логотип сайта  www.goldbiblioteca.ru
Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Добжанский.Ф. Мифы о генетическом предопределении и о tabula rasa

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

Добжанский Ф.
Мифы о генетическом предопределении и о tabula rasa

Зависимость выживания человечества от науки и технологии неуклонно возрастает. Однако отношения между наукой и обществом далеко не всегда гармоничны. Научные открытия иногда противоречат устоявшимся взглядам, и ученых могут принуждать прекратить исследования или даже отречься от своих открытий. Из таких случаев наиболее известно дело Галилея. Тогда кардинал Беллармини заявил, что "мнимое открытие [Галилея] противоречит всему христианскому плану спасения". Беллармини был прав, если понимать "план" так, как понимал его он. Галилей жаловался, что "главный профессор философии, которому я неоднократно и настойчиво предлагал посмотреть на Луну и планеты через мое стекло [телескоп], упрямо отказывался от этого". В известном смысле профессор тоже был прав. Ничто из того, что он мог увидеть в телескоп Галилея, не могло побудить его изменить свои устоявшиеся взгляды. Антиэволюционисты из Калифорнии, называющие себя креационистами, люди того же типа. Не все они совершенно несведущи в свидетельствах биологической эволюции. Однако любые свидетельства для них бессмысленны. На что бы свидетельства ни указывали, они все равно их отвергают.
Среди биологических наук, возможно, наибольшее значение для гуманитарных проблем имеет генетика. Ее значимость прежде всего - в философских и исторических приложениях: откуда произошло человечество, что с ним может быть дальше, каково его место в системе природы. Ее значимость - и в непосредственно практических проблемах: физическое и психическое здоровье и болезни, восприимчивость к обучению и воспитанию, податливость к давленням и напряжениям материальной и социоэкономической среды, формирующим личность. Более того, теоретические и практические приложения не относятся к непересекающимся сферам, они взаимозависимы.
Чем более непосредственно значима научная дисциплина для человеческой деятельности, тем более она может противоречить каким-либо расхожим убеждениям и предубеждениям. Незавидным уделом генетики была и остается вовлеченность в такие противоречия. Позорная история репрессий против генетики в Советском Союзе, происходивших не так давно, достаточно широко освещалась, чтобы не возвращаться к ней здесь. Политически ловкий шарлатан смог убедить правителя великой страны, что генетика подрывает принятую религию диалектического материализма. Он также смог на протяжении четверти века разрушать сельское хозяйство своей страны под предлогом создания невероятно эффективных способов его улучшения. В первой половине текущего столетия генетика страдала и от других извращений в руках фанатиков расизма и классовой теории. Они объявили генетику научной основой своих бесчеловечных и злонамеренных представлений. Апофеозом подобных извращений стали нацистская идеология и преступления нацистов. Поэтому и до сих пор в некоторых кругах генетика продолжает оставаться под подозрением.
(11)
Не менее столетия полем битвы была проблема наследственности и среды, или природы и воспитания. Речь идет о вкладе наследственных и средовых факторов в развитие признаков человека, особенно признаков поведения. Спектр мнений здесь простирается от того, что мне нравится называть мифом о tabula rasa, до мифа о генетическом предопределении. Мифы эти придуманы для объяснения умозрительных представлений или природных феноменов, которые слишком сложны и недостаточно хорошо изучены, чтобы получить точное и бесспорное толкование. Думаю, не слишком оптимистично надеяться, что в науке мифы в конце концов уступят место представлениям, которые будут обоснованы так хорошо, что приведут к согласию всех, кроме безнадежных упрямцев. В проблеме природы и воспитания такой счастливый момент еще не просматривается. Поэтому я полагаю, что дидактически наиболее эффективно начать исследование этой проблемы с двух крайних мифов, полностью сознавая, что они возникли скорее на почве противоречий и предрассудков, чем научных данных.
Исторический обзор выходит за рамки данной статьи. Однако следует отчетливо помнить, что мифы о генетическом предопределении и о tabula rasa древнее, чем научная биология. Индийская система каст существовала более двух тысячелетий;
профессия и социальное положение личности определялись исключительно положением родителей. Неявно предполагалось, что качества, необходимые для каждой профессии, наследуются. Если бы идеологи кастовой системы были знакомы с генетикой, они могли бы сказать, что члены каждой касты имеют касто-специфические гены, которые отсутствуют в других кастах. Замкнутые социальные классы феодальной Европы также считали генетическое предопределение правилом, хотя и более гибким, чем в Индии. Пережитки феодально-классовой идеологии не редки и в современных капиталистических и квазисоциалистических обществах.
Концепцию tabula rasa в развернутом виде сформулировал Локк в 1690 году. Он считал, что разум новорожденного ребенка не содержит врожденных мыслей или принципов. Человеческое понимание возникает из чувственных данных и жизненного опыта. В наши дни миф о tabula rasa подразумевает, что все человеческие существа при рождении наделены одинаковыми способностями: человеческие существа взаимозаменяемы. Противоположное этому мифическое представление о генетическом предопределении в современном звучании и в генетических терминах находим в трудах С.Д. Дарлингтона. Он утверждал, что каждая личность стала тем, что она есть, потому 4то такой ее сделали ее гены. Даже различия между монозиготными близнецами, согласно Дарлингтону, частично обусловлены генетическими, а не средовыми факторами. Успех или провал обусловлены генами, а не средой или удачей. Происхождение культур обязано "изобретениям тех немногих, кто генетически способен к общественно-полезным изобретениям, научению ими тех, кто (12) генетически способен к обучению", и сопротивлению тех, кто генетически неспособен ни к изобретениям, ни к обучению. Вся история человечества, его рас, наций и классов есть явление биологическое, а не социальное - оно детерминировано генами и тем, что Дарлингтон называл "инбридингом и аутбридингом" (его употребление этих терминов значительно отличается от общепринятого). Среда, уверяет нас Дарлингтон, "превратилась в методологическую фикцию".
Миф о tabula rasa является священной догмой для марксистов в Советском Союзе и за его пределами. Они верят, что биологическая эволюция человечества прекратилась, когда человек изобрел труд. С тех пор человечество якобы подчиняется социальным, а не биологическим законам. Различия в признаках поведения, в способностях людей создаются средой. Удивительно, как мало усилий прилагается, чтобы выяснить, как среда индуцирует наблюдаемые различия или какие средовые переменные ответственны за конкретные признаки. Сомнение в признании мифа о tabula rasa в качестве адекватного и точного описания реальности часто приписывается необъективности, обусловленной социальным происхождением или экономическим положением сомневающегося или даже желанием увековечить неравенство и угнетение.
Нельзя отрицать, что необъективность действительно существует и она может сказываться на суждениях некоторых людей. Ученые совсем не обязательно обладают иммунитетом к такой необъективности. Признав это, все же продолжаешь удивляться мышлению истинно верующих в мифы о предопределении и о tabula rasa. Они не видят, что генетические и средовые детерминанты индивидуальных и групповых различий могут быть выявлены только в результате точных наблюдений и проверки рабочих гипотез. Личные взгляды не могут заменить научного исследования. Что могут делать гены, а что среда, должно быть предметом доказательства, а не веры. Наука должна в итоге достичь соглашения по этому вопросу независимо от вкусов и взглядов. Но только в том случае, если мы не хотим соревноваться с профессором, который отказывался взглянуть в телескоп Галилея.
Ревностные сторонники мифа о tabula rasa все же должны уступить в том, что некоторые стороны поведения человека обусловлены генетическими причинами. Известно много наследственных болезней, которые нарушают поведение страдающих ими людей и их приспособление к жизни в семье, общине, обществе. В качестве примера можно рассмотреть фенилкетонурию. Это заболевание обусловлено рецессивным геном: нелеченые гомозиготы страдают тяжелой умственной отсталостью, они совершенно не могут обслуживать себя. Это несомненно наследственная болезнь. Обречены ли эти гомозиготы неудачным броском генетических игральных костей влачить свою жизнь в сумерках слабоумия? Нет, сегодня предопределение не является незыблемым, его можно устранить. Фенилкетонурия была неизлечимой, пока не было открыто, что ее физиологической при(13)чиной является нарушение метаболизма аминокислоты фенилаланина. Накопление фенилаланина в жидкостях тела приводит к необратимому повреждению мозга. Если диагностировать это заболевание достаточно рано, то его проявления можно ограничить с помощью рациона, почти свободного от фенилаланина. Рацион - это, несомненно, атрибут среды.
Фенилкетонурия - редкое заболевание, но оно может быть примером взаимоотношений природы и воспитания. И физические данные и психика человека подвержены генетической вариации. Эта вариация может быть фатальной или управляемой в зависимости от того, насколько понятны ее происхождение и причины. В принципе любой результат деятельности генов может быть усилен или подавлен средовыми влияниями, хотя на практике это далеко не всегда возможно из-за нашего незнания. Шизофрения встречается значительно чаще, чем фенилкетонурия. Она несомненно генетически обусловлена, но ни тип ее наследования, ни физиологические основы не установлены. В итоге ее предупреждение и лечение проблематичны. О наследовании умственных способностей известно еще меньше. Отсюда тяжкие споры, порождаемые этой проблемой. Здесь я ограничусь кратким замечанием. Допустим, что коэффициент интеллектуальности IQ генетически обусловлен и что попытки повысить его с помощью специальной образовательной программы пока безуспешны. Следует ли из этого, что IQ генетически предопределен? Нет, из этого лишь следует, что способы обучения и влияния среды на развитие интеллекта еще предстоит понять.
Обсуждение проблемы природы и воспитания человека часто деформируется эмоциями и путаницей. Источником эмоциональности являются политические страсти или расовые и (или) классовые предрассудки. Путаница часто возникает из-за непонимания того, как действуют гены и среда в процессе формирования личности человека. Есть люди, желающие убедить себя в том, что они лучше своих собратьев либо как личности, либо как члены класса или расы. Простейшая уловка - утверждать, что их превосходство генетическое. Другие справедливо отрицают существование таких вещей, как генетическое превосходство или неполноценность, но, к сожалению, заходят слишком далеко и попадают в объятия мифа о tabula rasa.
Эмоциональности сопутствует путаница. Ошибочно думать о проблеме природы и воспитания, как о ситуации "или - или". Все признаки от биохимических и морфологических до признаков культуры всегда наследственны и всегда детерминированы средой. Гены и среда не являются автономными сторонами развития. Ни один признак не может развиться, если такая возможность не заложена в генотипе; если развитие протекает в разных условиях среды, то проявление генотипа будет варьировать соответственно меняющимся условиям среды. Ребенок или взрослый осваивает язык или языки своего человеческого окружения. Это - среда. Однако, чтобы изучить какой бы то ни было язык, индивид должен иметь человеческие гены, позволяю(14)щие ему учиться. Серьезная генетическая или средовая патология могут препятствовать обучению. Упомянутая выше фенил-кетонурия и некоторые другие врожденные нарушения метаболизма приводят к различной степени умственной отсталости. Это генетические состояния. Но позволю себе повторить, что проявления некоторых из этих генов теперь поддаются средовой регуляции, а в свое время это распространится на большинство или даже на все такие гены. Одна и та же болезнь может быть генетической или средовой. Рассмотрим, например, такую гипотетическую ситуацию: каждый человек является носителем генов фенилкетонурии или диабета. Тогда питание, почти свободное от фенилаланина, или программа здравоохранения, поставляющая инсулин, будут "нормальной" средой. Болезнь появится, если фенилаланин случайно попадет в рацион или прекратятся поставки инсулина. Но ведь тогда фенилкетонурия и диабет станут не генетическими, а средовыми заболеваниями! В то же время лицам, не имеющим генов фенилкетонурии или диабета, не требуются диета, лишенная фенилаланина, или инъекции инсулина. Они могут быть для них даже вредными.
В раннюю пору развития генетики, с полвека тому назад, предполагали, что каждый ген определяет один и только один элементарный признак ("unit character"). Эта дезориентирующая фразеология до сих все еще вводит в заблуждение некоторых биологов, не говоря уже об обывателях. Она слишком хорошо согласуется с обиходными выражениями, такими как "она унаследовала глаза от своей матери" или "он получил свою походку от отца". Но гены и признаки не соотносятся один к одному. Ген может быть ответственным за несколько признаков, за "синдром", за группу признаков. Присутствие гена не всегда гарантирует появление определенного признака, а признак может определяться то генетическими, то средовыми факторами. В действительности все обстоит значительно проще: существует фундаментальное правило, что часто очень сложные процессы развития вмешиваются между действием гена, передаваемого половыми клетками, и признаками, проявляющимися в разном возрасте. Генотип (совокупность генов организма) определяет не фиксированный набор признаков, а норму реакции, то есть репертуар возможных ответов на действие среды.
