой стороны, это нечто элементарное, одна фундаментальная функция в ряду других столь же фундаментальных функций.
Но фундаментальные функции, в отличие от единичных дефектных проявлений способностей, не могут быть продемонстрированы непосредственно. Наш меетод исследования состоит в том, чтобы попытаться проникнуть в контекст существующего расстройства, используя в первую очередь самоописания больных или сведения, систематически извлекаемые в ходе бесед с больными, а затем - прослеживая пути осуществления тех способностей, которые все еще остаются не затронутыми расстройством. Если известно, где и как больной испытывает свои затруднения, его расстройства обретают для нас качество наглядности - даже несмотря на то, что по объективным показателям дефекты, затрагивающие реализацию его способностей, могут до поры до времени не выявляться. Объективные наблюдения в сочетании с описаниями, сделанными самим больным, помогают нам познать прямые и окольные пути реализации его способностей и позволяют сопоставить их с нормой. Таким образом мы достигаем ядра расстройства. Затем мы сравниваем многообразные проявления способностей больного в надежде найти то общее, что их объединяет. Исследование, имеющее подобную направленность, приносит свои результаты'. Приведем широко известный случай "душевной слепоты";
_________________________________________
l W. Hochheimer. Analyse eines "Seelenblinden". - Psychol. Forsch.. 16 (1932). l: тот же случай в: Gelb u. Goldstein. Psychologische Analyse himpathologische falle. l (Leipzig, 1920", Benarv. Psychol. Forsch.. 2 (1922). S. 209: doldstein. Mschr. Psvchiatr.. 54(1923).

В возрасте 23 лет больной был ранен в затылок осколком мины. Он утратил способность распознавать формы и движение в пространстве (см. описание того же случая в §1 первого раздела настоящей главы). При более внимательном исследовании выяснилось, что даже после того. как уровень осуществления способностей улучшился, совокупность дефектов не могла быть понята в терминах одной только зрительной агнозии.
С больным можно было подолгу свободно разговаривать, не замечая ничего необычного. Но когда ему прочли письмо, собственноручно написанное им неко-горое время тому назад и адресованное врачу, он его выслушал, но не узнал. Затем ему показали письмо, но он не узнавал собственного почерка, пока не дошел до подписи: "Так это же моя подпись!.. Подумать только, я ее не узнал". В течение долгой беседы поведение больного не выказывало ничего необычного; оно изменилось только после того, как перед ним возникла необходимость решить определенную задачу, в данном случае - узнать собственное письмо. Обнаруженный таким образом дефект озадачил больного: человек, чья речь до этого момента была вполне ровной и веселой, сделался молчаливым и напряженным.
Во время одного из исследований вокруг сидело множество слушателей. По прошествии часа больному был задан вопрос: "Видите ли вы здесь посторонних"", на что он ответил: "Теперь - да!" Все внимание больного ограничивалось тем. на что оно было направлено в ка-ждый данный момент; в окружающем мире для него не существовало двух элементов одновременно.
На вопрос "Как вам жилось зимой?" он отвечал: "Сейчас я не могу этого сказать: я могу говорить только о том, что происходит в данный момент". Прошлое и будущее бььти для него недоступны; он не мог их себе вообразить. Он вообще не мог ничего вообразить. "Можно называть вещи, но нельзя представлять их себе".
"Что такое лягушка?" - "Лягушка?.. Лягушка?.. Что такое лягушка... лягушка... лягушка: ква-ква, она прыгает!" - "Что такое цвет?" - "Лягушка... лягушка... древесная лягушка! Ах, цвет? Дерево - зеленое... древесная лягушка - зеленая. Да!" Больной неспособен вызвать перед своим внутренним взором какие бы то ни было образы, противостоящие образам, возникающим непроизвольно. Вместо этого внутреннего представления у него просто рано или поздно выговаривается ответ на поставленный вопрос.
"Расскажите нам что-нибудь". - "У меня не получается; нужно, чтобы кто-нибудь сказал: что вы знаете о том-то и том-то?" Когда, здороваясь, его спрашивают: "Что нового?", он отвечает на вопрос вопросом: "Что, например?": когда же его спрашивают: "Что происходило в последний раз?", он отвечает: "Когда, где... о. происходило так много всякого, я уже не знаю". - "Можете ли вы вспомнить, что мы здесь делали?" - "Так много всякого. Например?" Это "например" служит его излюбленным стереотипным ответом. Попытки направить его внимание на неопределенные материи ни к чему не приводят: он способен осознавать только конкретное и не может отвечать на вопросы общего характера.
Реплика в разговоре о воровстве: "А у меня никто никогда ничего не крал". Исследователь рассказал о том. как у кого-то на вокзале украли часы. При слове "вокзал" больной вздрогнул и перебил говорящего: "Да. да. вокзал, украли на вокзале, точно! Это у меня украли. Мой самый большой чемодан". Он не контролирует содержание собственной памяти: он постоянно нуждается в стимулирующих словах. Если слово не попадает точно в цель, прошлый опыт остается недоступным. Вольной сам не знает, что он знает, и не может распоряжаться тем. чем располагает.
Больной всецело зависит от того. что спонтанно "всплывает" в нем. Он спо-собен справиться только с тем. что является ему помимо его воли. Он не может ничего вызвать в своем сознании по собственной воле: он также не умеет спонтанно направлять свое внимание на содержание собственной психической сферы. Вместо этого он нуждается в помощи со стороны выговариваемого словам того, что его сопровождает. Импульс, исходящий от "Я", замещается словом вызывающим импульс извне: таким же образом замешается акт припоминания'
Вследствие всего этого речь больного напоминает автоматически запущенную пластинку. В ней нет ничего, кроме слов; вместо сохраненных памятью представлений выступают элементы чисто словесной памяти.
Вопросы побуждают его действовать только тогда, когда он выговаривает их сам. Тогда слова либо развязывают процесс автоматического движения к цели, либо вводят больного в живую, конкретную ситуацию, благодаря которой в нем возникает нечто новое. Он способен действовать только при условии что ему в этом помогают слова, возникновение которых не зависит от его воли.
Больного, однако, стимулируют не только слова, но и конкретно воспринимаемые вещи - например, магнит, который кладут перед ним. Он не способен говорить спонтанно: вся его речь состоит только из ответов на определенные вопросы. прямо связанные с теми или иными предметами, а также из реакций на предметы, которые кладутся непосредственно перед ним.
Больной знает о своем расстройстве и противится тому, чтобы стать его невольником: вместо этого он находит пути для замещения дефектных способностей. Он декламирует "Колокола" Шиллера; его спрашивают о смысле стихов о том. представляет ли он себе их содержание. Он отвечает: "Но это как раз... я не думаю сам: когда я хочу что-то сказать, это просто само входит в мой мозг... это случается непроизвольно... слова приходят сами по себе... но когда спрашивают о смысле... это-то как раз и трудно". Смысл? "Нет. он улетучивается; сначала он понятен, а потом исчезает". Он рассказывает нам о своей зависимости от разнообразных "точек опоры": "Удерживается слово или несколько слов, которые мне помогают..."
Несмотря на это исключительное в своем роде элементарное расстройство, он замечательно умен. Он формулирует весьма умело; точность и отчетливость его фраз вызывают удивление.
Мы привели здесь только часть данных. Суммируя их, мы можем прийти к общему фактору. Основа расстройства все еще неясна, но у исследователей складывается устойчивое впечатление, что это нечто единое. Они попытались определить фундаментальное расстройство, пользуясь понятиями, смысл которых неизбежно сужен по сравнению с их нынешним употреблением.
1. Больной не умеет "визуализировать". У него отсутствует нечто такое, что в равной степени необходимо как для распознавания нового, так и для восстановления в воображении предшествующих восприятий - нечто, имеющее отношение как к структуре восприятия, так и к регенерации воспоминаний. Правда, по всем внешним признакам больной страдает зрительной агнозией, то есть расстройство касается сферы только одного чувства; в основе расстройства, однако, лежит какой-то фактор общего порядка. Больного спросили о том, может ли он представить себе какую-либо музыку; он ответил: "Нет. не могу. Например, опера: я снова в ней только тогда, когда музыка уже началась". Ситуация должна быть конкретной; только в этом случае больной в ней живет.
2. Больной не умеет осуществлять действия, предполагающие одновременный мысленный охват нескольких вещей; ему доступен только такой способ реализации способностей, при котором нужны последовательные действия - в частности, произнесение ряда слов или фраз. Характерно, что он терпит неудачу всякий раз, когда ему нужно взглянуть на ситуацию как на симультанное структурированное целое; с другой стороны, он достигает успешных, даже хороших результатов, когда единственное, что от него требуется - это работать с материалом в определенной последовательности. Из этого мы можем заключить, что существует фундаментальная функция, которая обнаруживает себя только при наличии "симультанных гештальтов", то есть функция "симультан-ного (одновременного) мысленного охвата процессов в их целостности".
Поскольку способность к охвату целостной ситуации особенно важна для зрения, любое расстройство этой способности приобретает поистине драматическую очевидность. Объединяющий момент структурной организации зрения, однако, служит лишь одним из частных случаев единства симультанно структурированного пространства или даже "внепространственного" (то есть отвлеченного от пространственных категорий) аспекта нашей психической жизни. Такая унификация, независимо от того, в сфере какой из частных функций нашей психической жизни она проявляется, всегда характеризуется единым набором общих признаков; это побуждает нас считать ее фундаментальной функцией, реализующей себя в сферах восприятия, воображения и мышления. Имея в виду контекст в целом, мы не должны особо акцентировать роль того. что относится только к зрительной сфере.
3. Больной способен осуществлять только то, что он может представить себе на основании собственных движений. Отсюда - постоянные. беспрерывные движения, которые он делает в то время, когда слушает. вникает, мыслит; отсюда же - говорение, становящееся для него средством решения задачи. Все это - своего рода "реорганизация" совокупного осуществления способностей. Он добивается успеха, когда стоящая перед ним цель может быть достигнута посредством говорения или движения; но когда это оказывается невозможно, он терпит полную неудачу. То, что объективно кажется осуществлением той или иной конкретной способности, в действительности представляет собой реализацию совершенно иной функции: сам путь, ведущий к такой реализации, является иным. Здоровым людям свойственно многообразие путей. ведущих к осуществлению той или иной способности; у больных же это многообразие оказывается значительно более ограниченным. В таких условиях у нашего больного есть только одно средство - движение. Высокий уровень его интеллекта проявляется в умении находить "замещающие" действия. В связи со всем описанным создается впечатление. что нашему познанию доступна некая фундаментальная функция. обращающая на себя внимание только при контактах с больными людьми: тесная связь всей психической жизни с комплексом двигательных способностей человека, с движением как таковым и с представлениями. относящимися к движению (Рибо [Ribot], Клейст); здесь можно провести сравнение с центральной ролью движения в миропонимании многих философов, в частности Аристотеля, а из поздних - А. Тренде-ленбурга (Trendelenburg).
4. Неспособность визуализировать, неспособность удерживать си-мультанные гештальты и привязанность к постоянно осуществляемому движению - все эти три формулировки указывают на одну и ту же фундаментальную функцию. В случае повреждения данной функции возникает расстройство общего характера, которое можно назвать "сведением к конкретности". Больным недоступно внутреннее понимание того что относится к области возможного, абстрактного, мыслимого; они не могут использовать эти общие понятия с целью применения своих способностей для достижения той или иной цели. Поэтому они избирают для осуществления своих способностей окольные пути: они устанавливают связь с чем-то конкретным - вещами, реальными ситуациями произносимыми словами и формулами. Они стремятся избегать таких жизненных ситуаций, с которыми не могут справиться; они предпочитают вести себя по возможности автоматически и. при наличии высокоразвитых умственных способностей, выказывают вполне приемлемую меру адаптации даже несмотря на столь глубокий дефект.
В описанных выше случаях так называемой агнозии мы встретились с расстройством одной из фундаментальных функций. Конечно, расстройствам подвержены и многие другие фундаментальные функции. Приведем примеры:
1. У больных с афазией центральное расстройство - это расстройство речи. В описанном случае душевной слепоты речь оказывается последним действенным средством осуществления способностей.
2. Возможны дефекты, затрагивающие тот витальный уровень, на котором инстинктивная регуляция голода, жажды, насыщения и всех иных соматических ритмов находится в неразрывной связи с процессами, протекающими в нашем сознании. В. Шайд (W. Scheid) замечает в связи с описанным им случаем синдрома Корсакова: "Витальная регуляция этого рода, очевидно, играет важную роль в том. что касается ориентации человека во времени, поскольку она членит день"'.
3. Еще одну группу составляют расстройства, касающиеся способности человека к волевому импульсу (см. ниже, главку "г" раздела 4 главы 9У.
4. Персеверация'', наблюдаемая при органических поражениях, афазиях, слабоумии, вероятно, указывает на еще одну фундаментальную функцию. Данное явление заключается в том. что констелляции идей как бы "въедаются" в сознание. сохраняясь нетронутыми аномально долго. Особенно хорошо это бывает видно в случаях неадекватных реакций на поставленные задачи. Например, когда в сознание больного "въелось" какое-либо слово, он постоянно отвечает этим словом на любые вопросы: или, скажем, слово "лебедь" может быть правильным ответом на вопрос, заданный по поводу соответствующего изображения. но оно же произносится в ответ на все остальные вопросы: или больной только в первый раз называет время верно, тогда как все последующие разы ошибается, теряясь в не относящихся к делу деталях (при том. что его способность узнавать время сохраняется). "Лейтмотивы подобного рода подолгу до-минируюг во всех реакциях больного. Во многих случаях персеверация выступает как вторичное явление, замещающее в условиях дефектной психической жизни нормальное осуществление способностей. Хайльброннер (Heilbronner) показал, что персеверация возрастает по мере усложнения тех заданий, которые ставятся перед больным. В других случаях мы можем понять персеверацию в терминах преобладающих интересов, эмоциональных комплексов и т. д.
_______________________________________
Ср.: Bьrger-Prinz und Kaila. Z. Neur.. 24(1930). 553. Ср.: A. Hauptmann. Der Mangel an Antrieb. - Arch. Psychiatr. (D). 66 (1932). Heilbronner. Mschr. Psychiatr". 17. 429 ff.: 18, 293 ff.: Brodmann. J. Psychiatr.. 3. 25: Roe-nan.Z. Neur.. 162. 51. '

Впрочем, известно множество таких случаев, когда персеверация, судя по всему. представляет собой самостоятепное явление-, определенное содержание прямо-таки преследует человека и овладевает им до такой степени, что наводит на мысль о спонтанном возбуждении (например, в состоянии усталости).
5. Разрушительное поражение способности к мышлению, с которым мы сталкиваемся в случаях хореи Хантингтона', указывает еще на одну фундаментальную функцию. Двигательный аппарат у больных хореей может сам по себе функционировать вполне нормально: но при этом они не способны придерживаться собственных осознанных или неосознанных намерений и последовательно продвигаться к цели. Их движения лишены целеустремленности, возникают спонтанно, без видимой мотивировки; точно так же и их мысли постоянно отклоняются от курса, прерываются посторонними мыслями, путаются. "Это просто-напросто улетучилось!"; "Я думаю о чем-то совершенно другом, что не имеет со всем этим ничего общего": "Я знал, что это было что-то иное. но я его \ пустил": "Мой язык так часто меня подводит... Я говорю гак много чепухи, не так ли? Кажется, я говорю вещи, совершенно не относящиеся к делу"; "Я опять выпрыгнул". Короче говоря, любые проявления, требующие контролируемого двигательного поведения. - например, соматические движения, речь. мышление и т. п., - нарушаются вследствие вмешательства непроизвольных импульсов. вступающих с ними в отношения интерференции. Импульсы никогда не достигают цели, они постоянно прерываются и возобновляются, а многие обрываются в самом начале. При этом больные хореей поначалу не выказывают никакого снижения уровня умственных способностей, никаких расстройств мышления: слабоумие наступает лишь на заключительной стадии процесса. Утрачивается способность к управлению: больные не находят того. что ищут, они не могут фиксироваться на том. о чем думают и чего хотят.
6. Цукер применил метод функционального анализа к больным шизофренией: он предлагал тесты на осуществление способностей и связывал их с описаниями, сделанными самими больными. Таким образом он исследовал формы, которые принимали их представления (он предлагал им представить себе отдельные предметы или целые истории; он сопоставлял два различных переживания - спонтанную галлюцинацию и представление со сходным содержанием: он наблюдал связи между, с одной стороны, галлюцинациями и, с другой стороны, произвольным восстановлением их содержания в воображении и т. д.). Он обнаружил, что вызываемые в воображении представления бедны, продуцируются с трудом, возникают медленно, не всегда ясны, недолговечны. По его мнению, здесь можно усмотреть различные степени развития функционального расстройства, ведущего, с одной стороны, к переживанию "изъятия мыслей" и далее, к обрыву мыслей и, с другой стороны, к говорению невпопад и инкоге-рентносги (бессвязности).
Во всех этих исследованиях предполагается различение феноменологии. анализа психологических способностей и выявления фундаментальных функций. Взаимосвязь перечисленных трех областей состоит в том. что первые две проистекают из третьей, то есть из фундаментальном функции, которая может быть распознана как таковая только на основании феноменологического анализа переживаний и регистрации того. как проявляются способности. В свою очередь, анализ переживаний проливает свет на проявления способностей.
_______________________________________
l Hochheimer. Zur Psychologie der Choreatikers.-J. Psychiatr. 47 (1936). 49. Критику ме-
JHuiincKofi психологии хореи см. в: Literatur. Fschr. Neur. 8 ( 19361. 455. ^ Konrad Zucker. Funktionsanaivse in der Schizophrйnie -- Arch. Psvchiatr. (D), 110(1939). 465

В исследованиях, посвященных поиску фундаментальных функций обнаруживается тенденция к более широкому пониманию конкретных дефектных проявлений способностей: например, расстройство способности к запоминанию рассматривается уже не просто как таковое, а как расстройство определенной установки или целостного гештальта, что влечет за собой расстройство способности к воспроизведению содержания памяти, внешне выглядящее как расстройство способности к запоминанию'. Данный метод, однако, начинает внушать сомнения, как только мы прибегаем к объяснениям с помощью гипотетических фундаментальных функций. Анализ проявления способностей в этом случае превращается в чистую теорию. Мы не достигаем более ясного понимания того, что именно представляет собой совокупность способностей, то есть структура наших фактических данных не становится для нас более отчетливой; хорошо известные факты просто используются для стимулирования нашей склонности к спекуляциям насчет того, что, возможно. лежит в их основе. Метод утратит всю свою плодотворность, если мы удовлетворимся лишь самым общим пониманием фундаментальной функции - например, пониманием ее лишь в аспекте формирования целостного гештальта. Расстройство гештальта присутствует всегда; это понятие имеет столь же общее значение, как и понятия интеллекта или правильности мышления. Описание расстройств гештальта, то есть психической структуры как целого, методологически всегда оправдывает себя; но делать выводы на такой основе, как формирование гештальта, понимаемое как фундаментальная функция, бессмысленно, поскольку такие выводы неизбежно будут слишком обобщенными. Обобщенная формулировка, трактующая расстройство гештальта как такое расстройство, которое затрагивает объективирующую (категориачьную) установку, кажется мне совершенно корректной, но практически бесплодной: исследователь просто-напросто формулирует по-новому уже известное.
Поиск фундаментальных функций следует отличать от: 1 ) исследования частных, конкретных дефектных проявлений - таких, как расстройства способности к запоминанию, - и их последствии. Не следует допускать преувеличенного усердия в истолковании общего правила, согласно которому любые дефектные проявления способностей - это расстройства фундаментальной целостности. Именно поэтому поиск отдельных расстройств и анализ их последствий остается актуальной задачей;
2) спекулятивного анализа некоторого уловленного метафизический взором. жизненно важного ф\'ноамента.~1ьного события, рассматриваемого как источник психологически понятных душевных переживаний и поведения (см.: Gebsattel, Е. Straus, S. 453 ff.). При исследовании фундаментальных функций, о которых здесь идет речь, мы прослеживаем пути реализации способностей и, сочетая анализ осуществления способностей с феноменологией, методически приближаемся к тому уровню, на котором фундаментальная функция как таковая начинает наглядно проявлять себя в отдельно взятых феноменах.
Важность такого исследовательского подхода не подлежит сомнению. Только этот метод позволяет понять взаимосвязь всех проявлении способностей индивида. Он предполагает использование феноменологии для анализа способностей, тестирование способностей с учетом избираемого ими пути, адекватное понимание реорганизации, постижение дефектов в контексте проявлений, не затронутых расстройствами, или в контексте того. что, возможно, осталось от совокупности функций и тем более удивительно выглядит рядом с этими дефектами. У работающих в данном направлении исследователей возникают надежды на достижение недостижимого; они явно пренебрегают тем, что было сделано до них. По их мнению, нельзя трактовать проявления способностей как отдельные единицы, с которыми можно обращаться как со строительными кирпичами. Дефекты проявления способностей - это всего лишь сырые факты; регистрация даже огромного их числа ничего особенного нам не сообщит. Измерение дефектов может дать приблизительную начальную ориентацию, но само по себе недостаточно для понимания измененной психической структуры личности. Обнаружение того, что реализация какой-то одной способности представляет для больного затруднения или вообще стала невозможной, - это лишь первый шаг. Значительно интереснее выявить, что переживается как затруднение самим больным. Суть дефекта может быть определена лишь через анализ переживания на основе описания, сделанного самим больным. Использование таких общих терминов, как умственные способности (интеллект), внимание, память, блокирует прогресс психологической науки. Разговоры о расстройствах умственных способностей (слабоумии), внимания и памяти ни в коей мере не способствуют постижению единого фундаментального расстройства и фундаментального типа поведения.
Все это весьма преувеличено. Исследования в данном направлении, вопреки ожиданиям, не привели к таким результатам, которые могли бы стать основой для построения теории и сделать любые "сырые" описания и попытки классификации излишними. Представляя известный самостоятельный интерес, эти исследования имеют существенный недостаток: несмотря на всю тонкость и виртуозность отдельных анализов, в целом они, так сказать, увязают в песке. Многое было замечено как бы походя, но никаких окончательных итогов достичь не удалось. Было положено интересное начало; разработанная методика и достигнутый уровень аналитического мастерства сохранят свое значение. Вместе с тем исследовательская работа до известной степени утратила целенаправленность. а приверженцам обсуждаемой здесь системы взглядов никак не удается сделать последнее, концентрированное усилие, чтобы покончить с подобным положением дел. Исследователям явно не хватает решимости. а постоянные колебания выдаются ими за научную осмотрительность. - хотя, по существу, они могут отражать всего лишь возможность по-разному интерпретировать отдельные результаты.
Далее, на сегодняшний день рассматриваемый подход ограничен дефектными проявлениями способностей при органических поражениях мозга. Он сыграл в своем роде выдающуюся роль, поскольку помог нам Цедиться, что четко локализованные мозговые поражения редко привозят к возникновению столь же четко очерченных дефектов в сфере психического; более или менее серьезными поражениями оказываются затронуты по меньшей мере несколько различных способностей. Мы еще толком не знаем, действительно ли по ту сторону органических функций уже выявленных в результате исследования мозговых расстройств, можно обнаружить какие-то фундаментальные психологические функции.

(б) Динамика работоспособности
Осуществление способностей превращается в "работу" в том случае, когда оно требует упорного усилия, направленного на достижение определенной практической цели, поглощает человека в целом, зависит от того, устал ли он или ему удалось восстановить силы, и в общем случае доступно количественному измерению. Психофизический организм со всем своим потенциалом вовлекается в сложный комплекс работы и тем самым проявляет некоторые из своих фундаментальных качеств.
Работа может быть предметом объективного наблюдения и количественной оценки; кроме того, в связи с ней может быть отмечено воздействие различных внешних условий. Таким образом мы приходим к обнаружению факторов, ответственных за важнейший механический элемент работы'.
Для экспериментальных исследований обычно привлекается только один род работы, а именно - сложение отдельных чисел. Судя по всему, мы очень мало знаем о различиях, обусловленных спецификой рода занятий, - например, о том, чем отличается преимущественно умственная работа от преимущественно физической.
Анализируя работу, мы должны четко отличать явления субъективные (например, ощущение усталости или удовольствия от проделанной работы) от объективных (таких, как утомляемость, пригодность для выполнения данной работы). Объективные показатели выполнения работы хорошо иллюстрируются графиками динамики работы ("кривыми работы", Arbeitskurv'e), где на оси абсцисс откладывается время, а на оси ординат - количество единиц измерения работы. В состав графиков работы входят: кривая усталости и кривая, отражающая динамику приобретения и удержания навыка. Первая идет вначале вниз, а затем, после интервалов отдыха, вновь быстро взмывает вверх; вторая вначале круто идет вверх, затем замедляет движение и, после пауз, опускается. Вдобавок есть еще и кривая побудительных мотивов', вначале она идет вверх, что может быть интерпретировано как исходное усилие воли; пики обнаруживаются как в конце, так и в начале работы. Можно назвать еще и кривую привыкания, отражающую реакцию на отвлекающие стимулы: вначале она круто идет вверх, а затем выравнивается и продолжа-
___________________________________________
Экспериментальная основа была заложена Крепелином и его школой: Kraepelin. Die Arbeitskurve, in: Wundts Philosophische Studien, 19 ( 1902). 459 - критическое обсуждение того значения, которое может иметь объективная оценка осуществленной работы в различных жизненных ситуациях. См. также: Max Weber. Zur Psychophysik der in-dustriellen Arbeit. - Arch. Sozialw. u. Sozialpol., 27-29.0 дальнейших исследованиях Крепелина и его сотрудников см.: Kraepelin. Arbeitspsychologische Untersuchungen.- Z. Neur.,70(1921).230. 0. Graf. Die Arbeitspause in Thйorie u. Praxis. - Psychol. Arb.. 9 (1928). 460.

ет движение более или менее по горизонтали'. Как представляется, наиболее существенны усталость и навык.
Усталость- и ее противоположность - отдых - суть аспекты психофизического аппарата утомляемости и способности к восстановлению сил. Период, требующийся для восстановления сил, может иметь различную продолжительность в зависимости от того, имеем ли мы дело с простым утомлением (Eimudung), объяснимым как результат действия некоторых токсинов, или с изнурением (Eimschopfung), которое обусловлено перерасходом определенных веществ в организме. Мы различаем также мышечную и нервную усталость. Открытым остается вопрос о том, существует ли такой феномен, как общая усталость, или можно говорить только о частичной усталости, затрагивающей проявление той или иной способности. Крепелин полагал, что существует только общая усталость.
Навык' - это возрастание легкости, быстроты и точности действий вследствие их повторяемости. Это возможно отчасти благодаря, механизации проявлений психических способностей, которые поначалу бывают скорее произвольными, а в дальнейшем постепенно приобретают рефлекторный и механический характер. Следовательно, можно предположить существование таких изменений физиологического механизма. которые оказывают воздействие на практику. У различных людей способность приобретать таким образом практические навыки и удерживать эти навыки варьирует. Поэтому Крепелин различал способность к приобретению практических навыков (Ubungsfdhigkeit) и способность к удержанию практических навыков (Ubungsfestigkeit). Если усталость - это явление мимолетное и преходящее, то практические навыки всегда оставляют устойчивый остаточный след.
Предрасположенности, перечисленные здесь как утомляемость, способность к восстановлению сил, способности к приобретению и удержанию практических навыков, отвлекаемость, способность к привыканию и возбудимость, должны трактоваться как фундаментальные качества психофизического механизма или, по терминологии Крепелина, - как фундаментальные качества личности.
В условиях болезни все эти качества могут подвергаться изменениям. Крепелин исследовал их зависимость от принятия пищи, сна, злоупотребления алкоголем или кофе. В случаях поражений мозга мы сталкиваемся с огромным замедлением работоспособности и повышенной утомляемостью"*. Встречаются случаи, когда очень слабая работоспособность или столь же слабая способность к приобретению практических навыков сочетается с низкой утомляемостью, поскольку по существу не сопровождается какими бы то ни было усилиями; в подобных случаях недостаточность бывает обусловлена психологически. В применении к неврозам (особенно после происшествий и несчастных случаев) анализы динами-
________________________________________
Kraepelin. Die Arbeitskurve. in: Wundts Philosophische Studien. 19 (1902). ^. Offner. Die geistige ErmUdung <2 Aufl., Berlin 1928). В. Kern. Wirkungsfonnen derUbung (Munster. 1930). Busch.Z. Neur..41, S. 283: Langelьddeke.Z. Neur.. 58, S. 216. О тестах с использованием эргографа см.: Bappert. Zur Frage der kьrperlichen Leistungsfаhigkeit bei Himverletz-ten.-Z. Neur. 73. S. 239.

ки работоспособности были осуществлены Шпехтом и Плаутом'. Различаются: быстрая утомляемость невротиков, отсутствие волевой решимости у истериков и преднамеренная недостаточность проявлений у сознательных симулянтов в экстремальных ситуациях. Имея дело с невротиками. мы, как правило, вынужденно ограничиваемся субъективными анализами. Два основных компонента - это. с одной стороны, чувство отторжения и неприятные ощущения, сопровождающие усилие и возрастающие по мере усложнения задачи, и, с другой стороны, чувство "нежелания", слабости и неспособности пойти дальше. Слабость воли обусловлена спонтанно возникающим представлением, будто продолжение работы приведет к утрате права на финансовую компенсацию (ренту). Возбуждение процесса по поводу ренты нередко приводит к нарастанию жалоб и, в частности, к ослаблению воли (рентные неврозы). Часто у таких больных не удается выявить никаких объективных симптомов, кроме пониженной работоспособности.
Благодаря исследованиям работоспособности и под влиянием некоторых распространенных воззрений "фундаментальные качества личности" стали в последнее время предметом особого внимания. В данной связи следует подчеркнуть, что речь идет только о механических, автоматических способностях, совершенствуемых в процессе обучения, о задачах, выполнение которых доступно каждому и которые могут быть оценены количественно, - короче говоря, о такой "работе", которая чаще всего бывает в тягость. Кривая работоспособности неприменима к проявлениям, рассматриваемым в качественном аспекте, к продуктивной деятельности, а тем более - к искусству, науке и жизненному поведению вообще. Тем не менее анализ "фундаментальных качеств личности" полезен как способ объективной демонстрации того, каким образом функционирует нервный аппарат, на котором зиждется жизнь человека в целом.

(в) Индивидуально варьирующие типы проявления способностей
Когда Крепелин, в связи со своими анализами графиков динамики работы, говорил о "фундаментальных качествах личности", выявляемых в виде различных степеней утомляемости, способности к восстановлению сил, способности к удержанию практических навыков и т. п.. он тем самым закладывал основу системы, которая таила в себе значительные возможности для развития. Любые проявления, которые могут быть продемонстрированы экспериментально, выказывают индивидуальные различия. Отчасти последние можно измерить, отчасти - упорядочить в виде серии типичных полярностей или мультиполярных совокупностей.
Пример: дифференциация "типов представлений". В аспекте индивидуальных предпочтений различаются преимущественно зрительный, преимущественно слуховой и преимущественно кинестезический типы представлений и памяти: человек может быть или не быть эйдетиком или быть эйдетиком того или иного типа. Аналогично, мы обнаруживаем различные типы памяти, речи, мышления. восприятия и движения, различия в скорости, ритме и т. д.
Мы имеем дело с весьма разнородными материями. Их объединяет только то, что все они выявляются на основании объективного тестирования способностей. Поиск различий осуществляется ради того. чтобы обнаружить некоторые фундаментальные психологические качества, варьирующие в зависимости от конституции. В результате мы получаем не образ личности, которую мы стремимся понять, не тот ее аспект, который мы называем характером, а биологическую личность, выявляемую через то, как она реализует свои способности.
Часто обсуждается проблема лево- и праворукости. "Левое" и "правое" - это фундаментальные категории, определяющие ориентацию нашего тела в пространстве. Они входят в ряд морфологических признаков тела. Предпочтение левому или правому в процессах, связанных с движением, как кажется, имеет отношение к некоей весьма специфической проблеме. В любом случае "левша" - это некая конституциональная характеристика, недоступная оценке в качестве соматического признака, но объективируемая в процессе осуществления способностей. Одни исследователи пытаются понять ее в терминах развития и структуры личности, тогда как другие считают ее незначительной частностью.
Фактическая сторона проблемы' выглядит следующим образом. Левши почти всегда составляют меньшинство: в России их 4%, в Эльзасе-Лотарингии -13%. в Штутгарте - 10% среди мальчиков и 6,6% среди девочек. Считается, что 25% обнаруженных орудий каменного века было изготовлено левшами: среди жителей острова Сулавеси (Целебес) левши составляют большинство. Споры ведутся вокруг того, является ли лево- или праворукость преимуществом или это не имеет никакого значения. Левшами были Леонардо да Винчи и Менцель. Леворукость выказывает сильно выраженную тенденцию передаваться по наследству и, как кажется, связана с расстройствами речи. 61% мальчиков и 81% девочек с серьезными расстройствами речи - левши (Schiller). "Доминирование одного из полушарий мозга необходимо для развития высших центров, особенно центра речи"; поэтому стремление к развитию у обеих рук одинаковой степени ловкости является скорее нежелательным.

§2. Действительное течение психической жизни
Состояние психической жизни в каждый данный момент может рассматриваться с различных точек зрения: как изменение или помрачение сознания (раздел 2 главы 1 ), как усталость и изнурение (главка "о" предыдущего параграфа, § 1 главы 9), или как особый мир, в котором протекает психическая жизнь (§2 второго раздела четвертой главы). Все эти точки зрения, взятые в совокупности, составляют единое целое; но для развития нашего знания важно, чтобы мы умели правильно их дифференцировать. Изменения, затрагивающие действительное состояние (сознания или биологического целого) и мир данной личности (то есть психологически понятные, значащие целостности), не должны смешиваться с изменениями в самом течении психических процессов, о котором мы будем говорить в настоящем разделе: течение психических процессов проявляется, в частности, в том, каким образом осуществляется пли нарушается связь между мыслями. Нашему анализу, однако, оно
_______________________________________
l Specht. Arch. Psychol. (D). 3 (1904). 245: Plaut. Mьnch. med. Wschr. (1906). 1274; id., Neur.Zbl. (19061.481.

доступно только в аспекте недостаточности или "обратного хода" некоторых нормальных проявлений, взятых в их целостности. Изменения, о которых идет речь, издавна именуются такими терминами, как "скачка идей" (Ideenflucht), "заторможенность мышления" (Denkhemmung) "путаница в мыслях" (Verwirrtheit). При постановке диагноза различаются маниакально-депрессивные изменения (скачка идей, заторможенность) и шизофренические изменения (путаница). Но скачка идей может перерасти в путаницу, и, кроме того, классические симптомы скачки идей могут обнаруживаться при шизофренических состояниях.

(а) Скачка идей и заторможенность мышления
Приведем примеры того, что принято называть "скачкой идей"' и "заторможенностью". Примеры эти в высшей степени гетерогенны.
В разговоре со своим врачом больная сделала следующие высказывания, объективно свидетельствующие о наличии у нее скачки идей. На вопрос о том. изменилась ли она за последний год, она ответила: "Да, я была нема и без всякого ума, но вовсе не глуха, я знала госпожу Иду Глух, она умерла, вероятно, от аппендицита; я не знаю. ослепла ли она, слепая Гессе, Великий Герцог Гессен-ский, сестра Луиза, Великий Герцог Баденский, умерший 28 сентября 1907 года, когда я вернулась, красно-желто-красное..." У таких больных течение мыслей хаотически обрывается. Они принимаются делать что-то одно, а затем что-то совершенно иное; они постоянно теряют из виду свою цель, но все время чем-то заняты и имеют великое множество мыслей. Они неспособны "попасть в точку" и то и дело теряются, сбиваясь с пути. Однажды потеряв нить, они уже не могут ее найти. Они никогда не завершают начатое, они перескакивают с одного на другое, их мышление обладает "коротким дыханием" и ведомо чисто внешними ассоциациями. С другой стороны, больные с заторможенностью почти во всех отношениях ведут себя прямо противоположно. Они не выказывают инициативы, никогда ничего не начинают, с трудом выговаривают слова, усиленно раздумывают над любым вопросом, но никаких ответов не находят.
Субъективные переживания больных иногда находят отражение в описаниях. сделанных ими самими. Например, один из типов скачки идей, особенно при шизофрении, часто описывается как напор мыслей. Мадемуазель С. жалуется: "Я не могу удержать ни одной мысли, они, одна за другой, пляшут внутри меня... Я не могу собрать их вместе, значит, у меня нет никакой воли... Тьфу, как все это бессмысленно". Больная, описание которой находим у Фореля, говорит: "Сквозь мою голову сам собой, помимо моего желания проносится непрерывный поток мыслей, подобный часовому механизму. Одна мысль гонится за другой, с самыми причудливыми ассоциациями; но между отдельными звеньями цепи как будто есть какая-то связь. Какие только представления не роились в моей голове, какие только смешные ассоциации идей в ней не возникали! Я то и дело возвращалась к некоторым понятиям и идеям, например: droit de France! Таннин! Барбара! Роган! Это были словно путевые столбы на той дороге, на которой происходила гонка мыслей. Я произносила эти слова быстро, как своего
_______________________________________
Heilbronner. Mschr. Psychiatr.. 13, S. 272 ff.: 17, 436 ff.. Liepmann. Ьber Ideenflucht (Halle, 1904); Aschaffenburg, Psychol. Arb., 4 (1904); Kьlpe. Psychologie und Medizin, S. 22 ff.; L. Binswanger. Ьber Ideenflucht (Zurich, 1933).

Данным термином мы обозначаем расстройство действительного течения психической жизни в целом, а не просто выраженный в форме "наплыва мыслей" вербальный продукт лица. которое на самом деле никаким подобным расстройством не страдает.
рода пароль, на который мои беспокойные мысли наталкивались в определенные моменты моей повседневной жизни, когда я входила в залу, когда открывалась дверь в мою палату, когда наступало время еды, когда ко мне кто-то подходил и т. д. Я поступала так, чтобы не потерять нить и как-то удержать безумную последовательность мыслей, сменявших друг друга в моей голове". Больной шизофренией сообщает: "Мои мысли разогнались, их движение постоянно ускорялось. Я уже не мог схватывать отдельные мысли: мне казалось, что я в любой момент могу спятить. Я чувствовал только движение своих мыслей, но уже не мог видеть их содержание. В конце концов я перестал сознавать собственные мысли, я опустел".
Тридцатилетняя больная в постэнцефалитном состоянии описывает внутренние изменения своего мышления в связи с навязчивыми явлениями: "Я не могу просидеть и пяти минут, чтобы о чем-нибудь не подумать. Скорость движения моих мыслей превышает мою возможность произнести их вслух; я знаю ответы задолго до того, как могу их сказать. Так продолжается в течение определенного времени, словно в моем уме прокручивается фильм. Все молниеносно. II я удерживаю все детали, даже самые незначительные... Когда я не отвечаю сразу, вам кажется, что я не поняла, и все повторяется вновь. Но я не могу отвечать сразу. Когда я думаю, это продолжается целый день, и мне на ум приходит все время одно и то же, снова и снова" (Dorer).
В следующих описаниях мы сталкиваемся с относительно легкими случаями заторлюженности: "Мое настроение постоянно менялось. Мои лучшие дни характеризовались интересом к окружающему, осознанными и целенаправленными действиями, возбудимостью, определенностью суждений о вещах, о людях и о себе и известной эластичностью. В такие дни я искала общества других людей и получала удовольствие от всего на свете. Переходы от одного настроения к другому были не мгновенными, а постепенными, изо дня в день. В другие, худшие дни я терма интерес, чувствовала себя отупевшей и неуверенной во всем, что касалось вещей и моего к ним отношения. Я изо всех сил старалась скрыть эти свои недостатки, и иногда мне удавалось показать, на что я бываю способна в свои лучшие дни. Мои почерк и походка изменились. Позднее появилось полное безразличие, исчезла восприимчивость к чему бы то ни было. Ни спектакли, ни концерты не производили на меня впечатления; я больше не могла о них говорить. Я теряла нить разговора, то есть я не умела связывать одну мысль с другой. ей предшествовавшей. Я стала нечувствительна к шуткам и остротам в разговорах; я их не улавливала" (в последующие годы эта больная впала в параноидное слабоумие). Другая больная жалуется: "Я совершенно потеряла память и не могу учасгвовать в разговоре. Я чувствую себя парализованной. У меня не осталось разума. Я совершенно отупела. Я не могу вспомнить ничего из того, что я читала или слышала. У меня больше нет никакой воли, не осталось ни следа энергии, побуждений. Я не могу ни на что решиться. Чтобы сделать хотя бы одно движение, я должна напрячь все свои силы".
Истолкование скачки идей и заторможенности. Мы могли бы сказать, что вся разница между этими феноменами заключается в оппозиции ускоренного и замедленного темпа. Но такая характеристика, при всей своей наглядности, не касается истинного существа расстройства. Ускорение процесса, который сам по себе во всех отношениях соответствует норме, - это явный признак здоровья; с другой стороны, замедление психического процесса, который во всех остальных отношениях не нарушен, может происходить и у больных эпилепсией и при этом не выказывать никакого сходства с только что описанными явлениями заторможенности. Оппозиция "возбуждение - торможение", пожалуй, подходит ближе к существу дела, но даже она, обрисовывая один из аспектов процесса в целом, остается не вполне определенной. По-настоящему сущностная, структурная характеристика расстройства будет достигнута, если мы прибегнем к противопоставлению механического, ассоциативного, пассивного потока представлений и активного мышления, управляемого определенным представлением о цели (господствующими идеями, детерминирующими тенденциями). Ассоциативные процессы умножают материал, тогда как активные процессы упорядочивают мышление. Мы видим следующее сочетание: с одной стороны, имеется торможение или возбуждение, богатство или бедность в аспекте ассоциативных событий; с другой же стороны, действенные представления о цели вместе со своими детерминирующими тенденциями отступают на второй план. При ослаблении детерминирующих тенденций (когда осознание цели отсутствует, или не оказывает никакого воздействия, или меняется со слишком высокой скоростью) поток представлений руководствуется только констелляциями ассоциативных элементов. Сознание подпитывается внешними сенсорными стимулами, а также образными представлениями, которые обязаны своим появлением случайным констелляциям, взаимодействующим на основе самых разнообразных ассоциативных принципов. Это дает нам объективную картину скачки идей. Слово "идея" относится здесь не только к "представлениям", но и вообще ко всему, что может быть названо "элементом" в общем хаосе ассоциаций. Аналогично, представления о цели суть не просто представления, а все те факторы, которые способствуют отбору и структурированию психического содержания: логически (эстетически) воспринимаемые императивы ситуации (в речи, разговоре, коммуникации, при выполнении задачи). На основании данной схемы мы можем вывести любое количество субъективных и объективных типов торможения и скачки идей'.

2. Типы расстройств, затрагивающих течение психической жизни.
(аа) Классическая скачка идей. Ассоциативные процессы возбуждаются; со всех сторон в сознание вливаются массы содержательных элементов. Само по себе это могло бы означать только возрастание умственной продуктивности; но в данном случае имеется своего рода паралич детерминирующей тенденции, постепенно приводящий к ее полному исчезновению: отбор ассоциаций прекращается, и вследствие этого самые разнообразные ассоциации идей, вербальные ассоциации, звуковые ассоциации и т. п. смешиваются совершенно случайным образом.
В настоящее время все еще нет удовлетворительного или полного объяснения того, что именно представляет собой скачка идей. С одной стороны, это не
____________________________
Я привел основные положения традиционной теории, хотя последняя остро критиковалась и даже опровергалась рядом ученых (Honigswald. L. Binswanger). Даже в скачке идей любая отдельно взятая идея. любой элемент содержит акт мышления. Это не просто чисто автоматические события, в них всегда присутствует мыслящее "Я". Все это верно, но само по себе не препятствует более пристальному анализу. Старая теория является до известной степени ценным описанием, но не теорией того, что происходит в действительности, последнее все еще остается неясным. Само переживание заключается в этом противопоставлении акта мышления и его материала, и с нашей стороны было бы неверно считать это все не соответствующим действительности.

есть простое следствие того, что процесс смены мыслей ускоряется: это также не результат речевого напора. Скачку идей не удается понять ни как просто очень быструю смену ассоциаций (например, звуковых ассоциаций), ни как преобладание низших типов ассоциаций (в условиях, когда понятийные ассоциации утрачены). Источник явления, судя по всему, кроется в каких-то неизвестных внесознательных процессах: внешнее проявление последних должно рассматриваться как целое, включающее в себя оба аспекта процесса мышления, то есть как ассоциативные процессы, так и детерминирующие тенденции.
(бб) В том, что касается ассоциативных процессов, классическая за-торможенность представляет собой точную противоположность скачки идей. При этом, в отличие от слабоумия, содержание не разрушается. Никаких ассоциаций не возникает; в сознание ничто не проникает. Обнаруживается тенденция к полной опустошенности всей сферы сознания. Даже при появлении немногочисленных разрозненных ассоциаций детерминирующая тенденция - так же. как и в случае скачки идей, - оказывается крайне слабой. Больные не могут сосредоточиться. Иногда после длительных усилий удается вызвать реакцию, но часто больные подолгу молчат и пребывают в глубоком ступоре.
(вв) Связь между скачкой идей и заторможенностью. Судя по всему. эти два явления могут выступать вместе. Скачка идей может быть наделена богатым или бедным содержанием; речь в условиях потока мыслей может быть обильной (речевой напор) или крайне скудной (вплоть до немоты).
Когда больные осознают существование этого расстройства, затрагивающего течение их психической жизни, они описывают скачку идей как напор мыслей ("натиск мыслей", Gedankendrang), а торможение - как субъективную ингибицию. Целое есть не что иное, как сочетание торможения мышления со скачкой идей (ideenflьchtige Denkhemmung)'. Больные жалуются, что не могут справиться с огромной массой мыслей, с мучительной гонкой образов и представлений, которая стремительно проносится через их душевный мир; но они же жалуются и на то, что больше не могут мыслить, что новые мысли к ним не являются. Если же больные осознают также утрату детерминирующей тенденции, они энергично стараются привести свои мысли в определенный порядок и переживают полную неэффективность всех своих попыток сосредоточиться на формировании целей и доминирующих представлений. Они переживают одновременно возбуждение, натиск мыслей, вызываемый нарастанием ассоциаций, и заторможенность. обусловленную собственной неспособностью удержать хотя бы одну связную мысль в хаосе этой горячечной гонки.
(гг) Отвлекаемость-. Когда детерминирующие тенденции отсутствуют или недостаточны, а ассоциации продуцируются в возросшем количестве, возникает скачка идей. Когда же процесс определяется случайными внешними впечатлениями, мы прибегаем к термину отвлекаемость (Ablenkbarkeit). Больной сразу же замечает, называет и используют в своей речи разные предметы, которые он видит у кого-то в руках (например, часы, ключ, карандаш): то же происходит с осуществляемы-
____________________________________________
Schroder. Z. Neur., 2. 2 Heilbronner. Mschr. Psvchiatr.. 13. S. 277 ff,- 17. S. 431 fп.

ми на его глазах действиями (постукивание, поигрывание с часами, по-звякивание ключами). Но уже в следующие мгновение он отвлекается на что-то иное - пятно на стене, галстук врача, любой мало-мальски заметный объект в его окружении. Очевидно, скачка идей и отвлекаемость часто выступают совместно; но так: происходит не всегда. Встречаются больные, совершенно не продуцирующие ассоциаций, но при этом обращающие внимание на любой внешний стимул, с другой стороны, встречаются такие больные, у которых весь процесс смены представлений, как кажется, сводится к ассоциативной скачке идей, не прерываемой никакими внешними стимулами.
Отвлекаемость наблюдается не при всяком стимуле. Иногда отмечается определенный выбор сфер интересов или хотя бы определенным образом коррелирующих сфер. Эта частично доступная психологическому пониманию разновидность психических расстройств, через ряд промежуточных стадий, переходит в противоположную крайность - отвлекаемость под воздействием каких угодно стимулов. Любой предмет именуется наравне со всеми остальными, любое слово повторяется, любое движение имитируется. В условиях такой "чистой" отвлекаемости появление того или иного понятного элемента кажется своего рода "эхо-симптомом", то есть чисто автоматическим событием. В первом случае стимул, улавливаемый отвлекающимся вниманием, так или иначе подвергается психологической обработке; во втором же случае остается лишь неизменная, автоматическая реакция. Поэтому лучше зарезервировать термин "отвлекаемость" только для тех случаев, когда у нас возникает убежденность, что больной сознает наличие каких-то изменений, затрагивающих направленность его внимания: он обращает внимание на что-то определенное, а затем сразу же отвлекается, но это происходит таким образом, что мы можем испытать эмпа-тию по отношению к его переживаниям.

(б) Путаница (Verwirrtheit)
Больные, страдающие шизофренией, жалуются на усталость, утрату способности к концентрации внимания, ослабление умственных способностей, плохую память. Смысл этих разнообразных жалоб может быть определен более ясно, если наблюдателю удастся обнаружить объективную дезорганизацию и действительные расстройства самого процесса мышления. Берингер' осуществил отбор ряда случаев, при которых дезорганизация мышления не дошла до такой степени, чтобы сделать описания больными собственного состояния невозможными. Он отметил, что субъективные описания - в противоположность многим жалобам больных маниакально-депрессивным психозом по поводу своей заторможенности - хорошо коррелируют с объективными данными.
Жаюоы таковы: мысли настолько мимолетны, что кажутся отрезанными, связи теряются, мысли летят с огромной скоростью. Плохо, когда больных оставляют наедине с самими собой; лучше дать им возможность что-то делать или занять их разговором. Больной говорит: "Я так быстро забываю свои мысли; только я хочу что-то записать, как это улетучивается... Мысли торопятся, они утрачивают ясность. Мысль молнией проносится сквозь мою голову; через мгновение приходит следующая мысль, о которой я секундой раньше не думал... Я ощущаю полный сумбур. Я не контролирую поток собственных мыслей... Мысли спутаны, они мелькают мимо, хотя я знаю, что они только что были там. Наряду с главными мыслями всегда есть какие-то побочные мысли. Они запутывают меня, и я не могу ни к чему прийти, становится все хуже, все идет напе-пекосяк. смешивается без всякого смысла. Я сам должен был бы над этим смеяться. если бы это было возможно... У меня такое чувство, будто я обеднел мыс-1ЯМН. Все. что я вижу и о чем я думаю, кажется мне бесцветным, плоским, однообразным. Так, весь университет скукожился до размеров моего шкафа".
Многое в этом болезненном переживании спутанности и хаоса обязано своим возникновением пассивности больного; когда больной активен. он переживает затрудненность собственного мыслительного процесса и его крайнюю обедненность.
При тестировании способностей больной может выказать стремление к сотрудничеству и способность сосредоточиться на поставленной задаче; но мы обнаружим ослабленную способность к запоминанию, явно плохое понимание логической структуры повествования, неумение распознать бессмыслицу, существенные затруднения, испытываемые при необходимости заполнить пробелы во фразах, и т. д. Больной, давший приведенное выше четкое описание своего состояния, не смог в письменном виде изложить простую просьбу к одному из своих знакомых: ему пришлось исписать 14 страниц, несколько раз начать сначала, но он так и не сумел достичь своей цели.
Карл Шнайдер' дал весьма тонкое описание такого неупорядоченного шизофренического мышления. Это непреднамеренное "слияние" или "смешение" (Verschmeizung) разнородных элементов; это так называемый вздор (Fasein)^, то есть хаотическое перемешивание обладающих смысловой определенностью, но гетерогенных минимальных элементов психического содержания; это "соскальзывание" (Entgleiten) - непреднамеренный разрыв цепочки мыслей; это внезапное вклинивание нового мыслительного содержания на место "правильной" цепочки мыслей и т. д.
Некоторые исследователи пытались более наглядно представить этот тип мышления - или, точнее, этот тип психического процесса в целом - через сравнение с той разновидностью мышления, которая дает о себе знать в состоянии усталости или перед засыпанием (Карл Шнай-лер). а также с архаическим мышлением первобытных людей (Шторх [Storch]). Но все это не более чем сравнения. В состоянии усталости или перед засыпанием первичное изменение - это изменение сознания; в случае архаического мышления мы имеем дело с определенной стадией исторического развития человеческого разума (как порождения культуРЫ. а не как биологически унаследованного качества). Что же касается шизофренического мышления, то здесь особого рода первичным рассРОЙСТВОМ Оказывается затронуто само течение психической жизни, и именно это обстоятельство служит для нас эмпирически существенным фактом.
______________________________________
Кarl Schneider. Psychologie der Schizophrеnie (Leipzig. 1930).



§3. Интеллект (Intelligenz)

Этим термином принято обозначать совокупный умственный потенциал данного человека, те инструменты реализации способностей, которые он целесообразно использует для адаптации к жизни.

(а) Анализ интеллекта
Следует различать: а) предпосылки интеллекта, б) багаж знаний, в) интеллект в собственном смысле. Предпосылками интеллекта (или иначе, предпосылками умственных способностей) мы должны считать способность к запоминанию и память, утомляемость, механизмы, лежащие в основе двигательных явлений, речевого аппарата и т. д. Эти предпосылки часто смешиваются с умственными способностями как таковыми. Человек, который ничего не помнит, не может говорить или слишком быстро утомляется, естественно, лишен возможности проявить свой интеллект. Но в подобных случаях причина состоит в расстройстве некоторой строго определенной функции, а это, в свою очередь, приводит к расстройствам в аспекте проявления интеллекта; о расстройстве же интеллекта как такового говорить не приходится. Если мы хотим анализировать аномалии интеллекта как нечто самостоятельное, нам нужно уметь различать понятие "интеллект" с одной стороны и рассмотренные выше ограниченные и фундаментальные психофизиологические функции - с другой. Липман с гордостью говорит о прогрессе, достигнутом благодаря "выделению афазии и апраксии из недифференцированной, хаотической категории „слабоумие" ("Demenz")".
Далее, мы не должны путать с интеллектом (умственными способностями) содержание нашего разума, совокупность нашего знания. Правда, наличие больших знаний само по себе, несомненно, указывает на наличие определенных способностей, выходящих за рамки одной только высокоразвитой способности к воспроизведению содержания памяти. Но даже учитывая эту оговорку, мы отмечаем явную взаимную независимость простой способности к обучению и собственно интеллекта (способности к суждению). То обстоятельство, что человеку под силу научиться массе сложнейших вещей, также часто дает повод смешивать способность к обучению с интеллектом. В психопатологии сопоставление багажа знаний с тем, что еще осталось у больного от умственных способностей, иногда обеспечивает нас подходящим критерием для оценки приобретенных дефектов через противопоставление их врожденным умственным дефектам. В последнем случае количество знания и умственные способности связаны друг с другом более понятным образом. Очень малый объем знаний обычно служит признаком умственной недостаточности, и наоборот. Соответственно, в крайних случаях мы можем использовать тесты на знание как своего рода косвенное основание для наших суждений об умственной недостаточности. Но такие тесты значительно более ценны постольку, поскольку с их помощью удается определять содержание, поставляющее тот материал, с которым "работает" данная личность. Действия, установки, поведение - все это доступно нашему пониманию только при условии, что мы знаем, каков охват этого материала (то есть какова присущая данному индивиду картина мира), только при этом условии мы сможем понять человека в про-
цесce общения с ним. Чем беднее разум человека, тем отчетливее мы замечаем. что слова значат для говорящего нечто совершенно иное, чем для нас. Объективный смысл используемых им слов выходит за границу того. что он действительно хочет сказать. Эти слова могут породить иллюзию. будто он знает больше, чем знает на самом деле. Объем умственного богатства зависит не только от способности к обучению или интересов. но и от среды, из которой человек произошел и в которой он живет. Если нам известен средний уровень знаний среди различных социальных классов, это может серьезно помочь нам при оценке каждого отдельного случая. Обычно оценка среднего уровня знаний завышается'. У большинства своих солдат Роденвальдт обнаружил полное отсутствие социальной ориентированности, незнание собственных политических прав и социального законодательства. Они не знали даже, что находится на расстоянии каких-нибудь нескольких миль от своей деревни. Лишь изредка кто-то из них обнаруживал слабые признаки исторических знаний. Больше половины не имело понятия, кто такой Бисмарк. Осуществляя тест на знание, нужно обычно принимать во внимание как уровень полученного образования, так и общий жизненный опыт. Последний (в форме знания, полученного благодаря удовлетворению спонтанно возникшего интереса или в процессе работы) предоставляет нам значительно лучший критерий для оценки интеллекта. Впрочем. благодаря недавним исследованиям удалось обнаружить, что большинство людей, как ни странно, имеет лишь самое поверхностное представление о собственных профессиональных занятиях.
Наконец, мы подходим к интеллекту в собственном смысле. Понять, что же это такое, довольно сложно. Почти невозможно подсчитать все множество разнообразных критериев, используемых для того, чтобы оценить человека в аспекте его интеллекта (умственных способностей). Очевидно, речь должна идти об очень большом числе способностей, каждая из которых, вероятно, может быть выделена из всей совокупности и достаточно точно определена, судя по всему, существуют не просто большие или меньшие степени развития умственных способностей, а некое глубоко укорененное дерево, объединяющее в себе многочисленные и разнообразные способности. У нас есть основания сомневаться в том. существуют ли такие вещи, как интеллект вообще, способность к разнонаправленной реализации собственного потенциала вообще, "центральный фактор интеллекта" как некая общая категория. Но среди исследователей обнаруживается сильно выраженная склонность к тому. чтобы принять существование такого фактора в качестве данности.
Именно его психология прежних времен именовала "рассудком" ("способностью к суждению". Urteilskraft).
Как бы там ни было, феноменология интеллекта (умственных способностей) отличается большим разнообразием. Существуют живые. схватывающие люди, которые вводят постороннего в заблуждение как раз благодаря особого рода гибкости, которая принимается за блестящие умственные способности. Но тестирование показывает, что в действительности они обладают вполне средними способностями и поверхностны. Мы часто сталкиваемся с высоким уровнем практической смышлености, для которого характерны быстрый и правильный выбор из множества возможностей и умелая адаптация к новым требованиям Далее, существует абстрактный интеллект, который в моменты принятия решений переходит в почти абсолютную тупость, но в условиях спокойной внутренней работы способен привести к высоким достижениям. "Врачи, судьи, политики могут теоретически знать многие прекрасные принципы патологии, права и государственной деятельности они могут учить этим принципам других, но в применении к ним самим принципы эти могут выглядеть совершенно ничего не стоящими. Причина в том, что они полностью лишены здравого рассудка: они видят общее и отвлеченное, но не способны решить, что требуется для каждого конкретного случая; или же они недостаточно учились на примерах и на собственной работе, чтобы уметь судить об отдельных случаях" (Кант).
В клинической практике мы по существу не выходим за рамки небольшого количества самых общих аспектов интеллекта. Мы обращаем особое внимание на способности к суждению и мышлению, на. умение отделять существенное от второстепенного, на способность схватывать чужие точки зрения и идеи. При предъявлении сложного задания человек, утверждающий, что он чего-то не знает или не может выполнить, кажется более умным, нежели тот, кто углубляется в несущественные подробности или, пытаясь высказаться, говорит впустую и невпопад. Помимо способности к суждению в расчет принимаются также спонтанность и наличие инициативы. В ответ на какое-либо требование человек может проявить способность к вполне здравому суждению и в то же время, будучи предоставлен самому себе, может вести себя как апатичное, вялое, тупое существо.

(б) Типы слабоумия
Понятие интеллекта как всей совокупности умственных способностей человека означает, что анализ выявит только отдельные моменты, каждый из которых сам по себе отнюдь не совпадает с данным понятием. Поэтому мы гораздо лучше представляем себе характеристики частных типов умственных способностей, нежели характеристику интеллекта как такового. Опишем некоторые типы расстройств умственных способностей.
1. Флюктуации продуктивности. Наличие интеллекта, вообще говоря, означает устойчивую диспозицию, тогда как слабоумие - устойчивую недостаточность. Если больные с острыми психозами, с "путаницей в мыслях", ступором, скачкой идей, заторможенностью мышления выказывают неспособность к разумным проявлениям, мы не говорим о том, что им недостает интеллекта. Понятие "недостаток интеллекта" имеет смысл только в условиях упорядоченных, доступных состоянии, то есть при отсутствии острых расстройств. Сталкиваясь с последними, мы не отваживаемся даже на приблизительное суждение об интеллекте больного, о том, каков был его уровень прежде и каким он будет в даль-нейшем. Но далеко не во всех случаях преходящее расстройство удается легко отличить от устойчивого. Такие расстройства, как уменьшение умственной продуктивности у интеллектуалов, деятелей искусства, ученых или преходящие, относительно устойчивые и постоянные растройства встречающиеся у психастеников, представляют существеные трудности для классификации. Фазы, когда больные в течение каждого времени остро ощущают собственную недостаточность, весьма обычны. Им кажется, что их память куда-то исчезла; они больше не могут мыслить. Эти ощущения собственной недостаточности далеко не всегда бывают необоснованны: больные действительно не могут ни сосредоточиться, они читают механически, не улавливая смысла, дни постоянно вынуждены думать о том, как именно нужно взяться за дело. они всецело сосредоточены на себе, а не на своем занятии. Поэтому они на самом деле упускают из виду свою работу как целое; у них нет никаких спонтанных мыслей, а без них работа неизбежно стопорится. Утрата продуктивности у таких людей может быть временной или длительной. С другой стороны, возможно наступление фаз повышенной продуктивности, пышного творческого расцвета. Во всех подобных случаях мы имеем дело с изменениями не интеллекта в целом, а только умственной продуктивности. Фазы такого рода наблюдаются обычно при депрессивных и гипоманиакальных состояниях.
2. Врожденное слабоумие. Существует ряд нисходящих ступеней, отделяющих временное ограничение продуктивности при нормально развитых умственных способностях от низшего уровня слабоумия. Относительно легкие степени обозначаются термином "дебильность", средние - термином "имбецильность", тяжелые - термином "идиотия". Во всех случаях речь идет о психической жизни, обедненной во всех аспектах и выказывающей низкий уровень дифференцированности. Ее можно определить как конституциональную вариацию, направленную вниз от средней величины. Чем ниже мы опускаемся по этой шкале, тем больше психическая жизнь человека походит на психическую жизнь животного: хотя необходимые для жизни инстинкты развиты хорошо, весь опыт ограничивается отдельными чувственными переживаниями, и ничто новое не может быть воспринято. Понятия не формируются, планомерные действия и осознанное поведение невозможны. В отсутствие генерализованных точек зрения такие люди неспособны продуцировать идеи или выдвигать идеалы; все их жизненные горизонты ограничиваются узкими рамками случайных повседневных впечатлений. Но даже на самом нижнем уровне психической дифференциации человека сфера Умственных способностей не однородна, а состоит из множества неодинаково развитых частных способностей. Мы нередко сталкиваемся с имбецилами, выказывающими достаточно развитое умение делать отдельно вещи и даже обладающими определенными умственными способностями - например, способностью осуществлять арифметические действия, односторонне развитой способностью воспринимать и запоминать музыку'. В настоящее время мы не умеем психологически разли-
____________________________
Ein Fall von Phanomenalen Rechentalent bei einer Imbezillen. - Arch. Psychol., 38.



чать врожденные умственные дефекты, обусловленные органическими поражениями, и такие врожденные дефекты, которые представляют собой аномальные случаи конституциональных вариаций.
3. Относительное слабоумие. В теории мы можем отличать врожденное формирование интеллекта от формирования личности, но на практике это удается далеко не всегда. Существуют странные личности у которых внешне высокоразвитая способность к тем или иным интеллектуальным проявлениям сочетается с поразительной неспособностью в других отношениях; Блейлер называет такую ситуацию "относительным слабоумием" (Verhaltnisbiфdsinn^, поскольку умственные способности человека находятся в не распознанном им самим противоречии с уровнем его устремлений, что неизбежно и систематически приводит к неудачам. Имеет место нарушенная связь между интеллектом и теми задачами, которые человек ставит перед собой. Непропорциональность побуждений приводит к постановке таких задач, с которыми при данном уровне интеллекта личность не в состоянии справиться. Люди, о которых идет речь, часто бывают наделены прекрасной механической и вербальной памятью; поверхностному наблюдателю они могут показаться "разносторонними мыслителями", но при более внимательном взгляде оказываются "мастерами путаницы". Они неспособны "извлекать из опыта такие указания, которые были бы полезны для осуществления их задач"; они страдают от неисправимой переоценки своих возможностей, от полного отсутствия критического отношения к себе. В их разговорах выплывающие на поверхность бесчисленные ассоциации текут свободным потоком; этот результат их стремления что-то собой представлять и производить впечатление на других находит свое проявление в форме так называемого салонного слабоумия (Salonblodsinn). Может показаться, что речь идет о скачке идей, но в действительности это не так. На самом деле мы имеем дело с психологически понятной экспансией "Я", сочетающейся с огромной массой "идей", натиск которых ограничивается только возможностями речевой деятельности и механической памяти. Идеи не развиваются; нет ничего, кроме проявлений хаотического знания. Ноские, чисто словесные "остроты" занимают место ответственных оценок и установок: ведущий принцип - говорить, а не думать. Опьяненный собственным умом (который на самом деле есть не что иное, как повторение прочитанного), человек перестает мыслить самостоятельно в каком бы то ни было направлении. Люди этого типа могут производить на окружающих обманчивое впечатление из-за "своей убежденности (напоминающей pseudologia phantastica), будто все, что они говорят, в большей или меньшей степени исходит от них самих". Для разговоров они обычно избирают "высшие" проблемы.
4. Органическое слабоумие (Organische Demenz). Приобретенное, органическое слабоумие во всех его многообразных проявлениях необходимо отличать от врожденного слабоумия и шизофренического слабоумия. Органический процесс обычно приводит к глубокому разрушению предпосылок интеллекта - способности запоминать и воспроиз-
_______________________________________
Sollier. Der Idiot und der Imbezille (нем. перевод - 1891). Bleuler, Allg. Z. Psychiatr.. 71 (1914), 537:LotharBuchner.Allg. Z. Psychiatr.. 71.

водить содержание памяти; возможно также разрушение речевого аппарата. В случаях старческого слабоумия мы сплошь и рядом сталкиваемся с такими клиническими картинами, когда больной забывает всю свою жизнь, больше не может правильно говорить и становится почти недоступен пониманию, но все его поведение свидетельствует о том, что мы имеем дело с образованным человеком; он сохраняет ощущение главного и второстепенного и при некоторых условиях даже выказывает способность к суждению.
В других случаях - при атеросклерозе, прогрессивном параличе, тяжелом эпилептическом слабоумии - процесс в мозгу приводит к прогрессирующему расстройству всего комплекса умственных способностей. В конечном счете больной полностью утрачивает способность к суждению, к дифференциации главного и второстепенного; уровень его способностей оказывается меньшим, чем даже у больных с врожденными умственными дефектами. В то же время в речи таких больных, - если только они не утратили способность говорить, - мы встречаем обрывки их прошлого интеллектуального опыта, вследствие чего клиническая картина резко отличается от той, которую дают врожденные умственные дефекты, и мы сразу распознаем ее как картину органического расстройства. Способность к апперцепции падает до минимума. Больные руководствуются случайными впечатлениями и не поддаются воздействию противоположно направленных представлений; они лишены какой бы то ни было инициативы и в конечном счете оказываются в состоянии тяжелейшей умственной опустошенности, при котором могут вести только чисто растительный образ жизни.
Для любых тяжелых, далеко зашедших форм органического слабоумия характерна неосознанность собственного болезненного состояния. Лишь в тех случаях, когда органический процесс, по существу, затрагивает только предпосылки умственных способностей (память и т.д.), больной осознает собственную болезнь со всей остротой (так происходит. например, при атеросклерозе). На начальной стадии старческого и атеросклеротического слабоумия, в отличие от паралитического слабоумия, имеет место острое ощущение собственной деградации'.
5. Шизофреническое слабоумие. Если при органических формах слабоумия мы испытываем трудности с установлением различия между "личностью" как таковой и комплексом ее умственных способностей (то есть ее интеллектом), то шизофреническое слабоумие того типа, которым страдает большинство помещенных в клинику хронических душевнобольных, преподносит нам еще более сложные проблемы. Умственные способности в таких случаях, скорее всего, остаются незатронутыми. и все изменения суть не что иное, как изменения самой личности. Наше понимание случаев этого рода (составляющих большинство) было бы существенно облегчено, если бы мы умели отличать их от случаев расстройства именно умственных способностей. Мы не обнаруживаем
______________________________________
l Eliasberg u. Feuchtwanger. Zur psychologischen und pathologischen Untersuchung und Thйorie des ervorbenen Schwachsinns. - Z. Neur.. 75 ( 1922), 516. В этой работе осуществлен психологический анализ прогрессирующего слабоумия после полученного на войне ранения в голову. Показана "общая установка" больного, "распад и оскудение ситуаций".


расстройств, затрагивающих память или другие предпосылки интеллекта, равно как и утраты знаний; но зато наблюдается разрушение способности к мышлению и такое поведение, которое характеризуется как "нелепое" (lвppisch), гебефреническое. Обнаруживается также неспособность улавливать основное, самое существенное - или, по меньшей мере, то, что считается существенным в социальном, объективном, эмпирически реальном мире. Характеризуя больных шизофренией, мы отмечаем отсутствие контакта с действительностью - в противоположность больным прогрессивным параличом, которым, несмотря на тяжелейшие разрушения, удается сохранить какой-то контакт со своей реальностью (при том, что и у них также имеет место дезориентировка и ослабление сознательной психической жизни) (Minkowski). Абсолютная гетерогенность органической и шизофренической разновидностей слабоумия несомненна: первая есть "просто" разрушение, тогда как вторая - безумное искажение человеческого естества. Во многих случаях шизофрении мы вдобавок сталкиваемся с утратой спонтанности, сумеречным существованием, которое может быть прервано только благодаря сильной стимуляции, удивительным образом способной иногда порождать соответствующую реакцию. Вместо описаний общего характера приведем относительно легкий случай, позволяющий составить представление об особенностях ослабления интеллекта при шизофрении. Процитированные здесь замечания больного не следует воспринимать как плоды осознанного остроумия.
Больной по фамилии Нибер (Nieber) характеризуется полноценной ориентировкой, осознанностью действий, живостью темперамента, разговорчивостью, веселым нравом, постоянной готовностью к острым и уместным замечаниям; он не выказывает признаков острого расстройства. На приеме у врача он умоляет, чтобы его немедленно отпустили; если его отпустят, он время от времени будет заходить в клинику. Тем не менее он без всяких затруднений уходит обратно в свою палату и больше никогда не заговаривает о выписке. Вместо этого у него появляются другие планы. Он собирается поступить в Тюбингенский университет, чтобы там работать над диссертацией на степень доктора в области техники. "В ней я изложу план своей жизни. Я непременно стану доктором, если только нарочно не наделаю ошибок". Он хочет наняться в клинику на работу в качестве фотографа; он требует, чтобы ему предоставили несколько отдельных комнат; он хочет, чтобы за ним ухаживали по высшему разряду и т. п.; но он никогда не настаивает на своих требованиях. Он то и дело берется за все новые и новые занятия, но почти сразу же бросает их и забывает о них. Он пишет стихи, бесчисленные прошения, письма к власть имущим, к врачам, в другие больницы, к титулованным особам; кроме того, он пишет диссертацию: "Клозетная бумага: импровизированное сочинение Г. И. Нибера". Процитируем несколько отрывков из этого объемистого манускрипта: "Уже были написаны и напечатаны труды о бессмертии майского жука, об опасностях, связанных с огнестрельным оружием, и о спорности дарвиновской теории наследственности. Так почему же должно быть отказано в признании и вознаграждении работе о клозетной бумаге? Я полагаю, что цена в 30 марок не будет слишком высокой за целый том текста. Особое внимание будет обращено на общественный и политический аспекты этого предмета. Посему я включаю в свой труд статистическую таблицу, которая окажет неоценимую помощь политикам низшего звена и при обсуждении проблем национальной экономики" и т. д. Больной с бесконечным усердием рисует банковский чек со всеми обычными узорами и высылает его по адресу своей прежней лечебницы в уплату за ту еду, которой его там кормили: "Мне кажется, что сумма в 1000 марок достаточна в качестве платы за оказанный мне уход. включая сюда гонорар врачам". Он то и дело удивляет собеседников своеобычными фразами: "Психиатрия - это не что иное, как исследование права и его благотворного воздействия в применении к отдельным личностям...", "Я придерживаюсь мнения, что душевных болезней не бывает...", "Психиатрия должна подарить бытие тем, кто рожден для трудовой жизни". Возникает соблазн трактовать разговоры и поведение таких больных как издевательство над окружающими, но на самом деле ничего подобного нет и в помине. Именно так, без всяких серьезных усилий с их стороны, может десятилетиями влачиться в чечебницах их жизнь.
6. Социально обусловленное слабоумие. Врожденное слабоумие мы отличаем от слабоумия, приобретенного в результате болезненного процесса (включая в эту последнюю категорию также органическое и шизофреническое слабоумие). Эта дифференциация согласно этиологии коррелирует с различиями в психологических характеристиках. Совершенно иное происхождение имеет "слабоумие", находящее свое клиническое проявление не в силу врожденных причин или процессов, вызванных той или иной болезнью, а главным образом из-за ненормальности той среды, в которой живет пациент. Данный вид слабоумия обусловлен социально: "Плохое воспитание, недостаточное образование, отсутствие духовных и умственных устремлений, ограниченность интересов сугубо материальными проблемами, поддержкой чисто вегетативного аспекта „Я" - все эти обстоятельства могут приводить к сильно выраженной недостаточности знаний и суждений и к развитию крайне эгоцентричных и морально убогих установок" (Бонгеффер). С разнообразными типами такого слабоумия, причины которого кроются в условиях окружающей среды, мы сталкиваемся, имея дело с бродягами, проститутками, состоятельными рантье, которые ничего не делали и не переживали с детства, лицами, вынужденными подолгу жить в санаториях из-за различных хронических болезней, а также всякого рода пациентами стационарных психиатрических заведений.
7. Эмоциональная тупость и псевдодеменция Сложное слабоумие). Умственный дефект нередко ошибочно отождествляется с острыми состояниями и с изменениями, имеющими место при депрессии, гипома-нии и так называемой путанице в мыслях. Ее нетрудно бывает спутать также с недостаточностью эмоциональной реакции, "эмоциональной тупостью" (Юнг), проявляющейся не только при специальном психиатрическом исследовании, но и при обычном медицинском обследовании людей с соответствующими наклонностями, а также в иных ситуациях, когда на таких людей так или иначе оказывается эмоционально отрицательное воздействие. Наконец, мы можем принять за расстройство умственных способностей то, что в действительности является псевдоде-менцией - состояние так называемого тюремного психоза; последнее. при незамутненном сознании, может длиться очень долго. Своим появлением оно бывает обязано реакции истерически предрасположенности на комплекс впечатлений, связанных с тюрьмой, и всегда завершается выздоровлением.