Правильно понимаемая наследственность - не игральные кости судьбы. Она скорее - множество потенций. Какая часть из множества потенций будет реализована, определяется факторами среды, биографией индивида. Только фанатичные приверженцы мифа о генетическом предопределении могут сомневаться в том, что жизнь каждого человека предлагает множество вариантов, из которых только часть, вероятно ничтожная часть, реализуется фактически. Проблема в том, до какой степени наборы вариантов сходны или различны у всех людей. Фанатики мифа о генетическом предопределении настаивают, что те, кто верит в неидентичность таких наборов вариантов, являются расистами. Это - бессмыслица. Расизм существует, и это порочная (15) идеология, против которой, несомненно, следует бороться. Но следует понимать, что такое расизм, а не употреблять это слово без разбора как бранное. Расист относится к людям в соответствии с их происхождением, в соответствии с той группой, в которой им довелось появиться на свет, а не в соответствии с их личными качествами. Ошибочность расизма - в ошибочности типологического мышления. Отдельный человек - не бледное отражение платоновской идеи своей расы, класса или семьи. В противоположность типологическому популяционное мышление, основанное на генетике, рассматривает каждого человека как уникальное явление, неповторимую индивидуальность. Каждый(ая) имеет право, чтобы его (ее) оценивали в соответствии с тем, что они собой представляют, а не в соответствии с их происхождением. А человек таков, каков он есть, потому что его генотип плюс вся его биография сделали его таким. В данном контексте я употребляю слово "биография", а не "среда", потому что в некоторой степени человек сам делает себя таким, каким он хочет быть, разумеется, в рамках ограничений, накладываемых внешней средой.
Сторонники мифов о генетическом предопределении и о tabula rasa в равной мере повинны в путаном мышлении. Они не могут отличить человеческое равенство от генетической идентичности и неравенство от генетического разнообразия. Равенство и неравенство, с одной стороны, и генетические идентичность и разнообразие, с другой, относятся к разным областям рассуждения. Равенство и неравенство возможностей или социального статуса относятся не к биологическим явлениям, а к социополитическому устройству. Они порождаются действующими этическими или религиозными принципами и формируются в политической борьбе и приспособлении. Генетические идентичность и разнообразие представляют собой природные феномены. Их нельзя упразднить, в отличие от равенства и неравенства, политическим решением. Монозиготные близнецы - генетически идентичны или почти идентичны, но их экономический и социальный статусы могут значительно различаться. Обладатели социальных привилегий генетически не идентичны друг другу, как и неимущие или жертвы угнетения.
Неразличение равенства и генетической идентичности порой бывает не случайным, а преднамеренным. И в этом тоже повинны сторонники обоих мифов. Еще до зарождения научной генетики у рабовладельцев и феодальных баронов была своя "генетика", чтобы доказывать, что принадлежащие им люди - неполноценные человеческие существа, если вообще их можно считать людьми. В начале текущего столетия для такой же цели была использована нарождающаяся научная генетика. Современные приверженцы мифа о генетическом предопределении продолжают использовать свою науку для поддержания своих расовых и классовых притязаний. Чтобы симулировать научную объективность, они лицемерно якобы признают средовые влияния на формирование человеческой личности. Однако стоит
(16)
только согласиться, что существующее социоэкономическое расслоение определяется генами, как среда становится бессильной изменить его. Вот мнение С.Д. Дарлингтона: "Что же стало в развитых обществах с барьерами, существовавшими между примитивными племенами? Они сохранились. Но теперь это барьеры между социальными классами. Сегодня мы все еще можем воспринять послание афинского художника или драматурга, или древнееврейского поэта, как если бы они жили среди нас теперь. Но, увы, мы не можем передать это послание мяснику или пекарю у нашего порога". Вы видите - мясник и пекарь сделаны из неполноценного материала!
Либералы и поборники равноправия дали своим противникам провести себя. Поскольку последние верят в генетическое предопределение, то первые (от противного) поддерживают миф о tabula rasa. Если все генетически идентичны, то следует ли из этого, что все равны? Более внимательное рассмотрение показывает, что все не так просто. Равенство между людьми важно именно вследствие генетического разнообразия, а не вопреки ему. Если бы все люди были генетически сходны между собой, как монозиготные близнецы, равенство стало бы бессмысленным. Людей можно было бы назначать на разные виды работ по жребию, в соответствии с датой их рождения или каким-либо другим условным критерием. Именно генетическое разнообразие делает равенство ценным и важным. Равенство есть фактическое признание права людей быть разными. Люди могут следовать разными, свободно избранными путями самовыражения. Они вправе быть индивидами, а не винтиками в чудовищной машине подавления. Стоит повторить, что равенство - не биологический феномен, а созданное самим человеком социальное устройство. Равенство есть этический принцип, воплощаемый политическими средствами. Оно предоставляет каждому человеку возможность стремиться к тому образу жизни, который он избрал и способен достичь. Поскольку люди не одинаковы, они ставят различные цели, некоторые из этих целей достижимы, иные - нет. Так или иначе, равенство может быть предоставлено генетически различным людям, но его могут быть лишены генетически сходные индивиды. Монозиготные близнецы могут достичь разного интеллектуального уровня и социо-экономического статуса, а генетически разные люди часто избирают одинаковую карьеру.
Настроения в общественном мнении, как в научных кругах, так и в населении, в последние годы прогрессивно поляризуются в направлении признания либо мифа о генетическом предопределении, либо мифа о tabula rasa. Слишком очевидно, что поляризация вызвана политическими пристрастиями, а не научными данными. Оба мифа больше не приносят какой-либо пользы, какую они могли приносить в прошлом. Мифы вполне созрели, чтобы уступить место хорошо обоснованным фактам. Изменчивость человека, в том числе изменчивость умственных способностей, явно полностью не определяется ни генетическими, ни сре-
(17)
довыми факторами. Действуют обе эти причины, но их относительная роль не одинакова для разных признаков в одной популяции или для одного и того же признака в разных популяциях. Нелепо утверждать, что поскольку некоторые признаки, такие как телосложение или форма головы, больше зависят от генотипа в тех или иных популяциях, то и другие признаки, такие как интеллект или темперамент, тоже должны быть по преимуществу наследственными. Каждый признак должен быть адекватно исследован. Не менее дезориентирует приравнивание на-следуемости индивидуальных различий к средним различиям между популяциями. Наследуемость таких различий между популяциями, как социальные классы или расы, не обязательно должна быть идентичной или подобной индивидуальным различиям. Степень наследуемости должна быть установлена на основе тщательно собранных данных в хорошо запланированных экспериментах или наблюдениях. Генетические и математические методы для таких исследований разработаны относительно недавно. Более того, наследуемость одного и того же признака может варьировать не только между популяциями, но и в разное время в одной и той же популяции. Наследуемость - не константа, а переменная величина. Она возрастает, когда среда становится более однородной или популяция более гетерогенной; она уменьшается, когда среда становится более разнообразной, а популяция генетически более однородной. Резкой полемики, которая в последнее время выплеснулась из научных журналов в популярную прессу, можно было бы избежать, если вышеприведенные рассуждения были бы поняты.
Множество проблем, касающихся генетических и средовых причин изменчивости человека, ждет научного изучения. Однако есть ученые, готовые запретить все исследования генетического разнообразия человека. Они уверяют, что такие исследования опасны, поскольку их результаты могут быть извращены расистами для гнусных целей. Нельзя отрицать, что такая опасность существует. Но является ли малодушное уклонение хорошим решением? Не хотим ли мы последовать примеру коллеги Галилея, который отказывался смотреть на планеты в телескоп? Его отказ основывался на подобных же аргументах. Он боялся, что новая астрономия будет неверно истолкована или отвлечет внимание людей от предметов, которые он считал более важными. Тем не менее, почти всякий его последователь сегодня становится презренным невеждой.
Против изучения генетики человека иногда выдвигается другой благовидный довод. Поскольку мы не можем изменить генотип человека, с которым он родился, то исследование генетической изменчивости людей заведомо бесполезно и не интересно. Интересно или не интересно - дело личного вкуса, но голословное заявление о бесполезности нельзя оставить без возражения. Ученые работают не исключительно для собственного удовольствия: общество, поддерживающее их исследования, вправе спросить, что дает их работа? Сегодня это справедливо (18) даже в большей мере, чем в недавнем прошлом. Золотой век научных исследований в Соединенных Штатах, когда исследования великодушно поддерживались, поскольку их плоды считались всегда хорошими и полезными, миновал, по меньшей мере на время. Отрицание науки и интеллекта усиливается, а ученым приходится сталкиваться с изрядной долей недоверия и скептицизма. Тем не менее, отношение к изучению человека как бесполезному занятию - яркий пример пустословия. Не является ли конечной целью биологических наук, может быть и всех наук, понимание человека и его места в системе природы? Человек столкнулся с проблемой "познай себя" с тех пор, как стал человеком, и будет заниматься ее разработкой до тех пор, пока остается человеком. Как же тогда понимание причин разнообразия людей может быть бесполезным или ненужным?
Те, кто утверждают, что "человек - всего лишь одно из животных", клевещут на биологическую науку. Расизм - наиболее зловредный результат такого искаженного суждения. Социологи справедливо отвергают это искажение. Но многие из них противопоставляют этому в равной мере экстравагантное утверждение - "человек избежал биологии". Итак, человек, несомненно, - животное, но животное уникального и экстраординарного рода. Вид "человек" создал культуру, новый и очень мощный метод адаптации к среде и управления ею. Культура не наследуется через гены, каждая личность усваивает ее путем обучения. Однако способность усваивать культуру заложена в генотипе. Многие виды животных формируют сообщества, иногда высокоорганизованные. Но сообщества животных зависят больше от генетически запрограммированных, чем от приобретенных форм поведения. Наоборот, усвоенное поведение преобладает как при всех существующих формах социальной организации человека, так и при всех прошлых организациях, о которых сохранились документальные исторические сведения. Утверждение, что "человек избежал биологии", когда он создал социальную организацию, основанную на культуре, бессмысленно. Во-первых, только носители человеческих генов могут сами усваивать и передавать потомкам культуру путем обучения. Более того, способности и склонность к обучению количественно и качественно варьируют среди людей. Одна биология не дает полностью аутентичный и удовлетворительный образ человека, но такой образ не достижим и без биологии. Феномен человека поразительно сложен, настолько сложен, что долгое время даже наиболее глубокие мыслители не могли его полностью понять. В отсутствие настоящего понимания мифы о генетическом предопределении и tabula rasa служили паллиативами. Может ли такое понимание быть достигнуто в не слишком отдаленном будущем совместными усилиями биологических и социальных наук?
Проблема равенства-неравенства относится к сложнейшим проблемам, которые стоят перед современным человечеством. Эта проблема остро стоит перед всеми обществами и перед человечеством в целом. Вряд ли возможно рассмотреть эту проб(19)лему здесь во всех ее аспектах. Однако я думаю, что мне необходимо рассмотреть некоторые ее основы. Эта проблема весьма отчетливо демонстрирует ситуацию, когда биологические и социальные науки должны эффективно выступать совместно, будучи бессильными порознь. Выше уже отмечалось, что равенство и неравенство не являются биологическими феноменами, а определяются социополитическим устройством. Люди могут быть наделены равенством независимо от их сходства или различий. Единственным необходимым и достаточным условием для равенства индивидов является их принадлежность к виду Homo sapiens. С другой стороны, люди могут быть наделены неравными правами в соответствии с цветом кожи, положением семьи, в которой они родились, своим коэффициентом интеллектуальности IQ, физической доблестью, красотой или ее отсутствием, или еще какими-либо признаками. Решение о признании равенства или сохранении неравенства редко, если вообще подвластно воле одного человека. Это, скорее, - результат социальной эволюции, политической борьбы или приспособления. Не должны ли мы в таком случае заключить, что генетика и биология не имеют отношения к проблеме равенства? Это было бы необоснованным.