(в) Экспериментальное исследование умственных способностей'
Как мы оцениваем умственные способности человека? Наша оценка всегда основывается на его реальном поведении, на том, как он ведет себя в ситуации тестирования, когда ему приходится решать поставленные перед ним задачи. Имея в виду узость тех рамок, в которых проходит жизнь большинства людей, можно сказать, что одной жизни мало, чтобы успеть реализовать весь свой умственный потенциал. Самыми важными источниками оценок остаются история жизни личности и проявления ее способностей. Но сами по себе они не могут нас удовлетворить. Нам хочется чувствовать, что наши суждения надежны, даже если они основаны на очень кратковременном исследовании. Собственно говоря, мы в любом случае можем продолжать исследование сколь угодно долго, но в клинической практике случайные наблюдения иногда позволяют проникнуть намного глубже, нежели самые что ни на есть тщательно подготовленные анализы. Наблюдения делаются в процессе обычного собеседования с врачом. Мы задаем определенные вопросы, ценность которых доказана долгим опытом; таковы вопросы на различение (например, на различение ошибки и лжи, знания и веры и т. д.), незнакомые арифметические задачи, вопросы о том, как больной оценивает свою ситуацию, как он судит о том, с чем ему приходилось встречаться в своей профессиональной деятельности или в личной жизни и т. д. Были разработаны также комплексные методы. Например, больному предлагается вставить в текст преднамеренно пропущенные слоги и слова (тест Эббинггауза [Ebbinghaus] на заполнение пробелов), или описать картины по памяти (тест Штерна [Stem] на запоминание и воспроизведение в памяти), или пересказать какую-либо историю и т. д. По возможности осуществляется количественная оценка результатов.
В настоящее время опыт исследований такого рода дает основание заключить, что для оценки способности в любой области необходим особый, специфичный для данной области тест. Например, тест на заполнение пробелов или на запоминание и воспроизведение в памяти не позволяет делать заключения о способностях, относящихся к другим сферам. Используя все множество доступных источников (таких, как история личности, собеседования, результаты экспериментальных исследований), мы. конечно, можем составить общее представление об умственных способностях человека, но мы не можем оценить их в применении ко всему многообразию возможных ситуаций. Не приходится надеяться на то, что тестирование умственных способностей в детском возрасте когда-нибудь станет достаточным основанием для суждений о профессиональной пригодности тестируемого лица (конечно, сказанное не имеет отношения к тестам на выполнение какой-нибудь относительно простой задачи или на то или иное единичное свойство психофизического аппарата). Очень часто неожиданный успех или неудача в последующей жизни заставляют кардинально изменить первоначальное
суждение. В некоторых крайних случаях удается указать на пределы возможностей для субъектов с очень слабо выраженными способностями: существует также практика экспериментального отбора среди множества лиц тех, кто наилучшим образом годится для выполнения определенной работы, - хотя при этом приходится считаться с почти неизбежными ошибками. Такой экспериментальный метод безусловно надежен. например, при отсеве дальтоников, но когда таким же образом осуществляется профессиональный отбор, возникает опасность, что как раз самые способные люди продемонстрируют результаты, на основании которых их придется признать непригодными'.
Предпринимая количественное исследование умственных способностей индивида, необходимо рассматривать по отдельности максимум проявления его способностей в каждый данный момент времени и то, как в этих проявлениях соотносится корректное и некорректное, полезное и бесполезное, ценное и лишенное ценности (Блейлер). Бывает, что с последней точки зрения человек кажется не очень способным - при том. что с первой точки зрения его проявления выглядят очень хорошо; равно возможно и обратное соотношение.
________________________________
Ср. восьмую главу моей работы: Idйe derUniversilat (Berlin. 1946).
Jaspers. Z. Neur.. Ref.-Teil 1 (1910). 401, Stem. Die psychologische Methoden der Intelli-genzpriifung und ihre Anwendung bei Schuikindem (2 Aufl.. Leipzig. 1916).06 исследовании детей по методу Binet-Simon см.: Bobertag. Z. angew. Psychol., 3, 230-259; 5, 105-203; 6. 495-518 (1909-1917). Высокой оценки заслуживает работа: Gerhard Kloos.AnleitungvonIntelligenzprьfungtJena, 1941).


Глава 3

Соматическое сопровождение и соматические последствия как симптомы психической деятельности (соматопсихология)

Существует большое число соматических, объективно устанавливаемых феноменов, возникающих помимо воли и осознанных намерений субъекта. Мы не можем отнести их к значащим объективным проявлениям способностей или понять как проявления душевной жизни. Они либо следуют за определенными событиями психической жизни, либо происходят одновременно с ними. Речь идет о чисто соматических данных, которые имеют или могут иметь определенное отношение к событиям психической жизни, не будучи их прямым отражением в физиогномике и мимике. По существу, это объективные факты соматической (то есть не психической) природы.

Предварительные замечания о соотношении физического и психического.
В любом человеке мы усматриваем единство тела и души как живую целостность. Отдельный человек, как единство, зля нас есть тело, которое либо одновременно есть душа, либо имеет душу. либо продуцирует душевные проявления. С другой стороны, это безусловное телесно-душевное единство само по себе не является распознаваемым объектом. Все. что мы видим, о чем мыслим, что постигаем, уже выделено из этого единства, односторонне, частично; и перед нами встает проблема обнаружения его действительной связи с целым. Следовательно, если мы будем относиться к психологическому или соматическому анализу с недоверием. любой разговор о телесно-душевном единстве будет не просто бесплоден, но и окажет парализующее воздействие на наше мышление. Единство тела и души истинно только как идея, предотвращающая абсолютизацию нашего анализа, способствующая развитию нашего отношения к выявленным данным как к относительному знанию и выдвигающая вопрос о том, как соотносится все со всем в соматической и психической жизни. Само это единство как объект познания остается смутным и непонятным либо недоступным: но мы должны мыслить о нем как о единственной идее, способной придать должную направленность нашему познанию жизни, которое всегда есть только познание частностей и способно на достижение лишь относительной уверенности о частностях.
(а) Дифференциация тела и души. То, что тело отличается от души, кажется совершенно ясным и очевидным, не требующим объяснения; но всегда остается вопрос: что есть тело и что есть душа?
Например: душа - это прямое внутреннее переживание (материал для феноменологии); все то, что дает начало осмысленным (значащим) или экспрессивным проявлениям: единство "Я", фундаментальная психическая субстанция и т. п.
Телом, в свою очередь, могут называться морфологический гештальт живого. видимые осмысленные движения, совокупность химических, физических, биологических процессов, локализация центров в мозгу и т. п.
Отождествляя целое с душой, мы не приходим к более ясному эмпирическому пониманию психической целостности; аналогично, мы ничего не приобретаем. называя "телом" всю ту трудно определимую совокупность, которая охватывает события, происходящие в физическом пространстве. Мы "нащупаем" эмпирический объект только при условии, что, исходя из целого, придем к достаточно четкой формулировке, которая не будет ни всецело телом, ни всецело душой.
Если даже нам удастся каким-то образом дифференцировать телесное и душевное, это не приведет к снятию проблемы их взашюотношения. О плодотворных подходах к данной проблеме можно будет говорить только при условии. что она приобретет форму чего-то такого, что доступно объективному тестированию. Будучи поставлена в общей или принципиальной форме, она неизбежно приведет нас к абсурду. Рассмотрим эти два противоположных подхода.
(б) Связь между телом и душой как предмет исследования. Взаимоотношение физического (телесного, соматического) и психического (душевного) укоренено во множестве фактических данных, которые в общем плане, исходя из все еще не вполне отчетливого понимания тела и души, могут быть сформулированы следующим образом.
Физическое (например, яды, болезни, мозговые поражения) воздействует на Душу.
Психическое воздействует на тело как в аспекте осуществления намерений (двигательная активность), так и на уровне непроизвольных соматических феноменов (сердцебиение, кровяное давление, метаболизм и т. п.).
Представляется, что психическое может быть понято через физические явления (так. душа человека проявляет себя в его осанке и движениях).
Наличие взаимосвязи - общеизвестный эмпирический факт, очевидный для каждого. Эта констатация приводит нас к определенному видению того, что в каждый момент следует считать телом, а что - душой. Но то, как возможна взаимосвязь и каки-и образом она осуществляется, ускользает от нашего наблюдения. Например, когда я пишу. я знаю. каковы мои намерения, и моя рука повинуется мне - так же, как и все тело. Мы можем частично показать, как это происходит, в терминах неврологии и физиологии: но последний, окончательный акт преобразования психической интенции в физическое действие все еще остается таким же недоступным и непостижимым, как магия - хотя в данном случае следует говорить о магии факта, а не иллюзии. То же относится к любым психофизическим взаимосвязям.
(в) Связь тела и души " общих терминах.
Пытаясь достичь понимания психофизической взаимосвязи в форме обшего принципа, мы неизбежно впадем в метафизику, которая в конечном счете не может не свестись к абсурду. Мы вынужденно делаемся дуалистами, то есть соглашаемся принять идею психофизического параллелизма или какой-либо иной формы взаимодействия, или впадаем в монистический материализм, согласно которому душа есть не что иное, как преходящий эпифеномен, то есть лишь одно из свойств соматической субстанции. или, наконец, вступаем на тропу спиритуализма и рассматриваем физическое бытие лишь как проявление некоей психической субстанции, помимо которой не существует никакой реальности. Любая из этих идей приводит к невозможным следствиям. Для эмпирического исследователя, - поскольку он рассматривает психическое и физическое но отдельности, - обычно имеет значение только сама категория взаимодействия: душа воздействует на тело, а тело - на душу, и нет необходимости устанавливать здесь какой-то абсолютный или окончательный принцип.
Метафизические осложнения возникли уже тогда, когда Декарт разделил тело и душу как абсолюты. Он первым ввел дифференциацию внутреннего и внешнего, переживаемых психических состояний и происходящих в пространстве физических процессов. Он рассматривал их как две несоизмеримые реальности, каждая из которых доступна наблюдению, описанию и анализу сама по себе: res cogitans и res extensa. Разъясняющая дифференциация Декарта сохраняет свое значение в той мере. в какой мы сами различаем описание психических переживаний (феноменологию) и наблюдение за соматическими событиями. Но ошибка вкрадывается в тот самый момент, когда термин "душа" начинает применяться только к осознанному внутреннему переживанию, а термин "тело" - только к механически объяснимому, чисто материальному пространственному аспекту. Ошибка возникает также тогда, когда эти аспекты совершенно поверхностной дифференциации начинают трактоваться так, словно это действительные субстанции бытия. Реальность во всей своей полноте, по существу, не сводится ни к внутреннему психическому переживанию, ни к физическому процессу в пространстве; это есть нечто третье, происходящее в среде физического и психического как осмысленное проявление способности или как доступное нашему пониманию экспрессивное проявление, как поведение, как внутренний мир человека, как творчество. Когда дуалистическая дифференциация вырастает до масштабов абсолюта, для подобной полноты не остается места. Дифференциация Декарта, действительно, имеет свою сферу применения, и любой анализ по его методу способствует приумножению фактического материала; но эта сфера применения ограниченна и полностью сходит на нет, как только мы подходим к всеохватываюшей природе самой жизни.
Декарт хотел превзойти старую и в своем роде величественную концепцию жизни, которая господствовала со времен Аристотеля до Фомы Аквинского и предполагала понятие иерархии, включенной в единство психофизического бытия и простирающейся от уровня души, озабоченной пропитанием, через уровень чувствующей души - к уровню мыслящей души. В единой нематериальной человеческой душе заключается "субстанциальная форма" человеческого тела. Плоть оказывается, так сказать, "облагороженной", тогда как душа - воплощенной. Психическое и физическое по своей природе принципиально не различаются.
Исследователь психологии Фомы Аквинского даже в наши дни может рассчитывать на то, что его ожидания будут вознаграждены. Для нас это выдающийся, если не сказать великий предшественник, а его классификация все еще достойна того. чтобы поразмыслить над ней как следует. Остановимся на одном частном моменте. Фома Аквинский отличал чувственное знание и чувственное стремление - оба они пршю зависят от физического - от разума и духовного
стремления, которые находятся в косвенной зависимости от физического. Он делил сферу чувственного на:
(1) внешние чувства - осязание, вкус, обоняние, слух, зрение;
(2) внутренние чувственные способности, среди которых мы находим "чувство общего". При посредстве этого чувства отдельные чувственные ощущения становятся достоянием сознания; оно вбирает в себя все, что принадлежит сфере чувств, - движение и покой, единство и множественность, размер и форму; это центральный пункт, где сходятся все отдельные чувства. Далее, выделяется сила воображения, управляющая нашими впечатлениями и воспроизводящая их в виде образных представлений и фантазий. Выделяются также сила чувственного суждения (инстинкты, инстинктивные побуждения, инстинктивные оценки, трансцендентные по отношению к восприятию и в себе заключающие суждение) и чувственная пашть (сохраняющая тот чувственный опыт, который соотносится с фактором времени);
(3) чувственные стремления ("appetitus concupiscibilis, irascibilis") и страсти ("passiones").
Каким бы модификациям ни подвергалась фундаментальная концепция психофизической целостности, она всегда сохраняет свое основное свойство - понимание того, что существует некое распознаваемое и абсолютное единство'. что касается более поздней картезианской философии, то она абсолютизирует существование двух субстанций. Более давняя картина целого учитывала все богатство действительности в неразрывном единстве душевного и телесного; будучи рассмотрено с этой точки зрения, все психическое содержит в себе физическое, и наоборот. Именно поэтому картина, о которой идет речь, вплоть до нынешнего дня часто возрождается в порядке противопоставления той системе взглядов, которая была предложена Декартом. Один из недавних примеров - использование Блейлером термина "психоидный" для обозначения того, что принадлежит как соматической, так и психической жизни: функций памяти, интеграции, целенаправленного характера живых структур и сил. Недостатком этой идеи. как и других столь же обобщенных концепций, является то, что подобный всеохватываюший взгляд может обеспечить нас стройной идейной схемой. но не новым знанием, которое в принципе может быть получено только на основе эмпирического исследования объектов. Один тип абсолютизации - признание психофизического единства - противопоставляется другому типу, то есть признанию двух абсолютных способов бытия, физического и психического. Обе теоретические точки зрения - как томистская, так и картезианская - должны быть отвергнуты. Ради истины мы должны отказаться от любых аосолютов в пользу ясного, хотя и всегда частичного знания, которое накапливается постепенно и никогда не может охватить всего. Полнота целого принципиально недоступна человеческому знанию, связанному фактором времени. знание истинно только в тех пределах космоса, которые нам доступны. Стремясь познать непостижимое целое, воздействующее как на психическое, так и на физическое, и первичное по отношению к ним обоим, мы рано или поздно непременно замечаем, что оно ускользает от нас и оставляет на нашу долю лишь частные факты, которые доступны нашему пониманию, но никогда не репрезентируют целое как таковое.
(г) Сопряженные проявления физического и психического как доступный исследoвaнuю факт.
Каждый человек внутренне переживает эту сопряженность сооственных тела и души. Это переживание, в форме физических ощущений, ооеспечивает нас материалом для феноменологии и соматопсихологии. Мы видим ту роль, которую играет физическое ощущение в восприятии наших телесных проявлений, равно как и в наших чувствах, инстинктах и страданиях. Переживание, о котором идет речь, не может служить универсальным источником
знания о психофизическом единстве: но оно становится объектом познания пои исследовании взаимоотношений между психическим и физическим.
Душа и тело едины для нас в аспекте экспрессивных проявлений. Видя счастливое человеческое лицо, мы не разделяем физическое и психическое и не рассматриваем их как две связанные друг с другом, но по существу разные субстанции; нам непосредственно дается целое, которое мы лишь вторично делим на физические проявления и нечто внутреннее, относящееся к сфере психического То. что мы видим внешнее выражение психической жизни другого человека, _ это первичный феномен нашего понимания мира. Этот факт сам по себе характеризуется бесконечным богатством: он по существу загадочен, но всегда осязаем и реален. Если мы хотим говорить о совместных проявлениях телесного и душевного как о факте, доступном исследованию, мы должны воспринимать их только с этой точки зрения. Дифференцируя тело и душу, мы навсегда утрачиваем то, что еще до начала нашей рефлексии присутствовало в качестве среды и одновременно предмета какой-то специфической ("психологически понятной") реальности.
Как бы мы ни дифференцировали физическую и психическую жизнь, вслед за разделением мы наверняка сможем обнаружить какие-то эмпирические отношения; но мы никогда не станем мыслить тело и душу как совпадающие или идентичные субстанции - если только собственными глазами не убедимся в их тождестве.
Поддаваясь стремлению вписать психические структуры в соматические структуры и утвердить их идентичность, мы становимся заложниками чисто теоретических представлений, ни с чем не соотнесенных в объективной действительности и при ближайшем рассмотрении доказывающих свою нелепость: например, будто образы памяти локализуются в ганглиозных клетках, а психические ассоциации - в нервных волокнах, или будто психические конфигурации имеют ту же природу, что и физические конфигурации в мозгу, и укоренены в них, или будто основа свободы заключается в статистических отклонениях на уровне атомов. Предположение, что физическое и психическое совмещаются где-то в мозгу, - это чистая фантазия, которая навсегда так и останется не поддающейся проверке гипотезой, ведущей свое происхождение от декар-товской идеи о шишковидном теле как "седалище души" (на котором она "восседает", подобно всаднику). То, что душа привязана к телу, - это крайне обобщенная истина; но все, что касается способов и места осуществления этой связи, распадается на множество возможностей, каждая из которых нуждается во внимательном рассмотрении. Несомненно, верна негативная точка зрения, согласно которой психическая реальность не локализована в одном-единствен-ном месте: существует набор разнообразнейших связей и отношений между тем, что принадлежит сфере психического, и тем, что служит для нее необходимыми соматическими детерминантами. Конечно, в нервной системе есть отдельные, весьма четко отграниченные области, разрушение которых приводит к немедленной или очень скорой смерти: поражение некоторых других областей вызывает потерю сознания или сон, а повреждения, затрагивающие еще ряд областей, чреваты расстройствами или утратой отдельных функций (например, речи). Существуют также связи иного рода, имеющие отношение к функционированию иейрогормональной эндокринной системы: например, гормоны воздействуют на душевный настрой или на инстинкты, а события психической жизни могут вызывать внутреннюю секрецию отдельных гормонов, оказывающих влияние как на тело, так и на душу. Существуют и другие типы психосоматических взаимосвязей. Но не следует искать никакого "седалища души" - ни в смысле простой локализации, ни в гормональном или атомном смысле, ни на уровне ультрамикроскопических данных. Ныне все
еще сохраняет свою ценность интуиция Лейбница, касающаяся нашего механического знания о телесном: если бы могли войти в машину мозга как в рукотворный механизм и имели бы возможность наблюдать там за мельчайшими, неделимыми событиями, мы не обнаружили бы ничего, кроме активно контактирующих друг с другом физических частичек; нам не удалось бы заметить ни какого-либо подобия восприятия, ни чего-либо такого, что могло бы помочь нам понять его сущность. Обобщая, можно сказать, что сопряженность (в том числе и тот ее ограниченный вид, который проявляется в доступных пониманию формах) существует только в той точке, где в нас возникает первичное видение и переживание душевного в телесном и телесного в душевном. Разделяя тело и душу и исследуя их взаимосвязь, мы не обнаруживаем никакой сопряженности.
(д) Сферы исследования, для которых актуальна проблема взаимотношенпя физического и психического.
Сказанное позволяет заключить, что проблема взаимоотношения тела и души имеет значение только для тех областей исследования, в которых единство этих двух начал утверждается в качестве первичного объекта или для их разделения предусматривается методически ясная форма.
Помимо этого существует великое множество областей, для которых ни разделение, ни единство не представляют проблемы, ибо не имеют никакого касательства к теме исследования - реалиям человеческой жизни, никак не пересекающимся с вопросом о соотношении обеих субстанций. Так, в психопатологии мы имеем дело с огромным спектром тем, не имеющих никакого отношения к вопросу о психофизической дифференциации или единстве, - таких, например, как поведение, осуществление способностей, творчество, психологически понятные взаимосвязи, истории жизни личности и большинство вопросов социального и исторического характера.
Взаимоотношения между физическим и психическим служат предметом: 1) психологии экспрессивных проявлений (Ausdruckspsychologie) - где мимика и физиогномика рассматриваются как доступные пониманию соматические проявления (глава 4, раздел 1 );
2) исследования причинных связей - когда мы ищем ответа на вопрос о том, какие типы и формы соматического бытия воздействуют на сферу психического и каким образом они это делают (глава 9);
(3) исследования строения тела и конституции, в какой мере они служат основой психических характеристик (глава 13, раздел 2);
4) исследования соматических следствий того, что происходит в психической жизни (соматопсихология). Именно этот круг проблем обсуждается в настоящей главе. Речь будет идти о самом поверхностном слое психофизических взаимоотношений; в сопоставлении с экспрессивными проявлениями психики этот слой малозначим, но мы убедимся в том, что даже здесь из некоторых понятных взаимосвязей, выступающих в аномальных условиях, удается извлечь определенный смысл.

Фактический материал, относящийся к области соматопсихологии, распределяется нами по трем группам:
1. Общие основные психосоматические факты', соматические ощущения, перманентные сопровождающие соматические явления, сон. гипноз. Они существуют или могут быть вызваны у любого человека. ^ы опишем как сами эти фундаментальные данные, так и некоторые связанные с ними расстройства.
2. Соматические болезни, зависящие от психической сферы', одни оолезни всецело обязаны своим возникновением этой сфере, тогда как
_______________________________________
Z. Neur.. 24. 313: Oppenheim. Liber Dauerschwin-

другие носят чисто соматический характер, но в своем течении не вполне независимы от того. что происходит в душе.
3. Удивительные соматические проявления при психозах. Они не поддаются объяснению в терминах известных органических болезней хотя и бывают похожи на них. Мы можем пока осуществить только их' предварительную регистрацию. Возможно, мы имеем дело с симптомами пока неизвестных органических болезней, следствием которых служат соответствующие психозы; но столь же возможно, что речь должна идти о взаимоотношениях совершенно иного порядка.

§1. Основные психосоматические факты

(а) Соматические ощущения
События соматической жизни объективно проявляются для стороннего наблюдателя в форме видимых признаков. Факты, относящиеся к области соматического, устанавливаются методами клинического и физиологического исследования. Кроме того, прибегая к помощи собственных телесных ощущений, каждый человек получает возможность наблюдать за самим собой. Собственное тело становится для него объектом. Основываясь на соматических ощущениях, он может наблюдать за изменениями своего физического состояния. Здесь есть нечто большее, нежели просто объективное ощущение чего-то внешнего; речь идет о чувстве-ощущении собственного бытия. В связи с тем, что воспринимаемое при посредстве соматических ощущений я могу затем наблюдать "со стороны", как нечто, мне противопоставленное, возникают некоторые вопросы: во-первых, действительно ли соматические ощущения совпадают с тем, что происходит в сфере физического, и если да, то до какой степени; во-вторых, насколько полно человек воспринимает собственное тело (ибо большинство органических процессов недоступно ощущениям и происходит за рамками сознания); в-третьих, имеют ли относящиеся к данной сфере жалобы, описания, восприятия больных какое-либо значение для нашего познания телесного аспекта их жизни?
Действительное совпадение случается редко. Помимо ощущений, обусловленных первичными органическими процессами, существуют ощущения, вызываемые органическими изменениями, постоянно сопровождающими психическую жизнь или имеющими специфическое психогенное происхождение; таковы, например, ощущения тепла или холода с вазомоторным воздействием на кожу, "свинцовое" чувство при мышечной релаксации, боль в желудке во время психогенно активизированной перистальтики. Наконец, существует великое множество соматических ощущений, не имеющих видимой физической причины и обусловленных такими факторами, как внимание, ожидание, беспокойство и т. д.
В норме разнообразие телесных ощущений не очень велико, но восприимчивость к ним не имеет определенных границ. Интенсивная концентрация на собственных соматических ощущениях - наподобие той, которая описана Шульцем в связи с аутогенной тренировкой, - приводит к "открытию органических переживаний", не зависящих от внушения и являющихся не плодом иллюзорного развития нормальных ощущений. а доступным тестированию расширением действительного соматического восприятия.
Больные сообщают нам о бесчисленных субъективных ощущениях. По существу все это соотносится с единой соматопсихической субстанцией. "Органические ощущения", "телесные ощущения", "боли", "неприятные ощущения", "витальные чувства", о которых они говорят, могут быть распределены по трем группам:
1. Галлюцинации и псевдогаллюцинации. О них говорилось в §1 первого раздела первой главы.
2. Телесные процессы в органах или нервной системе; они уже субъективно ощущаются и отмечаются больным, но еще не могут быть объективно подтверждены наблюдателем. Несмотря на возможные обманчивые впечатления и обычное некритическое отношение, внимательный исследователь подобных субъективных симптомов может уловить в них нечто существенное (конечно, при условии, что больной способен в какой-то мере сохранять объективность). Он может выявить признаки определенных органических событий или психические истоки ошущений, с органической точки зрения иллюзорных.
3. Большинству людей чуждо беспристрастное отношение к собственным соматическим ощущениям. Им скорее свойственно искажать факты под воздействием страха и других психических реакций. Такие искажения сами по себе представляют собой новую реальность. Изменения в сфере психического связаны с ощущениями, которые внешне лишены физической основы (разве что мы признаем таковой изначально постулируемый соматический субстрат психического). Ощущения, о которых идет речь, полностью зависимы от событий психической жизни. В качестве примера можно привести ощущения при истерии и других подобных состояниях'. Особый интерес представляют боли. Необязательно ощущать сильные боли: раненым удается ампутировать руки без наркоза в тех (впрочем, редких) случаях, когда они находятся в состоянии воинственного воодушевления и рассказывают истории о собственной храбрости; мученики за веру переносили пытки и умирали без боли. С другой стороны, сильные боли могут возникать без всякой органической основы; мы можем отчасти трактовать их как символы, как неосознанные средства, ведущие к какой-то цели, как содержательный аспект тревоги. Повышенное внимание и беспокойство могут усилить боль. объективное наблюдение - уменьшить ее, а отвлечение внимания - заставить ее исчезнуть^.
Вообще говоря, сообщения больных (особенно невротиков) о собственных соматических ощущениях принадлежат к разряду клинических Данных, но едва ли могут считаться источником объективного знания о психофизических процессах. Если мы будем трактовать их как настоящие чувственные восприятия, то есть как наблюдения, обладающие
________________________________________
Sarnberger. L'ber das Juckgefiihl. - tiel. -Neur. Zbl. (1911), 290. F Muhr.SchmerzundSchmerzbehandIung.-Z. Psychother.. 10 (1918). 220.

свойством объективности, это будет означать отождествление невротических фантазий с фактическими наблюдениями'.

(б) Перманентные сопутствующие соматические явления
При любых нормальных психических процессах и состояних, особенно при аффективных состояниях, мы без труда можем обнаружить сопровождающие соматические явления или подтвердить их наличие экспериментально.
Испытывая стыд или ужас, человек краснеет или бледнеет. Чувство отвращения приводит к рвотным позывам, горе - к слезам, при страхе сердцебиение усиливается, начинают дрожать колени, лицо бледнеет, выступает холодный пот, в горле пересыхает, волосы встают дыбом, зрачки расширяются, глаза широко открываются. Состояние тревожного напряжения приводит к поносу или усиленным позывам к мочеиспусканию. Многие другие аффекты также вызывают усиленное мочевыделение. Психические потрясения тормозят выделение слизи в дыхательных органах, секрецию слюнных и слезных желез (то же имеет место при меланхолии).
Аппаратура' предоставляет нам возможность наблюдать за изменениями дыхания, сердцебиения, кровяного давления, объема органов, за флюктуациями гальванического тока, снимаемого с поверхности кожи, за изменением размера зрачков. Показано, что желудочная секреция зависит от психических воздействий: в состоянии недовольства или во сне она уменьшается, тогда как в моменты зрительного или слухового представления реалий, так или иначе связанных с пищей, - увеличивается. В процессе исследования больных наблюдения за изменениями интенсивности и течения этих сопутствующих соматических явлений прино-
_______________________________________
Ср.: v. Weizsвcker. K.orpergeschehen und Neurose. - Internat. Z. Psychoanalyse, 19 (1933). 16. Он пытается установить "методологическую связь между анатомо-физио-логическим знанием и открытиями в области психоанализа". Он пытается проникнуть в психофизические связи через фантазии психопата, страдающего недержанием мочи. Он стремится подтвердить гипотезу, согласно которой, "рассказывая о своих переживаниях. больной сообщает о процессе больше, чем мы могли бы узнать на основе нашего собственного восприятия". В своем анализе больной "дает нам только картину органических процессов: но в некоторых существенных пунктах картина эта весьма точна". Фон Вайцзеккер совершенно прав, утверждая, что "мысли, образы и формулировки больного важны, ибо они иллюстрируют то, что не переживается им непосредственно, а именно - деятельность его нервной системы". Фон Вайцзеккер полагает, что его подход "подтверждает правильность психоаналитического метода и значительной части психоаналитической теории" и что теперь "мы можем позволить себе подойти к психоанализу с другой точки зрения". Я не могу согласиться с этим его предположением. а его интерпретация случая недержания мочи меня не убеждает. Bergmannu. Katsch.Dlsch.med. Wschr. (1913). Через целлулоидное окно эти авторы на-блюдали побеление стенки желудка и утрату подвижности кишечника у животных, находящихся под воздействием неприятных стимулов, тогда как один только вид пищи вызывают возобновление перистальтики.
Старые работы см. в "Физиологической психологии" Вундта; см. также: Lehmann. Die korperlichen Ausserungen psychischer ZusSnde (Leipzig, 1899). Более новые работы: Е. Weber. Der Einfluss psychischer Vorgpnge aufden Korper (Berlin. 1910); Veraguth. Das psychogalvanische Reflexphвnomenon. - Mschr. Psychiatr.. 21. 397: 23. 204. Обобщающий обзор см. в: Leschke. Die korperlichen Begleiterscheinungen seelischer Vorginge. - Arch. Psychol.(D).21 (191 l). S. 435:31 (1914), S. 27fT. Вслед за сделанным Павловым открытием этой зависимости появилось множество исследований: библиографию см. в: Schrottenbach, Z. Neur., 69, 254.

сят большую пользу, поскольку обеспечивают ключ к лежащим в их основе событиям психической жизни. Так, весьма интересно знать, является ли "пустота" сознания при ступоре полной или в психике больного все же происходят какие-то процессы.
Грегор' дал всестороннюю оценку тем возможностям, которые предоставляет феномен психога.льванического рефлекса для выявления событий психической жизни у душевнобольных. Если установить электроды в двух точках кожи - например, на руках - и пустить ток, то его сила будет зависеть от физиологических и психических факторов. Изменения силы тока во времени могут быть представлены в виде кривой. Благодаря усовершенствованной технике и развитому критическому взгляду удается со всей достоверностью выявить относительную значимость психических факторов. Исследуется либо кривая покоя, либо кривая, отражающая флюктуации, имеющие место под воздействием внешних стимулов. Характерные кривые покоя возникают как при ослабленных, так и при усиленных психогальванических реакциях на стимулы. Ответы дифференцируются также согласно типам стимулов (колокольчик, боль, вызванная щипком, арифметические задачи, произнесение слов, вызывающих эмоциональную реакцию в связи с теми или иными "комплексами", и т. д.). Грегору удалось подтвердить следующее: 1. Различные типы "кривых покоя" можно трактовать как отражения событий внутренней, психической жизни (хотя в этом вопросе полная ясность до сих пор не достигнута). Кривую, постепенно идущую вверх, Грегор называет "аффективной кривой". 2. Ослабление или исчезновение психогальванической реакции обнаруживается при хронической эмоциональной тупости (при многих крайних кататонических состояниях, прогрессивном параличе, эпилепсии, ате-росклеротическом слабоумии), при временной утрате аффектов (ослабленной эмоциональной реакции в состоянии излечимой меланхолии), при кататониче-ском ступоре и, наконец, при некоторых явлениях психастенического торможения и психастенической изможденности. 3. Возрастание психогальванической реакции обнаруживается, например, при решении арифметических задач; это указывает на относительно значительное усилие, осуществляемое в состоянии обшей заторможенности. 4. Реакции на различные стимулы неодинаковы: лица с психастенической заторможенностью сильнее всего реагируют на арифметические задания, тогда как слабоумные (например, многие больные прогрессивным параличом и эпилепсией) - на боль. В ряду специальных находок особого внимания заслуживает то обстоятельство, что даже при тяжелой врожденной умственной отсталости реакции имеют нормальную интенсивность, тогда как при приобретенных формах эмоциональной тупости - нет. Обнаружено также, что при гебефрении и паралитическом возбуждении гипоманиакального характера все реакции отсутствуют, тогда как при настоящей гипомании они выражены с полной отчетливостью.
Аффективные психические движения сопровождаются также движением зрачков, даже в отсутствие внешних стимулов почти всегда наблюдается то, что мы называем "зрачковым беспокойством" (Pupillenunruhe). Оно сопутствует активизации психической деятельности, флюктуациям в сфере сознания, связанным с вниманием и умственными усилиями, и соответствует психогальванической "кривой покоя". Зрачки всегда расширяются в ответ на психические впечатления, во время любого умственного усилия или аффекта, а особенно - в от-
_______________________________________
Gregor u. Gom. Zur psychopathologischen und klinischen Bedeutung des psychogalvanis-chenPhвnomens. -Z. Neur.. 16(1913), l. Ср. также: Gregoru.Zaloziecki.K.lin.psych.u. nerv. Krankh.. 3. 22: Gregor. Arch. Psychol. (D), 27 (1913). 241.0 воздействии гипнотического внушения на психогальванические явления см.: F. Georgi, Arch. Psychiatr. (D), 62 (1921), 271.


вет на болезненные стимулы. В состоянии сильного страха зрачки бывают максимально расширены и не реагируют на свет. Во сне зрачки уменьшены. При тц. желых формах слабоумия и в особенности при dementia praecox как "зрачковое беспокойство", так и реактивное расширение зрачков исчезают (так называемый феномен Бумке').
В ряду других явлений, сопровождающих психическую жизнь. - изменения кровяного давления, частоты пульса и дыхания объема протекающей крови в отдельных частях тела - например, в руках (так называемая плетизмография). При страхе кровяное давление подскакивает: повышение кровяного давления обнаруживается также при мании и в особенности при меланхолии. Частота пульса возрастает во время умственного усилия и при неприятных ощущениях и на короткое время падает в состоянии повышенного внимания к стимулам, при страхе и напряжении, равно как и при благоприятных ощущениях. Повышение возбудимости отмечается у невропатов, у больных базедовой болезнью, у пациентов в состоянии изможденности, у выздоравливающих. Для кататонии типичны: напряженное состояние сосудистой системы (плетизмографи-чески это проявляется как постоянство объема), ригидность мышц радужной оболочки (неподвижные зрачки), повышенный тонус поперечнополосатых мышц (все эти симптомы следует рассматривать как следствия вегетативной иннервации, а не событий психической жизни [de Jong]).
Вайнберг-' наблюдал за плетизмограммами, электрокардиограммами, элек-грогальваническими явлениями, дыханием и реакцией зрачков. Все испытуемые реагировали на любое событие психической жизни - например, на простой звук колокольчика - одновременно и одинаково: "повышение уровня сознания" вследствие стимуляции приводило к возникновению явлений, основанных на "симпатической стимуляции".
Бергер открыл слабый электрический ток, возникающий в мозгу. Запись этого тока - электроэнцефалограмма - выказывает различную конфигурацию волн у разных индивидов. Эти волны служат показателями физиологических событий, которые, в свою очередь, тесно связаны с событиями психической жизни. Существует значительное различие между волнами в состоянии бодрствования и во сне. Изменения в конфигурации волн отражают ход процессов, происходящих в сознании, изменения внимания - то есть, в сущности, любые формы активности.
События, сопровождающие психическую жизнь на соматическом уровне, весьма многочисленны и разнообразны; мы перечислили лишь очень немногие из них. Сообщаемая ими информация достаточно бедна и сводится в основном к простой иллюстрации того, что между психической и физической сферами существует универсальная связь. Пред-
_______________________________________
Bumke. Die Pupillensturungen bei Geistes- und Nervenkrankheiten (2 Aufl.. Jena, 191 l). Клаиег. Z. Neur.. 10. 319; Enebuske. Vonder vasomotorischen L'nruhe der Geisteskran-ken. - Z. Neur.. 34. 449. Wiersma. Z. Neur.. 19. l.
H. deJong.Z. Neur..69.61 (полробныйобзорлитературыоплетизмографическихкри-вых). Одновременная регистрация изменения кровяного давления и объема протекающей крови составляет основу книги: H. Bickel. Die wechselseitigen Beziehungen zwis-chen psychischem Geschehen und Blutkreislauf mit besonderer Belicksichtigung der Psy-chosen (Leipzig. 1916).
Wemberg.Z. Neur., 85. 543: 86 (1923), 375: 93 (1924). 421. H. Berger. Arch.Psychiatr.(Dl. 87 (1929). 527: id..Allg.Z. Psychiatr.. 108 (1938), 554: Richard Jung. Das Elektrencephalogramm und seine klinische Anwendung.-Nervenarzt. 12, 569: 14(1941). S. 57. 104.