Если бы все люди были генетически сходными, как монозиготные близнецы, равенство или неравенство все равно были бы возможны как социальное устройство. Можно было бы утверждать, что различия и разделение труда требуют неравенства, в то время как стандартизация лучше совместима с равенством. Во всяком случае люди были бы взаимозаменяемыми. Но они не взаимозаменяемы. Несомненно, всем непатологическим индивидам свойственны некоторые видоспецифические человеческие способности. Среди них - обучаемость, т.е. способность обучаться у других людей и извлекать уроки из собственного опыта. Люди общаются с помощью языка символов, предвидят последствия своих действий и могут различать добро и зло. Однако даже эти общевидовые способности варьируют от индивида к индивиду, и весьма вероятно, что эта вариация имеет весомую генетическую компоненту. Разные специальные способности, от сочинения музыки и стихов до спортивной одаренности, требующей превосходной сенсорной и мышечной координации, распределены очень неравномерно. Некоторые индивиды обладают ими в преизбытке, в то время как другие кажутся лишенными их полностью. Генетические основы всех этих специальных способностей установлены далеко не так твердо, как хотелось бы. И все же существование генетических компонент в вариации этих способностей весьма вероятно (что, несомненно, не дает оснований недооценивать важность средовых компонентов). Как бы то ни было, каждый человек представляет собой беспрецедентную и неповторимую личность. Люди не взаимозаменяемы.
Обязательно ли генетическое разнообразие ведет к равенству людей? Не обязательно, на что указывает факт существова(20)ния разительного неравенства во многих обществах в течение столетий и тысячелетий и даже до сих пор, несмотря на разнообразие людей. В действительности неравенство часто трактовалось как порождение реальных или мнимых генетических различий. Рабство снова и снова оправдывалось уверениями, что чернокожие люди являются промежуточной формой между белыми людьми и обезьянами, которая даже ближе к обезьянам, чем к белым людям. Всего лет десять тому назад один антрополог утверждал, что белые достигли уровня Homo sapiens примерно на четверть миллиона лет раньше, чем черные. При наличии как генетического разнообразия, так и генетической идентичности равенство людей остается прежде всего проблемой этики, социологии и политики и в меньшей мере проблемой биологической науки.
Однако здесь следует привести два соображения. Оба они касаются разграничения фактов и оценочных суждений.
Во-первых, общество, по-видимому всякое общество, выигрывает от оптимального развития и полнейшей реализации социально полезных способностей, талантов и дарований всех своих членов. Здесь нам нет необходимости затрагивать противоречивую проблему - распределены ли способности и таланты людей равномерно во всех слоях общества или их концентрация в одних классах больше, чем в других. Вероятно все признают, что любые виды способностей встречаются во всех слоях общества. Если так, то какое же несчётное число талантов тормозится и пропадает в кастовых и строго классовых обществах, которые отрицают равенство возможностей для своих членов и препятствуют социальной мобильности или запрещают ее.
Во-вторых, что не менее важно, отрицание равенства ведет к расстройству и крушению человеческих усилий. Поскольку индивиды различаются как генотипически, так и фенотипически, то они склонны избирать разные пути самовыражения. Разнообразие занятий, призваний, склонностей и профессий явно больше в технологически развитых, чем в неразвитых обществах. И это разнообразие возрастает примерно экспоненциально. Даже при наибольшем достижимом равенстве возможностей не каждый достигает избранного уровня или степени совершенства, необходимых, чтобы удовлетворить себя и тех, чьи признание и оценка для него важны. Причины неуспеха могут быть разными. Одна из них, конечно, - случай или невезение. Другая - несоответствие избранной карьеры генетически обусловленным способностям индивида. Но если равенство возможностей не всегда предотвращает неуспех, то неравенство ведет к значительно более тяжелым последствиям. При неравенстве огромное число людей отрезаны даже от попыток приобрести профессию, в которой они могли бы достичь совершенства. При этом они видят, как значительно менее одаренным людям благоприятствуют их финансовые возможности или семейные связи. Если бы люди были по природе одинаковыми, то неравенство было бы только несправедливым. Поскольку люди генетиче(21)ски различны, то неравенство ведет к растрате талантов. Как отмечено выше, расизм есть продукт типологического заблуждения, при котором люди оцениваются по своей принадлежности к той или иной биологической или социальной группе, а не по личным качествам или поступкам. Однако некоторые уверяют, что изучение генетики поведения человека должно быть прекращено, так как оно льет воду на мельницу расистов. Как могут быть люди настолько интеллектуально близорукими? Они неспособны видеть, что именно генетика подрывает всякое подобие обоснованности расистских представлений. Равенство возможностей необходимо, потому что люди различны. Цель такого равенства не в том, чтобы сделать всех одинаковыми, а в том, чтобы помочь каждому человеку реализовать свои общественно полезные потенции.
Общепризнано, во всяком случае теоретически, что всем людям нужно создать возможно более благоприятные условия для их самовыражения. Что это за условия? Если бы люди были генетически единообразными, то можно было бы предложить два решения. Первое, работники образования могли бы предположительно разработать один метод воспитания и обучения, который был бы превосходным для всех. Все тогда пропускались бы через одну и ту же воспитательную машину. Некоторым людям такое решение представляется как единственно "демократическое". Второе, можно было бы последовать тактике, предложенной О. Хаксли в "Прекрасном новом мире". Эволюция человека наделила наш вид замечательной пластичностью поведения и умственного развития в различных условиях среды. Поэтому, перестраивая среду, можно трансформировать генетически идентичный человеческий материал в работников нескольких или многих специальностей, подготовленных к выполнению определенных видов работы. Но захотим ли мы жить в этом "прекрасном новом мире"?
Сложность проблемы возрастает еще более, если принять во внимание генетическое разнообразие человека. Предлагать здесь какие-либо специфические рекомендации, как организовать системы образования в разных обществах, было бы необоснованно или даже глупо. Однако могут оказаться уместными несколько общих замечаний, основанных на элементарных биологических рассуждениях. Вследствие того, что люди различаются по своей природе, оптимальные условия для развития и самовыражения вряд ли могут быть одинаковыми для всех. Ни одна среда и ни одна система образования не могут быть равно хороши везде. Самая лучшая система будет прекрасна для одних, приемлема для других и непригодна для третьих. Каковы возможные решения? Самым простым кажется не учитывать разнообразие людей и обращаться с каждым, как если бы люди были одинаковыми в своих потребностях и мотивациях. Единая система воспитания и образования в таком случае отвечала бы потребностям "среднего человека". Это заслужило бы одобрение тех, кто хотел бы, чтобы каждый не только имел равные с дру-
(22)
гими возможности, но и чтобы все различались между собой как можно меньше, насколько позволит генетическое разнообразие людей. Является ли мир, населенный миллиардами довольных, но одинаковых экземпляров нашего вида, лучшим из тех, о которых можно мечтать? Подгонка каждого под одно и то же прокрустово ложе приведет к тому, что многие люди будут ограничены в своих возможностях развить имеющиеся у них нестандартные дарования.
Любая программа, пытающаяся обеспечить специальные условия, наиболее подходящие для развития индивидов с разными склонностями, породит множество тяжелых проблем. Некоторые из этих проблем будут в широком смысле слова биологическими, другие - социальными, третьи - политическими. К сожалению, большинство либеральных психологов и педагогов многие десятилетия верило, что миф о tabula rasa является объективным представлением о человеке. Используя этот миф как рабочую гипотезу, они мало преуспели в разработке методов для ран-И него выявления талантов и склонностей. Также мало известно о том, какие условия благоприятны или оптимальны для развития индивидов с разными способностями. Это справедливо и относительно условий, способствующих исцелению индивидов с умственной отсталостью. У тех, кто верит в миф о генетическом пре-в допределении, еще слабее мотивация для изучения взаимодействий генотипа и среды. Если кому-то суждено благодаря его генам развить определенные таланты или не развить никаких талантов, то остается только предоставить природе вершить свое дело. Иногда спрашивают: каких полезных результатов можно ожидать от изучения генетического разнообразия людей? Ответ может быть таким: осмысленными и плодотворными могут быть только такие программы и их реализация, которые исходят из осознания генетического разнообразия и генетически обусловленной пластичности умственного развития человека.
Отнюдь не нова мысль, что разные типы людей нуждаются в разных подходах к их воспитанию и обучению. Сегрегация образовательных программ по расовому признаку была еще недавно широко распространена и не исчезла до сих пор. Официально или фактически существуют школы для отпрысков аристократии и плутократии. Часто утверждалось, что сегрегация в образовании дифференцирует людей с разными способностями. Но это - искажение идеи о создании оптимальных условий для лиц с различными склонностями. Согласно любой разумной гипотезе, генетически обусловленные большие или малые способности можно найти среди выходцев из любых рас или классов. Даже если бы было известно (а это достоверно не установлено), что встречаемость отдельных способностей варьирует между субпопуляциями, подбор оптимальных условий для каждого генотипа должен осуществляться на индивидуальной, а не групповой основе.
Попытки создать системы образования, включающие равенство возможностей и одновременно обеспечивающие вы-
(23)
бор среди путей, ведущих к разным карьерам и профессиям, предпринимаются в нескольких странах, особенно много внимания этому уделяется в Великобритании. По моему впечатлению, как сторонники, так и противники таких образовательных экспериментов не полностью удовлетворены полученными до сих пор результатами. Это и не удивляет и не обескураживает, так как подобные эксперименты относительно новы, а их проведение предполагает преодоление серьезных трудностей. Причем наиболее серьезные из этих трудностей носят скорее социологический, чем биологический характер. Если некоторые виды образования обеспечивают индивиду более высокий доход или более высокое общественное положение, то узаконенный плюрализм образования может превратиться в расовую или классовую сегрегацию, скрытую под другим названием. И тем не менее одинаковое образование расточительно и несправедливо по отношению ко многим людям с определенными вкусами и способностями. Дилемма может быть разрешена только путем возможно большего приближения к экономическому и социальному равенству.
Равенство людей имеет два аспекта - равенство возможностей и равенство социально-экономического положения. Генетически хорошо экипированный человек может быть рожден и воспитан в обстановке нищеты. Такой человек стартует с большим отставанием, которое может свести на нет любое равенство возможностей, предоставленное этому человеку позже. Наоборот, человек с умеренными или слабыми задатками начинает с определенным преимуществом, если он рожден в стимулирующей обстановке. Выравнивание условий среды для людей - гораздо более трудная задача, чем для особей любого другого биологического вида. Не менее двух поколений должно вырасти в сходных условиях, чтобы сделать равенство возможностей истинным. Наконец, равенство может быть реализовано среди людей только после того, как нищета и привилегии будут изжиты во всем мире. Эта, несомненно, грандиозная задача в гораздо большей мере социально-политическая, чем биологическая по своей природе. В этой сфере существует полный простор для конфликта личных мнений, поскольку всеобщего согласия по проблеме справедливого распределения не просматривается. Мысль о том, что социальный статус и доходы всех людей должны быть уравнены, представляется привлекательной и вдохновляющей для некоторых мыслителей, для других же несправедливость представляется большим злом, чем неравенство. Безудержное перенаселение нашей планеты, разумеется, делает эту проблему почти непреодолимо трудной. Как антитеза эгалитаризму звучат голоса в пользу так называемой "этики спасательной шлюпки": в перенаселенном мире с ограниченными ресурсами каждая группа должна удерживать для себя доступные ей ресурсы, а не имеющие ресурсов пусть заботятся о себе сами или умирают от голода. Оппоненты отвергают такую этику как "циничную". Они бы, скорее, пошли на риск всемирного снижения
(24)
жизненных стандартов или даже физическое вымирание человечества, чем приняли моральную деградацию "этики спасательной шлюпки".
Начав с мифов о генетическом предопределении и о tabula rasa, мы по ходу обсуждения вышли за рамки биологии и пришли к проблематике справедливости и даже выживания человечества. Так и должно было случиться. Человечество участвует в двух эволюциях - биологической и культурной. И они не независимы, а взаимозависимы. Они могут быть поняты только как компоненты единой системы, единого плана, которые придают смысл не только жизни отдельных людей, но, возможно, также и существованию Вселенной.
Рекомендуемая литература
Я не снабдил статью библиографией. Однако представляется полезным дать рекомендации для тех, кто хотел бы получить более подробную информацию по проблемам, обсуждаемым в статье.
Миф о генетическом предопределении развит в книге: Darlington C.D. The Evolution of Man and Society (L., 1969) и в его же более краткой статье: Race, Class, and Culture (в книге: Biology and the Human Sciences. Oxford, 1972). Классическое изложение мифа о tabula rasa см. в книге: Watson J.B. Behaviorism. (N.Y., 1924). В книге: Kamin L.J. The Science and Politics (Potomac, 1974) дано крайне тенденциозное современное толкование этого мифа.