ставление, будто все эти события являются лишь последствиями психических процессов, слишком односторонне. Любая связь взаимна, то есть направлена также и вспять, от сомы в сторону души. Постижение деталей этого процесса доступно нам только при условии понимания физиологических связей. Последние всегда совершают круговорот: событие психической жизни вызывает ряд соматических явлений, которые, в свою очередь, модифицируют происходящее в сфере психического. Все это едва видно на примере мимолетных сопровождающих движений, о которых только что говорилось. Исследования внутренней секреции дают более или менее надежные результаты в применении к событиям, длящимся относительно долго, от получаса и выше. Психическое возбуждение или торможение совершает свой путь к гладким мышцам кровеносных сосудов относительно быстро, тогда как воздействие на эндокринные железы осуществляется медленнее. Круговорот очевиден: душа (область психического) - вегетативная нервная система - эндокринные железы - секреция гормонов - воздействие гормонов на ход событий в соматической сфере - воздействие как тех, так и других на нервную систему и душу. Несомненно, подобных круговоротов существует множество. В процессе регистрации экспериментальных данных мы можем в каждый данный момент времени объективно выявить только одну связь. Понимание целого расширяется благодаря лучшему пониманию этих физиологических круговоротов, равно как и процессов их сумма-ции и взаимовлияния. На начальном этапе исследования мы знаем только изолированные моменты. Но часто они могут предоставить нам своего рода ключ для проникновения в глубь сложных психофизиологических механизмов: затем, почти исключительно с помощью опытов над животными, мы можем прийти к более точной формулировке наших теоретических воззрений на физиологию. Обнаруживается, что психическая жизнь - как в своих малозаметных проявлениях, так и в мгновения высшего эмоционального накала - своими са.мьши последними ответвлениями тесно соприкасается с тем, что происходит на соматическом уровне.
Сопровождающие соматические феномены неодинаковы по интенсивности и внешнему проявлению не только у разных индивидов, но и У одного и того же человека в разные моменты его жизни. Принято полагать, что реактивность на вегетативном уровне характеризуется непостоянством. Интенсивность таких феноменов, как румянец на лице, секреция слез и слюны, дермографические явления, сердечные рефлексы и т. д., чрезвычайно вариабельна. Вариабельностью отличаются также интенсивность и способ действия таких токсинов, как адреналин, пилокарпин. атропин. Можно говорить о конституциональнои предрасположенности вегетативной нервной системы и полагать, что ее реактивность практически не соотносится с психическим развитием личности; но с тем же основанием можно принять противоположную точку зрения il прийти к выводу, что мы обнаружили корреляцию между типологией строения тела и темпераментом.
Детальное исследование позволяет обнаружить множество разнообразных интересных моментов: например, у некоторых людей психическое возбуждение сопровождается закупоркой носовых раковин. Между носовыми раковинами и гениталиями обнаруживается определенного рода взаимодействие. Если повезет, можно найти какой-нибудь соматический или психологический способ терапевтического вмешательства в этот круговорот вегетативно-психологических взаимовлияний в случае его расстройства; но методы
такого вмешательства непредсказуемы.

(в) Сон
Физиологическое введение'. Сон не является универсальным жизненным феноменом: он принципиально отличается от тех изменений, которые происходят во всех биологических процессах при смене дня и ночи. Но сон и бодрствование - не чисто человеческие атрибуты; они, так же как и бодрствующее сознание, встречаются у всех теплокровных позвоночных животных. Наличие сознания функционально обусловливается на весьма примитивном животном уровне.. Ритм сна-бодрствования сохраняется даже у собаки с частично удаленным мозгом. Весьма вероятно, что функция, связанная с сознанием и сном, локализована в стволе головного мозга (скорее всего, в сером веществе третьего желудочка).
Сон необходим для жизни. Благодаря ему головной мозг отдыхает. Длительное подавление сна (которое, вообще говоря, почти невозможно) приводит к смерти. Мы спим треть нашей жизни. Сон - это не паралич, а покой. Кроме того, сон принципиально отличается от наркоза; последний не освежает и не снимает усталости. Если наркотические препараты способствуют отдыху, то не потому, что они вызывают потерю сознания, а потому, что они, в качестве вторичного эффекта, индуцируют естественный сон. Что касается гипнотического сна, то это сон в истинном смысле слова, отличающийся от естественного только наличием отношения между спящим и гипнотизером: отличие это, однако, не является принципиальным, так как отношение можно установить и с человеком, спящим нормальным сном, - например, заговорив с ним.
Сон - это функция нервных центров, в которых кроется источник всех связанных с ним соматических изменений: замедления дыхания и кровообращения, понижения метаболизма и температуры тела, уменьшения секреции некоторых желез, ослабления реакций на стимулы, неподвижности. В отличие от наркоза, обморока и т.п., во время сна психика сохраняет живую способность реагировать на значащие стимулы. Солдат, которому не мешают спать даже звуки выстрелов, просыпается от отдаленного телефонного звонка, воспринимаемого им как полный значения стимул; кормящая мать просыпается от малейшего звука, произведенного ее ребенком. Особенно удивительна способность многих людей просыпаться точно в определенный час ("внутренние часы").
Различаются длительность и глубина сна. Люди, не нуждающиеся в долгом сне, обычно спят глубоко. Глубокий сон освежает и укрепляет силы быстрее, чем поверхностный. Средняя продолжительность сна в первый год жизни составляет 18 часов в сутки, в возрасте от 7 до 14 лет она все еще равна 10 часам, позднее, вплоть до 50 лет - 8 часам, а после 60 лет она падает до 3-4 часов. Глубина сна выражается кривой, получаемой благодаря измерению интенсивности стимула, необходимого для того, чтобы разбудить человека. В норме наибольшая глубина достигается через час или два после того, как человек засыпает: затем сон постепенно становится все менее и менее глубоким, и сравнительно поверхностный сон сохраняется вплоть до утра. Кривая, выказывающая максимум глубины ближе к утру, считается аномальной. Обнаружена связь между конфигурацией кривой, отражающей глубину сна, и типологией привычного
распорядка работы: у людей, эффективность работы которых выше всего по утрам. кривая имеет нормальный вид - в отличие от тех, кто работает главным образом по ночам.
Причины, вызывающие сон, бывают физиологическшш и психопогическшш. Сон подготавливается объективной усталостью и субъективной утомленностью. Тяжелая усталость в любом органе тела находит свое проявление во всех остальных органах. "Вещества усталости" отравляют весь организм; чем дольше длится бодрствование, тем сильнее и настойчивее дает о себе знать ощущение утомленности, пока человек не засыпает помимо своей воли.
Если - как это обычно бывает - степень утомленности не слишком велика, основным условием сна становится такая ситуация, при которой стимулы редуцированы до минимума: отсутствие света, спокойствие, мирное настроение, расслабленное положение тела, отсутствие мышечного напряжения. Полное отключение стимулов способствует сну. Больной Штрюмпеля (Strьmpell), страдавший обширной утратой чувствительности в различных органах, засыпал сразу же после того, как ему прикрывали остававшиеся здоровыми правый глаз и левое ухо. При нормальных условиях полное исключение стимулов невозможно. Чем больше возбудимость тормозится "веществами усталости", тем легче бывает уснуть; но в качестве основного условия должно присутствовать дополнительное осознанное самовнушение: "Я хочу уснуть; я усну". Подготовительные физиологические и суггестивные (психологические) факторы воздействуют совместно.
Экспериментальные данные позволяют считать наиболее вероятными следующие физиологические условия сна:
1. Торможение рефлексов. Павлов обнаружил, что в состоянии напряженного внимания собаки начинают испытывать непреодолимую усталость. Он полагал, что торможение - это локализованный сон, тогда как сон - это расширенное торможение. С данным открытием можно связать, в частности, то обстоятельство, что причиной гипнотического сна, по-видимому, служит полная концентрация внимания только на одном объекте.
2. Сон находится в связи со стволом головного мозга. На это указывают как опыты над животными (кошки засыпают при электростимуляции некоторых областей ствола мозга), так и результаты наблюдений над больными летаргическим энцефалитом. Создается впечатление, что в стволе мозга локализуются определенные блокирующие точки, активация которых понижает или тормозит возбудимость, но не блокирует ее полностью. Эти точки активируются, когда мы хотим уснуть и обеспечиваем себе для этого подходящую ситуацию, или же против нашей воли навязывают нам сон, когда мы пребываем в состоянии сильной усталости.
Расстройства сна очень многообразны; они могут проявляться при засыпании, пробуждении, воздействовать на характер сна; они могут проявляться также в форме бессонницы.
Засыпание обычно происходит быстро, в течение нескольких секунд. Но у людей, страдающих нервными симптомами, оно очень часто Растягивается надолго. При этом наблюдается членение на различные фазы. сопровождаемые рядом специфических явлений Стадия сонливости наступает после непрерывного возрастания степени усталости; затем происходит внезапный, подобный удару "скачок" в стадию диссоциации. Такого рода внезапные провалы в сон могут повторяться один
________________________________________
V. Ebbecke. in: Handbuch der Physiologie (Bethe und Bergmann). Bd 17 (1926); Plьtzl. Der Schlaf(Mьnchen, 1929): H. Winterstein. Schiafund Traum (Berlin. 1932).
^ О природе и лечении бессонницы см.: Gaupp, Goldscheider u. Faust. - Wiesbaden, Kon-
-J. Psvchiatr.. 17.343.
gr. inn. Med.. 1913. Tromner. Die Vorgange beim Einschiafen.

за другим, перемежаясь относительно легкой сонливостью: сознание при этом колеблется между сном и бодрствованием. В это время обычны псевдогаллюцинации, а иногда и телесные ощущения (гипнагогиче-ские галлюцинации). В мгновение ока возникают и исчезают видения слышатся обрывки фраз и слов, переживаются целые связные сцены, которые уже не отличаются от собственно сновидений и непосредственно переходят в них.
Самовнушение, являющееся одним из факторов засыпания, может отсутствовать. Напряженная борьба за то, чтобы уснуть, сопровождается неуверенностью в том, что это удастся; в результате сон так и не приходит, поскольку "хотеть уснуть - это значит не спать". Желание должно превратиться во внушение, оно должно согласиться на ожидание, оно должно стать пассивным в своей активности. Оно должно не пытаться навязать сон, а суметь предаться ему.
Пробуждение в норме также происходит быстро: человек сразу обретает ясность и собранность сознания. Расстройства этого процесса выявляются в виде его замедленного течения: между сном и бодрствованием вклинивается состояние заспанности ("опьяненности сном")'. Это состояние может быть аномальным до такой степени, что человек принимается действовать автоматически, сам не зная, что именно он делает.
По своему характеру сон иногда бывает аномально глубоким: больные чувствуют себя так, словно они умерли. С другой стороны, он бывает аномально легким: больные никогда не чувствуют себя отдохнувшими, видят чрезвычайно реальные, беспокойные или страшные сны; им кажется, что спала только половина их существа, тогда как вторая половина продолжала бодрствовать.
Продолжительность сна может быть очень большой - как, например, при некоторых разновидностях депрессии. Больным постоянно хочется спать; иногда они спят по 12 часов подряд. Случается и аномально короткий сон: больные засыпают и почти сразу же просыпаются, после чего лежат без сна всю ночь или забываются только к утру.
Существует множество видов и причин бессонницы. Мы не знаем, существует ли такой тип бессонницы, который обусловлен каким-либо локальным повреждением ствола головного мозга. Если на место, служащее источником избыточного сна, воздействуют патологические стимулы какого-либо иного рода, это может привести к бессоннице.
Во время сна иногда наблюдаются необычные явления - от двигательных (таких, как дрожание, жевание, скрипение зубами) до разговоров во сне и похожих на гипноз изменений сознания, с сомнамбулизмом и странностями поведения и последующей амнезией.

(г) Соматические воздействия при гипнозе
Гипнотический опыт с полной наглядностью показывает нам, насколько глубоко душа воздействует на тело. Наблюдения за воздействием гипнотического внушения на соматическую сферу выявили так много удивительного, что поначалу не вызывали доверия. Ныне, однако, факт глубокого влияния, оказываемого внушением на соматическую
________________________________________
Рeiz. Vber eine eigenartige Storung des Erwachens. - Z. Neur-, 2. 688.

жизнь, уже не вызывает сомнений. Внушая больному, что ему на кожу положили раскаленную монету, удается вызвать у него покраснение кожи и появление волдыря, который в дальнейшем зарубцовывается. Аналогичным образом вызываются лихорадка и задержка менструаций. Внушая представления о том или ином типе еды, удается спровоцировать специфические изменения желудочной секреции; внушение определенных эмоциональных ситуаций приводит к изменениям метаболизма. а воображаемое принятие пищи во время гипнотического сеанса - к секреции поджелудочной железы; отмечались даже случаи излечения бородавок под воздействием гипноза'. Некоторые из этих феноменов исключительно редки и даже отчасти сомнительны - например, образование волдырей с последующим рубцеванием; но среди них есть и такие. которые достигаются достаточно легко и часто.
Этим эффектам, получаемым в результате гипнотического воздействия, тождественны соматические эффекты, описанные Шульцем. Пользуясь методом самовнушения, он сумел вызвать определенные состояния и назвал метод в целом "аутогенной тренировкой". Как ни удивительно, в некоторых случаях отдельным людям удается очень сильно повысить или понизить частоту собственного пульса -с 76 до 44, а затем вплоть до 144 Крайние возможности этой процедуры не нашли применения в западных странах, но мы обнаруживаем их в Индии. Возможно, знаменитая "стигматизация" (например, св. Франциска Ассизского), аналогичная волдырям, появляющимся под воздействием гипнотического внушения, может быть понята как результат подобного рода самовнушения.
Гипноз воздействует благодаря реалистическим, конкретным образным представлениям, достаточно могущественным, чтобы полностью овладеть чувствами и настроением человека. Больной выказывает естественную, нормальную реакцию на внушаемую ситуацию: например, когда ему внушается, будто стоит холодная погода и идет снег, у него активизируется обмен веществ. Вегетативная нервная система, в свой черед, следует возникающему в его психике воображаемому переживанию - даже несмотря на то, что действительные стимулы сообщают ей о совершенно иной реальной ситуации. Невозможно поднять температуру повысить секрецию желудочного сока или метаболизм с помощью прямого внушения; мы можем достичь этого только при посредстве внушаемой ситуации, которая, будь она реальна, имела бы именно такие последствия.
________________________________________
Об образовании волдырей см.: Kohnstamm u. Pinner. Verh. dtsch. demi. Ges., 10 ( 1908): Helleru. Schuitz. MUnch. med. Wschr. (1909) II. 2612: Schindier. Nervensystem und Spon-tanblutungen (Berlin, 1927) (здесь речь идет о так называемой стигматизации): Pollak. Zur Klinik der Stigmatisation. - Z. Neur., 162 (1938). 606: О лихорадке: Mohr, MUnch. med. Wschr.. (1914)11.2030: Kohnstamm. Z. Neur., 23, 379: Eicheberg, Dtsch. Z. Nerven-hk.. 68-69 (1921), 352. О менструация.^: Kohnstamm. Ther. Gegenw. (1907).Об излечении бородавок: Bloch, KJin. Wshcr.. ( 1927) II, 2271.06 изменениях метаболизма'. Grafe, Munch. med. Wschr. (1921). 06 изменениях типа желудочной секреции: Heyer. Arch. Verdgskrkh.. 27, 29 (1920/21). О секреции поджелудочной железы: Hansen. Dtsch. Arch. klin. Med., 157 (1927). J. H. Schuitz. Das autogиne Training (Leipzig. 1932). S. 75.


Гипнотические эффекты могут быть отчасти поняты как условные рефлексы в павловском смысле (Ганзен [Hansen]). Отчетливое представление о еде порождает повышенную желудочную секрецию. Если регулярно показывать собаке пищу, но не кормить ее, условный рефлекс желудочной секреции перестанет проявляться. Аналогично, гипнотическое внушение перестает воздействовать на соматические процессы, если определенное содержание внушается по несколько раз в день без последующего воплощения в действительность. Если условный рефлекс так и не находит реального подтверждения, он исчезает. Безусловный рефлекс остается единственной основой для психогенного воздействия. Подобного рода чисто физиологические интерпретации, однако, никоим образом не исчерпывают всей полноты психосоматических взаимоотношений.
Мы не можем оценить того, в какой мере психические влияния способны воздействовать на соматические процессы. Исследования в данной области обнаруживают все новые и новые пределы такого воздействия. Каким-то сложным, трудно постижимым образом психический фактор присутствует во многих физиологических процессах. Неожиданные эффекты могут быть обязаны своим происхождением чисто психическим факторам; к психическому же источнику могут быть возведены серьезные расстройства соматических процессов.
Фон Вайцзеккер (v. Weizsаcker. Аrtziiche Fragen. - Leipzig, 1934, S. 31) пишет: "С нашей стороны было бы правильнее форсировать исследования, направленные на разгадку все еще непонятных для нас явлений духовной сферы, нежели удивленно глазеть на „чудеса" стигматизации, истерии и гипноза как на некие исключения из правил. Рассматриваемые как исключения, они освобождают нас от того, чтобы предполагать наличие чего-то аналогичного также и в патологических симптомах". Фон Вайцзеккер стремится найти психологически понятный элемент в любых болезнях. Но верно ли, что все - в том числе и тяжелые органические - соматические болезни насквозь пронизаны элементами из сферы психического? Если бы это удалось убедительно показать, открылись бы не просто новые сферы знания о человеке, но и принципиально новый путь к познанию того, что происходит в сфере физического. Но возможность этого вызывает у меня сомнение - хотя я и предполагаю, что граница здесь достаточно зыбка. Так или иначе, подобная постановка вопроса кажется оправданной.

§2. Зависимость соматических расстройств от психических факторов
Тело в целом можно трактовать как своего рода орган души. Психическое возбуждение при серьезно больном теле может нанести существенный вред органам. Но такие случаи редки и носят пограничный характер. Психическое воздействие осуществляется обычно через психическое же содержание и детерминирующие тенденции; как то, так и другие патогенны только при наличии душевной болезни. Отсюда проистекает возможность того, что расстройства в душевной сфере найдут свое соматическое проявление. Соматические заболевания, связанные с душой, отличаются крайним разнообразием и все еще не поняты. Вначале представим фактические данные, а затем наметим их интерпретацию.

(а) Основные группы психически зависимых соматических расстройств
1. Обмороки и припадки. Как те, так и другие могут быть непосредственными следствиями психического возбуждения. Известно, однако, что они бывают обусловлены также чисто органическими причинами. В частности, органические (эпилептические) припадки отличаются от психогенных истерических припадков.
Груле описывает ряд психогенных припадков, например: "Хорошо сложенный мужчина спокойно прогуливается по длинному коридору: внезапно он испускает стон и, хватая руками воздух, оседает на пол (он никогда не падает сразу, головой вперед). Вначале он лежит на полу, тяжело дыша; кофта и рубашка расстегнуты его собственной рукой. Внезапно начинается конвульсия; он сильно ударяет себя то одной рукой, то обеими руками одновременно. Его тело выгибается то вверх, то вниз; ноги сгибаются и выпрямляются то по отдельности, то вместе (впечатление такое, будто он лягается). Лицо болезненно искажено, глаза крепко закрыты, но иногда начинают дико вращаться. После первых двух-трех уколов лягание усиливалось, затем реакция прекратилась. Реакцию зрачков проверить сложно: больной изо всех сил трясет головой или крепко закрывает глаза. Когда зрачки все-таки удается увидеть, они бывают сильно расширенными (как при страхе или боли) и реагируют слабо. Иногда больной мочится под себя, особенно если до этого он уже мочился в постель. Считается, будто в приступах подобного рода есть нечто театральное, но обычно это не так. Через пять-десять минут интенсивность движений идет на убыль, и они постепенно прекращаются. В состоянии полного изнеможения, покрытый потом, человек надолго засыпает и, проснувшись, сохраняет лишь обрывочные воспоминания о происшедшем".
Приводимая для контраста картина эпи-чептического припадка в описании Груле выглядит следующим образом: "Эпилептический припадок начинается внезапно: больной может заметить тот сигнал, который служит предвестником припадка (так называемую ауру: ощущение „раздутости" окружающего, ощущение того, что все предметы приобрели багровый оттенок, уменьшились или увеличились, искры перед глазами, пугающе быстрое разбухание предметов, шумы, звоны, запахи), но он не успевает ничего сказать. Шатаясь, он может сделать несколько шагов - как будто его сильно толкнули сзади, - после чего начинается припадок. Его лицо искажается, губы крепко сжимаются, на них выступает пена, иногда окрашенная кровью (из-за того, что зубы прокусывают язык); глаза открыты и неподвижно глядят вбок. По лицу несколько раз молниеносно пробегают конвульсии, голова повернута в сторону или несколько раз резко дергается, зубы скрипят. Различные группы мышц, а иногда и все мышцы тела в течение нескольких секунд напряжены до максимума. Изо рта доносится специфическое хрипение и бульканье. Дыхание кажется крайне затрудненным. Затем спазм ослабевает. По всей мускулатуре проходит несколько клонических толчков, за которыми следуют собственно судороги. В промежутке вклинивается несколько „сбрасывающих" движений. Тело покрывается испариной. Лицо синеет или белеет. как мел. Мочевой пузырь опустошается. Зрачки неподвижны, роговичный рефлекс затухает. Больной не реагирует на стимулы, хотя очень сильные и болезненные стимулы иногда заставляют тело дергаться. Все это по продолжительности редко превышает пять минут. Часто приступ переходит непосредственно в глубокий сон. После пробуждения больной чувствует себя крайне ослабевшим и Усталым, жалуется на головную боль, испытывает подавленность: самого приступа он вообще не вспоминает (у него наступает полная амнезия)".
Припадки служат важнейшим симптомом во всех случаях эпилепсии. Но тот же механизм судорог действует и при шизофрении, и при подавляющем большинстве органических поражений мозга. По существу любые припадки характеризуются органической природой'. Следовательно, они принадлежат к совершенно иному роду явлений, нежели психогенные приступы (во французской терминологии известные, в частности, как attitudes passionnelles), весьма разнообразные по своим внешним признакам, подробно описанные и искусственно культивировавшиеся во всех клиниках, особенно во времена Шарко, Брике (Briquet) и других в Париже.
2. Функционапные расстройства органов. Почти все физиологические функции органов так или иначе подвержены влиянию событий психической жизни. При определенных психических условиях - например, под воздействием какого-то переживания или длительного эмоционального состояния - могут возникнуть расстройства деятельности желудочно-кишечного тракта, расстройства сердечной деятельности, вазомоторные расстройства, расстройства секреции, расстройства зрения, слуха, голоса, менструаций (прекращение или преждевременное начало). У невротиков часто встречаются функциональные расстройства, которые не удается связать с определенными событиями психической жизни, но которые должны иметь определенное отношение к психической аномалии - о чем можно судить по частоте совместных аномальных проявлений на психическом и соматическом уровнях".
К этой же группе можно отнести великое множество проявлений неврологического характера, лишенных какой бы то ни было органической основы; таковы многие случаи паралича и сенсорных расстройств (форма которых следует не анатомическим структурам, а образным представлениям больного), тики, заикание, тремор, головокружения и т. п. В работах по неврологии описаны бесчисленные разновидности таких соматических явлений, особенно часто встречающихся при истерии
Один из самых поразительных эффектов, производимых душевным потрясением, - внезапное поседение, описанное Монтенем; встречается также внезапное местное облысение (alopecia areata). Существование психогенной лихорадки долгое время подвергалось сомнению, но в
______________________________________
У психопатов изредка встречается реакция, описанная под названием "аффективного эпилептического припадка": Bratz. Die affektepileptischen Anialle der Neuropathen und Psychopathen. - Mschr. Psvchiatr., 29 (19)1), S. 45, 162: Stahimann, Allg. Z. Psychiatr., 68,799.
W. lьimmel. Enstehung, Erkennung, Behandiung und Beurteilung seelisch verursachter Horstorungenbei Soldaten. -Passovu. SchaferBeitr.Anat.usw. Ohrusw., Il (1918), Heft l- 3.
К.. Beck. Uber Erfahrungen mit Stimmstorungen bei Kriegsteilnehmem. - Beitr. Anat. usw. Ohrusw. (1918).
Wilmanns. Die leichten Falle des manisch-depressiven Irreseins (Zykiothymie) und ihre Bez-iehungen zu Storungen der Verdauungsorgane (Leipzig, 1906). Dreyfus. Nei-wse Dyspepsie (Jena. 1909). Homburger. Korperliche Storungen bei fьnktionellen Psychosen.- Dtsch. med. Wschr.. 1(1909).
CM. в особенности работы Briquet, Charcot, Gille de la Tourette. Richer. MSbius, Babinski, а также обзоры: Binswanger. Die Hystйrie (Wien. 1904), Lewandowsky. Die Hystйrie (Berlin. 1914). Poehimann. Mьnch. med. Wschr.. Il (1915).

настоящее время ее следует признать установленным, хотя и редким, феноменом'.
Несмотря на наличие близкой связи со сферой психического, больные осознают эти соматические расстройства как нечто абсолютно чу-яс1ое. то есть рассматривают их как чисто телесные болезни. Истерические феномены наблюдаются как сами по себе, так и в качестве явлений. сопровождающих разнообразные органические и функциональные расстройства нервной системы.
Большинство этих соматических расстройств принято называть органными неврозами (Organneurosen). Это, однако, не означает, что тот или иной орган поражен неврозом. Невроз поражает душу, которая, так сказать, избирает тот или иной орган специально для того, чтобы через него проявить это свое поражение вовне. В подобной роли может выступить либо орган сам по себе, как относительно наиболее уязвимое locus minons resistentiae ("место наименьшего сопротивления"), либо орган, "символически" выступающий в качестве самого существенного компонента в доступном психологическому пониманию, осмысленном контексте психической жизни. Долгое время диагноз "органный невроз" ставился слишком свободно; не учитывалось то обстоятельство, что такой диагноз должен исходить не столько из позитивных, сколько из негативных данных, то есть из невозможности обнаружить у болезни соматические основания. По мере совершенствования методов медицинского исследования область применения понятия "органный невроз" постепенно сужается; полностью снимать его "с повестки дня", однако, представляется нецелесообразным/
Это ограничение сферы "органных неврозов" сопровождается развитием в противоположном направлении: возрастающим признанием роли, которую психические факторы играют в изначально соматических и органических расстройствах.
3. Зависимость изначально соматических заболеваний от души. Даже органические заболевания в своем развитии не вполне независимы от психических факторов. Ныне уже никто не сомневается в том, что физические расстройства подвержены воздействиям со стороны психики. Физически детерминированное бывает очень сложно отличить от психически детерминированного. Для осуществления своего патологического воздействия душа ищет определенные, уже как бы проторенные пути. Например, если из-за перенесенного в свое время артрита больному уже приходилось испытывать боли в суставах, эти боли могут продолжаться на психогенной основе или возобновиться даже после того
________________________________________
1 Ср.: Glaser. Beitrag zur Kenntnis des zerebralen Fiebers. - Z. Neur.. 17. 494. Резюме см. в: Lewandowsky. Die Hystйrie, op. cit.. S. 63 fо. Перечень литературы, связанной с данным кругом проблем, см. в диссертации: Weinert. Uber Temperatursteigerungen bei ge-sunden Menschen (Heidelberg. 1912).
Bergmann. Dtsch. med. Wschr., 53 (1927), 2057 fi'.. <0дин старый клиницист говорил, что девять из каждых десяти больных желудком страдают невротической диспепсией: но ныне и прямо противоположное соотношение кажется совершенно неприемлемым... Понятие "невроза" или "невротического" кажется мне удобным способом обойти существо проблемы в тех многочисленных случаях, когда истинная природа болезни остается непонятой... В большинстве случаев диагноз "невроз" -это, практически. ложный диагноз".

как артрит излечен. Течение почти всех соматических болезней небезразлично к тому, каково психическое состояние больного в период исцеления. Поэтому психическое воздействие вовсе не обязательно затрагивает в первую очередь чисто психогенные процессы или ход психических заболеваний.
Другая проблема состоит в том, есть ли у соматических болезней, сопровождаемых анатомическими изменениями, психогенный источник. Представляется, что в ряде случаев такой источник действительно существует.
Сахарное мочеизнурение обычно для состояний тревоги и депрессии'. Диа-бет может начаться после душевного потрясения; душевные волнения оказывают отрицательное воздействие на его течение.
Острые случаи базедовой болезни наблюдаются после перенесенного страха. Случай, описанный Конштаммом показывает, насколько большую роль в этом расстройстве играют психические комплексы. Базедова болезнь может начаться через каких-нибудь несколько часов после перенесенного испуга, но так бывает редко. Обычно началу болезни предшествует долгий период тоски, беспокойства или тревоги; обшепризнано, что на ее течение сильное влияние оказывают психические факторы.
Воспаление слизистой оболочки кишечника (colitis membranacea) также часто возникает после душевного потрясения и может быть излечено психотерапевтическими методами.
Принято считать, что появление, течение и лечение астмы - при том, что развитию этой болезни способствует определенная соматическая предрасположенность, - в значительной мере подвержены влияниям со стороны психики. Исследования показали, что, хотя соматическая предрасположенность и ход событий соматической жизни играют решающую роль, возникновение болезни и отдельные приступы могут ускоряться под воздействием психических факторов; последние могут играть решающую роль и в прекращении приступов. Наличие связи в данном случае не свидетельствует о психическом расстройстве. Подобно всем прочим сопровождающим соматическим феноменам, астма может быть обусловлена нормальным душевным возбуждением. Тем не менее, имея в виду, что астмой страдает относительно небольшое количество людей, нам следовало бы квалифицировать ее не как тип психогенной реакции, подобный большинству сопровождающих соматических явлений, а всего лишь как болезненную соматическую пpeдpacпoлoжeннocть''.
Существует мнение, что чисто реактивные, невротические желудочные дисфункции могут, пройдя через промежуточные стадии в виде хронических функциональных аномалий, развиться в язву двенадцатиперстной кишки', человек, заболевающий язвой вследствие непрерывной напряженной работы, мог бы остаться здоровым, если бы вел более спокойный образ жизни.
Алькан' приводит некоторые примеры того, как соматические последствия, которые первоначально носят чисто функциональный характер, перерождаются в органическое, анатомическое расстройство.
________________________________________
Mita. Mschr. Psychiatr., 32. 159. Kohnstamm. Z. Neur.. 32, 357. Rahm. Der Nervenarzt. 3 (1930), 9. Hansen. Der Nervenarzt, 3. 513.
Leopold Aikan. Anatomische Organerkrankungen aus seelischer Ursache (Stuttgart, Hip-pokrates-Verlag, 1930).

Продолжительное сокращение гладких мышц в области, затронутой расстройством, порождает давление и анемию и вследствие этого способствует развитию некробиотического поражения - особенно в тех случаях, когда секреция в данной области (например, секреция желудочного сока) психогенно усилена (как бывает в случаях язвы желудка и язвенного колита). Спазмы в трубчатых органах приводят к мышечной гипертрофии, сопровождаемой расширением верхней части (расширение пищевода, гипертрофия левого желудочка при повышенном давлении). Продолжительный спазм или паралич трубчатых органов приводит к изменению химического состава накапливаемых выделений (единичный холестериновый камень в желчном пузыре, застой в пищеводе). Когда к этому добавляется инфекция (которая при отсутствии застоя не принесла бы вреда), следует неизбежное воспаление. Психогенное расстройство секреции эндокринных желез может приводить к анатомическим изменениям в самих же-пезах (психогенный диабет и базедова болезнь).
Психогенное происхождение можно считать установленным лишь для небольшого числа соматических болезней. Для основной их части нам все еще не хватает фактических подтверждений. Сравнительно недавно В. фон Вайцзеккер' выдвинул в данной связи ряд фундаментальных вопросов и попытался расширить область психогенных соматических расстройств путем более внимательного исследования фактического материала историй болезни. Он пришел к выводу, что убедительные доводы найти сложно, поскольку доказательства "за" и "против" идут, так сказать, рука об руку. Например, если в одном случае обнаруживается явное доказательство психогенного происхождения, то для другого аналогичного случая такое доказательство отсутствует. Кроме того, нам ничего не известно о значении внутренних органов для психической жизни: например, нам неизвестно, имеет ли печень хоть какое-нибудь отношение к чувствам негодования и зависти. Далее, взаимосвязь между физическим и психическим не выказывает никаких регулярных закономерностей. Впрочем, фон Вайцзеккер считает, что для тонзиллита, несахарного диабета и некоторых других болезней удается показать, как болезнь играет в своем роде решающую роль в ключевые моменты жизни человека. Он не намеревается выдвигать или формулировать какие бы то ни было концептуальные новшества всеобщего характера; его интересы сосредоточены всецело в сфере биографики.
Влияние, оказываемое душой на органические заболевания, может быть очень широким. Субъективное состояние удается улучшить благодаря внушению и гипнозу; внушение само по себе является одним из важнейших и универсальных терапевтических средств. Переплетение органического и психического иногда приобретает гротескные формы. Маркс приводит случай из практики в клинике Кушинга (Cushing).
14-летний подросток попал в клинику с тяжелой формой несахарного диабета: он пил до II литров воды в день. Было обнаружено, что подросток незадолго до того начал заниматься онанизмом и воспринимал это обильное питье как возможность очиститься и разрешить свой внутренний конфликт. Благодаря психоаналитическому лечению его состояние удалось улучшить до такой степени, что °н стал пить не более полутора литров в день. Однажды утром он был найден
________________________________________
V. у. Weizsаcker. Studien zur Pathogenese (Leipzig, 1935). H. .Marx. Innere Sekretion, in: Bergmann u. a. Handbuch der inneren Medizin, BdVI, l. S. 422.


мертвым в своей постели. При вскрытии в стволе его головного мозга была обнаружена обширная опухоль. В данном случае жажда, как симптом органического поражения нервной системы, была связана с инстинктивной жизнью больного и с его мышлением, на уровне которого он воспринимал ее как средство для подавления позывов к мастурбации. Взаимосвязи оказались переплетены друг с другом настолько тесно, что в результате терапевтическое воздействие удаётесь оказать одновременно как на жажду, так и на полиурию.
4. Функциональные расстройства комплексного инстинктивного поведения. Существует множество соматических функций, расстройство которых не вызывает никаких ощущений, помимо легкого физического дискомфорта. Существуют, однако, и такие расстройства, которые затрагивают комплексные функции, включая функцию воли. При этом функциональное расстройство очевидным образом соотносится с психическим расстройством, которое выявляется одновременно с ним. Функции не могут быть реализованы из-за того, что больной испытывает тревогу, страх, заторможенность, внезапное немотивированное ощущение пассивности или чувство замешательства. Проявления имеют сходный вид независимо от того, гуляет ли человек по улице, пишет, мочится или совершает половой акт. В качестве последствий выступают спазматические явления при письме, расстройства мочеиспускания, половое бессилие, вагинизм и т. п.
Расстройства такого рода в относительно легкой форме распространены чрезвычайно широко. Человек краснеет в тот самый момент, когда это для него особенно нежелательно; он спотыкается или запинается, ощущая, что за ним следят со стороны. Подобного рода воздействию подвержены даже рефлексы. Повышенное внимание к рефлексам кашля и чихания (особенно к последнему) может с равным успехом привести к их усилению или исчезновению (Дарвин поспорил с приятелями, что они больше не будут чихать, нюхая табак; те старались изо всех сил, до слез, но Дарвин тем не менее выиграл пари).