Тщательный и вдумчивый обзор множества часто противоречивых данных с похвально объективными указаниями на места, требующие дополнительных исследований, представлен в книге: Loehlin J.С., Lindzey G; Spuhler J.N. Race Differences in the Intelligence (San Francisco, 1975). Мной написана небольшая книга: Genetic Diversity and Human Equality (N.Y., 1973), в которой сделана попытка изложить, по возможности просто, основные принципы генетики и эволюционной биологии, существенные для понимания различий между людьми. Книги:
Jensen A.R. Genetics and Education и Educability and Group Differences (N.Y., 1972, 1973) возбудили активную критику, но в них содержится множество данных, которые непредвзятый ученый не может игнорировать. Кое-что из анти-дженсеновской полемической литературы собрано в антологии: Race and IQ (L.—N.Y., 1975). Красноречивый и справедливый отпор искажениям генетики дан в двух статьях: Scarr-Salapatek S. Unknowns in the IQ Equation и Race, Social Class and IQ (Science. 1971. V. 174. P. 1223-1228; 1285-1295).




Перевод с английского В. ИВАНОВА




Смит Р. ЧЕЛОВЕК МЕЖДУ БИОЛОГИЕЙ И КУЛЬТУРОЙ // Человек.–2000.–№ 1.–С. 25–

На протяжении двадцатого века на Западе взгляды на роль биологического и культурного в природе человека резко расходились между собой. Смена мнений по этому вопросу напоминает колебания маятника от одного полюса к другому. Так, в 1900 году и ученые и широкая публика были убеждены в том, что сердцевина человеческой природы задана от рождения — в особенности, в той ее части, которая определяет индивидуальные и групповые различия. Но уже к 1930—40-м годам все большее число ученых разделяли мнение о подавляющем значение среды и верили в то, что разгадку человеческой природы даст культура. Агрессивная политика того времени (фашистские и националистические заявления о том, что ключ к социальным проблемам лежит во врожденных расовых характеристиках) только усиливала веру в важность культуры. В это же время политики в Советском Союзе делали акцент на историческом происхождении, гибкости и податливости человеческой натуры. Вплоть до 1970-х годов большинство на Западе стояло на той точке зрения, что понимание человеческих действий невозможно без знания культуры и законов развития общества. Однако в наше время сложившийся консенсус нарушен. Появляется большое количество работ, в которых утверждается приоритет биологии и наследственности в понимании социума и индивидов.
Думается, спор между биологией (или наследственностью) и культурой (или средой) в своей основе ложен. Наша конкретная "природа" формируется в результате развития человека в специфической исторической "культуре". Тем не менее, спор продолжается, и различия во взглядах на значение каждого измерения остаются весьма реальными. Разница во взглядах связана с ценностными различиями, и полемика часто оказывается весьма эмоциональной. Именно поэтому полезно заглянуть в историю этих дебатов. Существует много ее аспектов — например, можно говорить об истории понятия интеллекта и его измерения — но я остановлюсь лишь на одном: на (26) том, как биологические категории привлекались для интерпретации феноменов культуры.
Людям на рубеже XIX и XX веков казалось, что теория эволюции установила, наконец, преемственность между природой и человеком, между естественными науками и науками о человеке. Принцип преемственности сторонники теории эволюции всегда считали наиважнейшим, хотя ясности в том, как его применять, у них не было. К тому же, многие — в том числе из тех, кто разделял теорию эволюции — не думали, что преемственность между человеком и животными означает, что человека следует изучать наравне с другими частями природы, а науки о человеке — считать отраслью естественных наук.
Характерные для XIX века спекулятивные реконструкции анатомической, психологической и социальной эволюции человечества привели к тому, что в начале следующего столетия эволюционные идеи оказались скомпрометированы в глазах многих гуманитариев. Работы Дюркгейма в социологии, Малиновского в социальной антропологии и Соссюра в лингвистике касались современных структур и процессов и исключали эволюционное измерение. Однако на науки о человеке продолжали оказывать влияние по меньшей мере две магистральные идеи XIX столетия. Во-первых, удерживала свои позиции вера в значение эмпирических методов', Малиновский, к примеру, защищая идею основанной на полевых исследованиях антропологии, опирался на взгляды философа науки и позитивиста Эрнста Маха. Во-вторых, биологию и науки о человеке продолжала связывать функционалистская установка — т. е. объяснение через отношение частей к целому: например, интерпретация отдельных действий людей через их образ жизни в целом или их положение в обществе. Такая объяснительная схема примиряла широкие философские представления о целостности с конкретными эмпирическими исследованиями и поиском объективных методов.
К середине века, однако, господствующее мнение резко разделило природу и культуру, биологию и науки о человеке как по интеллектуальным, так и по моральным основаниям. Как писал в 1930-х годах архитектор неодарвинистского синтеза Ф. Добжанский, "некоторые биологи снова и снова ставят себя в смешное положение, навязывая такое решение социальных и политических проблем, которое основано на идее, что человек — это только животное. Какую опасность могут представлять такие ложные ключи к загадкам человека, показывают последствия всего одной ошибки — расовой теории"'. Подобные замечания, однако, не остановили попыток доказать с опорой на эволюционную теорию именно ту идею, которую критиковал Добжанский. Все же тезис, согласно которому науки о человеке — это отрасль биологии, вплоть до 1970-х годов не получал широкого распространения.
(Настоящая статья подготовлена автором на основе его монографии: the Fontana History of the Human Sciences. L.: Fontana Press, 1997.
1. Цит. по: Greene J.C. Darwin and the Modern World View. Baton Rouge: Louisiana State Univ. Press, 1961. P.101. Статью Ф.Добжанского “Мифы о человеческом предопределениии и о tabula rasa см. в этом номере: с.5)
(27)
В середине века естественные науки и науки о человеке условно разделили свои полномочия: первые занимались природой, вторые — культурой. Сами эти категории, однако, вызывали вопросы. В самом деле: что такое "культура", если не "шапка", общий термин, в который включалось все то, что 0зучали гуманитарии и что не входило в естественные науки? Американский антрополог А.Л. Кребер (A.L. Kroeber, 1876-1960) в своем известном учебнике определил культуру как "набор феноменов, которые неизменно возникают там и тогда, где и когда человек появляется в природе... и которые необходимо изучать в сравнении, с равных позиций и без предвзятости"2.(Ibid. P. 112) Однако эта формулировка, скорее, обозначала сферу исследования, нежели проясняла понятия. В 1952 году Кребер вместе с Клайдом Клукхоном (Clyde Kluckhohn) предпринял смелую попытку дать обзор значений слова "культура", разделив культуру и индивидуальное поведение как предметы разноуровневых объяснений. Авторы пришли к обоснованному выводу, что, хотя само понятие необходимо для классификации и объяснения человеческой активности, общая теория культуры отсутствует. Было или нет понятие культуры достаточно четким, — оно находилось в согласии с господствующим мнением, что науки о природе и науки о человеке (или культуре) различны. Еще один антрополог из США, Эш-ли Монтегю (Ashley Montague), писал, что у человека "нет инстинктов, потому что то, что он есть и чем стал, приобретено из культуры, из сотворенного им самим окружения, перенято у других людей"3. (Цит. по: Degler C.N. In Search of Human Nature: The Declane and Revival of darvinizm in American Social Though. N.Y.: Oxford Univ. Press, 1991. P.209)
В середине века акцент на культурном происхождении человеческой природы сохранялся, поскольку был связан с надеждами на улучшения в обществе с помощью "правильной" социальной политики. В этот период политику в таких странах как Нидерланды и Швеция определяли социал-демократы, задачей которых было попечение об общественном благосостоянии. В то же время страх перед биологическими объяснениями человеческих различий — наследие Третьего Рейха — заставил почти полностью замолчать теории об ином, некультурном происхождении различий между людьми. В 1930-х годах в Великобритании, например, евгенические идеи были широко распространены среди специалистов; в числе выдающихся ученых, которые их поддерживали, — статистик и биолог Рональд А. Фишер (Ronald A. Fisher), математик Пирсон (Pearson) и психолог Спирман (Spearman). На протяжении 1930-х годов эти идеи постепенно исчезают из публичного обсуждения. Когда позднее лидер Евгенического общества К. П. Блэкер (С. Р. Blacker) попытался вновь привлечь внимание к деятельности Общества, ему пришлось сделать все возможное, чтобы отграничить проблемы научного исследования наследственности от политических вопросов государственного контроля за ней. И все же, идея о врожденном характере челове(28)ческих способностей и биологическом фундаменте челої ской природы получала авторитетную поддержку, в частности, в работах Берта (Burt) и Айзенка (Eisenck) о биологической основе интеллекта и личности.
В конце 1960-х годов аргументы в пользу биологии внок стали занимать воображение публики и проникли в науки. Исследователи черпали вдохновение в естественной истории и глубоко укоренившейся традиции сравнивать человека животных — традиции, существовавшей еще до Дарвина и вй чившей подкрепление в его работах. Хотя в ХIХ веке изучение животных и растений стало академической дисциплиной, ли тели природы (а иногда и ученые) продолжали интересовать традиционной естественной историей. Исследования живот растений в естественной среде, а также изучение индивидуальности животных, в особенности домашних, стали необычайно популярны, а исследователи получали видимое удовольствие от t нения повадок животных и поведения человека. Зоопарк и і стали местом, где сошлись вместе интересы ученых и общности. В 1940-е годы новая наука — этология — объединили естественную историю, с ее терпеливым изучением животных в натуральных условиях, и университетскую лабораторную науку. Затем, в 1970-е годы группа выступила с идеей социобиологии — дисциплины, приз шей соединить теорию естественного отбора, этологию и зв о человеке; они намеревались включить науки о человеке в < логию. Социобиологи считали, что единства знания, отсутсї которого в науках о человеке столь очевидно, можно достач лишь проводя последовательно идею о единстве человека и s люционирующей природы, — иными словами, переосмыслив культуру с позиций биологии.
Корни этологии уходили в период до начала Первой Щ вой войны. Хотя модель научной биологии тогда задавал^ бораторные исследования, отдельные ученые и знатоки ей ственной истории стремились к менее аналитическому, бол непосредственному знанию о живой природе. В Англии, лиан Хаксли (Julian Huxley, 1887-1975), внук "бульдога" J. на, Томаса Генри Хаксли (Thomas Henry Huxley), провел < шее впоследствие знаменитым полевое исследование повея ния птиц. Оскар Хейнрот (Oscar Heinroth, 1871-1945), в 192 годах бывший директором Берлинского зоопарка, вьіступі критикой самой идеи зоопарков и подчеркнул разницу мея поведением животных в дикой природе и искусственно сф{ мированньш поведением в неволе. Хаксли и Хейнрот при} вали главную ценность "естественному" поведению живої что было чуждо, например, американскому бихевиоризму '. сравнительной (зоо-)психологии. Желание познать "естесі венное животное" 'находило параллели в морали и эстетичской доминанте общества, которое отдавало предпочтение натуральному перед искусственным.
(29)
Что противопоставление с особой силой зазвучало в индуст-^пкяо-уобанистическую эпоху. Коллега Хейнрота Якоб фон Икскюль (Jakob J. von Uexkull, 1864-1944), директор Гамбургского зоопарка между 1925 и 1944 годами, ввел понятие Umwelt — мира, доступного сенсорным и моторным возможностям животного. Изучение животных он понимал как творческое воссоздание ученым их мира. Подобные же идеи развивали датчанин Николае Тинберген (Nikolaas Tinbergen, 1907-1988) и австриец Конрад Лоренц (Konrad Lorenz, 1903-1989). Они разработали строгие способы наблюдения за животными, не подозревающими о присутствии человека, прояснили понятие инстинкта и начали исследования наследственных моделей поведения. Деятельность Тин-беогена в Англии, куда он переехал после заключения в концлагере во время войны (ему была предоставлена кафедра зоологии в Оксфордском университете), способствовала выделению этологии в самостоятельную дисциплину. Впоследствие она стала взаимодействовать с американской сравнительной психологией. Что касается Лоренца, то благодаря своим занимательным историям о животных ("Er redete mit dem Vieh, den V?geln und den Fische", 1949, в русском переводе — "Кольцо царя Соломона"), а также многолетним исследованиям серого гуся, – он приобрел широкую аудиторию по обе стороны Атлантического океана.