(б) Происхождение соматических расстройств
Между душой и такими явлениями, как тяжелые приступы, органические расстройства и сложные поведенческие функции, существует весьма запутанная - хотя в некоторых индивидуальных случаях кажущаяся относительно простой - связь. Для отдельных случаев ситуация может выглядеть психологически понятной, однако в целом связь между сферами физического и психического все еще остается непрозрачной и чрезвычайно сложной. Очевидно, здесь действуют многочисленные внесознательные механизмы. Органы и физическая предрасположенность как бы идут навстречу душе. Создается впечатление, будто душа сама выбирает в организме то место, где возникнет расстройство, при посредстве которого она сможет проявить себя, или ту функцию, в осуществление которой "вмешается" ее собственное расстройство.
Отчасти угадываются некоторые физиологические связи. Вегетативную нервную систему вместе с эндокринной системой принято рассматривать как посредствующее звено между центральной нервной системой (которая находится в особенно тесной связи с событиями психической жизни) и соматической сферой. Эта нейрогормональная система регулирует деятельность органов без
участия сознания. При посредстве мозга она должна быть доступна воздействию со стороны души, и при некоторых условиях здесь возможны далеко идущие последствия. Люди, чья вегетативная нервная система отличается особенно повышенной возбудимостью и реагирует на малейшие психические влияния, были названы Бергманом (Bergmann) "вегетативными стигматиками".
Для отдельных случаев предлагались самые разнообразные объяснения. Так. в качестве фактора, объясняющего потерю сознания по причинам психического порядка (вследствие страха, при виде крови, при нахождении в слишком людных помещениях и т. п.), выдвигалась анемия мозга, обусловленная сокращением малых мозговых артерий.
Способы возникновения соматических расстройств укладываются в следующую схему:
1. Значительное число органических дисфункций - в том числе сердцебиение, тремор и т.д.- возникает чисто автоматически. Сюда же можно отнести и функциональные расстройства пищеварительной системы (аномальные субъективные ощущения, расстройства аппетита, понос или запор), наступающие после сильных эмоциональных потрясений. Нам остается только отметить их наличие в качестве определенной разновидности феноменов, сопровождающих события психической жизни.
2. Соматические расстройства выказывают тенденцию к фиксации в тех случаях, когда они повторяются, а иногда даже тогда, когда они выявляются всего лишь однажды. Расстройство может сохраняться даже после того, как душевное потрясение осталось позади, и человек ощущает его как соматическую болезнь, дающую рецидивы при самых разных поводах (привычная реакция); кроме того, реакция, впервые появившаяся в ответ на какое-то сильное эмоциональное событие (локализованная боль, спазм и т. п.), может рецидивировать при сходных обстоятельствах - пусть с меньшей интенсивностью, но в форме, напоминающей о первоначальном событии (по аналогии с павловскими условными рефлексами).
Функциональные расстройства могут развиваться и фиксироваться в местах, которые в момент переживания аффекта, по случайному совпадению, находились в активном состоянии. Например: по телефону сообщается какая-то потрясающая новость, после чего в руке, державшей телефонную трубку, развивается нечто вроде паралича, следствием которого оказывается "судорога при письме" и т. п. Реальная усталость кистей и предплечий, вызванная долгой игрой на фортепиано. связывается с аффектом ревности к конкурентам и в дальнейшем проявляется в виде независимого комплекса ощущений, возникающего при самых разнообразных обстоятельствах. - например, простое слушание музыки также ^ожет вызвать зависть к способностям другого человека.
3. В описанных случаях не обнаруживается никакой связи между содержанием психического переживания и теми формами, которые принимают его соматические последствия. Важно лишь то. что последние синхронизированы с событиями психической жизни. Объяснением во всех случаях может служить повышенная или аномальная возбудимость. обусловленная болезненным состоянием. Но помимо случаев подобного рода существуют многочисленные соматические явления, специфика которых может быть понята только в терминах самого переживания, ситуации или конфликта. Например, неприятные ощущения и дисфункции, которые мы называем "ипохондрией", возникают как результат повышенного внимания, оказываемого той или иной отдельной органной функции, тщательного наблюдения за каким-нибудь незначительным расстройством, определенным образом направленного беспокойства и внушающих ужас ожиданий. Поначалу такие расстройства представляют собой не более чем страхи; с течением времени, однако, они становятся реальными. Соматические расстройства, объяснимые на основании содержания предшествовавшего им психического переживания, могут возникать также совершенно внезапно (таковы паралич рук после падения, глухота после пощечины и т. п.). Все эти явления выказывают следующие сходные признаки: (1) между причиной и следствием существует психологически понятная связь; (2) воздействию подвергаются соматические функции, которые, вообще говоря, независимы от нашей воли и воображения - такие, как чувственные ощущения, менструация, пищеварение; (3) формируется порочный круг. По-видимому, у здоровых людей цикл "тело-душа-жизнь" включает рефлекторное усиление чувства под воздействием его соматического сопровождения и более полную реализацию смысла по мере нарастания чувства. Что касается больных людей, то у них все (вплоть до автоматических и случайных расстройств на уровне инстинктов) может стать жертвой детерминирующих факторов психической природы, воздействие которых способно обратить даже самое незначительное расстройство в серьезную болезнь. Вероятно, аналогичный механизм - именуемый истерическим механизмом - в ослабленной форме присутствует в любом человеке. У одних людей он относительно развит и оказывает подавляющее влияние на всю их жизнь, тогда как у других он проявляется только при наступлении болезненного состояния (например, при органических заболеваниях) или при тяжелых душевных переживаниях.
Термин "истерический" используется во многих смыслах. В самом широком смысле он тождествен понятию "психогенный". Он используется в качестве фундаментальной характеристики феноменов, в которых за доступной непосредственному пониманию видимостью просматривается какое-то скрытое значение и которые включают элемент искажения, перемещения, самообмана или обмана других. Эти дисфункции мотивируются событиями, в которых так или иначе присутствует какая-то неправдивость. Соматическая сфера прибегает, так сказать, к двусмысленному способу выражаться: подобно речи, она начинает служить для выявления или сокрытия. Все это, однако, осуществляется подсознательно, на уровне инстинктивного целеполагания.
Перечисленным трем группам соответствуют три общие категории: автоматические последствия на соматическом уровне, фиксированные реакции и истерические ашптомы. Все они тесно взаимосвязаны. Чисто автоматические соматические последствия, равно как и истерические симптомы, могут фиксироваться, а в тех случаях, когда соматическая дисфункция оказывается фиксированной под воздействием душевного потрясения, истерический компонент бывает почти невозможно отделить от чисто автоматических составляющих.
В каждом отдельном случае мы обычно имеем дело со всеми тремя факторами сразу, и разделить их удается разве что теоретически или в некоторых пограничных ситуациях. Витковер описывает следующий случай: восемнадцатилетняя девушка оказалась свидетельницей того, как поезд переехал пополам железнодорожного рабочего. После этого переживания она не ела несколько дней, ее постоянно тошнило и каждое утро во время первого урока рвало. С тех пор у нее появилась боязнь железной дороги, возникло чувство безотчетного страха, она старта часто беспричинно плакать. У нее также развились навязчивые фантазии, в которых она сама или ее близкие становились жертвами расчленения.
Третья из перечисленных групп - соматические феномены, доступные пони-танию в психическом контексте, - требует по возможности подробного обсуждения. Это не относится к тем явлениям, о которых мы уже говорили, то есть: (1) к соматическим последствиям тревожной сосредоточенности, беспокойства, внушающего ужас ожидания; (2) к однократной или повторяющейся, аналогичной павловским условным рефлексам временной связи между событиями соматической жизни и душевными потрясениями (как, например, в случаях, когда психическая травма вызывает понос, рвоту, астму, которые могут рецидивировать при малейшем стимуле); (3) к оторвавшимся от своего первоначального душевного субстрата психически детерминированным соматическим явлениям и их последующему самостоятельному существованию и развитию. Физиологический аспект всех перечисленных явлений все еще неясен. тогда как их психологический аспект прост и понятен.
В дальнейшем обсуждении не нуждается также зависимость хода ви-тальных событий от душевного состояния. Состояние души в целом - легкость или безнадежность, радость или подавленность, стремление к деятельности или к отказу от нее - постоянно воздействует на состояние соматической сферы. Широко известно (хотя едва ли поддается детальному и методологически строгому анализу) переживание того, насколько сильно течение болезни - даже чисто органической по своему происхождению - зависит от психической установки; насколько большую роль играют воля к жизни, надежда и отвага. Все мы знаем это по нашему повседневному опыту. Субъективная усталость исчезает, когда работа доставляет удовольствие. Новые замыслы и надежды могут привести к огромному подъему сил и работоспособности. Усталый охотник взбадривается, стоит ему увидеть долгожданную дичь.
В связи со всеми этими понятными явлениями мы в специфически соматическом содержании пытались усмотреть некую психическую Значимость, в событии соматической жизни мы пытались увидеть нечто существенное с точки зрения контекста психической и социальной жизни личности - при этом имея в виду, что. если даже связь между соматической и психической сферами не осознается, она в принципе не закрыта для сознания, так что стоит больному путем интуитивного озарения прийти к ее пониманию, как она "обратится вспять" с целительными последствиями для хода событий соматической жизни (конечно, при УСЛОВИИ, что параллельно чисто интеллектуальному пониманию будет Происходить смена психической установки). Здесь мы соприкасаемся с областью интерпретации, которая по-своему весьма привлекательна, но таит в себе немалые опасности. Несомненно, на этом пути можно достичь фундаментального знания; но, с другой стороны, дистанция между очевидностью и обманчивостью нигде больше не сокращается до столь опасной степени. Здесь раскрываются возможности для приобретения богатейшего опыта; но вместе с тем появляется множество дезориентирующих, двусмысленных моментов. Возникает соблазн толковать наблюдаемые феномены "как Бог на душу положит", не задумываясь над возможностью других интерпретаций.
Приведем несколько примеров, почерпнутых из обширной литературы на данную тему.
1. Истерические явления в узком смысле - параличи, сенсорные расстройства и т.п.- связаны с представлениями, намерениями и целями, которые не вполне понятным образом исчезли из сферы сознания, но. очевидно, не сделались полностью недоступными для последнего. Симуляция может перейти в истерию, и после этого мы уже не имеем права говорить о ней как о симуляции.
2. "Замещение", происшедшее в сфере психического, толкуется как превращение психической энергии - например, как разрядка подавленных сексуальных желаний путем их конверсии в соматические явления, символически указывающие на первоисточник. И наоборот, соматические явления могут служить в качестве "перенесенной" формы или заменителя прямого, но запрещенного удовлетворения (Фрейд).
3. События, происходящие в сфере бессознательного, поддаются дальнейшей дифференциации. Тот или иной болезненный симптом может выступить в функции средства, с помощью которого больной, так сказать, наказывает себя за желание или действие, находящееся в противоречии с его совестью; больной может позволить собственной воле сойти на нет, сделаться слабым и неспособным к сопротивлению, и тем самым - более доступным для угрожающей ему соматической болезни.
4. У органов есгь свой язык, выражающий то, чего не может выразить осознанная воля: считается, что почечные кровотечения, лейкоррея, экзема наружных половых органов - это выражения отвращения к половым сношениям, исчезающие вместе с улучшением соответствующей ситуации.
Отмеченные связи между телом и душой не носят очевидного характера; все они выявляются в результате определенных умозаключений. Они кажутся достоверными; время возникновения и прекращения болезни, судя по всему, указывает на возможную, а во многих случаях - явную взаимосвязь. Тем не менее все это еще очень далеко отстоит от явлений, действительно выражающих объективное единство соматического и психического.
Было замечено, что эмоциональные потрясения или учительные конфликты избирательно затрагивают те или иные органы: сердце и сосуды, или органы пищеварения, или органы дыхания. Принято считать, что такая избирательность бывает обусловлена конституциональной или возникшей в результате болезни "слабостью" соответствующего органа, уже подготовленного для того, чтобы выступить в функции "места наименьшего сопротивления", как бы выдвинутого навстречу угрозе. Заболевание желчного пузыря прокладывает путь к нервному срыву.
Гейер' выходит на другой уровень рассуждений и предлагает совершенно иной ответ.
______________________
Gustav R. Heyer. Der Organismus der Seele (MUnchen. 1932).

Существуют следующие соматические состояния, которые могут быть обусловлены психически: в желудочно-кишечном тракте - тошнота, глотание воздуха: в сосудистой системе - повышение давления при тревоге или страхе: в системе органов дыхания - астма. Все эти состояния наделены символическим значением: они не просто переживаются физически, но и ощущаются как нечто осмысленное.
Органы - это сокровенный язык, который душа понимает и на котором она говорит. Рвота - это выражение отвращения (говорят, Наполеона стошнило. когда он узнал, что ему предстоит ссылка на остров св. Елены). Глотание воздуха может означать, например, "глотание" унижения, против которого человек бессилен. Безогчетная соматизированная тревога означает страх человека за свою жизнь, за ее основы, за возможность ее полноценной реализации. Аст.\ш указывает на непереносимость воздуха, то есть атмосферы, возникшей вследствие царящей ситуации, конфликтов, присутствия определенных людей в определенных местах. Френокардия (сердечно-диафрагмальный невроз, при котором сокращение диафрагмы вызывает боли и усиленное сердцебиение) означает фиксацию вдоха, напряжение, за которым не следует расслабление (при половом акте напряжение и возбуждение не сменяются облегчением и удовлетворением). Во всех этих случаях человек, сам того не зная, посредством органов своего тела, символически, выражает тот или иной невыносимый аспект своей жизни.
Чтобы пояснить свою мысль, Гейер выдвигает представление о ".сферах жизни" (Lebenskreise): он различает вегетативную сферу (пищеварительный тракт), сферу животной жизни ("жизнь крови": кровь, сердце, система кровообращения) и дыхательную сферу (органы дыхания). Каждой из сфер свойсг-венна своя, особенная природа, которая символически связана с реалиями психической жизни: 1. "Жизнь желудочно-кишечного тракта - растительная, спокойная и темная, глубоко бессознагельная основа бытия". Движения идут через эту жизнь волнами - подобно приливам и отливам в неживой природе. 2. "Жизнь крови - это жизнь горячих страстей, аффектов, темперамента и инстинкта: это сфера сексуальных побуждений". Господствующий характер движения здесь - не волны, а ритм сокращения и расширения. Эту жизнь можно сравнить с жизнью блуждающего хищного зверя. 3. Дыхание гакже по своей природе полярно; оно состоит из чередующихся фаз напряжения и расслабления. что сближает его с жизнью человеческого "Я". "Легкость, невесомость дыхания. его связь с воздухом и эфиром сообщают нам ощущение высоты, свободы. безграничности, которое нам едва ли могут дать вегетативная и животная сферы нашего бытия". Символ воздуха и дыхания - птица.
Различные "сферы жизни" (системы органов пищеварения, кровообращения и дыхания), таким образом, оказываются связаны с некоторыми "фундаментальными", "первичными" или "универсальными" чувствами, которые всегда сохраняют свой специфический для каждой данной сферы характер. И наоборот, "эти специфические душевные движения находят свое проявление через ^тветствующую систему органов". Ограничимся одним главным примером. В сфере кровообращения - носителя животной жизни инстинкта и страсти - основным видом дисфункции является тревога, возникающая вследствие "немо-Щи" элементов жизни (как при коронарном склерозе, анемии и т. д.), а также вследствие "угнетения" крови, то есть инстинкта и страсти. Тревога - это утрата единства человека с тем животным, которое у него в крови: человек опасает-ся^что животное в нем станет слишком слабым или. наоборот, усилится до та-кон степени, что сожрет его. Поэтому "неврозы кровообращения" случаются "не только у людей, которые не подчиняются воле крови (или сексуальности) и подавляют ее, но и у тех, кто растрачивает свое духовное „Я" на природу". Таким образом, "конфликты с избегаемым миром земного, миром инстинктов"способствуют неврозам кровообращения в той же мере. что и пренебрежение "всепросвещающим духом".
Из приведенного изложения ясно, что в теориях подобного рода причудливо переплетаются: (1) витальные, физиологические взаимосвязи - между сердцем и тревогой, сексуальностью и тревогой; (2) возможные символические толкования, при которых органы переживаются как символы психического; (3) мистический символизм, интерпретирующий жизнь в терминах метафизики. Взаимопереплетение этих гетерогенных элементов не лишено своеобразного обаяния, но с научной точки зрения не выдерживает критики. Очевидные эмпирические факты, которые трудно разделить и понять, дают начало огромной и неразрешимой путанице. Схемы возможных переживаний, понятным образом связанных с соматическими феноменами, смешиваются со спекулятивными метафизическими и космическими интерпретациями. Единственное, что остается в качестве истины, - это обобщенное, не вполне ясно сформулированное напоминание о том, что проявления психофизических взаимосвязей и соответствующий фактологический материал не могут быть даже приблизительно исчерпаны нашими обычными простыми схемами и, скорее всего, недоступны полноценному пониманию. Эта фантастическая концепция из области психотерапии лишена научной ценности; если она и имеет какое-то оправдание, то разве что как негативный аргумент против излишней удовлетворенности упрощенно-физиологической причинно-следственной аргументацией.
Масштабные исследования фон Вайцзеккера в области психического патогенеза при тяжелых органических заболеваниях широко открыты для интерпретаций подобного рода - хотя вовсе не очевидно, что сам он полностью с ними согласен. Иногда он, по-видимому, выказывает готовность их принять, но в силу своей осторожности он все-таки воздерживается от слишком однозначных толкований. Он выступает убежденным сторонником биографического подхода, с точки зрения которого события соматической жизни играют определенную роль в развитии душевной и моральной драмы человека; его исследования, однако, не приводят к фиксации универсальной схемы, отражающей всю совокупность доступных пониманию взаимосвязей и, соответственно, пригодной для разработки научной теории причинности. Его истории болезни читаются с чувством удивления; поначалу кажется, что в них возможно все, но под конец обнаруживается, что ничего нового мы так и не узнали.

§3. Показатели соматического состояния при психозах
Последнюю группу соматических симптомов у душевнобольных мы до сих пор не можем связать с какими бы то ни было факторами психической природы. По-видимому, они служат соматическими признаками болезненных соматических процессов, которые одновременно являются источником психической болезни или, во всяком случае, находятся с ней в определенной связи. Это не симптомы определенной соматической болезни (например, мозгового процесса); мы относим их к соматическим признакам, физическим симптомам психоза, но не можем распознать в них признаков какого бы то ни было известного расстройства. Так, у больных шизофренией (реже - у больных другими душевными болезнями) обнаруживаются отдельные усиленные рефлекторные реакции, изменения зрачков, отеки, цианоз рук и ног, усиленное выделение пота со специфическим запахом, "сальное лицо", характерная пигментация, трофические расстройства. Все то, что доступно прямому наблюдению, постепенно и методично дополняется специальными данными, касающимися динамики изменения веса тела, задержек менструации и т. д. В последние десять лет физиологические исследования осуществляются с учетом всех достижений современной медицины. Кое-что выявлено случайно в бесконечной массе накопленных данных; но есть и такие находки, которые дают ясное представление о соматических явлениях, продуцируемых физиологическими процессами при психозе. Приведем несколько примеров.

(а) Вес тела
Колебания веса тела у психически больных достигают огромных значений; этот соматический симптом характеризуется многозначностью. При остром психозе возможно полное истощение и глубокий маразм, тогда как при выходе из острой фазы - значительное увеличение веса тела; таким образом, изменение веса тела может быть важным показателем того, как протекает болезнь. Вес тела возрастает при выздоровлении, а также в начале хронической деменции, которая может наступить после острой фазы (следовательно, увеличение веса без улучшения психического состояния - это опасный симптом). В последнем случае иногда наблюдается явная склонность к перееданию и обрюзгший habitus. Потеря веса до 20 фунтов и более наблюдается при тяжелых психических потрясениях, длительных депрессивных состояниях, самых разнообразных нервных расстройствах. В отдельных случаях сложно определить, служит ли изменение веса тела преимущественно сопровождением болезненного соматического процесса, ответственного также и за психические расстройства, или оно является прямым следствием самих психических событий. По-видимому, встречаются связи обоих типов. Я неоднократно наблюдал больных с травматическими неврозами, которые каждый раз, попадая в лечебницу, теряли - несмотря на отличное питание - по несколько килограммов; вероятно, это происходило потому, что складывающаяся ситуация каждый раз вызывала у больных чувство крайнего отчаяния.
Райхардт' исследовал связь между весом тела и течением мозговых или душевных заболеваний. Согласно его данным, вес тела и состояние психики выказывают значительную меру взаимной независимости, так что сколько-нибудь надежные соотношения установить невозможно. Например, он наблюдают серьезные колебания при некоторых острых психозах; для состояний слабоумия и конечных состояний, вообще-то говоря, характерна стационарная кривая веса тела, для заболеваний мозга
_______________________________________
Reichardt. UntersuchungenьberdasGehim. Il Teil: Him und Kьrper(Jena, 1912): 0. Rehm. Uber Korpergewicht und Menstruation bei akuten und chronischen Psychosen- Arch. Psy-^hiatr. (D).61 (19191.385.

(например, паралича) - частые эндогенные увеличения и уменьшения веса, а для кататонических синдромов - потеря веса вплоть до крайнего истощения. В противоположность флюктуациям с длительным периодом, кратковременные флюктуации, как оказалось, обусловлены колебаниями водного обмена организма.

(б) Прекращение менструаций
Прекращение менструаций - частое явление при психозах. Согласно подсчетам Хаймана', это явление характеризуется следующей частотой:
При паранойе
0%
При истерии, психопатии и дегенеративных состояниях
11%
При маниакально-депрессивном психозе
34%
При dementia praecox (шизофрении)
60%
При параноидных формах
36%
При гебефренических формах
50%
При кататонических формах
93%
При прогрессивном параличе, опухолях и других органических мозговых расстройствах
66-75%
В большинстве случаев менструации прекращаются только после появления психических симптомов. Часто прекращение менструаций совпадает с началом потери веса. Когда вес начинает увеличиваться, менструации восстанавливаются (так происходит и при выздоровлении, и при наступлении хронического слабоумия).

(в) Эндокринные расстройства
В единичных случаях при шизофрении обнаруживается синдром Ку-шинга. По мере развития шизофрении он обычно ослабевает. Опухоль гипофиза исключается. Это показывает, что "шизофренические процессы стремятся охватить сферу гормональной активности".

(г) Систематические физиологические исследования по выявлению клинических картин с типичной соматической патологией
Многочисленные исследования обмена веществ, анализы крови, мочи и т.д. пока не поддаются однозначной оценке. Иногда они могут косвенно указывать на нечто существенное, но чаще растягиваются до бесконечности и не приводят ни к чему интересному. При некоторых формах шизофрении - особенно кататонической, - а также при паралитическом ступоре метаболизм замедлен. Благодаря современным методам исследования патологии обмена веществ удалось прийти к выявлению некоторых фактов, относящихся к параличу, шизофрении, эпилепсии, циркулярному психозу.
Необычайно подробные и дотошные работы Иессинга' открыли новую главу. Автор не стремился к коллекционированию большого количества данных ради статистических сопоставлений (подобный метод может считаться в лучшем случае вспомогательным, но не собственно исследовательским). Вместо этого он тщательно и многосторонне, день за днем исследовал нескольких больных; его цель состояла в том, чтобы оценить изменения в их физическом состоянии и сравнить эти изменения с динамикой психического заболевания. Он стремился исследовать не единичный физиологический феномен, а комплексное целое, включая анализ крови, мочи, фекалий, метаболизма и т. д. Наконец, он осуществил тщательный отбор случаев: ему было важно, чтобы диагноз был абсолютно однозначным, картины - типичными и удобными для исследования. Каждый отдельный случай - среди которых есть поистине классические - был описан им во всех подробностях.
Кататонический ступор начинается внезапно; пробуждение от него имеет критическое значение. Перед самым ступором наблюдается легкое двигательное беспокойство. Показано, что в период бодрствования имеют место понижение основного обмена, частоты пульса, кровяного давления, содержания сахара в крови, лейкопения, лимфоцитоз, накопление азота в организме (эту картину. наблюдаемую в период бодрствования, Иессинг называет "синдромом накопления" [Retentionssyndrom]). В начале ступора обнаруживаются: отчетливые вегетативные флюктуации (колебания размера зрачков, частоты пульса, цвета лица, потовыделения, мышечного тонуса). В течение ступорозного периода обнаруживаются: повышение основного обмена, частоты пульса, давления крови, содержания сахара в крови; легкий лейкоцитоз, повышенная азотная секреция (Иессинг называет эту картину "компенсационным синдромом"). Симптомы периодически возвращаются, перемежаясь со ступором, длительность которого - две-три недели.
Аналогичные явления были обнаружены Иессингом у больных, страдающих ксппатонически.и возбуждением. Многие случаи ступора и возбуждения, однако. протекают хаотично. Но автор неизменно обнаруживал накопление азота, вегетативные флюктуации, выделение азота - причем накопление азота всегда происходит в период бодрствования.
Замысел состоял в том, чтобы выявить физиодого-химический синдром. характеризующийся определенным внутренним постоянством и коррелирующий с конкретными формами кататонического ступора и возбуждения. Иессинг воздерживается от причинных объяснений (он не пытается ответить на вопрос, что является детерминирующим фактором - сома или психея). Он лишь указывает, что мы имеем дело с результатами периодической стимуляции ствола головного мозга. В аномальных состояниях накопление азота, характерное для периода бодрствования, переходит в свою противоположность: во время кататонического ступора или кататонического возбуждения имеет место своего рода "излечение" от избытка азота.
Затем был осуществлен ряд исследований, указавших на новые загадки. а именно - на серьезные изменения, не имеющие явных причин того рода, который обычен для соматических болезней.
Ян и Грефинг' обнаружили сгущение крови: усеченное образование красных кровяных телец (увеличение числа эритроцитов и юных форм-костный мозг при вскрытии не желтый, а красный) при одновременном уменьшении скорости разрушения красных кровяных телец. Такая картина не наблюдается ни при каких других болезнях. Они приписали это явление - наряду с некоторыми другими соматическими явлениями - "наводнению" ("Uberschwemmuiig") крови каким-то токсичным веществом, образующимся в процессе белкового обмена и оказывающим то же действие, что и гистамин в опытах на животных. Все это выявилось при исследовании случаев летальной кататонии, которая уже до того была описана достаточно подробно.
Классическая картина летальной кататонии выглядит следующим образом: двигательное беспокойство нарастает беспрерывно и неуклонно, физическая сила чудовищно увеличивается, что приводит к саморазрушению. Возникает тяжелый цианоз конечностей. Кожа конечностей холодна и покрыта влагой; на многих участках вследствие давления или толчков возникают кровоподтеки, которые вскоре превращаются в желтые пятна. Подскочившее было кровяное давление падает; возбуждение идет на убыль. Больные лежат обессиленные, с напряженным выражением лица; их сознание, как правило, помрачено. Хотя кожа холодна, температура тела может подскочить до 40 градусов. При вскрытии причина смерти не выявляется; не выявляются и изменения, которые могли бы указывать на какую-либо существенную причину возникновения заболевания.
К. Шайд, изучавший шизофрению, описал иную картину. Он обнаружил явное усиление реакции оседания, в отдельные периоды сочетающееся с повышением температуры тела, и симптом повышенной скорости образования и разрушения красных кровяных телец. Обычно процессы образования и разрушения телец взаимно уравновешиваются; при бурном гемолизе, как правило, появляется отчетливо выраженная анемия. Не обнаруживается никаких признаков серьезного соматического расстройства, которое могло бы лежать в основе подобного рода фебрильных эпизодов.
Во всех этих работах речь идет о частных картинах или ограниченных типах, но не о познании соматопатологии шизофрении в целом. Поэтому нам не приходится рассчитывать на выявление общих закономерностей; на нашу долю остается небольшое число классических случаев и великое множество текущих противоречий. Например, Ян и Грефинг не обнаруживают разрушения красных кровяных телец при летальной кататонии, тогда как Шайд\ в связи с исследованием кататонических эпизодов, указывает на нечто прямо противоположное: понижение содержания гемоглобина и появление продуктов его распада.
В связи со всеми этими находками естественно было бы думать о соматической болезни, ведущей себя, по существу, так же, как и все прочие соматические болезни. В подтверждение этого можно привести тяжелые соматические симптомы, а в аспекте психологии - сходство между шизофреническими переживаниями и переживаниями при отравлении мескалином (и другими ядами). Это указывает на существование
____________________________
D. Jahn u. H. Greving. Untersuchungen ьber die korperlichen Storungen bei katatonen Stu-porenundderlьdlichenKatatonie.-Areh.Psychiatr.(D). 105(1936), 105. К.. F. Scheid. Fйbrile Episoden bei schizophrenen Psychosen (Leipzig, 1937). Ср. также: io. ;.j Die Somatopathologie der Schizophrйnie. - Z. Neur., 163 (1938), 585. '^ К. F. Scheid. Nervenarzt, 10.

какого-то агента, который еще предстоит выявить в качестве ёисходной причины. Против этой гипотезы, однако, свидетельствует отсутствие патологоанатомических данных, которые могли бы указывать на причину. а также необычные отклонения в соматических показателях - например, в тех, которые относятся к типологии расстройств системы кровообращения. Новые находки производят глубокое впечатление. Их значение все еще не вполне ясно. Многое решится после того, как удастся выяснить, могут ли те же расстройства в принципе встречаться и у животных или болезнь в целом присуща только человеку. В любом случае мы имеем дело с явлением, относящимся к природе человека, с процессом, происходящим на уровне той основы человеческого бытия, где телесное и душевное пока неразделимы.

Глава 4 Значащие объективные факты

Значащие (осмысленные) объективные факты (sinnhafte objektive Tat-bestande) - это те феномены, которые, будучи доступны нашему чувственному восприятию, информируют нас о том, что происходит в душевной жизни другого человека; таковы выражение лица, мимика, непроизвольные движения, речь, письмо, плоды творческой деятельности, осознанное целенаправленное поведение. Явления, о которых идет речь, весьма разнородны; их едва ли можно сравнивать между собой. Мысль, произведение искусства, целенаправленное действие имеют объективное значение, которое само по себе не относится к области психологии; понимание этого значения вовсе не тождественно пониманию душевной жизни в собственном смысле. Так, значение предложения мы можем понять рациональным путем, при этом вовсе не обязательно понимая того человека, который это предложение произносит: более того, нам не обязательно даже мыслить об этом человеке как о какой-то отдельной личности. Существует объективный мир духа, в котором мы движемся, вовсе не задумываясь о душе и, соответственно, не интересуясь психологическими проблемами. Все множество значащих проявлений психической жизни подразделяется для нас на три сферы.
1. Человеческая душа непроизвольно выражает себя через тело и его движения; такие экспрессивные проявления души объективируются для наблюдателя, но не для самого человека, который с их помощью становится доступен психологическому пониманию (раздел 1 ).
2. Человек живет в собственном мире, последний составляют его установки, его поведение, его поступки, оказывающие воздействие на формирование его социальных взаимосвязей и той среды, которая его окружает. Суть человека раскрывается в его поступках и действиях, образующих известное ему содержание (раздел 2).
3. Человек объективирует это содержание как мир духа - в речи, творчестве, мировоззрении. Он овладевает тем, что он объективно понял произвел, сотворил и намеревается сотворить (раздел 3).
Содержание этих трех сфер занимает нас не только с психологической точки зрения; собственно говоря, поначалу оно не представляет вообще никакого психологического интереса. Его психологическое исследование требует прежде всего его внутреннего усвоения и безошибочной способности к его разумному восприятию. Помимо этого, для такого исследования не существует никаких ограничений. Многие психические аспекты происхождения высших творений человеческого разума - непроизвольные и привнесенные выразительные элементы, их возможное воздействие на психическую жизнь, их возможная роль в качестве опоры для души и т.п.- все еще могут толковаться по-разному. Сфера доступного нашему пониманию, конечно, не ограничивается отмеченными психическими аспектами; нам не следует забывать о существовании других точек зрения, согласно которым дух считается отличным от души миром значений, а человек - свободным и рациональным существом. Тем не менее, поскольку мы занимаемся психопатологией, нас интересует только проблема понимания объективного значения - в той мере, в какой это может служить предпосылкой адекватного психологического понимания другого человека. В области психологии экспрессии прямое восприятие другого человека через его внешние проявления и речь всецело зависит от уровня культурного развития и кругозора врача-психопатолога. Неудивительно, что многие удовлетворяются обычными банальностями, тогда как другие остро ощущают ограниченность собственной способности к пониманию, невозможность для себя проникнуть в чужую душу: они улавливают многое из того, что происходит в психической жизни другого человека, но из-за неуверенности в своих силах не могут постичь ее.
Во всех трех областях значащих объективных фактов мы можем наблюдать отдельные частные элементы, принадлежащие по существу к той целостности, которая, в отличие от единичного объективного факта. недоступна нашему восприятию. В применении к экспрессивным проявлениям эта целостность есть бессознательный уровень развития (или Уровень формы, Forinniveau, по Л. Клагесу); в применении к бытию человека в его собственном мире она есть цельный образ этого мира ( Welt-gestali), наконец, в применении к объективированию посредством знания и творческой деятельности она представляет собой цельность индивидуального духа (Totalitat eines Geistes).
Каждая из перечисленных сфер характеризуется собственным принципом; тем не менее в основном они развиваются совместно. Например признак экспрессивности, доминирующий в первой из них, достаточно отчетливо выступает и в двух остальных. В мире может объективно существовать содержание мышления, цель или практическое намерение но с психологической точки зрения "чистый" разум или "чистая" цель - это лишь фикции. Любые проявления психического пронизаны экспрессивной атмосферой; мысли высказываются тем или иным образом, с различной интонацией голоса, в различной манере; цели также достигаются по-разному, в зависимости от специфического типа соматических движений или специфического типа поведения, приспособленного к конкретной ситуации. Далее, мысль или цель принадлежит данной и только данной личности; возможно, она выражает ее истинную сущность или свойственный только ей образ мышления. "Проявление способности", будучи само по себе чем-то посторонним по отношению к экспрессии, приобретает у каждой отдельной личности определенный экспрессивный оттенок: моторика превращается в совокупность выразительных движений; речь приобретает выразительную личностную окраску и характер; наконец, работа, благодаря личностной специфике сопровождающих ее жестов, приобретает особые ритм и стиль.
Напомним фундаментальную классификацию фактов психической жизни: субъективным явлениям - переживаниям, исследованию которых служит феноменология, противопоставляются объективные явления - как лишенные психологического смысла, так и психологически значащие; первые исследуются со-матопсихологией. тогда как вторые мы либо оцениваем и измеряем в рамках психологии осуществления способностей, либо понимаем их в качестве экспрессивных психических проявлений (психология экспрессивных проявлений, Ausdruckspsychologie), проявлений жизни в собственном мире (психология личностного мира, Weltpsychologie), проявлений творческой деятельности (психология творчества, Werkpsychologie).
Нам свойственна психологическая потребность в том, чтобы придавать вещам объективный смысл, кроме того, наши побуждения всегда имеют какие-то непреднамеренные и импульсивные основания. Эта первичная импульсивность подразделяется на:
1. Экспрессивные побуждения в узком смысле непроизвольной, бесцельной потребности "дать выход" душевным порывам. Степень выраженности этой потребности варьирует у различных людей и рас.
2. Потребность в демонстрации собственного "Я", в которой содержится элемент частичной преднамеренности: демонстрируя себя, человек утверждает свою значимость либо в глазах какого-либо реального или воображаемого наблюдателя, либо в собственных глазах. Эта демонстрация собственного "Я" служит одной из фундаментальных характеристик любого человека и неотъемлемым позитивным фактором его жизни. Но такая демонстрация может быть обманчивой: формы, сцены, жесты могут перестать быть непосредственными проявлениями жизни "Я" и зажить своей жизнью. В качестве изменчивых мгновенных проявлений или неподвижной маски они замещают самое жизнь.
3. Потребность в коммуникации. Людям свойственно стремление К общению и взаимопониманию. Поначалу существует только потреб-
_____________________________________
1 Duchenne. Mйcanisme de la physiognomie humaine ( 1862).
2 Ср. также: Trotzenburg. Uber L'ntersuchung von Handiungen. - Arch. Psychiatr. (D), 62, 728. Автор регистрировал давление руки на резиновый шарик и вывел кривые динамики этого давления во времени у различных испытуемых в различных условиях.