В карьере Лоренца отразилась моральная и эстетическая неоднозначность критики, которая была адресована современной цивилизации и упрекала ее в "неестественности". Когда Лоренц сравнивал домашних животных с дикими и отмечал потерю у первых инстинктивной жизненной силы, это было комментарием к тому, что и он, и многие другие воспринимали как исчезновение из современной жизни "естественных" ценностей. Руководствуясь идеалистическими мотивами, разочаровавшись в индустриальной цивилизации и, возможно, на какое-то время поверив партийным ораторам, что немцы смогут вернуться к своим "естественным корням", в 1930-х годах Лоренц вступил в нацистскую партию. В 1940 году он получил место в университете Кенигсберга. В своих тогдашних статьях он связывал биологические теории с нацистскими интересами, в частности, со стремлением очистить Volk (народ) от дегенеративных тенденций. Он проводил параллель между "чистотой природы" и идеалами "очищения", которые часть интеллектуалов связывала с национал-социализмом. Его работы, однако, не получили партийной поддержки. В 1939 году Лоренц сравнивал одомашнивание животных с вредным влиянием жизни в городах, а в 1963 году
интерпретировал политическую активность в терминах зрушений агрессивных инстинктов. "Агрессия, — писал он, ~~ это такой же инстинкт, как и все остальные, и в естественных условиях так же, как и они, служит сохранению жизни и вида. У человека, который собственным трудом слишком быстро изменил условия своей жизни, агрессивный ин(30)стинкт часто приводит к губительным последствиям... Этология знает теперь так много о естественной истории агрессивности, что уже позволительно говорить о причинах некоторых нарушений этого инстинкта у человека"4. (Лоренц К. Агрессия (так называемое “зло”). М.: Прогресс, 1994. С.6)
За книгой Лоренца об агрессии последовала серия исследований таких авторов, как Роберт Ардри (Robert Ardrey), Дес-монд Моррис (Desmond Morris), а также более осторожных в выводах замечательных ученых — Робина Фокса (Robin Fox) и Лионеля Тайгера (Lionel Tiger). Все они находили у животных человеческие черты, такие как агрессивность, территориальные притязания, способность к выражению эмоций. Эти работы собрали свою аудиторию, — невзирая на критику, а может быть, как раз из-за нее: со стороны гуманитариев, которые подчеркивали значение социальных и политических детерминант человеческих действий и опыта. Отыскать основу для человеческих действий за пределами политики, дать прочный фундамент человеческой природе, — это стремление, и без того привлекательное, нашло поддержку в риторике об объективном биологическом наблюдении. Сторонники новой, биологической, антропологии обвинили своих критиков в бездумном отвержении биологического измерения и назвали их "левые" симпатии в политике примитивным "коленным рефлексом". Критики, в свою очередь, заявляли, что биологический детерминизм на руку тем, кто хочет оправдать существующее политическое неравенство и социальную несправедливость. Эта полемика проходила одновременно с дебатами о коэффициенте интеллекта и о наследственности, и многие ученые участвовали и в той, и в другой дискуссии.
Именно на этом фоне появилась книга Эдварда О. Уильсона "Социобиология: новый синтез" (Wilson Е.0. Sociobiology:
The New Synthesis, 1975), за которой последовала полемическая, предназначенная для широкой аудитории работа "О человеческой природе" ("On Human Nature", 1978). Уильсон — биолог из Гарвардского университета, специалист по социальной жизни муравьев — задался целью создать новую науку — социобиологию, которую он определил как "систематическое исследование биологической основы всех форм социального поведения, у всех организмов, включая человека". Амбиции Уильсона впечатляли: он собирался реформировать этику, гуманитарные и социальные науки, а также биологию человека, все это — на основе "подлинно эволюционистского объяснения человеческого поведения". Выбор термина "социобиология" ясно передавал его веру в то, что общественные отношения могут быть поняты биологически, иными словами, что в основе их лежат, по выражению самого Уильсона, стратегии "человеческого животного" на выживание. Он считал, что использование знания, полученного биологией, — одна из самых передовых стратегий, которые может предложить сама природа. "Наука, — писал он, — скоро сможет изучать происхожде(31)ние и значение человеческих ценностей, лежащих в писании этических заповедей и большей части политической практики". В конечном счете, считал Уильсон, даже научному разуму, однако, придется столкнуться с ограничениями, накладываемыми нашей эволюционной наследственностью. Только она определяет "базовые правила человеческого поведения", — или, по-другому выражаясь, "существует предел, лежащий, может быть, ближе, чем нам дано осознать, за которым биологическая эволюция начнет поворачивать культурную эволюцию вспять"5. (Wilson E.O. On Human Nature. Camb., MA: Harvard Univ. Press, 1978. Pp.X, 5, 96, 80.)
В своих публикациях Уильсон конкретизировал те способы, с помощью которых, как он полагал, на основе теории естественного отбора можно предсказывать человеческое поведение. К примеру, социобиологи объясняли запрет на инцест и стремление женщин выходить замуж за более богатого и знатного (или, по крайней мере, за равного) по положению и состоянию мужчину как составной элемент наследственной стратегии. Таковой они считали стратегию сообщества охотников и собирателей на избежание вредных последствий близкого скрещивания и увеличение способности к воспроизводству. Уильсон также сравнивал подобные современные сообщества с ранней стадией эволюции человечества. Он выбрал четыре категории поведения: агрессию, секс, альтруизм и религию, назвав их "элементарными", и предложил анализировать каждую как часть наследственной стратегии социального животного на выживание.
Подобно многим натуралистам и специалистам по общественным наукам в XIX веке, Уильсон считал, что приобретенное в эволюции знание, которое на современном языке он называл знанием генетических стратегий, лежит в основании всей науки и служит руководством к действию по общему благосостоянию. "Гены держат культуру на поводке. Поводок этот довольно длинный, но он с неизбежностью будет сдерживать ценности в соответствии с их влиянием на генетический пул... Человеческое поведение — как и более глубоко лежащая способность эмоционального реагирования, которая нас побуждает и нами руководит — это циклическое устройство, посредством которого генетический материал человека был и будет сохраняем в неизменности. Доказать, что нравственность имеет более важное конечное назначение, невозможно"6. (Ibid. P. 167) Уильсон со своими единомышленниками-социобиолога-ми считали генетические стратегии самым важным "краеугольным основанием" человеческой природы и интерпретировали нравственность — как и культуру вообще — только в ракурсе ее значения для эволюции.
Для многих критиков социобиологии подобные высказывания были актами откровенного дисциплинарного империализма, более того, грубого сведения человеческой сущности к единственному "краеугольному" биологическому измерению.
(32)
для широкой аудитории, утверждая, что их наука может оказаться важной для принятия политических решений, то и полемика была острой. Критики связывали социобиологию с реакцией против левого либерализма 1960-х годов, который проповедовал свободный выбор образа жизни, а также с ростом в і США влияния "новых правых", веривших в то, что крайний индивидуализм — это "естественное", нормальное состояние.
Одними из самых горячих противников Уильсона были феминисты — традиционные взгляды на гендер (gender), і против которых они боролись, всегда опирались на привлекательность, которой для многих обладало все "природное". Консервативные авторы, напротив, были рады найти в социобиологии поддержку "естественности" таких феноменов, как гетеросексуальность, семья, собственность, стремление к материальному вознаграждению и идентификация с непосредственным окружением. Биологический взгляд, объяснявший происхождение этих ценностей природной эволюцией, был для этих авторов весьма привлекательным. Те же, кто стоял на либеральных или левых политических позициях, видели в нем отрицание социально-исторического характера человеческих ценностей, деятельности и институтов. Мнения) биологов о работах Уильсона разделились: лишь немногие " пытались рассуждать об общих вопросах, сосредоточась вместо этого на исследовании деталей поведения животных, динамики популяций и "работы" естественного отбора. Социобиология и биополитика, тем временем, выделились в самостоятельные дисциплины.
Нигде взгляды на человеческую природу и исследования животных не были так близки между собой, как в приматологии — дисциплине, изучающей обезьян и приматов. Интерес к этим "зеркальным отражениям" человека уходил в глубь прошлого, в период, предшествующий классификациям Бюффона и Линнея. Этот интерес проявился в дискуссии об эволюции — сам Дарвин был усердным посетителем Лондонского зоопарка — и отразился в экспериментах с шимпанзе, проведенных Кёлером (Koehler) на Тенерифе, и работах с шимпанзе Роберта М. Иеркса (Robert M. Yerkes), нацеленных на выяснение природы интеллекта. Подобно различию между этологией и сравнительной психологией, эти работы отличались друг от друга тем, чему в них отдавался приоритет — полевым или лабораторным исследованиям. Работы Иеркса, руководившего Лабораторией биологии приматов в Йеле (она была основана в 1930 году во Флориде как Лаборатория сравнительной психологии), способствовали возникновению в США интереса к обучению приматов. Основное внимание уделялось языку как критической способности, отличающей людей от приматов, точнее, тому, можно ли научить шимпанзе говорить. Одна обезьяна шимпанзе, Уошу, которая была в центре начатого(33) в 1966 году в университете невады проекта, стала знаменитостью. Хотя она могла использовать знаки, все упорные попытки научить ее естественному языку к успеху не приведи, — что, казалось, подтверждало наличие дистанции между человеком и животными. В других работах сравнивалось развитие молодого шимпанзе и ребенка; исследователи так и не пришли к согласию по поводу результатов, и тема в целом породила разные точки зрения.
За этим последовали ставшие широко известными работы Джейн Гудел (Jane Goodall) — исследовательницы, которая проводила много времени с шимпанзе в их естественной среде обитания в Гомби (Танзания). Ее работы заставили усомниться в интеллектуальной ценности и этической правомерности лабораторных исследований приматов. Джейн Гудел проложила дорогу целому ряду женщин-исследовательниц, — таких, как Дайн Фосси (Dian Fossey), которая жила в стаде центрально-африканских горилл и погибла от руки браконьеров. В их работах поддержку получили ценности природы, отличные от тех, что преобладали в экспериментально-механистической науке. После этих работ стало уже невозможным говорить, что, например, исследование Иеркса с соавтором, проведенное в 1935 году, было "чисто натуралистическим изучением животных в неволе"7. (Цит. по: Moravski J.G. (ed.) the Rise of Experimentation in American Psyhology. New Haven: Yale Univ. Press, 1988. P. 81) Для исследовательниц, которые с сочувствием вошли в мир наших ближайших животных "родственников", полевая работа была образом жизни. Она стала ярким примером природоохранного сознания, отмеченного ностальгией по тому, в чем люди видели свое собственное утерянное "естественное состояние".
Культурный и политический контекст исследований приматов стал предметом внимания американского "феминистского" историка науки Донны Харауэй (Donna Haraway). В "Образах приматов" ("Primate Visions", 1989) она утверждала, что эти исследования отражают взгляды самих ученых на человеческую природу. Харауэй сравнила отчеты о сексуальной и семейной жизни приматов, которые включали описания мужского доминирования, с современными представлениями о гендерной идентичности и гендерных ролях. Ее работа продолжила вызов, который в 1970-е годы был брошен идее о том, что гендерные различия — "естественны". В то время это было основным руслом критики биологической точки зрения на человека. В самом деле: слово "гендер", значение которого отличается от значения слова "пол", было специально введено с целью подчеркнуть: то, что традиция приписывала полу, биологии, может и должно быть описано без этих понятий. Книга Харауэй анализировала, каким образом знание, которое, на первый взгляд, черпается из природы, на деле производится в социальных отношениях и лишь опосредовано ссылками на природу. Феминисты, однако, по вопросу о природе и культуре разделились: были такие, кто подчеркивал (34) сильные стороны женщины, так как верил в ее естественную" близость природе, отражающуюся в ее заботе о детях. Другие с подозрением относились к любому утверждению о "естественном" и предлагали вместо этого искать основу для эмансипации женщин в свободе выбора — включая выбор сексуальной идентичности.
Начиная с 1970-х годов гендерная парадигма (иными словами, точка зрения, отдающая первенство гендеру как структурному понятию) повлияла на многие аспекты наук о человеке, включая описания поведения животных в этологии и исходящую из психоанализа критику стереотипов "мужского" и "женского" в языке и истории науки. Стало невозможным писать о "человеческой природе" вообще, не задаваясь вопросом о мужчине и женщине. Участники этих дебатов разделились на тех, кто искал ответа в мире природы, в репродуктивной биологии, и тех, кто утверждал, что все считающееся "данным", "природным" — на деле сконструировано человеком. В этих обстоятельствах значительный интерес вызывали биология, культура и история сексуальности, которые стали предметом первостепенного политического внимания феминистов, а также вопрос о происхождении и характере различий между людьми.
Некоторые из наиболее провоцирующих аргументов были предложены французскими феминистами. В середине 1970-х годов философ и психоаналитик Люси Иригари (Luce Irigaray), бывшая в то время коллегой Лакана, задалась вопросом: не обусловлены ли наши представления о "фемининности" тем языком, на котором мы говорим? Если так, утверждала она, то возможно, изменив точку зрения в языке на "женскую", пересмотреть данные представления; это демистифицировало бы "фемининное" и сделало бы именно его, а не "маскулин-ное", точкой отсчета в речи. Идею подхватили многие авторы, увидевшие в нем перспективу для переосмысления в свете нового "гендерного сознания" академических дисциплин — таких, например, как литературный критицизм. Одна французская феминистка, Элен Сиксу (H?lиne Cixous), по этому поводу заметила, что "никто больше не может говорить о "женщине" или "мужчине" без того, чтобы не оказаться в идеологическом;
театре, где умножение репрезентаций, образов, отражений, мифов, идентификаций трансформирует, деформирует и переделывает все концептуализации до самого основания"8. (Цит. по: Evans M.N. Fits and Starts: A Genealogy of Hysteria in modern france. Ithaca: Cornell Univ. Press, 1991. Pp. 204-205). Было решено, что "мужчина" и "женщина" — это культурные конструкции и что такой точки зрения, которая обеспечивала бы независимый взгляд на вещи, не существует.
Биологические психологи и надеялись заменить упомянутый Сиксу "театр" отражений ясными истинами о человеческой природе. Преследуя к тому же и просветительские цели, они хотели получить такое знание, какое могло бы дать основу для создания будущего человека. Роберт М.Йеркс, создавая (35) лабораторную колонию шимпанзе, разделял те же ценности, что и его современники, исследовавшие поведение и сообщество с целью предсказывать и контролировать человеческую природу. "Особенностью нашего плана использовать шимпанзе как экспериментальное животное, — признавался он, — всегда была задача сделать ,его понятным и поддающимся научному определению, а не пытаться сохранить его естественные характеристики. Мы верили, что нужно сделать из животного объект для лабораторных исследований, настолько близкий к идеальному, насколько это практически осуществимо. С этим была связана надежда на то, что потенциальный успех послужит для демонстрации возможностей пересоздания человеком самого себя на основе общепринятого идеала9. (Цит. по: Haraway D.J. The Biological Enterprises: Sex, Mind, and Profit from Human Engineering to Sociobiology // Simians, Cyborg, and Women: The reinvention of Nature. N.Y.: Routledge: Free Association Books, 1991. P.47)
Это замечательное утверждение. Из него становится очевидным, во-первых, что в 1943 году шимпанзе как дикое животное Йеркса не интересовало. От господствующей тогда веры в то, что природа существует для использования ее человеком, было еще далеко до идеи конца века: что природа — это исток, который нужно охранять. Во-вторых, Йеркс верил в то, что вся наука в целом служит улучшению жизни, он не проводил различия между "чистой" и "прикладной" наукой. В-третьих, проект предполагал аналогии между лабораторным шимпанзе и "домашними" мужчиной и женщиной. В том мире, в котором жил Йеркс, каждый вид был наделен рядом естественных особенностей, знание которых могло помочь изменить характеристики вида. В-четвертых, Йеркс упоминал социальный феномен, "общепринятый идеал", который затем не рассматривал. Он принимал как данное ту моральную и политическую культуру, в которой такой идеал приобретает свои очертания. Ему было трудно предположить, что знание этой культуры для нас может быть более необходимым, чем знание шимпанзе. Он брал идеалы из культуры, в которой жил, и проецировал их на мир приматов, а затем использовал знание о животных для описания человеческой природы. Знание и ценность, приписываемые гендерным ролям, агрессивности и соревновательности, замкнулись в некий неразрывный круг. Но Йеркс и другие исследователи продолжали верить в то, что изучают природу.
В западной культуре эпитет "естественный" продолжает оставаться связанным с политическими ценностями вопреки критикам, призывающим анализировать "материальные интересы" и "отношения доминантности в сознании", а также "видеть в доминации производное от теории, а не природы"10. (haraway D.J. The Past Is the Contested Zone: Human Nature and Theories of Production and Reproduction in Primate Behavior Studies, in Haraway (1991). P.23) Идеал эпохи Просвещения — показать человека "таким, какой он на самом деле", узнать нечто путем сравнения цивилизации с воображаемым природным состоянием — в биологии конца XX века возродился в преображенном виде. Но и исторические представления о человечестве, в которых Вико и Гердер изображали человечество как саморефлексирую(36)щее создание человеческого духа, также возродились в науках о человеке конца XX века.
Те из психологов, кто биологами не были, заявляли, что возможен иной взгляд на дискуссию о природном и культурном в человеке: взгляд, который позволил бы обогатить полемику и, возможно, даже найти решение. Они имели в виду кросс-культурную психологию, эмпирическое изучение констант в психике разных людей. Вера в универсальные константы человеческой природы была широко распространенной, — на ней основывались, например, антропологические • экскурсы Фрейда и Юнга, — но, чтобы доказать существование таких констант, нужна была немалая методологическая изобретательность. В 1970-е годы утвердилось мнение о том, что существуют константы цветового восприятия, памяти и т.п. Утверждалось, что эти элементы являются общими для всех людей, а следовательно — частью универсальной человеческой природы.
Но, возражали теоретики культуры, даже если это так, ссылки на абстрактные психологические константы дают очень мало, поскольку свое выражение они получают лишь наі языке какой-либо конкретной культуры. При таком подходе понять человеческую психологию – значит понять, как человек становится фокусом, в котором сходятся различные обозначения, узнать, в каких терминах, с помощью каких символических систем — будь то психологические, биологические, политические или религиозные системы — дается его описание. Критики сравнения человека с животными всегда подчеркивали тот факт, что человек пользуется языком; в науках о человеке большое значение придавалось теориям приобретения и употребления языка – таких, как теории Выготского и Лакана. Исследователи заключили, что даже если у человека есть какие-то биологические константы, все равно в каждом отдельном случае мы имеем дело с конкретными людьми, чья природа получает выражение только через определенные культурные формы.
Перевод с английского И.Е. СИРОТКИНОЙ




A.C. Дриккер // ЧЕЛОВЕЧЕСТВО: ИНФОРМАЦИОННЫЙ ИДЕАЛ.–Человек.–2000.–№ 1.–С. 37–
Возьми для рассмотрения одного отдельного, абстрактного человека, тебе покажется, что он – само чудо, само величие, само горе. Но с той же самой точки зрения взгляни на человечество в массе, и оно покажется тебе по большей части сборищем ненужных дубликатов, возьмешь ли ты одну эпоху или всю историю в целом.
Г. Мелвилл. Моби Дик

Согласно библейской трактовке все люди — братья. Все черно-бело-желтые шесть миллиардов произошли от Адама. Современная антропология не готова к столь категоричному ответу: действительно, современный человек произошел из одного биологического куста, из нескольких близких или далеких сообществ, но большего наука сказать еще не способна. Однако в любом случае можно сойтись на том, что произошли мы если не от одного, то от весьма немногочисленных (по нынешним меркам) предков и усердно множились во все времена и на всех континентах.
Связь этого процесса с эволюцией культуры и человека (вне культуры не существующего) очевидна. Крайне полезно такую связь осмыслить, понять ее причины и механизм действия. Подобное понимание открыло бы интереснейшую возможность: в наглядной динамике народонаселения увидеть направленность таинственного эволюционного движения культуры, а на основании общих эволюционных прогнозов попробовать предсказать будущие перемены народонаселения Земли. Попытку установить такую зависимость свяжем с информационным подходом.

Гипотеза информационного отбора
Исходная точка нашей гипотезы вполне традиционна – культура и человек представляют собой результат эволюционного процесса, а культура вырастает на взаимодействиях "личность – культурная среда". Однако развиваясь в первую очередь за счет этих внутренних взаимодействий, система культуры существует во внешнем мире. Так что культуру можно представить как самоорганизующуюся систему, динамика которой определяется адаптацией к изменяющимся внешним условиям.
(38)
Как известно, "целеустремленность" эволюционных процессов — проявление двух тенденций: стихийного развития во многих направлениях и сохранения прежних форм'. (См.: Винер Н. Кибернетика и общество. М., 1958) В условиях внешних ограничений совокупность этих тенденций приводит к конкуренции среди самоорганизующихся подсистем (машин, организмов, обществ) и к отбору. Действие отбора наблюдается повсеместно: от селекции макромолекул при самоорганизации до естественного отбора живой природе, и отбор можно представите как общий эволюционный принцип2. (см.: Шмальгаузен И.И. Организм как целое в индивидуальном и историческом развитии // Избранные труды. М., 1985.)
Усложнение системы выражается в накоплении информации, в ее аккумуляции. Однако для того, чтобы усилить адаптивность, обеспечить непрерывное эволюционное наращивание преимуществ "выживающего вида", отбор должен определяться преимуществом динамическим.
Исходя из того, что развитие сложной самоорганизующейся системы определяется устойчивой, усиливающейся в ходе отбора тенденцией к наращиванию скорости переработки и накопления информации3, (См.: Голицын Г., Петров В. Информация – поведение – творчество. М., 1991.) сформулируем гипотезу информационного отбора: критерием отбора, определяющего "выживающие" культурные мутации, является преимущество в информационном ускорении — в приращении скорости передачи информации.
При отборе среди множества локальных культур и субкультур выживание определяется динамической характеристикой — скоростью переработки информации, степенью адаптивности к изменяющимся внешним условиям. В конкурентной среде успех обещают, в первую очередь, не закрепленные, а приобщенные качества. Римская империя гибнет, хотя трудно сравнить культурный потенциал и мощь варваров и Рима. Варварские народы окружали империю всегда, но крушение происходит тогда, когда темпы развития римской культуры падают, реакция гигантской империи замедляется, а молодые народы, стремительно впитывая достижения цивилизации, опережающе реагируют на смену ситуации.
"Природный закон народонаселения" и воспроизводство культуры
Рост и распространение культуры как передача и накопление информации — это процесс, повсеместно и безусловно связанный с интенсификацией и расширением контактов, общения, а следовательно, и с увеличением плотности и численности населения.
Одно из наиболее интересных объяснений постоянного прироста народонаселения предложил Мальтус4. (Мальтус Т. Опыт о законе народонаселения. Петрозаводск, 1993) В соответствии с "природным законом народонаселения", в основе которого инстинкт продолжения рода, народонаселение растет в геометрической прогрессии. Однако лавинообразное увеличение ограничивается темпом роста средств существования, которые (по Мальтусу) пребывают в арифметической прогрессии, создавая проблему "абсолютного избытка населения".
(39)
"Природный закон народонаселения" тысячелетиями, вроде бы, задавал темпы развития культуры. Но закон ли это? Или производная от общего закона, лишь временная, частная форма, которая необходима для информационного прогресса, для наращивания опыта на каком-то этапе? Можно предположить, что та или иная динамика (темп роста, стабилизация или угнетение) — лишь способ эффективной реализации информационного ускорения. И так как на протяжении многих эпох эволюция культуры обеспечивалась усиливающимся приростом населения, то наверное, некие условия оставались относительно стабильными.
Если представить сохранение интегрального опыта как необходимое условие эволюции культуры, то следует прежде всего рассмотреть культуру как систему передачи информации между поколениями5. (См.: Эйген М. Гиперцикл. Принципы самоорганизации макромолекул. М., 1962)
Полный информационный запас культуры складывается из "независимой" (хранящейся вне человека) информации и информации "живой", существующей только вместе с человеком. Какова роль этих видов информации в трансляции культуры?
Готы, захватывающие Рим, и даже вандалы, приходящие следом, при всем желании могут нанести великой цивилизации сравнительно небольшой материальный урон. Но всего нескольких десятилетий владычества остготов оказалось достаточно для глубокой деградации культуры, необратимых изменений и упадка. Британская империя рушится после победы во второй мировой войне, не терпела поражений от завоевателей и развалившаяся спустя годы советская держава, но вероятно, вслед за империями растворятся и их культуры.