ность в понимании объективного содержания, связанных с объектами суждений, практических целей и практических теорий. Затем возникает потребность в душевном общении. Удивительным, загадочным, всегда готовым к употреблению средством для этой цели служит язык.
4. Стремление к активной деятельности, к целенаправленному поведению, к овладению ситуациями и задачами. Всем этим четырем формам первичной импульсивности изначально присуща известная осмысленность. и этим они отличаются от чисто витальных стремлений и порывов.
Для всего, что относится к области объективного и имеет для нас какой-то смысл, действительно следующее правило: наиболее поучительны необычные, богато дифференцированные, сложные случаи, которые проливают свет на все остальное. Опыт обогащается не столько благодаря умножению числа случаев, сколько благодаря проникновению в глубь каждого отдельного случая. Соответственно, значимость каждого отдельного случая оценивается на основании принципа, существенно отличающегося от того, с которым мы имеем дело в области соматической медицины, где случай - это всегда "случай чего-то". В психологическом исследовании экспрессии случай сам по себе может иметь исключительно важное значение в качестве неповторимого образца.

Раздел 1
Экспрессивные проявления душевной жизни в форме соматических движений (психология экспрессивных проявлений - Ausdruckspsychologie)

(а) Сопровождающие явления соматической жизни и экспрессия душевной жизни
Говоря о соматическом сопровождении событий психической жизни, мы просто регистрируем связи (например, связь между страхом и расширением зрачков) и тем самым делаем их частью нашего знания. Но любой разговор об экспрессивных проявлениях психической жизни необходимым образом подразумевает наше понимание соматических явлений с точки зрения того, что хочет выразить душа: например, в смехе мы непосредственно усматриваем выражение веселья. Экспрессивные явления всегда характеризуются свойством объективности', они Доступны чувственному восприятию, выступают в качестве очевидных фактов, могут быть сфотографированы или запечатлены каким-либо иным способом. С другой стороны, они всегда субъективны, поскольку одно только чувственное восприятие не выявляет в них никакой выразительности; с точки зрения наблюдателя они начинают что-либо выражать только при условии понимания их смысла и значения. Следовательно, проникновение в смысл экспрессивных явлений требует чего-то иного, нежели простая регистрация сугубо объективных фактов из сферы соматического. Существует мнение, будто любое понимание экспрессии зиждется на выводах, сделанных по aнa.'loгuu с собственной психической жизнью, а затем примененных к психической жизни дру. гих людей. Но в действительности выводы по аналогии представляют собой не что иное, как фантом. Точнее было бы сказать, что наше понимание характеризуется непосредственностью и не нуждается в рефлексии: оно достигается молниеносно, в самый момент восприятия. Мы понимаем и такие экспрессивные проявления, которых мы никогда не наблюдали у самих себя (только от человека далекого будущего можно было бы ожидать, что он станет исследовать себя перед зеркалом). Известно, что дети, еще не овладев речью, понимают чужую мимику. Более того, до определенной степени экспрессивные проявления понятны даже животным. Для объяснения экспрессии призывается психологический процесс эмпатии (вчувствования). Проблема адекватности объяснения, достигаемого таким путем, - это проблема не методологическая, а психологическая. Понимание экспрессии всегда непосредственно; наше сознание усматривает в ней нечто окончательное, обладающее свойством прямой объективности. В другом человеке мы видим не самих себя, а именно другого человека или некое само в себе осмысленное целое; возможно - чужие переживания, которые в данной форме нам самим не знакомы. Тем не менее нам не следует некритически воспринимать собственное понимание экспрессивных проявлений как нечто истинное и шлющее ценность уже в силу своего непосредственного характера. Утверждать подобное было бы неверно даже по отношению к простому чувственному восприятию: ведь даже на этом уровне каждая отдельная частность контролируется всей совокупностью нашего знания; даже в области чувственного восприятия возможны обманы. То же относится и к пониманию экспрессии, но здесь обманы восприятия значительно многочисленнее, а контроль за ними осложнен, поскольку выводы по аналогии приходят лишь во вторую очередь; каждое отдельное экспрессивное проявление может иметь множество различных смыслов, и понять его удается только в связи с каким-то определенным целым. Мера живости и глубины нашего понимания экспрессии также характеризуется изменчивостью. Понимание связано с опытом человека, с его судьбой, с широтой, глубиной и полнотой его познаний. Поэтому люди недалекие последовательно отрицают всякую ценность понимания экспрессии. В этой области господствует склонность к банальным толкованиям и насильственному втискиванию наблюдаемых явлений в рамки собственных предрассудков. Не следует забывать, что знание о психической жизни других людей может быть получено только через понимание экспрессии. Проявления способностей как таковые, соматические сопровождающие явления как таковые, даже наше понимание содержания чужого разума как нечто сугубо объективное - все это также помогает нам познать чужую душу. но лишь косвенным образом.
Фундaментальная методологическая ошибка состоит в неразличе-нии аспектов - в частности, в отождествлении любых соматических сопровождений и последствий с экспрессивными проявлениями. Конечно. они являются таковыми, но лишь в той мере, в какой могут быть "поняты" как выражения душевной жизни - например, мимические. Аффективно обусловленное усиление перистальтики кишечника не может считаться экспрессивным движением; по существу это не более чем сопровождающий симптом. Для понимания экспрессии не существует отчетливых границ. Нельзя сказать, что расширенные зрачки "поняты" нами как явление, сопровождающее страх; но зная о существовании соответствующей связи и имея возможность неоднократно наблюдать ее проявления, мы легко отождествляем свое теоретическое знание со способностью к непосредственному восприятию чужого страха. На деле же наше понимание всецело обусловлено тем, что мы улавливаем экспрессивные проявления страха. С точки зрения нашего рассудка расширенные зрачки как таковые не имеют внутренней связи с аффектом страха. Помимо страха на ум могут сразу же прийти и совершенно иные причины этого феномена - например, воздействие атропина. Аналогично обстоит дело и с настойчивой и непрекращающейся потребностью в дефекации и мочеиспускании. В соответствующей ситуации и при наличии других, чисто экспрессивных проявлений мы понимаем, что данная потребность обусловлена каким-то сильным аффектом; в противном же случае мы скорее всего отнесем ее на счет какого-то чисто соматического расстройства.

(б) Понимание экспрессии
В формах и движениях мы воспринимаем прямые проявления психической жизни или психического состояния. Рефлексия по поводу подобного типа восприятия неизбежно порождает сомнения относительно его ценности для понимания эмпирической действительности. Мы прибегаем к использованию универсальной символики; личность и движения любого человека мы видим совершенно непосредственно, не как математические уравнения или совокупность доступных чувственному восприятию качеств, а как нечто живое, наделенное неповторимым характером и значением. Ради достижения методической ясности стоит рассмотреть различные способы нашего видения форм.
Первый шаг состоит в извлечении из всего хаотического множества явлений именно тех форм, которые подлежат рассмотрению, и в поиске подходящих условии для того, чтобы дифференцировать исходные явления, фундаментальные ч простейшие формы и т. п. Далее возникает потребность в анализе, то есть в понимании того. что эти формы собой представляют, как они изменяются, развиваются. складываются в целое. Здесь пути исследования расходятся.
Мы можем прибегнуть к математизированию, то есть к конструированию и выведению фундаментальных форм на чисто количественных основаниях. В случае успеха мы становимся, так сказать, вторыми создателями форм: мы изобретаем и обозреваем их. управляем и владеем ими. Обретенное подобным образом знание мыслится в механистических терминах; оно конечно, а любые формы бесконечности контролируются благодаря использованию математических формул.
С другой стороны, мы можем держаться по возможности ближе к реальным формам, в силу своей бесконечности не подчиняющимся математической обработке. Мы исследуем морфологию (Гете). наблюдаем за произрастанием форм и их бесконечными превращениями, прибегаем к помощи схем и диаграмм и очерчиваем типологию. Но все это служит нам лишь в качестве своего рода указателей, помогающих выработать язык, пользуясь которым можно было бы описать "проекты", первообразы природных объектов (растений или животных) и при этом не пытаться их "дедуцировать" (то есть не повторять ошибки Геккеля с его общей морфологией). Это не пространственные, поддающиеся исчислению базовые формы, а живые образы (гештальты). Их математически объяснимая внутренняя структура - лишь один из их частных аспектов Морфологический метод стремится не к дедукции, а к чистой апперцепции путем динамического и структурного видения объектов.
В итоге мы получаем возможность выявить всю совокупность фундаментальных характеристик, свойственных окружающим нас пространственным явлениям. Отчетливое видение неизменно сопровождается "чувством" или "настроением" - то есть, иначе говоря, ощущением значения, смысла форм, их души. Во внешнем непосредственно выявляется внутреннее, это может быть как эстетическое и этическое воздействие какого-либо цвета, так и - на противоположном полюсе - эмоциональное воздействие животных форм или человеческой внешности и т. п. Мы стремимся перевести эту "душу вещей" в слова, понять ее, обратить ее в методически разработанную и продуктивную систему понятий. Здесь пути исследования расходятся еще раз.
С одной стороны, мы можем ошибочно свести ее к некоторому рациональному смыслу, то есть к чему-то такому, что в полной мере доступно нашему познанию; мы можем принять как данность, что веши, формы и движения "что-то значат". Подобного рода signatura rerum - это своего рода универсальная физиогномика, которую мы можем использовать для редукции всего сущего до уровня гигантской системы значений, в рамках которой все вещи суть не более чем знаки. Это порождает лженаучный, суеверный рационализм, выказывающий удивительное сходство с механистическими способами объяснения мира (которые он, кстати сказать, успешно использует в своих целях); в то же время он отличается от последних тем, что базируется на абсолютно ложных предпосылках и лишен какой бы то ни было ценности (астрология, медицинская фармакология, выводимая из signatura rerum и т. д.).
С другой стороны, мы можем сохранять максимальную близость к душе вещей. Не стремясь к выдвижению интерпретаций, мы держим свои чувства открытыми для переживания, для живого восприятия внутреннего содержания вещей. Гетевское "чисто рефлексивное созерцание явлений" ("reine denkende An-schauen der Phanomene") сочетается с такой формой созерцания вещей, при которой человек видит, не зная. Наше видение внутренней жизни вещей (Клагес называет его "образом" [Bild]) составляет субстанцию нашего не знающего никаких границ единения с миром. С каждым новым нашим шагом единение приходит к нам как дар; оно недоступно методическому развитию; оно сохраняет связь со всем тем, что тяготеет к нашей установке на восприятие и неподдельной готовности к приятию. Этот тип восприятия, со свойственной ему эмпирической ясностью, достигается не сразу. Он до сих пор пребывал в русле суеверия и иллюзий и постоянно прибегал к саморазрушительной защите в виде рациональной аргументации и систематизированных теорий, стремившихся уместить его в рамках разума.
Понимание экспрессии занимает свое место в рамках этого универсального мира, где "душа всех вещей" становится доступной человеческому созерцанию. Душа, этот внутренний элемент, проецируется вовне, принимая облик форм и движений человеческого тела, доступных нашему восприятию в качестве экспрессивных проявлений. Но душа, о которой здесь идет речь, радикально отличается от психической субстанции в природно-мифологическом смысле. То, что мы понимаем как экспрессивное проявление души, принадлежит к эмпирическим peалиям мира. Оно доступно нам, оно выступает как некий ответ, мы трактуем его как эмпирически действенную силу. Здесь возникает решающий вопрос: как отличить явления, служащие действительным выражением душевной жизни, от таких явлений, которые обусловлены случайным ходом событий соматической жизни? И далее: какие явления можно считать выражением душевной жизни в том же смысле, в каком ветка характеризуется формой, облако - очертаниями, а вода - течением? Чувствительность к форме и движению есть необходимое предварительное условие нашего восприятия экспрессии как таковой, но для того. чтобы оно развилось в знание эмпирически реальной психической жизни, требуется нечто большее.
Теоретический ответ дать несложно. Эмпирическое подтверждение достигается, во-первых, благодаря демонстрации связи, существующей между понятой экспрессией и остальными реалиями человеческой жизни. доступными нам в форме речи и т. д.; во-вторых, мы можем тестировать одни экспрессивные проявления относительно других; наконец, в-третьих, мы можем постоянно соотносить каждую частность с определенным целым. Понимание экспрессии - это то же, что и понимание целого: ведь частности могут быть малочисленными и обманчивыми, и адекватное их понимание возможно только в терминах того целого, формированию которого они служат. Таков естественный круговорот понимания, и психология экспрессивных проявлений также следует этому общему правилу.
Понимание экспрессии порождает больше всего вопросов в тех случаях, когда оно применяется к отдельным людям на правах характерологии. С подобным отношением приходится сталкиваться всякому, кто имеет дело с графологией. физиогномикой (учением об устойчивых соматических конфигурациях) или интерпретацией мимических проявлений. Конкретные опыты такого рода почти всегда оставляют глубокое впечатление, кажутся плодом спонтанного вдохновения и при любых колебаниях моды пользуются большим успехом. Интерпретация отдельных случаев, как правило, обладает убеждающей силой (за возможным исключением ситуаций, когда окружение настроено слишком критически). Это обусловлено, в частности, тем обстоятельством, что значащие противоположности всегда связаны между собой, и с помощью точно найденной диалектики их практически неизменно удается примирить друг с другом. Кроме того, в настроении и поведении человека всегда присутствует некий элемент необычности, который остается только дополнительно подчеркнуть и развить в вербальной форме. Наконец, в силу определенного везения может произойти своего рода "прямое попадание", выявляющее какой-то глубоко личностный момент и побуждающее сразу же забыть все допущенные прежде ошибки. При первом столкновении с характерологией, графологией или физиогноми-кои они могут показаться настоящим открытием; соблазнительность подобных методов особенно подчеркивается тем обстоятельством, что они часто ассоциируются с некоторыми разновидностями натуральной (спонтанной) философии. *-умев преодолеть соблазн и одновременно не упуская из виду неотделимых от него настоящих, неподдельных импульсов, мы осуществим шаг к научному подходу и свободомыслию. Первичный фундаментальный опыт освобождения от Иллюзий приходит в тот самый момент, когда мы обнаруживаем, что самые по-
верхностные усилия - например, в области графологии - встречают наиболее восторженный прием. Выработка критического психологического подхода, как правило, становится возможна на основании опыта, приобретенного в подобного рода двусмысленных ситуациях.

(в) Технический аспект исследований
Экспрессивные проявления могут исследоваться двумя различными путями.
1. Мы можем анализировать те внесознательные механизмы, которыми обусловливаются экспрессивные проявления. В применении к речи нам известны расстройства внесознательного аппарата, проявляющиеся в форме двигательной и сенсорной афазии. Аналогичные расстройства в области жестикуляции и мимики известны как амимия и парамимия: например, когда больной хочет сказать "да" кивком головы, он открывает рот, но не может найти нужное движение. Наконец, встречаются спонтанные возбужденные мимические движения, которые вообще являются не выражением психических состояний, а расстройствами внесознательного аппарата. Так, при некоторых мозговых заболеваниях (например, при псевдобульбарном параличе) вслед за любым стимулом следует судорожный смех или плач. Сталкиваясь с такими случаями, невролог анализирует расстройства внесознательного аппарата, управляющего экспрессивными движениями. Конечно, исследования внесознательного аппарата возможны и в применении к норме - при условии, что экспрессивные движения регистрируются и анализируются так, как если бы они служили соматическим сопровождением событий психической жизни. Дюшенн' попытался осуществить это на примере различных разновидностей выразительной мимики, сопоставляя их с результатами электрической стимуляции отдельных групп мышц. Он стремился выяснить, какие именно группы мышц затрагиваются в каждом отдельном случае. Аналогично, с помощью крепелиновского "взвешивания письма" (Schrift-waage) удалось показать, что даже простое движение, осуществляемое пишущим в момент, когда он ставит точку, для каждого отдельного индивида харак-теризуется специфической и постоянной кривой давления. Зоммер (Sommer) дал детальное описание мимических движений лицевых мускулов..
2. В итоге мы кое-что узнаем о внесознательных механизмах; прибегая к использованию фото- и киносъемки, разнообразных записывающих приборов и т. п„ мы также обогащаем тот арсенал технических средств, который служит для регистрации экспрессивных движений. Но все это ничего не прибавляет к нашему знанию о душе, о психической жизни человека как таковой. Данной цели призван служить второй, по существу более психологический способ исследования экспрессивных проявлений, направленный на расширение сферы нашего "понимания" и охват все еще не понятых явлений. В повседневной жизни все мы имеем, в общем, один и тот же опыт понимания экспрессивных проявлений. Исследовательская работа в данном направлении имеет целью сделать это понимание осознанным, обострить и углубить его, по возможности адекватно очертить его границы. Нечто подобное, безусловно, возможно и в применении к графологии -если только нам удастся выработать непредвзятый взгляд на эту дисциплину. Даже исследование почерка - всего лишь одного из разнообразных экспрессивных проявлений психической жизни человека - может дать много нового.
Для осознанного исследования экспрессивных проявлений и осознанного расширения сферы нашего понимания необходимы некоторые технические предпосылки', исследуемый, uamepua.i должен быть защищен от неконтролируемого потока новых явлений и скомпонован таким образом, чтобы на его основании в любой момент можно было делать сравнения. Надежная регистрация движений сопряжена с большими трудностями. В принципе она требует обязательного применения киносъемки, а это само по себе выдвигает существенные ограничения: ведь в моменты важных событий психической жизни аппаратуры может не оказаться под рукой или ее применение может привести к нежелательным последствиям. Нам приходится возвращаться к описаниям и повторным наблюдениям за все новыми и новыми случаями, если только удается обеспечить их повторяемость. Иногда определенную пользу может оказать рисование. Почерк имеет то преимущество, что относительно бегло пишущий человек совершает сложные движения, которые в любой момент доступны для сравнений. О конфигурациях тела, то есть о физиогномике можно успешно судить на основании фотографических изображений, но даже здесь мы сталкиваемся с существенными сложностями.
Итак, мы видим, что лишь немногие из экспрессивных проявлений могут быть должным образом зарегистрированы средствами, представляющими собой нечто большее, нежели простые описания. Тем не менее ясное и методически разработанное описание служит первейшим условием любого по-настоящему научного овладения экспрессией; без этого невозможны ни полноценное осознание того, что удалось непосредственно понять, ни контроль над этим пониманием. ни реальное расширение его пределов. В графологии научный прогресс стал возможен благодаря технически умелому, объективному, комплексному и совершенно не психологическому анализу почерка (см. работы Прейера [Ргеу-ег]); аналогично, научный прогресс в физиогномике был обеспечен точными описаниями чисто соматических конфигураций.

(г) Резюме
Экспрессивные проявления могут быть подразделены следующим образом: (1) материал для физиогномики - учения об устойчивых конфигурациях лица и тела (телосложении), понимаемых как экспрессивные проявления психической жизни; (2) материал для исследования непроизвольных мимических движении, которые, безусловно, представляют собой непосредственные и быстро исчезающие проявления психической жизни; (3) материал для графологии', психолог, исследующий в качестве одного из экспрессивных проявлений психической жизни почерк, имеет перед собой жест, превращенный в своего рода застывший объект и в силу этого легко доступный исследованию.

§1. Физиогномика
Физиогномика - это наиболее проблематичная область экспрессивных проявлений; высказывались сомнения относительно того, имеет ли она к ним отношение вообще, и не должна ли она ограничиваться только теми устойчивыми признаками, которые то и дело возникают вследствие химических движений в качестве своего рода "застывшей мимики" (таковы. например, "складки мысли" на лбу). Считается, что только такие явления доступны пониманию. Не имея собственного принципа, они отчасти могут рассматриваться как проявления экспрессивной мимики.
Когда психиатр задумывается о характерной внешности многих из своих больных, часто подсказывающей диагноз с первого же взгляда, он приходит к выводу, что лишь очень немногие ее признаки обращают на себя внимание именно как экспрессивные проявления психической жизни. Ни одно из тех явлений, благодаря которым во внешности больного отражаются происходящие в его организме соматические процессы, не принадлежит к сфере экспрессивных проявлений психической жизни.
Мы имеем в виду, в частности, следующие явления: отечность при микседе-ме; признаки паралича на лице. конечностях и в речи больных прогрессивным параличом; тре.мор, потливость, румянец, одутловатость при алкогольном дели-рии (белой горячке); жалкий внешний вид при психозах, сопровождающихся тяжелыми соматическими заболеваниями; истощение, морщины, помутнение роговой оболочки и другие признаки старости.
Когда мы, видя перед собой горбуна, невольно приписываем ему горький, саркастический склад ума, это обусловлено некоторыми привходящими моментами. Возможно, горбун приобрел свое уродство вследствие перенесенного в детстве повреждения позвоночного столба, то есть без всякого вмешательства психических факторов. Но иногда такие уродства или некоторые другие разновидности физического страдания влекут за собой психические последствия', может развиться чувство озлобленности, и то обстоятельство, что это случается достаточно часто, склоняет нас к ошибочному предположению, будто горб и озлобленность неотделимы друг от друга. Бывает, что озлобленность написана на лице и отражается в поведении; тогда горб только усиливает наше впечатление, но это вовсе не то, что мы называем экспрессивным физиогномическим проявлением. Вообще говоря, мы должны отчетливо представлять себе, что соматические рамки, начиная с раннего детства, играют значительную роль в формировании самосознания и поведения человека. В течение всей жизни мысли человека о себе и своей внешности подвержены воздействию того, какой у этого человека рост, насколько он физически развит, красив или уродлив - при том, что все эти обстоятельства изначально не имеют ничего общего со сферой психического. Личность человека моделирует себя согласно тому, каковы конфигурации его тела; психическое развитие осуществляется при помощи тела и в постоянном взаимообмене с ним, так что соматические конфигурации и психическая жизнь взаимодействуют даже несмотря на свою изначальную отчлененность друг от друга. У разных людей мы обнаруживаем разную степень внешнего взаимного соответствия физических и душевных признаков. В одних случаях мы усматриваем их единство, тогда как в других случаях, скажем, душевная природа может не соответствовать тучности тела, или же флегматический темперамент может сочетаться с костлявой фигурой. В каждом отдельном случае первичные соматические факторы воздействуют на физическую конфигурацию, и психическая субстанция ведет себя в соответствии с ншш, но по существу они не совпадают с ней, ибо не являются ее экспрессивными проявлениями.
Оставляя в стороне любые проявления мимики - в том числе и "застывшей", - любые физические следы болезней, любые явления, которые мы могли бы связывать с психикой на правах первичных соматических причин, приводящих к понятным изменениям психической суб' станции, мы тем не менее не можем отрешиться от впечатления, что соматическая феноменология личности содержит что-то еще. Речь идет об устойчивой физической (телесной) форме или облике (Gestalt) личности; эту форму мы обозначаем термином физиогнолшя (Physiognomie). Это - неповтори-иое индивидучпьное качество, которое развивается вместе с самой личностью и в течение всей ее жизни способно претерпевать лишь очень медленные и ограниченные изменения. Оно стремится окончательно оформиться после завершения периода половой зрелости. хотя иногда это окончательное оформление происходит несколько позднее. В той мере, в какой физический облик человека не связан с эндокринно обусловленным органическим дефектом (наподобие микседемы. акромегалии и т. п.) и действительно выражает то, как данный человек живет, мы можем называть его "физиогномией". Один лишь взгляд на понятую таким образом физиогномию позволяет нам обрисовать соответствующую психическую жизнь - правда, в самых общих чертах, но. несомненно, так, что в самой этой картине будет ощущаться определенная, присущая данному индивиду психическая атмосфера. Развивая эти первоначальные впечатления и пытаясь свести это "чувство" к определенному знанию, мы приходим к необходимости выбирать между двумя возможностями, отличающимися друг от друга как теоретически. так и методологически. Любое осознанное обсуждение данной проблематики должно основываться на строгом различении этих двух альтернативных путей.
1. Физиогномический взгляд на человека непосредственно выявляет природу его психической субстанции в его физическом облике. Описания физического облика в их сопряжении с соответствующей характерологией обладают большой убеждающей силой и оказывают мгновенное воздействие, подобно точному и умелому профессиональному описанию произведения искусства. Мы, безусловно. верим, что описание истинно. Но мы не можем быть уверены в том, что использованный метод исследования действительно способен расширить и углубить наши непосредственные впечатления. Если бы все это имело какую-то ценность, следовало бы признать следующее: из фундаментальной предрасположенности (Aniage) человека и любого живого существа развивается некая не делимая на тело и душу "сущность" ("Wesen"). Разделение на эти два компонента может иметь свои достоинства, но не в данном случае, поскольку речь идет о "сущности", охватывающей тело и душу в их единстве и лишь "проявляющейся" физически. Вместо двух аспектов, то есть, соответственно, физической. внешней, биологической реальности и бестелесного психического бытия - совокупносги "переживаний" со всеми ее внутренними взаимосвязями. - мы имеем идею "сущности", охватывающей как тот, так и другой аспекты. сохраняющей свою неделимость и в то же время типичность и составляю-Шеи внутреннюю, наиболее глубинную характеристику человека. Во всем, что может быть "прочитано" на основании поведения и внешних проявлений, должна оонаруживаться какая-то объединяющая совокупность признаков. Это касаются даже таких деталей, как форма ушей: в последней видят нечто не совсем отчетливое. неполное, но физиогномически характерное, и стремятся выразить эту ^Рэктерность в форме эпиграмматических и не поддающихся проверке суждении на тему об "этических припухлостях", "метафизических складках", "развратных мочках" и т. п. Нам следует учитывать возможности логического развития таких суждений и не питать иллюзий на их счет. Мы можем оценить это направление исследований как своего рода курьезную игру и перестать рассматривать сделанные в его рамках выводы в качестве точных научных формулировок; но сами по себе попытки подобного рода заслуживают интереса и не представляют опасности для нормального развития нашей науки. Убежденность в том, что таким образом могут быть "прочитаны" существенные характерологические признаки человека, равноценна стремлению усматривать сущность Космоса в символах природы: мировоззрение этого рода, которое прежде называли "натурфилософией". в действительности вполне метафизично. Тот тип "сущности" который выражает себя одновременно и в человеческом характере, и в форме ушей пребывает настолько глубоко, что вообще не может быть доступен эмпирической му исследованию. Предположим, что характер человека "прочитан" по форме его ушей, а затем осуществлен контроль результатов этого анализа относительно всех доступных биографических данных. Несомненно, мы встретимся со множеством успешных и непредвиденных подтверждений, но все они - как я смог убедиться на опыте собственных исследований - будут проистекать не из знания а из прямых, неконтролируемых интуиций личности. Очевидна нелепость попыток "спрессовать" эти интуиции до размеров науки о припухлостях, складках пропорциях и т. п., позволяющей механически "вычитывать" из формы ушей то что едва ли может полностью выявиться на протяжении целой жизни - глубинную, сущностную природу человека. Мы не можем объективировать интуиции, относящиеся к скрытой за внешним обликом природе объектов, так как они касаются не измеримых аспектов этого облика, а чего-то такого, что не поддается точному определению. Здесь мы сталкиваемся не с отдельными регистрируемыми формами и их измерениями, а с соотношениями формы и измерения. Эти соотношения не могут рассматриваться как отдельные измеримые единства; они переходят в бесконечность, которая в принципе не редуцируема до каких бы то ни было рациональных, исчислимых величин.
2. Метод объективного исследования отказывается от интуитивного понимания и направлен на установление связи между отдельными точно определенными физическими конфигурациями и чертами характера. Это осуществляется исключительно на основании подсчета частоты совпадений. Задача состоит вовсе не в обнаружении каких-либо существенных связей - таковых обнаружить вообще не удается, то есть никакие психически значимые реалии не выявляются, - а в установлении статистических корреляций. Если даже небольшое число эмпирических случаев физического облика не удается ассоциировать с ожидаемым психическим типом, - а тем более если они ассоциируются с каким-либо иным или противоположным типом, - любые существенные, необходимые связи между физическим обликом и характерологией человека должны быть исключены или, во всяком случае, поставлены под сомнение. Статистические корреляции лишь выдвигают дополнительные вопросы, но отнюдь не проливают свет на истинную природу взаимосвязи.
Представляется, что обнаружить точную корреляцию на основании одной только статистики невероягно сложно, поскольку ни физические формы, ни характеры не поддаются однозначному измерению и исчислению', они доступны нашему обозрению лишь в виде типов. Типы эти, однако, не являются родовыми понятиями, и соответствующая типологическая классификация не может быть безусловной и однозначной. В чистой форме такие типы встречаются крайне редко: обычно приходится иметь дело со "смешанными" разновидностями. Типологическую классификацию мы используем лишь как инструмент для приблизительных измерений, а не как набор точно сформулированных и реальных категорий, к которым отдельные случаи либо относятся, либо нет. Даже в применении к "смешанным" случаям не могут быть осуществлены такие измерения. которые позволили бы определить пропорциональное соотношение различных типов: как видим, ситуация выглядит совершенно иначе, чем, скажем, в случае измерения содержания белка в моче и т. п. Подсчеты - это нечто слишком точное, а в сфере физиогномики нет ничего исчислимого. Весьма высока вероятность того, что различные наблюдатели, не находящиеся в контакте друг с другом, применительно к одному и тому же материалу придут к разным выводам. Как бы то ни было, мы в данном случае имеем дело не с физиогномической проблематикой, а с той разновидностью исследования, которая заинтересована в обнаружении связи, скажем, между диабетом, базедовой болезнью или туберкулезом с одной стороны и шизофренией - с другой. Единственное различие состоит в том, что в последних случаях связь может быть точно исчислена - тогда как в применении к соотношению физического строения и характера это невозможно. Возможно, за всеми этими бесплодными исследованиями кроется все еше не познанное, но сообщающее им специфический оттенок "нечто": но даже если нам, при помощи первого из охарактеризованных здесь подходов, удастся обнаружить этот фундаментальный фактор, не следует ожидать, что он окажется доступен количественному и точному исследованию.
Описанные только что пути исследования абсолютно гетерогенны в методическом отношении. Первый путь поначалу широко открыт для самых разнообразных интерпретаций, использующих телесные конфигурации в качестве символов: но затем он опасным образом сужается и заводит в тупик предвзятых классификаций, однозначных утверждений и банальностей. Второй путь, состоящий в объективном изучении исчислимых факторов, по ходу действия утрачивает определенную форму: несмотря на достигнутую меру точности, исследователь оказывается ограничен набором простейших элементов, бесконечных корреляций и постоянно умножающихся данных, которые так и не сообщают ничего нового. Символическая суть физиогномического исследования требует подтверждения в виде какого-либо точного анализа, но в ходе такого анализа не удается достичь ничего конструктивного. Подходящим материалом для физиогномического исследования могли бы быть простые, объективные факторы, но им часто недостает хоть сколько-нибудь очевидного символического значения.
В настоящей главе мы ограничимся лишь первым подходом, полагая его единственным по-настоящему физиогномическим. Мы поразмыслим над этим удивительным в своем роде способом рассмотрения тела, головы и рук. Физиогномические суждения бывают основаны на данных трех родов:
1. Единичные формы. Единичные признаки обычно понимаются как характерологические симптомы, "знаки", на основании которых мы сулим о сущности данного человека. Как правило, область физиогномического исследования кончается именно здесь; но стремление развить ее в этих пределах до степени позитивной науки приводит к абсурду. Любые утверждения, сделанные в рамках исследования единичных форм, очень скоро опровергаются действительным опытом. Кроме того, достаточно нелепое впечатление производит убежденность, будто характер человека может проявить себя через грубую, измеримую форму: ведь характер - это прежде всего высокодифференцированные структуры, не подчиняющиеся простым и однозначным концептуальным формулировкам'.
_________________________
Здесь следует упомянуть френологию - теорию, основывающуюся на том, что черты характера локализуются в определенных участках мозга, а это. в свой черед, отражается в форме черепа, исследование поверхности черепа дает возможность судить о степени развития соответствующих характерологических качеств. Данная теория, выдвинутая в прошлом веке Галлем (Gall). была весьма влиятельной: позднее ее безуспешио пытался возродить Мебиус, осуществивший некоторые экспериментальные сопоставления и утверждавший, будто ему удалось обнаружить "математический орган" в выпуклости в боковой части лба (P. J. Mobius. Uber die Aniage zur Mathematik (Leipzig" 1900). CM. Также: Gustav Scheve. Phrenologische Bilder(3 AuH., Leipzig, 1874).К той же разновидности исследований относится и хиромантия, судящая о характере
по его руке (здесь я не имею в виду гадания по руке); см.: v. Schrenck-Notzing. Haп" diesekunst und Wissenschaft; G. Kьhnel, Z. Neur., 141 (1932), F. Griese. Die Psychologie der Arbeiterhand (Wien u. Leipzig, 1927).


2. Вместо того чтобы использовать "знаки" в качестве симптомов человеческих качеств, мы внутренне поддаемся воздействию осмысленных форм. iMbi погружаемся в морфологическую целостность, из которой ничего нельзя вывести, но которая позволяет непосредственно увидеть нечто, относящееся к сфере психического и выявляющееся в виде естественного единства головы, рук и тела, видимого нашим внутренним взором. В ситуациях подобного рода едва ли приходится говорить о научном определении или сообщении; скорее речь должна идти о портрете, о представлении в художественной форме. Такое представление касается едва заметных, почти неосязаемых отклонений, способных изменить комплекс отражающихся на лице "характерологических" признаков; оно охватывает свойства, которые невозможно "уловить" математическими и рациональными методами и которые доступны только взору художника, легко поддаются шаржированию, но не оказывают существенного воздействия на характер в целом. Несомненно, физиогномическому исследованию - по меньшей мере, в настоящее время - научить невозможно; тем не менее благодаря художникам мы обладаем неисчислимым количеством физиогномически характерных портретов, типизаций, неконцептуализированных смыслов'. Вплоть до настоящего времени видение формы не удается примирить с измерением количества или пропорций. В случае грубых соотношений измерение выглядит более надежно, чем наша собственная оценка; но для тонких морфологических соотношений, с которыми мы имеем дело в физиогномике, глаз служит несравненно более чувствительным и точным инструментом.
3. Наконец, в телесных конфигурациях есть значение, которое выходит за райки психологии. Это значение улавливается художником, который преобразует телесные конфигурации согласно собственному внутреннему видению, избирая преувеличенные, раздутые, искривленные, угловатые формы, но при этом вовсе не стремясь к карикатурному изображению преувеличенно выраженных душевных свойств. Человеческая форма вписывается в универсальную символику всех форм и конфигураций мира; человек рассматривается уже не столько в своем психологическом, сколько в метафизическом значении, физиогномия утрачивает всякое значение, но это отнюдь не снимает необходимости научно решить вопрос о том, где и как следует провести черту, отграничивающую специфический символизм человеческой души, выявляемый в рамках физиогномики, от универсального, метафизического символизма Космоса. Именно из-за нерешенности данного вопроса человеческая физиогномика, как наука с определенным набором устойчивых понятий. все еще кажется столь сомнительной.
Эмпирически значимое исследование физиогномики может быть осуществлено только в той области, о которой говорится в пункте 2, - то есть в области символизма морфологических целостностей. Здесь мы можем попытаться разработать .методическое теоретическое и практическое учение физиогномического видения человека, или учение о том, что значат определенные физиогномические признаки с точки зрения содержания психической жизни.
Что касается методического аспекта, то врожденная способность усматривать осмысленные формы может культивироваться благодаря специальным упражнениям, направленным на оттачивание видения с помощью описаний, а также благодаря таким методам, как использование схематических изображений и тщательно отобранных и дополняющих друг друга фотографий, анализ творчества выдающихся художников. развитие способности наблюдать за поведением живого организма и - при возможности - измерять его: ведь несмотря на то, что числовые данные сообщают нам скудную информацию, они предоставляют хорошую возможность для осмысления нашего видения объектов. Постоянным вознаграждением за такой методический подход служит приумножение фактического опыта наблюдателя, не перестающего всякий раз убеждаться в неисчерпаемости данного способа постижения сущности человека. Его видение человеческой природы расширяется - даже несмотря на то, что объем собственно научного знания при этом по существу остается тем же. Он приобретает знание если не в концептуальном, то, во всяком случае, в зрительном смысле'.
В аспекте содержания можно постулировать значение определенных физиогномических признаков, разработать классификацию фундаментальных типов, обрисовать схемы бинарных оппозиций и измерений и, в итоге, классифицировать любого человека. Такая систематика физиогномических типов всегда считалась сомнительной.
Рассматривая проблему исторически, мы должны отметить, что физиогномике человека посвящена обширная литература. В древнеиндийских писаниях иа данную тему различались три типа (причем в качестве основания для классификации служили строение костей, очертания тела, размер гениталий, волосы и голос): "заяц", "бык" и "конь". В древности проблемы данного рода обсуждались и в ЕвропеВ типологических сопоставлениях людей с животными всегда "^"чествует нечто впечатляющее, выходящее за рамки простой шутки, но и ^Р^ного по их поводу сказать почти нечего. В XVIII веке^ физиогномика занимала умы образованных людей и, можно сказать, вошла в моду. Лих-^^Р" дал критический разбор проблемы, но не смог удержаться от самостоятельных экскурсов в данную область^ Гегель попытался охватить и решить про-
________________________________________
превосходный анализ в: L. F. Clauss. Rasse und Seele. Оочор литературы см. у Булле (Bulle, op. cit.).
Lavater. Physiognomische Fragmente (Leipzig. 1775). Этой теме не чужд был и сам Гете: ^-"•'. Cottasche Jubilaumsausgabe. 33, S. 20 ff.: Klages. Graphologische Monatshefte, 5 (1901). S. 91-99.
Lichtenberg. Uber Physiognornik wider die Physiognomen (Gottingen, 1778). CM. Также его Афоризмы на соответствующую тему.