Что же происходит за считанные годы, десятилетия, когда без моровой язвы и термоядерных взрывов исчезают сверхдержавы или цивилизации рассыпаются под натиском горстки конкистадоров?
В поисках аналогии обратимся к действию генетического аппарата. Высокосовершенная система записи генетической информации, ее кодирования и дупликации крайне критична к погрешностям:
канал передачи наследственной информации обладает гигантской пропускной способностью, но при воспроизведении генетического кода достаточно ошибки в малую долю процента для того, чтобы следствием явилась катастрофа, лавина ошибок, ведущих к стремительному рассеянию информации.
Подобную критичность к сбоям при воспроизводстве можно предположить и в социальной системе. Искажение малого процента основных стереотипов ведет к разрушению, казалось, вечного цикла их автокатализа.
В то же время довольно заметные утраты информации могут оказаться и не фатальными. Франция конца XVIII века, Россия после Октябрьской революции, резко сменив идеологическую парадигму и социальную структуру, в считанные годы регенерировали распавшуюся общественную форму. Логично допустить, что революционные смены идеологии, формального права, социального строя (сбои "независимой" информации) ведут к несущественным, не пре(40)вышающим некоторого критического уровня нарушениям "генетического" кода общественного организма.
Тогда отстраненную от человека информацию, вероятно, можЯ но считать необходимым условием социокультурного прогресса, не достаточным для обеспечения стабильного воспроизводства культуры. Стабильность же репликации культуры следует связать с информацией, носителем которой является человек с его "живой культурой.
Возвращаясь к условиям, благоприятствовавшим возрастанию человеческой популяции, констатируем: информационный аспект этих условий состоит в том, что ключевой носитель информации, та транспортная РНК, которая ответственна за воспроизводство культуры с ее сложной "белковой" структурой, за поддержание гомеостаза, — человек. Причем, носитель это крайне неустойчивый, обладающий очень низкой информационной емкостью и способный к не реносу ничтожной доли культурного накопления.
Консервативность культуры (и даже ее репрессивность — внедрение и поддержка единообразных внешних и внутренних стандартов) — необходимое условие ее сохранения. Процесс трансляции состоит в квантовании культурного информационного запаса и дублировании его крайне малых порций на множественной группе носителей. Высокая надежность может быть гарантирована лишь огромной избыточностью, для поддержания которой при трансляции расширяющегося, аккумулируемого культурного опыта и множится тысячелетиями население Земли.
Расширенное воспроизводство народонаселения продолжалось, с ускорениями и замедлениями, вплоть до конца XX столетия. И оставалось адекватным темпу информационного ускорения.
(41)
Однако в результате культурной революции (приобщение к культуре миллиардов) и сопровождавшего ее демографического взрыва культура приближается к некоторой переходной, нестабильной точке. Чтобы обеспечить надежность передачи возрастающего культурного опыта между поколениями, требуется все большее дробление культурного запаса и все возрастающее количество носителей. Система репликации "наследственной" информации, генетический аппарат культуры может столкнуться с серьезными затруднениями. Такое состояние предшествует глобальной переориентации культуры, смене ее фаз.
Энергетический потенциал и эффективность трансляции
Смена фаз определяется закономерностями информационными, но характер фазового перехода связан с балансом энергетическим. Передача информации возможна только при наличии энергетического запаса6, (Брук С.И. Население мира. М., 1986) информационное ускорение осуществимо лишь за счет энергетического потенциала.
По мере аккумуляции опыта и усложнения системы культуры энергетические затраты на трансляцию возрастают. В войне между культурой и природой человек служит не только транспортной информационной матрицей, но также энергетической единицей, сжигаемой в процессе противостояния природе. Как информационные, так и энергетические закономерности тысячелетиями определяли потребность в увеличении народонаселения', первые — для обеспечения надежности передачи информации, вторые — для создания энергетической базы. этой надежности.
Такого рода согласие условий информационного ускорения и энергетического обеспечения характеризовало многие этапы эволюции культуры. Все эти этапы можно представить как единую фазу экстенсивного развития культуры, расширения культурного опыта, его накопления и передачи. В этой фазе создается и совершенствуется специальный механизм трансляции культуры — социальная структура, которая низкую надежность передачи информации в отдельной репликации компенсирует огромной избыточностью.
Ныне ситуация близка к тому, чтобы коренным образом изменить условия, в которых КПД трансляции культуры был крайне низок. Перспективы эти связаны с научно-технической революцией, созданием мощного экономического потенциала и особенно — с появлением компьютера.
Возможность записи и воспроизводства огромных объемов универсальной информации открывает путь к интеграции культурного опыта и одновременно — к отстранению значительной части этого опыта от человека. Причем даже такого тонкого опыта, как эмоциональный.
Отстранение, вероятно, приведет к возрастающей формализации и структурированию опыта, превращению его в знание. Правда, выше отмечалось, что стабильность трансляции культуры определяется в первую очередь системой передачи неформализованной информации. Однако, быть может, подобная ситуация есть результат "низкого качества" реально формализованной информации, ее грубой структуры. Если же представить возможным выделение и регистрацию тонкой организации данных, то надежность передачи структурированного и обобщенного культурного опыта со всех точек зрения должна только возрастать. (42)
Развитие культуры неизбежно сопровождается увеличением затрат на ее воспроизводство, стоимость репликации информационного носителя (индивида) возрастает. В биологической эволюции оптимизировать процесс трансляции удавалось только одним путем: возрастание объема наследственной информации сопровождалось снижением репродуктивное™. И нет, пожалуй, причин, которые могли бы эту закономерность в трансляции культуры нарушить.
Фаза социальной эволюции культуры завершается. Граничные условия, в которых развивается культура, трансформируются каче(43)ствено, например, компьютерные і;сти принципиально меняют систему коммуникаций, интенсификация которых уже никак не связана с плотностью населения. Новая фаза информационного ускорения обеспечена и энергетической базой. Исчезает потребность в массах людей, необходимых для поддержания цивилизации за счет механической, автоматической деятельности.
Суперцикл: фазовый переход
Если в новых условиях эффективность воспроизводства культуры действительно связана со снижением репродуктивности, то такая тенденция при самых минимальных темпах должна сравнительно быстро привести к заметному сокращению народонаселения. А тенденцию эту можно не только обосновать, исходя из теоретических рассуждений, но и наблюдать в реальной жизни.
Устойчивое в течение последнего тысячелетия нарастание скорости увеличения населения достигло максимума в 1960-е годы. Однако в 70-80-е, в первой половине 90-х годов происходило столь же постоянное падение скорости прироста, хотя прирост и оставался положительным7. (См.: World Population growing More Slowly but Could Still Reach 9,4 Billion by 2050// Population Division, Departmen for Economic and Social Information and Policy Analysis of the United Nations Secretariat / World Population Prospects: Press Release. 1996. Nov.13 N.Y., 1996.) Опираясь на эти данные, практически все демографические прогнозы предсказывают стабилизацию населения планеты в относительно близком будущем.(Cм.: Diverging Demographic trends within the more Development regions // Population Division, Department for Economic and Social Information and Policy Analysis of the United Nations Secretariat / World Population Prospects: the 1996 revision United Nations. N.Y., 1996) Впрочем, не очень ясно, почему же именно стабилизацию, а не естественно следующее за этапом нулевого роста уменьшение народонаселения?
Правда, тенденцию, отмеченную за несколько десятилетий, трудно назвать представительной. Но если перейти от интегральных оценок к дифференциальным, то обнаруживаются еще более убедительные данные. Интегральный рост народонаселения определяется развивающимися странами (в 1990-е годы — 2,1 ребенка на женщину). В те же годы в регионах с высоким уровнем развития ситуация отличалась качественно — всего лишь 1,68 ребенка на женщину. Более того, рождаемость, отмеченная в 90-х годах в Италии, составила только 1,2 ребенка на женщину. Близкие цифры (1,3 ребенка на женщину) характеризуют Испанию и Германию тех же 90-х годов 9. (Cм.: World Population Growing More Slowly…)
Так как правдоподобнее предположить, что грядущие перемены определяются странами с высоким уровнем развития, то в условиях технического и культурного прогресса снижение репродуктивности представляет собой вполне конкретную общественную перспективу. Максимум народонаселения отметит точку перегиба, кульминацию противоборства культура — природа, а снижения абсолютной численности популяции можно ожидать в обозримом будущем.
После сравнительно устойчивого перехода в новую эволюционную фазу тенденция к уменьшению народонаселения, вероятно, стабилизируется: нет видимых предпосылок к тому, чтобы вновь возникли условия, в которых усиливать информационное ускорение надо было бы за счет возврата к расширенному воспроизводству рабочей силы.
Такие предположения позволяют представить некий глобальный цикл. Этот суперцикл культуры начинается в далеком прошлом от редких и малолюдных стоянок первобытного человека, он разрастается ко времени великих древних цивилизаций, соединявших миллионы людей вокруг плодородных речных долин, и достигает апогея в многомиллиардной океанической цивилизации, заливающей электрическим светом всю планету с населением, разделенным на классы рабочих, воинов, трутней, кормилиц и распределенным по множеству огромных государств-муравейников. Однако пик могущества новой культуры от(44)меченным переменами, важнейшим признаком которых считать ожидаемое в близком будущем завершение роста человеческой популяции. Вполне вероятно, что это лишь очередная пульсация социальной эволюции. Но не менее вероятно усмотреть за стабилизацией населения Земли и последующее его уменьшение — переход к новой, интенсивной фазе суперцикла культурной эволюции.
На близость фазового перехода указывает и серьезный дисбаланс природной сферы, уровень ее повреждений. К движущим сила”! прогрессивной эволюции относится активность и в разрушении-использовании среды, и в поддержании ее целостности (И. Шмальгаузен), что невозможно без ослабления социально-биологической агрессивности человеческой популяции.
Если рост населения коррелирует с развитием социальных структур, то логично представить, что его (населения) уменьшение будет сопровождаться прогрессирующим ослаблением общественных связей и индивидуализацией жизни. Высокая вероятность деградации межгрупповой культурно-экономической конкуренции и социальной агрессивности также, по-видимому, может служить признаком перехода к новому этапу культурной эволюции, к следующей фазе суперацикла, в которой информационное ускорение будет реализовываться путем повышения эффективности трансляции культуры на сжимающемся множестве народонаселения.
В процессе затухания, вытеснения биологических инстинктов и социальных рефлексов новая культура, возможно, создаст условия, в' которых миллиарды граждан постоянно будут сменяться не столь многочисленными, но все более ценными, самостоятельными индивидами. В основе подобного замещения — информационный отбор, который после формирования оптимального фенотипа ("человека социального") ищет новые пути и возможности для форсирования информационных скоростей.
Темпы сжатия (дальний прогноз)
Предположение о стабильной тенденции к сжатию множества народонаселения провоцирует естественный вопрос: а что дальше?
Для оценки темпов сжатия используем данные о рождаемости в современных высокоразвитых странах, округляя самые низкие показатели — 1,2 ребенка на женщину — до 1. Остановимся на подобном "коэффициенте сжатия" — 1/2, возьмем за точку отсчета максимально прогнозируемое население в 40 млрд человек и удвоим те 25 лет, что требуются для смены поколений. Тогда элементарный расчет показывает: при постоянстве отмеченных параметров население Земли уменьшится от 40 млрд до ничтожной цифры в 100 тыс. менее чем за 1000 лет. Оценка намеренно завышена установкой на равномерность, линейность заведомо нелинейного, ускоряющегося процесса.
100 тысяч — это, с одной стороны, очень мало, в тридцать раз меньше, чем в начале неолита10. (Брук С.И. Население мира. М., 1986) С другой — совсем не мало, если помнить, что уменьшение народонаселения сопровождается повышением эффективности трансляции культуры. На фоне отмирания социальной борьбы, затухания материальной конкуренции принципы информационного отбора ведут к монотонному возрастанию концентрации творческих качеств выживающего (обеспечивающего наибольшее информационное ускорение) вида.
Если эта концентрация достигнет заметного, критического уровня, когда реализованная одаренность станет не более редкой, чем, (45) человека социального в человека самостоятельного достигнет высокой интенсивности.
В такой ситуации то ориентировочное, условно стотысячное население, шеренги которого состоят из Шекспиров и Сократов, создаст гигантскую плотность культурной атмосферы. Интенсивность духовной жизни в таком мире, ее средняя температура соотносятся с привычной, "нормальной", как температура в ядерном котле с нулем по Цельсию. Как же повлияет сверхвысокая плотность на динамику популяции?