блему раз и навсегда'. Физиогномике всегда было свойственно выдвигать на первый план устойчивые, не вызывающие сомнений, понятные элементы - например, трактовать конфигурации человеческого лица как "застывшую" мимику - и удовлетворяться этим.
Представитель духовного мира романтизма К. Г. Карус выдвинул еще одну систематическую теорию человеческой физиогномии, которую, благодаря тщательной разработанности соответствующей сравнительной методологии, можно рекомендовать любому интересующемуся данным кругом идей. Карус стремился "увидеть и понять весь мир как символ Божества, а человека - как символ Божественной Идеи души". Его символическая система, таким образом, включает в свой контекст, с одной стороны, весь Космос, а с другой стороны _ сферы морфологии и физиологии. С его точки зрения, символизм доступен созерцанию, но не сравнениям; это нечто прямое и непосредственное. Карус исследовал "результат творческой деятельности Идеи, организацию и в особенности целостный внешний облик человека", что по необходимости приводит к более отчетливому пониманию его внутренней психической сущности, его характера. Решающее значение имеет сам момент видения: это - "способность обнаружить ядро в скорлупе, природу психической Идеи в символе Формы". Карус стремился преобразовать это бессознательное видение в науку и практическое знание; он хотел выяснить, каковы фундлшнтшьные принципы, которые могут быть применены к бесчисленному множеству отдельных людей, и какое практическое искусство нужно для того, чтобы уметь применять эти принципы в каждом отдельном случае. В его общих рассуждениях есть нечто глубоко впечатляющее и в какой-то степени подтверждающее наши неясные, туманные переживания; но попытки создать на этом основании научную концепцию оканчиваются у Каруса тем же, что и у других. Стоит ему перейти к частностям, как он перестает быть убедительным. Он измеряет (органоскопия), описывает поверхность тела согласно собственному методу моделирования (физиогномика), наблюдает за изменениями форм в течение жизни (патогномика). Он улавливает в свои сети все естественнонаучные открытия, все, что кажется подходящим материалом с точки зрения физиогномики. В результате он собирает огромную массу данных и, анализируя любую подробность, старается держать целое в поле своего зрения. Ему мы обязаны созданием первой и вплоть до наших дней единственной фундаментальной "научной" системы физиогномики.
В настоящее время невозможно указать на такие исследования в области физиогномики, которые выдержали бы сравнение с этими более ранними попытками в смысле тщательности, широкоохватности и глубины понимания человека. Тем не менее разговоры на "физиогномические" темы нынче в большой моде. Мы истолковываем и наблюдаем там, где в прежние времена объясняли и постигали или удивлялись и задавали вопросы. В процессе "физиогномического" мышления на поверхность выплывает великое множество самых удивительных идей, которые, хотя и не учат нас ничему особенному, все-таки не оставляют нас равнодушными
Придерживаясь изложенных здесь воззрений на методы и историю исследований в области физиогномики, мы не можем не испытывать определенных сомнений относительно того, способно ли научное исследование дать хоть сколько-нибудь надежные плоды и тем самым вытес-
_________________________________________
Hegel. Phаnomenologie des Geistes (в издании Lasson - с. 203 и след.). С. G. Carus. SymbolikdermenschlicheGestalt (Leipzig, 1853). Ср.: Rudolf Kassner. Die GrundIagederPhysiognornik (Leipzig, 1922)-методически совершенно не разработанный опыт физиогномики человека и философской интерпретации соответствующих впечатлений.

нить интуицию; это, однако, не должно служить основанием для игнорирования и забвения физиогномики как таковой. Хотя точное научное исследование в рамках физиогномики невозможно, она служит удачным средством для развития нашей чувствительности к форме. Наша способность реагировать на формы и конфигурации возрастает и культивируется благодаря представлению их как конкретных, доступных наблюдению целостностей, которые мы вполне можем принять, не придавая им при этом статуса данных, заслуживающих широкого эмпирического применения. Они скорее создают для нас некую "атмосферу", без которой, приступая к исследованию наших психиатрических реалий, мы были бы явно беднее. Благодаря художественному подходу мы получаем в наше распоряжение некий ни с чем не сравнимый элемент; но психиатр в нас всегда пытается представить наблюдаемые формы "типологически". Так или иначе, в данном случае на нас воздействует не столько "теория", сколько "искусство", обогащающее наше видение, но не понятийный аппарат.
1. Одним из опытов этого рода была знаменитая в свое время теория дегенерации (вырождения). Предполагалось, что в морфологических отклонениях физических конфигураций обнаруживается дегенеративная природа человека (так называемые знаки вырождения - stigmata dege-nerationis). Выявляются также характер человека, его предрасположенность к нервным или душевным болезням и в особенности его преступные наклонности.
Речь идет, в частности, о таких соматических аномалиях, как необычные телесные пропорции (например, слишком длинные по сравнению с туловищем ноги). особое строение головы (череп "башенкой"), отклоняющееся строение костей (слишком маленький подбородок, чрезвычайно слабо развитый сосцевидный отросток), аномальное строение зубов, высокое небо, заячья губа, слишком обильный или недостаточный рост волос на теле, волосистые бородавки, особая форма носа и ушей (на нее обращалось подчеркнутое внимание), "сцепленные" с кожей головы мочки ушей, большие растопыренные уши, выпуклый дарвиновский бугорок, подвижные уши.
Теория дегенерации пыталась проникнуть в глубинный субстрат жизни, из которой одновременно проистекают как психические, так и соматические явления. Предполагалось, что психическая дегенерация, выявляемая при психопатиях, психозах и слабоумии, дает о себе знать также и в соответствующих отклонениях от нормативной соматической конфигурации. В этой теории есть нечто интуитивно приемлемое для современного мышления; но все ее попытки сделаться чем-то большим, чем простое интуитивное постижение соматических конфигураций, привели лишь к крайнему сужению сферы ее применения.
В качестве дегенеративных (здесь мы не касаемся феномена прогрессирующего вырождения) должны трактоваться определенные признаки. выявляемые на уровне конституции, передающиеся из поколения в поколение в рамках одной семьи и сообщающие членам этой семьи некую характерность, распознаваемую иногда благодаря чрезвычайно слабо выраженным свойствам'. В подобных случаях признаки дегенера-
_________________________________________
F. Curtius. Ьber Degenerationszeichen. - Eugen. usw.. 3 (1933). 25.

ции бывают связаны с аномалиями нервной системы или других соматических систем. Они возникают вследствие нарушенного развития и группируются в типичные синдромы морфологических и функциональных признаков (тремор, глухота и т. п.). Наиболее значимым примером может служить status dysraphicus.
Неоднократно подчеркивалось, что признаки подобного рода встречаются и у здоровых людей, тогда как при многих серьезных психических аномалиях их не бывает; тем не менее теория вырождения сыграла достаточно значительную историческую роль. и при всем критическом к ней отношении не следует сомневаться в ее достоинствах. Мы можем отвергать ее с научной точки зрения, но замолчать ее невозможно. Нам не приходится ожидать от нее практических последствий, но одновременно мы не можем остаться равнодушны к описанным формам. Дегенерация - это такое понятие, которое упорно не выдерживает испытания эмпирическими фактами. Поверхностное впечатление, будто с его помощью можно сказать нечто ценное о последних источниках жизни, не подтверждается. Тем не менее в одном отношении понятие дегенерации приносит пользу. Оно способно поддержать живой аналитический интерес к чему-то такому, что мы интуитивно замечаем, но не можем теоретически объяснить. С другой стороны, оно означает, что мы с самого начала оставляем в стороне исследования в области собственно физиогномики и трактуем признаки дегенерации в качестве симптомов - то есть отказываемся от физиогномического видения в пользу некоего суррогата естественной науки. Свойственный физиогномике символизм исчезает, но занявшая его место частная связь между симптомом и дегенеративным заболеванием не может быть принята на правах медицинского факта'.
2. Кречмер разработал методологически сходную, но по существу совершенно отличную концепцию связи между телосложением и свойствами психики. Помимо "диспластических" типов (весьма редких), он различает три основных типа телосложения: астенический (лептосом-ный), атлетический и пикнический. Его описания в основном сводятся к следующему.
(а) Астенический тип: худое сложение при обычном росте; узкое, вытянутое тело, узкие плечи, узкая плоская грудь, острый межреберный угол, слабо развитый подбородок и ориентированный назад лоб, что сообщает профилю форму угла, вершиной которого служит кончик слишком шинного носа.
Данный тип ассоциируется с шизотимным (schisothyme) характером: тонкому, угловатому телу и острому носу соответствует угловатая, холодная, резкая натура.
(б) Пикнический тип: приземистая фигура, мягкое, широкое лицо на короткой толстой шее, выраженная тенденция к полноте; глубокая округлая грудная клетка, толстый живот, изящно развитый двигательный аппарат (плечевой пояс и конечности), крупный, округлый, широкий, глубокий, но не высокий череп; пластичные очертания тела, гармоничные пропорции.
__________________________________________
Lombroso. Die Ursachen und Bekвmpfiing des Verbrechens (Berlin, 1912); критику см. в: Baer. Uberjugendiiche Morder. -Arch. Kriminalanthrop., Il (1913). 160. E. KJ-etschmer. K.6rperbau und Charakter (Berlin. 1921, 13 u. 14 Aufl. 1940): E. Kretschmer u. W. Enke. Die PersonlichkeitderAthletiker (Leipzig, 1936).

Данный тип ассоциируется с циклотимным (zyklothyme) или синтонным (syntone) характером, с "округлой", спокойной, открытой природой. Телосложению соответствует уравновешенный, доброжелательный, неконфликтный нрав. В своей среде такие люди активны, искренни, контактны на уровне как серьезных, так и шутливых взаимоотношений.
<в)Атлетический тип: крутые, широкие плечи, стройная фигура, хорошо развитые скелет и мышцы, толстая кожа. тяжеловесное строение костей, большие руки и ноги, высокий лоб, массивная крупная голова, сильный, выдающийся подбородок, яйцеобразно удлиненное лицо, широкие скулы и выраженные надбровные дуги. Лицевая часть черепа выдается по сравнению со сводом.
Данный тип ассоциируется со спокойным, задумчивым характером, иногда на грани неуклюжести и грубоватости. Из-за недостаточно развитой способности реагировать на окружающее люди данного типа оставляют впечатление невозмутимости и некоторой тяжеловесности. Характерны: нелюбовь к движениям. скупость речи, отсутствие легкости и гибкости: все это порождает тот тип темперамента, который Кречмер обозначает как "вязкий" ("viskьses Tempйrament"). "Доминирует дух тяжести".
Кречмеровская теория связи между телосложением и характером - это лишь одна из составных частей значительно более объемной концепции человека как целого, о которой мы будем говорить ниже (см. главку "г" §2 главы 13). Здесь необходимо сказать следующее: кречмеровские типы суть интуитивно воспринимаемые формы, которые обогащают и проясняют наше видение, подобно искусству, но отнюдь не так, как это должна была бы делать система научных понятий. Мы чувствуем, что по аналогии с тем, как в морфологической дегенерации усматриваются психические отклонения, определенная разновидность телосложения может служить симптомом определенного типа характера - что с такой живостью описано Кречмером. Но эмпирически это обогащение нашего видения ничего не значит и не позволяет нам делать какие бы то ни было выводы. Когда единичные отчетливо выраженные случаи вступают в эмпирическое противоречие с теорией, последняя полностью обесценивается, несмотря на всю свою тщательную разработанность; с другой стороны, теория, взятая сама по себе, отнюдь не заслуживает нашего пренебрежения.
Книга Кречмера начинается следующими словами: "Люди мыслят черта как тощее существо с острой бородкой. Толстым чертям свойственна примесь доброжелательной глуповатости. Интриган и заговорщик горбат и .покашливает. Старая ведьма обладает тощим птичьим профилем. Там, где есть вино и веселье, осязательно оказывается тучный рыцарь Фальстаф с его красным носом и сияющей лысиной. Женщина из народа, наделенная непоколебимым здравым смыслом. стоит, уперев руки в бока, приземистая и круглая как шар. Святые люди выглядят истощенными: они наделены длинными конечностями, бледностью лица и "..готическим" внешним видом. Коротко говоря, добродетель и дьявол должны иметь острый, тогда как юмор - толстый нос". В качестве "мотто" для своих Рассуждений он затем избирает слова, сказанные Цезарем о Кассии:
"Вокруг себя людей хочу я видеть
Упитанных, холеных, с крепким сном.
А этот Кассий выглядит голодным:
Он слишком много думает.
Такие опасны люди...
Будь он полней!.."'
1 Шекспир. "Юлий Цезарь", действие 1 (перевод Б. Д. Левина).

Далее следует непревзойдежное описание астенического и пикнического типов телосложения и шизотимн .ого и циклотимного типов личности, о котором Конрад, - отмечая, что именто в этом описании ненаучно, особенно с точки зрения естествознания. - пиццет: "Любая попытка улучшения этой картины привела бы лишь к ее искажен ;ию и порче - как если бы мы попытались прикоснуться к картине кого-либо ;из старых мастеров". Макс Шмидт (Schmidt) выражает свой восторг в следующих словах: "Кречмер дал почти вдохновенное описание двух типов. Вспомнтв известных в истории больных шизофренией и маниакально-депрессивным пс-ихозом, мы без труда распределим всех их по этим двум типам". Согласно датскому автору, в истории этой страны было два исторических случая: Кристиан VII и Грундтвиг': "Эти двое вполне могут служить символами двух характерных разновидностей психоза. Кристиан VII был низкорослым, худым и бледньам астеником-шизофреником, тогда как Грундт-виг - крупным, широким, дор"одным пикником-циклотимиком".
Описания эти, подобно произведениям искусства, действительно, оказывают на нас непосредственно убеждающее воздействие. Главное достижение Кречмера в том, что он умеет за' ставить читателя смотреть его глазами. Но именно это обстоятельство побужда.ет задаться вопросом: а что же в действительности означает эта креч-меровская правда?
Можем ли мы присоединиться к словам Конрада: "В сутулом, долговязом узкогрудом теле, конечно же, не может обретаться сочный, благодушный, жизнерадостный нрав, а сухой, чопюрной, сентиментальной душе не подходит пухлая, короткорукая и коротконогтая, вместительная оболочка"? Сомневаюсь. Подобная уверенность принадлежит интуиции, физиогномике и в этом аспекте не требует дальнейших исследований. Но на эмпирическом уровне она далеко не всегда оправдывает себя, поскольку то и дело вступает в противоречие с конкретными случаями.
Многие не соглашались удовлетворяться подобного рода непосредственными интуитивными прозрениями ;. Вместо этого они подсчитыва.ют частоту совпадений телосложения с соответстгвующим типом характера. На место существенной связи, таким образом, выдвигалась всего лишь внешняя корреляция, что означало радикальную смену курса. Коррелировать могут и такие явления, которые не находятся в наблюдаемсой или существенной связи друг с другом. Обнаружив корреляцию, мы сразу жее задаемся вопросом о ее причине. Физиогномия не может выступать в качестве такой причины, так как причинность чужда самой ее природе; она представлявет собой лишь некую видимость, которую мы каким-то образом понимаем. Кроже того, если бы она действительно была причиной, ее следствия коррелировал; и бы во всех случаях без исключения. Метод поиска корреляций порождает так'ой тип познания, который принципиально отличен от физиогномического исследования.
Неразрешенным остается следующий парадокс физиогномики: мы не знаем почти ничего, но наша любознательность подталкивает нас к поиску удовлетворительных и наглядных форм даже там, где нет точного концептуального знания, на основании которого можно было бы строить суждения. Ступив на этот путь, мы вынуждены долго блуждать до того, как возникнет, наконец, возможность предугадывать и схематизировать. Лихтенбергу принадлежит следующее суждение: "Я неизменно наблюдают, что люди, ожи.дающие от искусства физиогномики слишком многого, обладают ограниченным знанием о мире. Лучшие физиог-
__________________________________________
1 Кристиан VII (1783-1872)- датский король с 1766 по 1808; Николай Грундтвиг (Grundtvig) датский поэт и трозаик. пастор (Ред.).

номисты - это люди с обширными знаниями; они-то не ждут от правил ничего особенного". И: "Физиогномика - это самое обманчивое (если не считать пророчества) из человеческих искусств, когда-либо измышленных экстравагантными умами".

§2. Мимика
Физиогномика - это исследование устойчивых соматических конфигураций как отличительных признаков сферы психического. Мимика - это исследование соматических движений как проявлений психической жизни. В физиогномике отсутствует принцип, обеспечивающий понятность отношения между телом и душой и способный служить нам в качестве методически надежного критерия. Что касается мимики, то здесь такой принцип присутствует. В отличие от физиогномики, мимика является областью интуиций, которые вполне можно обсуждать с научных позиций.

(а) Типы соматических движений
Для того чтобы наглядно представить, что именно подразумевается под доступными пониманию мимическими движениями, следует ввести некоторые разграничения. Прежде всего следует исключить те явления, которые уже обсуждались выше, а именно сопровождения психических процессов или их следствий (красные пятна на лице, бледность, дрожь в коленях, тремор, паралитическая неподвижность лица при страхе и т. д.). Все это - движения, которые мы не "понимаем" непосредственно. а лишь связываем со сферой психического на основании нашего опыта, не вглядываясь при этом в глубины души.
Далее, мимические движения мы должны отличать от произвольных движений. Произвольные движения имеют определенную осознанную цель, тогда как выразительные мимические движения бесцельны и непроизвольны. К произвольным движениям относятся разного рода жесты и указательные знаки (качание головой, кивание, подмигивание и т. п.). наделенные условным значением, которое может быть различным в разных культурах. Такие движения, на правах своего рода несовершенных средств коммуникации, находятся в неразрывной связи с речью. Что касается мимики, то она ничего не означает и не имеет в виду никакой коммуникации; это своеобычный универсальный человеческий язык, частично понятный, судя по всему, даже животным.
Итак. собственно .химические движения - радостное, напряженное, скорбное выражение лица и т.п.- непроизвольны и не целенаправленны. Все произвольные движения, однако, имеют мимический аспект: они не идентичны друг другу даже тогда, когда имеется в виду одна и та же цель, и варьируют у одного и того же человека в зависимости от его Эмоционального состояния. То. как человек смотрит на меня, подаетне руку. его походка, тембр его голоса - все это непроизвольные экспрессивные проявления его психической жизни; помимо того содержания. которое обусловлено его осознанной волей, они включают также неосознанное содержание, раскрывающее себя в мимике.

Мимические движения в собственном смысле подразделяются следующим образом:
1. Великое множество бесконечно богатых оттенками мимических движений постоянно сопровождает события психической жизни и сообщает им доступную постороннему взгляду выразительность. Эти движения абсолютно прозрачны для других и могут быть поняты как непрекращающаяся игра неслышного. ощутимого резонанса в чертах лица, взгляде, голосе. До некоторой степени эти явления свойственны и животным.
2. Смех и плач составляют особую группу. Это реакции на кризис человеческого поведения: маленькие соматические катастрофы, при которых тело дезорганизуется, не умея, так сказать, найти себя. Эта дезорганизация имеет всецело символический характер - ибо любая мимика символична, - но в случае смеха и плача ситуация не вполне прозрачна для других, так как обе разновидности ответа носят пограничный характер. Смех и плач свойственны только человеку, животные их не знают, но для человеческого рода они универсальны.
3. На границе между экспрессивными движешлии и соматически-чи сопро-вожденишт располагается область движений, которые, несмотря на свой рефлекторный характер, выказывают некий экспрессивный элемент: зевота, потягивание от усталости и др. Движения аналогичного рода свойственны и животным. 4. Любые движения могут ритмически повторяться. Природа и универсальное значение ритма глубоко постигнуты Клагесом'.

(б) Принципы понимания мимических движений
Наш опыт ничего не сообщает нам о том, действительно ли морфологические процессы, застывшие в формах человеческой физиогномии, проистекают из психических импульсов. С другой стороны, опыт постоянно убеждает нас в наличии связи между соматическими движениями и психической субстанцией - ее настроением, ее волевыми импульсами, ее сущностью. Поэтому понимание движений в мимическом аспекте обоснованно, доступно объективному тестированию и научному обсуждению. Связь между психической жизнью и "выражающим" ее движением сводится к определенным принципам, которые делают наши непосредственные интерпретации осознанными, контролируют их, связывают их между собой в некое единство и, наконец, расширяют их пределы. Принципы экспрессии, относящиеся ко всем разновидностям как произвольных, так и непроизвольных движений - мимике лица, походке, осанке и почерку как своего рода "конденсату" движений, - были поняты и сформулированы рядом выдающихся исследователей. Основных принципов два.
_______________________________________
1 L. Klages. Vom Wesen des Rhythmus. in: Pallat u. Hilker. Kinstlerische Korperschulung (Bresiau. 1923: переиздание: Kampen a. Sylt, 1933).
2 Th. Piderit. Grundzьge der Mirnik und Physiognornik (Braunschweig, 1858): дальнейшее развитие см. в главном труде того же автора: Mirnik und Physiognornik (Detmold, 1867, 3 Aufl. 1919). Эти работы заложили фундамент еще тля одной основополагающей работы: L. Klages.Ausdrucksbewegung und Gestaltungskraft (Leipzig, 1913:пятое издание вышло в 1936 г. под заглавием: Grundiegung der Wissenschaft vom Ausdruck).BHHMami)i заслуживает также: Darwin. Der Ausdruck der Gemьtsbewegungen bei Menschen und Tier-en (нем. перевод: 1872) - превосходная книга, главная задача которой состоит в выявлении филогенетических корней экспрессивных движений: автор не различает экспрессию в собственном смысле и простое соматическое сопровождение событий психической жизни. См. также: К. Bьhler. Ausdrucktheorie (Jena. 1933): Ph. Lersch. Gesicht und Seele (Mьnchen, 1932): G. H. Fischer. Ausdruck der Peraonlichkeit (Leipzig, 1934); H. Strehie. Analyse des Gebarens (Berlin. 1935).

l. Любая внутренняя деятельность сопровождается движением, которое представляет собой его доступный пониманию си.ивол. Например, горькие чувства невольно проявляются в виде таких же мимических движений, которые возникают при наличии горького вкуса во рту. Сосредоточенное размышление сопровождается твердым, пристальным взглядом, словно направленным на какой-то находящийся рядом предмет. В случае настоящих мимических движений человек не сознает связанной с ними символики; наблюдатель, воспринимающий горечь или острое размышление, также поначалу не знает, благодаря чему именно он их воспринимает. Наблюдаемая картина выступает в качестве непосредственного проявления души. Эти символические процессы были детально изучены Пидеритом (исследовавшим главным образом мимику) и Клагесом (охватившим более обширный контекст, с особенным вниманием к почерку).
2. Формы и способы движения находятся под воздействием личности, непроизвольно отбирающей те из них, которые она считает "подходящими" для себя и воспринимает как красивые, аккуратные, изящные, уверенные и по той или иной причине наиболее желательные. Личности свойственно инстинктивное стремление к демонстрации самой себя, благодаря которому любые мимические движения формируются с использованием своего рода ключевых символических образов личности (pei-sonliche Leitbilder). К непосредственной, "естественной" выразительности, таким образом, добавляется дополнительный формирующий фактор в виде более осознанной экспрессии, которую сама личность уже более или менее ясно представляет себе. Клагес был первым, кто - в особенности благодаря исследованиям почерка - это заметил и зафиксировал способы, с помощью которых сложные личностные и общественные идеалы обретают экспрессивную форму.
Часто повторяющиеся мимические движения оставляют определенные следы. особенно на лице. В той мере, в какой физиогномика понимает остаточные спелы мимических движений, то есть устойчивые формы застывшей ми.-чики. она может считаться частью учения о мимике. Только в этих пределах физиогномика может считаться эмпирически обоснованной и способной к дальнейшему научному развитию'.

(в) Психопатологические наблюдения
1. В нашем распоряжении есть только случайные, не систематизированные описания мимики душевнобольных и происходящих из нее устойчивых (физиогномических) форм экспрессии. Приведем лишь несколько наудачу выбранных примеров.
Страсть к движению v страдающих мания-ми больных, которые совершают оесцельные движения только ради них самих, из "удовольствия" и в силу потребности дать выход выплескивающему через край возбуждению; непреодолимая тяга к движению)' охваченных тревогой больных, которые постоянно ищут покоя и умиротворения, постоянно стремятся от чего-то избавиться, бегают из угла в угол, бьются о стены, монотонно повторяют одни и те же жесты.
Несокрушимо радостное выражение лица маниака-льных больных-, неестественная. глупая, преувеличенная веселость гебефреников: выражение болезненного уныния (слегка обозначенные признаки в уголках рта и в глазах) у цик.ло-тилтков: глубоко удрученное, пассивно-покорное выражение тяжелой депрессии. неотделимое от хронической меланхолии-, холодное, внешне пустое выра-
___________________________________________
1 См. насыщенный ценными наблюдениями труд: F. Lange. Die Sprachedes menschlichen
Antlitzes. eine wissenschaftiiche Physiognornik (Minchen. 1937).
2 Oppenheim, Allg. Z. Psychiatr.. 40, 840: литературу см. в: Th. Kirchhoff. Die Gesichtsau-sdi-uck beim Gesunden und beim Kranken. besonders beim Geislerkranken (Berlin, J. Spring-er. 1922).


жение при бессловесной меланхолии (даже когда больные могут говорить о своих горестях, их рассказы не оставляют впечатления достоверных); искаженные черты и выражение возбужденного отчаяния, свойственные состоянию смертельной тревоги и ужаса при melancholia agitata.
Сонное, отсутствующее выражение лица некоторых больных с помраченным сознанием, словно погруженных в какие-то воображаемые роскошные переживания: пустое выражение при многих истерических сумеречных состояниях, легко переходящее в выражение страха, или беспокойства, или деланного изумления.
Пустое, лишенное выражения лицо многих слабоумных, "людей-автоматов" с раз и навсегда окаменевшим лицом (иногда смеющимся, упрямым, тупым, взволнованным); надменный, полный сурового достоинства, стоического спокойствия и презрения ко всему окружающему вид параноиков-, острый, проницательный взгляд страдающей паранойей женщины, подозрительное, недоверчивое, изучающее, упрямое выражение ее лица; внезапный взгляд некоторых ступорозных кататоников.
Изменчивое, кроткое, мечтательное выражение лица и "плавающие" глаза больных истерией, их кокетливые, полубессознательно заинтересованные, преувеличенно выразительные взгляды.
Непостоянные черты и беспокойные глаза неврастеников', страдальческое, растерянное выражение лица больных на ранних стадиях гебефренш, за которым обнаруживается удивительно убогое психическое содержание.
Лишенные признаков мысли лица не поддающихся обучению подростков, грубое, животное выражение, свойственное случаям настоящего moral insanity'. "Грустные глаза животных в клетке", отмеченные Гейером у инфантильных, остановившихся в развитии пациентов.
Гомбургер (Homburger) описал ряд форм "экспрессивной моторики". Гейер описывает состояние некоторых психопатов следующим образом: "Это во всех отношениях скованные, непроницаемые люди; все их движения тщательнейшим образом взвешены, в них нет никакой мягкости, пластичности, гибкости, легкости; во всем их поведении есть нечто деревянное".
Помимо наблюдений за поведением и движениями как психически значимыми экспрессивными проявлениями, определенное внимание обращалось и на то, каким образом сама экспрессия, в свою очередь, воздействует на душу. Внешняя позиция и осанка сопровождаются соответствующей внутренней "осанкой", внутренним настроем. Отсюда проистекает возможность воздействовать на психическое состояние с помощью гимнастических упражнений и физической культуры. Особый случай - положение тела во время сна". "У каждого человека есть свой „церемониал сна"; человек любит обеспечивать себе определенные условия, без которых он не может заснуть" (Фрейд).
2. Особый интерес представляют смех и плач. При бульбарном параличе смех пополам с плачем возникает как чисто соматический навязчя-вый феномен, без всякой психической мотивации. Часто приходится на- .; блюдать смеющихся шизофреников, никогда не плачущих меланхоликов, громко и безутешно рыдающих депрессивных больных. '
___________________________________________
Буквально: "нравственного помешательства" (англ.) (Ред.). п-сМ-В девятом томе учебника Бумке: Bumkes Handbuch des Geisterkrankheiten, l93i)< также: Z. Neur.. 78(1922). 562: id.. 85(1923), 274. CM., например: J. Faust. Aktive Entspannungsbehandiung (2 Aufl., Stuttgart. 1938). H. Thoi-ner.Nervenarzt, 4 (1931), 197.

3. Зевание' - это сложное, комплексное непроизвольное движение, которое, судя по всему, родственно потягиванию. Оно спонтанно возникает при пробуждении, в состоянии усталости или утомленности. Вообще говоря, оно кажется чисто соматическим событием, но при некоторых условиях может выступать и в качестве экспрессивного движения. Мысленно можно представить себе целый спектр подобного рода реф-^eкcoв. вплоть до чихания, которое никогда не становится экспрессивным движением. Ландауэр умозрительно объявляет потягивание сугубо физиологическим явлением.
4. Особое внимание обращалось на ритмические движения и двигательные стереотипии душевнобольных. Рит.иические движения идиотов и слабоумных кататоников сравнивались с кружением пойманных в ловушку животных. Но настоящий анализ до сих пор так и не осуществлен'. Клези^ определил стереотипии как "двигательные, речевые и мыслительные проявления, долгое время повторяющиеся в неизменной форме и изолированные от совокупности действий личности в целом; иначе говоря, они автоматичны, не выражают душевного настроения и не соответствуют никаким объективным целям". Стереотипии различны как по своему происхождению, так и по смыслу: они могут быть либо остатками некогда осмысленных движений, либо проистекать из мира бредовых представлений; они могут иметь "церемониальный" характер, быть защитными движениями против соматических галлюцинаций и т. п.
Со времен Клагеса понятие ритма в определенном узком смысле противопоставляется "такту". Ритм - это живая, бесконечно подвижная экспрессивность, тогда как такт - механическая, произвольная повторяемость. В своих исследованиях больных шизофренией, маниакально-депрессивным психозом и болезнью Паркинсона Лангелюддеке" придерживался точки зрения Клагеса.

§3. Почерк
Почерк особенно удобен для исследования экспрессивных движении, поскольку он представляет собой фиксацию движения и, следовательно, сравнительно хорошо поддается объективному анализу. Симуляция обычно не играет существенной роли. У большинства людей мимика включает в себя известный элемент театральности. Существует ,множество разнообразных движений - начиная от жестов смущения таких, как почесывание головы, подергивание пуговиц и т. п., которые, некоторым разновидностям смеха, призваны что-то скрыть) и кончая повседневными мимическими движениями, благодаря длительноМУ Упражнению и привычке ставшими частью естества, - все значение которых сводится к тому, что они окружают человека стеной условноэкспрессивных проявлений, маскирующих его действительное "Я".
_________________________________________
Neur.. 72.161.
er, Z. Neur., 58. 296. ^.^"^r. Allg. Z. Psychiatr., 62 (1905).
д ^' ^e" die Bedeutung und Entstehung der Stereotypien (Berlin, Karger, 1922). (lQ')'' Rhythmus und Takt bei Gesunden und Geisterkranken - Z. Neur., 113

В гораздо меньшей мере это относится к почерку. Исследование последнего имеет тот недостаток, что для получения сколько-нибудь значимых результатов требуется устоявшийся, более или менее оформившийся почерк. Чтобы не слишком отклоняться от нашей основной темы, мы не входим в детальное обсуждение графологического понимания характера, темперамента и настроения, равно как и регулярных изменений имеющих место под воздействием различных аффектов, процессов, связанных с развитием личности, аномальных психических состояний и различных экспериментальных условий'.
Подобно любым доступным пониманию явлениям, почерк может быть понят только как некая целостность; каждая отдельная особенность почерка вступает в настолько сложные связи и выказывает настолько многообразные возможности, что лишь максимально тщательный и подробный анализ способен дать нам хоть сколько-нибудь отчетливую картину. Исследование Клагеса^ показывает, как даже простое давление пера на бумагу при письме способно привести нас к психологии личности в целом - конечно, при условии, что мы рассматриваем прилагаемое усилие как род экспрессивного движения. Прежний метод интерпретации некоторых специфических "знаков", наблюдаемых в почерке, ныне полностью отвергнут.
Письмо душевнобольных исследовалось главным образом со стороны неврологических расстройств и с точки зрения содержания; однако оно едва ли привлекало внимание исследователей в качестве одной из форм психической экспрессии. Письмо больных прогрессивным параличом было описано достаточно давно; для него характерны пропуски и удвоения букв, смысловые ошибки, тремор и атактические явления при движении пера по бумаге. Некоторые шизофренические процессы удивительным образом отражаются в письме в форме повторения слова или буквы в тексте, который в остальных отношениях вполне связен, а также в форме фантастических украшений и орнаментов стереотипно-маньеристического свойства. Во многих случаях органического слабоумия письмо в конце концов вырождается в совершенно бесформенные каракули. Такое расстройство, как аграфия, аналогично афазии: здоровые во всех прочих отношениях пациенты больше не могут читать или записывать слова, или не могут ни того, ни другого. Больные аграфией пишут бессмысленные буквы и слоги, подобно тому как больные с сенсорной афазией говорят парафазически. При маниакальных и депрессив-
________________________________________
Klages. Die Problиme der Graphologie (Lepzig, 1910): id. Handschrift und CharakMf (2Aufl., Leipzig, 1920). CM. Также: Graphologischen Monatshefte (Mьnchen, 1897-• 1908): Graphologische Praxis (Mьnchen, 1901-1908). Далее, см.: W. Preyer. Zur Psychologie des Schreibens (Hamburg, 1895; 1912), G. Meyer. Die wissenschaftiichen Gnindiageo der Graphologie (Jena. 1901): R. Saudeck. Wissenschaftiiche Graphologie (Minchen, 1926); Experimentelle Graphologie (Berlin, 1929). Kjages. Zur Thйorie des Schreibdrucks. - Graphol. M., 6 und 7. Koster. Die Schrift bei Geisterkranken (Leipzig, 1903): Erlenmeyer. Die Schrift (1897); ОсМ-scheider. Arch. Psychiatr. (D), 24; Kraepelins Psychologische Arbeiten (статьи Гросса [Огой] и Дихля [Diehl]); Lomer. Manisch-depressives Irresein. - Z. Neur., 20,447; Arch. PsycЬatt-(D), 53, l; Allg. Z. Psychiatr.. 71, 195; W. Schonfeld u. K. Menzel. Tuberkulose, Charakier und Handschrift (Briinn-Prag-Leipzig. 1934); H. Jakoby. Handschrift und Sexualilat (Berlin, 1932);H. Unger.GeisterkrankheitundHandschrift.-Z. Neur., 152(1935),569.

ных состояниях письмо выказывает типичные изменения, касающиеся размера букв, давления и формы (Г. Майер [G. Meyer]: Ломер [Lomer]).

Раздел 2 Личностный мир индивида (психология личностного мира -
Weltpsychologie)

Экспрессивные явления мы противопоставляем всем тем объективным психическим феноменам, смысл которых вкладывается в них индивидом, обусловливается его осознанными намерениями, реализуется им самим. Прежде чем понять самое душу, мы должны понять этот смысл. Так в доступных нашим ощущениям данных, относящихся к устной и письменной речи и поведению, мы постигаем объективный смысл, рациональное содержание, осознанную цель и эстетический аспект. Для того чтобы человек мог что-либо увидеть, необходимо наличие таких предпосылок, как способность к чувственному восприятию движения и формы и определенная достоверность впечатления; аналогично, для постижения объективных порождений психической жизни также необходим некоторый набор исходных предпосылок, а именно - широкое понимание духовного мира человека и достаточно богатый опыт. Прийти к широкому пониманию - это значит сделать первый шаг: уже после этого мы приобретаем способность к непосредственному постижению смысла как выражения данной и именно данной, отдельно взятой души. Здесь мы сталкиваемся с теми же проблемами, что и при исследовании психологии экспрессивных проявлений.
Объективированные смыслы, о которых здесь идет речь, мы подразделяем на две категории: действия в окружающем мире и порождения чисто духовного творчества. Чтобы прийти к ясным понятиям, мы прежде всего должны дать методически последовательное описание действий и творчества - по аналогии с тем, как мы описывали почерк, движения и физиогномические показатели. Чем более фундаментально содержание, с которым нам предстоит иметь дело, тем важнее для нас отвлечься от реалий повседневности и здравого смысла и обратиться к поиску подходящего понятийного аппарата и методологии (например, из области лингвистики, эстетики, гуманитарных наук и т. п.). Впрочем, вплоть до настоящего времени психопатология ограничивалась лишь самыми простыми объективными проявлениями.
Все эти объективные смыслы могут быть поняты, в частности, в аспекте непроизвольных психических проявлений; именно данный аспект сообщает им определенную "тональность", "мелодию", стиль, атмосферу. Поскольку это так, любые явления подпадают под определение Репрессивных ^выразительных) и, соответственно, в самом широком
смысле обладают собственной выразительной "физиогномией". Сам Гете проявлял интерес к физиогномическим штудиям Лафатера (Lava-ter). Он расширил рамки физиогномики до такой степени, что включил в нее любые проявления человеческого:
Физиогномика "выводит внутреннее из внешнего, но что есть „внешнее" в применении к человеку? Это явно не его голая форма, не те непреднамеренные движения, которые служат знаками действующих внутри него сил и их взаимовлияний! Существует столь великое множество вещей, под воздействием которых человек меняется и которые окутывают его своеобразной пеленой: это его положение в обществе, его привычки, его имущественное положение, его одежда! Судя по всему, очень сложно, если не сказать невозможно, проникнуть сквозь все эти многочисленные слои в глубину его существа или даже обнаружить среди всех этих неизвестных и чуждых нам величин хоть какой-то устойчивый опорный пункт. Но не будем отчаиваться! Человек не просто подвергается воздействию того, что его окружает; он и сам воздействует на все это и, значит, на самого себя. Изменяясь сам, он изменяет окружающее. Одежда и утварь человека помогают нам сделать вывод о том, каков его характер. С одной стороны, человека формирует природа; с другой же стороны, человек естественным образом преобразует сам себя. Помещенный в обширную Вселенную, он строит в ее пределах собственный мирок; он устанавливает свои ограды и стены и обустраивает все по собственному образу и подобию. Его общественное положение и внешние обстоятельства могут во многом определять характер и облик его среды; но важнее всего то, как именно он позволяет собой управлять. Он, подобно иным своим собратьям, может отнестись к обустройству своего мирка безразлично, посчитав, что ему достаточно того, что есть. Безразличие может перейти в пренебрежение. Но он может также выказать активность и энергию, он может продвинуться на высшие уровни или (что менее обычно) отступить. Я надеюсь, что мне не поставят в вину эту мою попытку расширить область физиогномического исследования".
Этот органический, всеохватывающий взгляд на человека и его поведение в собственном личностном мире обеспечивает необходимую основу для любого частного анализа. Чтобы такой анализ был результативным, необходимо прежде всего дифференцировать наши понятия. Рассматривая данные по отдельности, мы различаем: поведение в форме устойчивых повадок, жестов и движений, посредством которых человек "подает" себя окружающим и себе же самому; способ формирования человеком своей среды', одежды, жилища и других компонентов; образ жизни в целом - образ действий человека и избираемые им пути, характеристики его поведения и сформированной им окружающей среды как целостных феноменов, постоянные, повторяющиеся изо дня в день формы поведения человека; преднамеренные действия', присущие данному и только данному индивиду волевые акты, направленные на достижение определенных целей и осуществляемые с полным сознанием всех возможных последствий.
Совокупность этих данных обеспечивает нам по меньшей мере некоторое представление о личностном мире больного, о том, что именно переживается им как его собственная реальность. Мы можем непосредственно уловить происшедшую с ним трансформацию, которая воздействует на облик его мира и на образ его жизни в этом мире; иначе говоря, мы можем уловить новый образ его мира как некую целостность - ту самую неповторимую целостность, которая сообщает ясность и смысл наблюдаемым разрозненным явлениям.

§1. Анализ форм поведения человека в окружающем мире

(а) Поведение
Поведение, в особенности на уровне мелочей повседневной жизни, может интерпретироваться как симптом личности, ее эмоционального настроения; но обычно такая интерпретация так и остается неразработанной, туманной и не вполне определенной. Вместо этого мы описываем habitus больного и пытаемся обрисовать его поведение. Последнее само по себе не слишком значимо как объективный симптом, но исследуя его, мы получаем доступ к идее возможной интерпретации.
Перечислить частные моменты поведения - такие, как склонность грызгь ногти, разрушительные тенденции (склонность рвать белье) и т. п., - нетрудно. В старых работах по психиатрии мы находим множество описаний того, как больные ведут себя, оставшись без присмотра в больнице, дома, во время работы. на улице, в помещении; мы обнаруживаем такие определения, как "общительный", "склонный к одиночеству", "беспокойный", "малоподвижный". "беспрерывно шагающий из угла в угол", "собиратель" и т. д.
Описание множества странностей, с которыми приходится сталкиваться в случаях хронических состояний и острых психозов, является задачей специальной психиатрии. Нам следует не столько сосредоточивать внимание на группах частных признаков, сколько направить усилия на выявление некоторых типичных поведенческих комплексов.
Поведение кататоников и гебефреников' характеризуется патетичностью и склонностью к театральным позам. Больные декламируют и ораторствуют, прибегая к преувеличенной и нелепой жестикуляции. Самые тривиальные вещи говорятся с таким важным видом, словно речь идет о высших интересах человечества. Смещение основных интересов в сторону серьезных материй проявляется в маньеристичной, стереотипной форме. Манеры и одежда становятся странными и причудливыми. Так пророк отращивает себе длинные волосы и приобретает аскетическую внешность.
Иллюстрацией гебефренического поведения может служить следующее письмо, написанное больным в полном сознании и с ненарушенной ориентировкой после того, как он удрал от собственного отца во время совместной с ним прогулки вне территории больницы, но вскоре был пойман и водворен обратно: "Дражайший папа!.. Как жаль, что ты меня не понял. На самом деле я отнюдь не болен. Тебе нужно было прогуляться. Я попал обратно в больницу из-за того. что гы галопом поскакал за мной. Почему гы принялся преследовать меня вместо того. чтобы понять меня... Надеюсь, ты понимаешь, что со мною все в порядке... Ты поймешь, что я должен вернуться к своим занятиям по фортепиано. Я прошу тебя еще раз простить меня, ведь погоня за мной тебя несколько разгорячила... Не сердись на меня. самые искренние привегы и поцелуи всем вам от твоего печального, ибо не сумевшего не смогшего, не смогшего суметь (новейшее словцо!) вырваться из больницы Карла. Поскорее вызволи меня!"
Исследуя больных, желающих сознательно или бессознательно что-то скрыть, мы часто сталкиваемся с очень характерной склонностью плести слова
________________________________________
Hecker. Die Hebephrenie.
Kahibaum. Die Katatonie (Berlin. 1874). S. Arch.. 52.

"вокруг да около" {"JDrumherumredenn). Один больной следующим образом ответил на вопрос о являющихся ему слуховых галлюцинациях: "Всю свою жизнь человек слышит голоса; в связи с этим слишком легко прийти к ложному представлению; выражение „слышать голоса" - это на самом деле юридическая формула. Поначалу я что-то слышал, но проведя в этой больнице полгода, я пришел к убеждению, что о слышании голосов в обычном смысле слова не может быть и речи". Часто удается услышать только самые общие замечания типа: "По меньшей мере...", "Я не могу говорить с полной уверенностью...", "Мне хотелось бы сообщить Вам о том, что не все в порядке...". "Мой враг?.. вокруг только об этом и говорят...", "Я скажу Вам, если со мной это случится...".
При острых состояниях мы сталкиваемся с самыми разнообразными ужимками. Больные ведут себя совершенно непонятным образом (хотя впоследствии, в их собственных описаниях, могут выявляться те или иные мотивы). Одни больные могут торжественно вновь и вновь целовать землю, другие всецело посвящают себя военным упражнениям, третьи изо всей силы бьют кулаками по стенам или мебели, принимают нелепые позы и т. п.
На начапной стадии психоза поведение часто бывает беспокойным, нетерпеливым, безответственным. Явная бесчувственность ко всему окружающему внезапно сменяется взрывом сильных эмоций; всем вокруг задаются загадочные, беспомощные вопросы; привязанность или реакция отталкивания по отношению к родственникам приобретает преувеличенные формы; совершаются внезапные, неожиданные действия, побеги, ночные вылазки и т. п. Все это со стороны выглядит как возвращение в юность или в подростковое состояние. Привязанности и интересы меняются очень быстро. Больные преисполняются благочестия, выказывают безразличие к эротическим моментам, заторможен-ность. Кажется, что они интересуются только собой и полностью погружены в себя. Их ближние замечают, что выражение их лица изменилось, оно сделалось неестественным. Поначалу эти мелкие изменения выглядят жутковато: улыбка превращается в оскал и т. п.
Поведение веселого, возбужденного (маниакального) больного носит самоочевидный характер; столь же самоочевидно поведение мрачного, заторможенного (депрессивного) больного.
Для некоторых реактивных, истерических психозов особенно характерно инфантшьное поведение. Больные ведут себя так, словно они вновь впали в детство (Пьер Жане прямо называет это "возвращением в детство" - "retour а l'enfance"). Они не могут считать, делают грубые ошибки, совершают беспомощные, младенческие движения, задают наивные вопросы, по-детски демонстрируют свои чувства и в целом действуют самым нелепым образом. Кажется, что они ничего не умеют; им нравится, когда их балуют и кормят; они по-детски хвастают: "Я могу выпить вот такой стакан пива, я могу выпить 70-80 стаканов..." Такое поведение выступает в качестве одного из важнейших компонентов так называемого ганзеровского синдрома.
Образец поведения больного прогрессивным napaличом: способный и уважаемый коммерсант из Вены оставляет работу в возрасте 33 лет. Через несколько дней после этого, оказавшись в Мюнхене, он крадет у своего соседа бумажник с 40 марками, часы и плащ. На следующий день он покупает мотоцикл за 860 марок и платит за него банкнотой в 1000 марок. У него есть несколько таких банкнот, а также кошелек с 250 монетами в один пфенниг. Он не умеет водить мотоцикл и толкает его перед собой. На следующий день, в Нюрнберге, он отдает свой мотоцикл в починку. Все это время он говорит окружающим, будто хочет отправиться в Карлсруэ, где практикует как врач. Между тем его неумение водить мотоцикл становится очевидным, и фирма, занимающаяся ремонтом. убеждает его отправиться в Карлсруэ поездом; мотоцикл обещают выслать
вслед за ним. Спустя несколько дней мотоцикл возвращается обратно: "адресат неизвестен". Между тем в Карлсруэ. остановившись в гостинице, больной совершает несколько краж. Какую-то краденую обувь он продает сапожнику за 3 марки. Он представляется редактором баденской земельной газеты и рассказывает о своем желании уехать в США. Он покупает три пары носков и фотоаппарат: но вечером его задерживают и отправляют в гейдельбергскую психиатрическую лечебницу. Человек этот выглядит оборванным и опустившимся; он не соображает, где находится, а по поводу краж замечает: "Каждый может хоть раз в жизни оступиться". В остальном он кажется вполне приспособленным к пребыванию в больнице, удовлетворенным и апатичным. Он легко поддается внушению: его память и способность к запоминанию крайне ослаблены; целыми днями он несет всяческую чепуху. Вскоре замеченные с самого начала соматические симптомы начинают усиливаться, и развивается тяжелое паралитическое слабоумие.

(б) Формирование окружающей среды
Жилище, одежда, обстановка - все это несет на себе отпечаток нашего осознанного или неосознанного преобразующего воздействия и может рассматриваться как настоящая эманация человеческой природы. У современных больных данный аспект, как правило, бывает выражен слабо, поскольку психиатрические лечебницы с их гладкими стенами, гигиеническим оборудованием, господствующим духом аскетизма, холодности, отчужденности и безликости не предоставляют особых возможностей для соответствующих проявлений. Впрочем, в некоторых домах призрения мы можем иногда наблюдать, с какой самозабвенной тщательностью хронические пациенты занимаются формированием своего жизненного пространства, как они собирают своеобразные "сокровища" и располагают их в странном, курьезном порядке. Мы можем также видеть, до какой степени некоторые больные привязаны к своему приватному мирку, насколько их счастье зависит от обладания хотя бы маленьким помещением, которое они могли бы называть "своим".

(в) Образ жизни в целом
Образ жизни больного всецело строится из бесконечно повторяющихся поведенческих форм и действий. Они составляют его совокупную поведенческую установку по отношению к другим людям, работе и семье. Биографические данные о больном часто позволяют сделать вывод о том, имеем ли мы дело с результатом развития какой-либо неизменной в своей основе исходной модели, или речь идет скорее о коренном изменении поведенческой установки, наступившем в определенный момент времени.
Судьба человека во многом зависит от частных и незначительных оостоятельств. создаваемых человеком для самого себя; в еще большей мере. однако, она зависит от типа личности (о чем мы, судя по всему, догадываемся отнюдь не всегда). Если какому-то человеку везет в жизни. но нередко можно трактовать как прямое следствие совокупной установки этого человека, благодаря которой ему удаётесь быстро извлечь выгоду из возможностей, которые другими людьми были бы упущены. "Именно в этом смысле мы стараемся понять судьбу личности как нечто такое, что по меньшей мере частично порождено самой этой личностью.

(г) Явные действия (Handiungen)
Душевнобольной может жить вне лечебницы и не привлекать к себе внимания; такие симптомы, как, например, специфические субъективные переживания, могут выявиться в качестве существенных и фундаментальных признаков его болезни лишь спустя долгое время. Душевная болезнь делается заметной только благодаря явному, социально заметному поведению больного. С точки зрения собственно психологического анализа этот аспект является "периферическим"; с другой стороны, отдельные действия бывают настолько поразительны, что сплошь и рядом становятся основным предметом внимания и рассматриваются как нечто роковое для больного и для общества, к которому он принадлежит.
Окружающие всегда склонны подчеркивать содержательный аспект действий. и научная психиатрия поначалу придерживалась того же подхода: различные действия обозначались соответственно своему характерному содержанию и классифицировались в качестве различных болезней. В итоге психиатрия пришла к выработке теории, мономании, которая вскоре была отвергнута, поскольку ограничивалась описанием одних только внешних проявлений; эту теорию пережило лишь несколько терминов, часть которых не забыта вплоть до нашего времени- клептомания', пиромания, дипсомания нимфомания, мономания убийства и некоторые другие.
В ряду социально заметных действий душевнобольных наиболее известны фуги (бродяжничество), самоубийство, отказ от пищи и в особенности преступления.
Фуги (бродяжничество)" наблюдаются у параноиков, которые переходят с места на место в надежде уйти от преследования: фуги наблюдаются также у слабоумных, уже не способных приспособиться к жизни в обществе и позволяющих судьбе бесцельно вести их по дорогам. Фуги встречаются и у меланхоликов, пускающихся в путь в состоянии бесцельной тревоги. Чаще всего, однако, мы сталкиваемся с ними в форме особого рода состояний фуг (Fugue-zustanden).
Впав в "состояние фуги", больные пускаются в путь внезапно, обычно без какой бы го ни было адекватной, психологически понятной связи с предшествующим психическим состоянием; важно отметить, что "состояния фуг" никогда не выступают в качестве следствий тех или иных хронических расстройств. Фуги не имеют ни тана. ни цели. "Как правило, состояния фуг - это болезненные реакции конституционально дегенеративных индивидов на состояния дисфории. Последние могут представлять собой аутохтонные перемены настроения; но лаже самые незначительные внешние факторы могут их ускорить. Стремление к бродяжничеству может сделаться привычкой и стимулироваться все менее и менее существенными факторами" (Heilbronner).
Обусловленное психотическими причинами самоубийства у меланхоликов может быть результатом невыносимой тоски, тревоги, усталости от жизни, отчаяния: у слабоумных самоубийства нередко происходят под воздействием вне-
_______________________________________
G. Schmidt. Zbl. Neurol.. 92 "1939). Gaupp. Die Dipsomanie (Jena, 1901 ).
Ludwig Mayer. Der Wandertrieb, Diss. (Wijrzburg. 1934): E. Stier. Fahnenflucht und uner-lauble Entfernung (Halle. 1918): Heilbronner. Uber Fugue und fugueвhniiche Zustande. Jb. Psychiatr., 23 (1903). S. 107.
H. W. Gruhie. Seibstmord (Leipzig. 1940) (превосходный, информативный обзор). Философские аспекты самоубийства рассматриваются в моей работе: К.. Jaspers. Philosophie, Bd. 2 (1932). S. 300-314.

запного импульса. Достаточно часто при покушениях на самоубийство проявляется нерешительность; человек явно заботится о том, чтобы в надлежащий момент его смогла выручить счастливая случайность. Впрочем, большинство самоубийств совершается не душевнобольными, а аномально предрасположенными лицами (психопатами). Процент самоубийств среди психотических больных по отношению к общему количеству самоубийств варьирует, согласно различным авторам, от 3 до 66. Груле утверждает, что от 10 до 20% всех самоубийств происходит на собственно психотической почве. Самоубийства настоящих душевнобольных характеризуются особой жестокостью и упорством, с которым попытки повторяются после неудач. Часто психоз удается распознать по одному только этому признаку.
Тяжелые больные с острыми психозами часто совершают брутальные попытки самокалечения': они выкалывают себе глаза, отрезают пенис и т. д.
Существует множество психологических причин, побуждающих человека отказаться от пищи. осознанное намерение совершить самоубийство, полное отсутствие аппетита, презрение к еде, страх перед отравлением, реакция торможения на любое угощение (иногда такие больные могут принимать пищу в отсутствие посторонних), замедление любой психической жизни вплоть до полного ступора. Есть и такие больные, которые готовы отправить себе в рот любые, в том числе и несъедобные вещи - вплоть до испражнений и мочи.
Иногда больные впоследствии объясняют свой отказ от еды: "Я утратил чувство собственного тела и решил, будто я превратился в дух, живущий воздухом и любовью..."; "Я больше не нуждаюсь в еде, ибо жду рая, где буду питаться плодами..."; "В последнее время еда вызывает у меня отвращение; она мне кажется человеческой плотью или живностью, которая шевелится перед моими глазами..." (Gruhie).
Труды по криминальной психологии дают достаточно полное представление о преступлениях, совершаемых душевнобольными и психопатами.
Параноик с бредом преследования не только помешает объявления в газеты. сочиняет памфлеты, пишет жалобы прокурору, но и, в порядке "самозащиты". осуществляет самостоятельные шаги по подготовке убийства; он не только пишет любовные письма к знаменитостям, но и может напасть на улице на предполагаемую возлюбленную. Меланхолик в припадке отчаяния убивает всю свою семью, а затем и себя. Больных в сумеречных состояниях приступ жестокости может охватить в результате внезапного наплыва бредовых идей или какого-либо случайного стимула.
Особенную тревогу вызывает такое событие, как бессмысленное убийство, совершенное либо в состоянии, предшествующем шизофрении, либо на ранней стадии шизофрении. Мотивировка, судя по всем внешним признакам, отсутствует, деяние осуществляется с бесчувственной жестокостью, на смену которой не приходит ни понимание, ни сожаление. О совершенном говорится отчужденно и безразлично. Такие люди, будучи на самом деле больными, не распознаются как таковые ни своим окружением, ни - часто - врачами. Сами они считают себя вполне здоровыми, но по-настояшему понять содеянное не могут. Если диагноз находит подтверждение, то непременно с опозданием
_________________________________________
l Freymuth. Allg. Z. Psychiatr., 51. 260: Flьgge. Arch. Psychiatr. (D). Il, 184. Krueger. Allg. Z. Psychiatr.. 69 < 1912). S. 326.
. Krafft-Ebing. Gerichtiiche Psychopathologie: Cramer. Gerichtiiche Psychiatrie: Hoche. Handbuch dergerichtiichen Psychiatrie. 3 Aufl.C'M. также выпуски периодического издания: Monatsschrift fijr Krirninalbiologie und Strafrechtsreform.
Glaser. Totungsdelikt aпs Symptom von beginnender Schizophrйnie - Z. Neur.. 150 (1934). 1:K. Wilmanns.L'ber Morde imProdromalstadium der Schizophrйnie -Z. Neur.. 170 (1940). 583: Bьrger-Prinz. Mschr. Kriminalbiol.. 32 (1941), 149: J.Schottky. Uber Brandstiftungen von Schizophrenen. Z. N'eur.. 173 (1941). 109.

§2. Трансформация личностного мира
Любое живое существо и, в частности, человек живет в окружающем его мире (Umweit) - в том мире, который субъект воспринимает и осваивает, который активизируется в субъекте и сам, в свой черед, подвергается активному воздействию субъекта. Объективная среда (objek-tive Umgebung) - это все то. что присутствует с точки зрения наблюдателя, но не самого субъекта, который живет так, словно этой объективной среды не существует. Картина мира {Welthild) - это часть окружающего мира, осознаваемая человеком и обладающая для него реальностью. Содержание как окружающего мира, так и объективной среды шире, нежели картина мира в собственном смысле; в состав этого содержания входит все. что окружает человека и, не будучи им осознано, реально воздействует на его чувства и настроение - иначе говоря, все то что выступает в качестве его объективной среды, но выпадает из сферы его познания.
Конкретный мир личности всегда развивается исторически-, он непременно включен в соответствующую традицию и не может существовать вне контекста социальных и общественных отношений. Поэтому любой анализ жизни человека в мире и различий, касающихся восприятия мира разными людьми, должен иметь историческую и социальную природу. В нашем распоряжении есть множество исторически и социально обусловленных форм, именуемых согласно тому, какие проявления человеческой личности преобладают в данный момент, как-то: инстинктивный человек, человек, живущий экономическими интересами, человек власти, профессионал, рабочий, крестьянин и т. д. Объективно существующий мир предоставляет человеку пространство, внутри которого тот находит свои главные и окольные пути; это тот материал, из которого человек постоянно строит собственный личностный мир.
Исследование всех этих материй не входит в задачи психопатологии; тем не менее любой психопатолог должен ориентироваться в данной области и знать достаточно много о тех конкретных мирах, выходцами из которых являются его пациенты.
Возникает вопрос: могут ли происходить трансформации в психопатологическом смысле, существуют ли специфические "приватные миры" психотиков и психопатов? Можно ли говорить, что все "аномальные" миры - это лишь частные проявления форм и компонентов, которые. по существу, универсальны и историчны и, как таковые, не имеют никакого отношения к здоровью или болезни? Если это так, то аномальными могут быть названы лишь способы их проявления и особая, неповторимая специфика того, как они переживаются.
Так или иначе, задача постижения аномального личностного мира - в той мере. в какой его, в принципе, можно рассматривать в качестве объекта наблюдения, - представляет исключительный интерес. Повадки больного, его действия, характер его мышления и способы, с помощью которых он познает мир, вступают между собой в значащую связь начиная с того самого момента, когда мы получаем в наше распоряжение всестороннюю и целостную картину трансформированного личностного мира этого больного; при наличии такого общего контекста они становятся понятными, даже если ни о каких формах психологического (генетического) понимания структуры в целом говорить не приходится'.
Необходимо учитывать следующее различение: с одной стороны, все множество отдельных личностных миров беспрерывно меняется и обретает определенное историческое многообразие под воздействием процессов, происходящих в сфере духовной культуры: с другой стороны. существует внеисторическое многообразие психопатологически возможного. Л. Бинсвангер напоминает нам об известном тезисе Гегеля. согласно которому личность тождественна своему миру. Но мир личности мы можем изучать либо как культурно-историческое явление, либо как явление психологического или психопатологического ряда. Если психопатологические картины мира - по своей природе внеисторические - представляют какой-либо интерес в аспекте истории и культуры. они становятся предметом исторического исследования; впрочем, однозначных решений в данной области найти пока не удалось.
(Личностный мир" как эмпирический факт - это явление субъективное и, одновременно, объективное. Общий психический склад субъекта вырастает до масштабов целого мира, который проявляет себя субъективно, в форме эмоционального настроя, чувств, состояний духа, и объективно, в форме мнений, содержательных элементов рассудка, идей и символических образов - подобно тому как из чувств рождаются мысли. которые, разъясняя эти чувства и оказывая на них обратное воздействие. усиливают их и тем самым расширяют масштаб их воздействия.
Когда именно "личностный мир" перестает быть нормальным? Нормальный мир характеризуется объективными человеческими связями. взаимностью, способной объединить всех людей; этот мир приносит удовлетворение, способствует приумножению ценностей и поступательному развитию жизни. Личностный мир мы можем считать выходящим за рамки нормы, если: ( 1 ) его генезис укоренен в событиях особого типа. которые могут быть распознаны эмпирически, - например, в шизофреническом процессе (даже если порождения этого мира носят всецело позитивный характер); (2) он разделяет людей, вместо того чтобы объединять их; (3) он постепенно сужается и атрофируется, утрачивая свойственное нормальному личностному миру приумножающее и возвышающее воздействие; (4) он совершенно исчезает вместе с чувством "надежного и безопасного обладания духовными и материальными благами, ощущением твердой почвы, в которой личность укоренена и из которой черпает силы для раскрытия своих возможностей, для развития, способного принести радость и удовлетворение" (Ideler). Человек, в раннем детстве разлученный с собственным миром, становится жертвой
Такие ученые, как фон Геозаттель. Э. Штраус. фон Байер (von Bayer). Л. Винсвангер. Кунц ( Kunz). внесли значительный вклад в данную область. Здесь нас интересует только описательный аспект соответствующих исследований: та их часть, которая имеет отношение к "конструктивно-генетической" психологии и антропологии, будет разобрана ниже (часть III. глава 1 1. $2. главка "в" l. Может показаться, что названные авторы лишь описывают хорошо известные вещи новыми словами: с другой стороны. именно благодаря этому новому типу описания нам удается заметить нечто принципиально новое, охватить целое со свежей точки зрения и. таким образом, прийти к формулировке новых вопросов разрушительной ностальгии: аналогично, трансформация личностного мира на ранней стадии психоза может стать роковой, разрушительной катастрофой.
Мы не можем предугадать, как далеко способно зайти это исследование личностных миров; в наших силах только попытаться его осуществить. Всеобъемлющие и максимально обобщенные формулировки как бы эффектно они ни звучали, могут рассчитывать лишь на самое ограниченное применение. По существу, нас интересует прежде всего следующее обстоятельство: удастся ли представить эти конкретные, приватные миры настолько ясно и убедительно, чтобы они обрели для нас достаточную меру наглядности? Каков мир больного, увиденный глазами самого же больного? Приведем несколько сообщений.

(а) Миры больных шизофренией
Психическая жизнь больных шизофренией (и, в частности, их мышление и бред) может анализироваться феноменологнчески, как особого рода переживание (первичное бредовое переживание) или как расстройство процесса мышления (шизофреническое мышление). В обоих случаях внимание должно быть обращено прежде всего на форму расстройства. Мы с полным основанием можем предполагать, что при таком подходе делается шаг вперед по сравнению со старой классификацией бреда согласно его содержанию; с другой стороны, мы не должны пренебрегать вопросом о возможных составных частях расстройства, анализом специфичной именно для шизофрении природы того, каким образом больной формирует свой мир. Несомненно, существует типичная и общераспространенная связь между содержанием и психозом; в качестве примеров достаточно привести бред катастрофы, космический бред, бред помилования, а также не столь обычные, но все же весьма характерные разновидности: бред преследования, ревности, бракосочетания и т. п. В связи с первичным бредовым переживанием уже выявляется воздействие того изменения, которое произошло в личности: это воздействие состоит в исключительной убежденности, с которой личность относится к соответствующему содержанию. Фон Байер' с полным основанием утверждает, что шизофренический мир проявляет себя в бреде более осязаемо и живо, с большими подробностями, нежели в каких бы то ни было иных психопатологических феноменах. Он приходит к выводу, что формальные изменения на уровне переживаний и функции сами по себе никогда в полной мере не определяют природу психической жизни при шизофрении. В качестве твердо и непреложно установленного следует принять скорее то обстоятельство, что возникновение шизофрении сопровождается трансформацией содержательного аспекта переживания. Характер расстройства выводится не столько из того, как лишенные смысла формальные структуры заполняются содержательными элементами общечеловеческой природы (это всегда происходит более или менее случайно), сколько из первичных содержательных эпементов как таковых.
Шизофренические миры, однако, строятся не по единому образцу. Если бы дело обстояло иначе, больные шизофренией понимали бы друг друга и составили бы свою. особую общность. На деле же ситуация выглядит прямо противоположным образом. Можно сказать, что здоровый поймет шизофреника скорее, нежели другой шизофреник. Впрочем, из этого правила есть чрезвычайно интересные исключения; благодаря им мы косвенно получаем в свое распоряжение объективную картину типичного шизофренического мира. Сообщество шизофреников - это, конечно же, нечто почти невозможное - ведь в каждом отдельном случае оно должно возникать и развиваться искусственно, в отличие от естественно развивающихся сообществ здоровых людей. При острых психозах отсутствие вменяемости вообще исключает какие бы то ни было формы общественной жизни. С другой стороны, при хронических конечных состояниях возможность жизни в обществе сводится на нет или почти на нет из-за присущей личности ригидности и всепоглощающей эгоцентричности бреда. Чтобы шизофреническое сообщество могло исторически возникнуть и развиваться, необходимо совпадение ряда благоприятных условий. Большое значение имело открытие того, что нечто подобное на самом деле возможно. Фон Байер приводит следующий случай:
Двое супругов одновременно заболели прогрессирующей шизофренией, и брел обоих развиваются параллельно, он распространился на детей (которые были здоровы, то есть у них болезнь была лишь "индуцирована"). Семейный бред развивался в русле единого содержания, в результате чего выработалось одинаковое для всех членов семьи поведение. У всех развились общие идеи относительно того, кто, как и откуда их преследует; "о них говорят, на них намекают в газетах, к ним подсылают шпионов, какой-то аппарат гудит, напускает к ним в дом дурно пахнущие газы и к тому же проецирует на потолок магические картины и изображения". У мужа была склонность к зрительным, у жены - к слуховым галлюцинациям. Муж сообщал об "изъятии мыслей", у жены наблюдались шизофренические переживания "воздействия". Момент "общности" в данном случае относится не столько к формальному аспекту расстройств, сколько к их содержанию. Эти люди достигли своеобразного взаимопонимания в мире, который был знаком им всем и в котором особенности отдельных переживаний каждого из них преобразовались в единое целое: "нас преследуют; где бы мы ни столкнулись с внешним миром, мы сталкиваемся с преследованием". Так эти больные. вместе со своими детьми, жили обособленной группой в своем отдельном мирке, оказывая разрушительное воздействие друг на друга. Гонения и угрозы в их среде беспрерывно усиливались; против семьи действовали власти, республика, католики и т. д. Преследования исходили со всех сторон, из всех ближних и дальних концов окружающего их внешнего мира. Преследователи были неизменно хитры и замаскированы, намеки - скрыты: нечто улавливалось мельком, показывая, что за ними осуществляется постоянный контроль, что о них говорят или над ними издеваются. Тайные происки обретали все более и более обширные масштабы. Больные были со всех сторон окружены враждебным миром: сами же они пребывали в мире, который постигали совместно и который постоянно обогащаются все новыми и новыми переживаниями. Итогом стали совместные действия - такие, как меры по защите от "аппарата", перестановки в доме, планы по обнаружению преследователей и т. п. В конце концов супруга поступили в лечебницу.
В описанном случае средства общения - операции с логическими конструкциями, обоснование, информирование, систематизирование с регулярными повторениями и подтверждениями - конечно же, не отличались от тех, которые используются здоровыми людьми. Что касается содержательного аспекта общения, то его составляли бредовые идеи проистекавшие из шизофренического переживания. Вследствие реальной взаимной близости членов семьи этот аспект смог сделаться их общим достоянием. К сожалению, мы не имеем возможности выяснить понимали ли эти больные в пределах своего круга нечто такое, чего нам понять не удалось. Если бы это было так, мы смогли бы, наконец, увидеть воочию то специфическое содержание, которое отличает шизофренический мир от любого другого личностного мира. В данном случае сама постановка вопроса важнее уже полученных эмпирических ответов. В случае, описанном фон Байером, все бредовое содержание ограничивайтесь идеей персонального преследования, то есть было относительно тривиальным. А как обстояло бы дело, если бы каким-то чудом удалось обнаружить шизофреническую общность, объединенную, скажем, бредовой идеей космического милосердия - содержательным элементом, который члены этой общности, основываясь на совместном переживании данной идеи, взаимно разрабатывали бы как нечто истинное?
В настоящее время все еще открытым остается вопрос: почему на начальных стадиях шизофрения так часто (хотя и не в большинстве случаев) принимает форму процесса космического, религиозного или метафизического откровения? Данный факт в высшей степени удивителен: это тончайшее и глубочайшее понимание, эта словно выходящая за пределы возможного, потрясающая игра на фортепиано, эта исключительная творческая продуктивность в сочетании с блистательным мастерством (Ван Гог, Гельдерлин), это своеобычное переживание конца мира и сотворения новых миров, эти духовные откровения и эта суровая повседневная борьба в переходные периоды между здоровьем и коллапсом. Переживания подобного рода не могут быть постигнуты в одних только объективно-символических терминах психоза как радикального, разрушительного для личности события, "выталкивающего" свою жертву из пределов привычного для нее мира. Даже говоря о дезинтеграции бытия или души, мы неизбежно останемся на уровне всего лишь аналогий. Единственное, что мы на сегодняшний день можем постулировать с полной уверенностью, - это сам эмпирический факт возникновения нового мира.

(б) Миры больных с навязчивыми представлениями
Больного с навязчивыми представлениями преследуют мысли и образы, кажущиеся ему не просто чуждыми, но и бессмысленными; тем не менее он должен придерживаться их так, как если бы они были истинными, - в противном случае его охватывает совершенно невыносимая тревога. Например, больной считает, что он должен совершить некое действие только потому, что иначе кто-то умрет или случится нечто ужасное. Ситуация выглядит так, словно, действуя или мысля определенным образом, больной способен магически предотвратить ход событий или повлиять на него. Его мысли выстраиваются в систему значений, а его действия - в систему церемониальных обрядов. Но что бы он ни делал или думал, у него всегда остается сомнение относительно правильности или полноценности собственных действий; это сомнение заставляет его начинать снова и снова.
Штраус' приводит автобиографический текст сорокалетней больной с навязчивым психозом, "зараженной" всем тем, что связано со смертью, разложением, кладбищами и т. п., и вынужденной постоянно защищаться от этой "заразы" и побеждать ее. Все слова, связанные с этим кругом тем, она заменяла в своем тексте пробелами:
"В январе 1931 года... очень дорогой для меня друг. Его жена приходила к нам каждое воскресенье после посещения... Поначалу это меня не беспокоило. Но через 4-6 месяцев я начала чувствовать себя не в своей тарелке при виде ее перчаток, пальто, обуви и т. п. Я следила за тем, чтобы эти вещи всегда находились подальше от меня. Поскольку мы жили недалеко от..., все, кто ходил туда, вызывали у меня тревогу, а таких людей было немало. Если кто-то из них прикасаются ко мне, я должна была выстирать свою одежду. А если кто-нибудь из тех, кто побывал там, заходил в мою квартиру, я начинала испытывать скованность в движениях. У меня появлялось ощущение, что комната резко уменьшилась в размерах и моя одежда касается всего окружающего. Чтобы хоть немного успокоиться, я мыла все вокруг перекисью. Все вновь увеличивалось в размерах. и я чувствовала, что у меня есть настоящее жилище. Когда я ходила за покупками, а в магазине кто-то был, я не могла войти, потому что этот человек мог бы двинуться навстречу мне; поэтому я целыми днями не находила себе места. и это ощущение преследовало меня всегда и везде. Иногда мне приходилось что-то откуда-то вымести, иногда - вымыть или выстирать. Изображения всех этих вещей в газетах производили на меня потрясающее впечатление. Если я прикасалась к ним, у меня возникала потребность вымыть руки перекисью. Я не могу писать обо всем этом; слишком многое меня тревожит. Внутри себя я ощушаю постоянное волнение".
Фон Гебзаттель приводит необычайно выразительное описание, свидетельствующее о том, как эти больные живут в собственном, неповторимом мире или, точнее говоря, как они, попав в ловушку этого магического механизма, вместе с миром теряют самое жизнь.
Некоторые действия повторяются больными до бесконечности; они должны беспрестанно держать что-то под контролем, в чем-то удостоверяться, осуществлять какие-то бесконечные действия, которые прекращаются только с наступлением полного изнеможения: при этом их никогда не покидает убежденность в полной бессмысленности всей этой деятельности. Умывание, обряды и церемонии служат защитой от катастрофы. Их значение для самих больных отличается от того, что они значат с точки зрения наблюдателя: отовсюду угрожают зараза, разложение, смерть - всяческие разновидности дезинтеграции. Хотя больной с навязчивым психозом и не верит в этот псевдомагический "антимир", он становится его добычей. Этот мир постепенно редуцируется до одних только негативных смыслов. Больной реагирует только на те содержательные элементы, которые символизируют утрату или угрозу. Дружественные, располагающие к себе факторы бытия исчезают, уступая место враждебным, отталкивающим факторам. Не остается ничего безвредного, естественного или очевидного. Мир сужается до искусственного единообразия, до застывшей, строго контролируемой неизменности. Больной постоянно что-то делает, но действия его ни к чему не приводят. "Он пребывает в состоянии бесконечного, непрерывного напряже-
_________________________________________
1 Е. Straus. Ein Beitrag