Трудно ожидать самопроизвольного затухания начавшейся ядерной реакции. Вероятнее, что растущее давление культурной атмосферы лишь ускорит темп интеллектуальных трансформаций и, как катализатор, будет способствовать сильнейшему сжатию популяции. Но, может быть, для такого движения существуют ограничения, предел допустимой концентрации? Отважимся — чисто интуитивно, разумеется, — его представить.
Последнее тысячелетие?
Не видно никаких оснований, в силу которых процесс сжатия останавливался бы на какой-либо конкретной численности, он не тормозится по достижении некоторого конечного предела, а лишь непрерывно ускоряется. Ускорение это сопровождается ростом концентрации и интеграции культуры, интеллектуального, духовного опыта личности, интенсивности коммуникаций. Усиливая, разгоняя друг друга, эти процессы ведут к небывалой культурной плотности, появлению новых типов межличностных взаимодействий. Такие взаимодействия можно назвать сильными — по аналогии с физическими. Сблизившиеся нуклоны, окруженные облаком виртуальных частиц, посредством активного обмена виртуальными частицами вступают в сильные (ядерные) взаимодействия. При сверхвысоких плотностях и температурах результатом сильного взаимодействия является синтез ядер — горение звезд.
В условиях сверхплотной концентрации культуры синтез личностей (ядер) также, возможно, обернется взрывом — апогеем информационного ускорения: мощным выбросом высвобождающейся информации, новыми формами ее проявления — "жизни", фазовым переходом, завершающим стадию эволюции культуры.
Усложнение человека и уплотнение той, условной, стотысячной группы не остановится, но продолжится и усилится. Скорость растворения минипопуляции в информационном океане (крайне упрощенное представление о котором дает сегодня глобальная сеть "Интернет") увеличится, а концентрация информации (культуры, духовности и других, неведомых форм) в грядущей личности станет поистине удивительной. Пока, наконец, не придет к естественному на этом пути пределу – к единой, совершенной, всемогущей, всепонимающей и вечной личности, к новой форме воспроизведения информации ...
Скорый поворот, переход к новой эволюционной фазе не вызывает у автора сомнений. Пока, однако, невозможно понять, ощутить и даже вообразить это будущее. Поэтому предложенная схема финала эволюционного цикла — лишь образ, использующий известное архетипическое представление.

М.С.Козлова СУДЬБА HOMO SAPIENS // Человек.–2000.–№ 1.–С. 46–


... Откуда мы пришлі куда уйдем отселе
Омар Хайлі

Из всех видов гоминид, когда-либо существовавших на Земле, Homo sapiens - единственный, чью эволюционную судьбу можно рассматривать в перспективе, поскольку только этот вид дожил до настоящего времени, широко расселившись по земному шару. На протяжении развития рода Homo более высокоорганизованные виды гоминид, расы и народы, находившиеся на так называемой оси эволюционной магистрали, вытесняли тех, чья организация была ниже или і даже упрощалась в процессе адаптации к специфическим средам обитания, таким, например, как горы или тропические леса.
Представители рода Homo изначально отличались стремлений ем к широкой экспансии1, (Козлова М.С. Путь гоминид как адаптивная стратегия // Человек. 1999. № 1. С.25-35) и закономерным следствием такого пути развития стало зарождение в Европе техногенной цивилизации) которая оказалась поистине универсальной, ориентированной на ;
самый широкий спектр климатических и географических условий. Технико-технологический уровень современного общества постоянно и неудержимо растет, и невольно возникает вопрос: где предел этому росту, сможет ли человечество и дальше следовать "избранной" стратегии? И как пойдет его развитие, когда все геосферы будут заселены и на Земле не останется места для новых поколений?
Адаптивная стратегия
Во время крупных геологических преобразований в истории планеты, когда условия существования становились крайне нестабильными, преимущество в выживании получали универсальные формы живых существ, наименее специализированные и зависимые от окружающей среды. Именно такие формы давали начало новым, высшим таксонам организмов - типам или классам2. (Зубов А.А. Антропогенез как фаза эволюции живого мира / Биологические предпосылки гоминизации. М., 1976ю С.7-19)
Эта же тенденция имела место и в антропогенезе, который в биологическом смысле представлял собой адаптацию к искусственной среде. В ходе этого процесса по всей ойкумене местные архаичные формы гоминид время от времени заменялись пришлыми фор-

(47)
мами, которые были не только менее специализированными, но и обладали потенциалом для дальнейшего прогрессивного развития. В результате современный человек оказался самым неспециализированным организмом на Земле, и ему удалось заселить все экологические ниши, сохранив видовое единство.
Может быть, один из самых ярких примеров такого замещения -бесследное исчезновение европейских неандертальцев вскоре после того, как в Европе появились люди современного типа, кроманьонцы, принадлежавшие к тому же биологическому виду Homo sapiens. Это драматическое событие имело место 35-30 тыс. лет назад и стало важнейшим поворотным пунктом в эволюции человека. Вот уже несколько десятилетий ученые пытаются решить загадку первобытной истории, ответив на вопрос, почему же эволюция вида пошла в сторону Homo sapiens sapiens, а линия развития Homo sapiens nean-derthalensis оказалась тупиковой.
(48)
Как считают многие антропологи, архаичный Homo sapiens жил в Африке уже более 100 тыс. лет назад. Некоторые его популяции впоследствии мигрировали в Переднюю Азию, эволюционировав там в подвид Homo sapiens sapiens (кроманьонцев), создавший верхнепалеолитическую культуру ориньяк, которая распространилась вместе с ним по всему миру.
Подвид Homo sapiens neanderthalensis сформировался на основе популяций, мигрировавших в Европу непосредственно из Африки и адаптировавшихся к холодному климату ледникового периода3. (Holliday T.W. Postcranial evidence of cold adaption in Europen Neandertals // Amer. J.Phys. Anthropol. 1997. V. 104. N 2. P.245-258) Более высокое положение гортани и обширная носовая полость позволяли неандертальцам дышать морозным воздухом. Укороченные относительно длины тела предплечья и голени препятствовали чрезмерной отдаче организмом тепла, а широкие стопы способствовали передвижению по глубокому снегу.
(49) Возможно, что по сравнению с современными людьми неандертальцы обладали более острым зрением (во всяком случае, в пользу этого говорят сильно развитые затылочные доли коры головного мозга, где находятся зрительные центры) и более густым волосяным
покровом.
Поздние европейские неандертальцы жили в эпоху последнего (вюрмского) оледенения или, как ее еще называют, эпоху мустье в окружении холодолюбивой мегафауны, к которой принадлежали мамонт, шерстистый носорог, северный олень. Мустьерцы хорошо приспособились к суровым условиям существования не только в биологическом отношении. Они сделались умелыми охотниками, о чем, по мнению археологов, позволяют судить скопления костей крупных млекопитающих на мустьерских стоянках. Неандертальцы обычно заселяли пещеры, устраивая при входе занавесы из шкур животных. Они умели мастерить грубую меховую одежду. Заранее проколотые по краю шкуры, раскроенные каменными ножами, сшивались с помощью сухожилий.
Археологические находки свидетельствуют и о довольно высоком интеллектуальном развитии неандертальцев. Они, например, известны как первые люди в истории человечества, которые хоронили мертвых, причем похороны сопровождались определенным ритуалом. Предметы, обнаруженные в неандертальских погребениях, наводят на мысль о существовании в эпоху мустье представлений о загробной жизни. У мустьерцев появились зачатки искусства.
Казалось бы, эволюционная ветвь неандертальцев была вполне жизнеспособной. Тем не менее, она перестала существовать примерно 30 тыс. лет назад. Возможно, Homo sapiens neanderthalensis просто не выдержал конкуренции с пришельцами, принадлежавшими во многих отношениях к более развитому подвиду - Homo sapiens sapiens? Оружие кроманьонцев, действительно, было совершеннее неандертальского, в частности, изобретенная ими копьеметалка давала возможность удваивать длину полета копья. Вместе с тем, гипотеза полного истребления неандертальского населения людьми современного физического типа не выдерживает критики: последние приобретают неандерталоидные черты уже после первоначальной миграции в Европу, то есть примесь имеет местное происхождение.
Однако первые популяции Homo sapiens sapiens, появившиеся в Африке, почти не смешивались с более древними гоминидами. Антропологи объясняют это тем, что когда более 100 тыс. лет назад на Африканском континенте Homo sapiens столкнулся с поздними представителями Homo erectus, между этими двумя видами существовали слишком серьезные биологические и культурные различия, препятствовавшие метисации. В Европе же, по-видимому, ситуация оказалась иной - разрыв между кроманьонцами и неандертальцами не стал непроходимым4, (Зубов А.А. Проблемы внутриродовой систематики рода “Homo” в связи с современными представлениями о биологической дифференциации человечества / Современная антропология и генетика и проблема рас у человека. М., 1995. С.18-42) и кроманьонцы "разбавили" свою южную кровь северной неандертальской. Возможно, именно это помогло их потомкам биологически адаптироваться к условиям приледниковой Европы. Пока это - лишь гипотезы. Надо надеяться, будущие палео-антропологические открытия прольют свет на загадку эволюционной судьбы Homo sapiens neanderthalensis.
Для нас сейчас важно, что кроманьонский человек усвоил весь накопленный опыт своих предшественников - опыт борьбы за жизнь в суровой природной среде, и перенял некоторые их культурные достижения. Животные ресурсы, казавшиеся неисчерпаемыми, стимулировали совершенствование охотничьего инвентаря и прие(50)мов охоты, которая стала основным источником пищи. Это способствовало развитию первобытной техники, что сделало возможным дальнейшее расширение ойкумены.
Кроманьонцы наследуют землю
Переход к верхнему палеолиту ознаменовался заселением Homo sapiens sapiens не только европейского региона но и Австралии и Америки, которые в ту эпоху были еще соединены с Азией участкам суши. Верхнепалеолитическом охотники заходили даже за Полярный круг, сумев приспособиться к условиям заполярной тундры, что подтверждают открытия их стоянок в эти районах.
Расселение человечества по земному шару имело определенные биологические и культурные последствия. Адаптация к различным экологическим нишам значительно расширила диапазон изменчивости почти всего комплекса морфофизиологических признаков современного человека. Постепенно сложились локальные адаптивные типы "арктический", "высокогорный", "континентальный", "тропический", которые до сих пор встречаются у разных рас в сходных условиях существования отдельных популяций. Так, Новый Свет заселяли более 30 тыс. лет назад люди, которые, по-видимому, уже были адаптированы к холодному климату не существующей теперь древней Берингии, соединявшей, подобно широкому сухопутному мосту, Азию с Америкой. Иначе говоря, в верхнем палеолите сформировался арктический тип. Другие адаптивные типы, свойственные современному человечеству, складывались позже в соответствии с заселением разных климатических поясов и разных экологических ниш5.(Алексеева Т.И. Адаптация человека в различных экологических нишах Земли. М., 1998)
Вектор прогресса, а начиная с верхнего палеолита имеет смысл, скорее всего, говорить о развитии исключительно в форме социо-культурогенеза, постоянно перемещался в разные регионы, последо(51)вательность смены которых примерно такова: Передняя Азия, Южная Европа, Центральная и Северная Европа. Переход на новый уровень развития всегда происходил на ограниченном пространственно-временном отрезке, где складывалась совокупность необходимых для этого предпосылок.
Заселив континенты, отличавшиеся друг от друга своими природными ресурсами, люди оказались в неравных для развития общества условиях. Факторы окружающей среды могли не только ускорять или замедлять этот процесс, но и направлять его. Так, в основе экономики ближневосточных цивилизаций было возделывание пшеницы, ячменя, гороха, чечевицы, а также разведение коз, овец, свиней и крупного рогатого скота. Были одомашнены собаки, лошади, верблюды. В Америке животных, подходящих для доместикации, оказалось значительно меньше. В основном, это были ламы, утки, (52) индейки и пчелы. Но доместикация вообще никогда не играла существенной роли в Новом Свете. Среди выращиваемых здесь культурных растений можно выделить маис, бобовые и тыквенные. Всего возделывалось не менее 20 съедобных культур, удвоивших впоследствии земледельческий потенциал мира.
Однако между цивилизациями Старого и Нового Света существовали и другие, более важные отличия, ставшие причиной, в частности того, что именно американские территории стали завоевываться европейцами, а не наоборот. Начало процессу было положено Х.Колумбом в 1492 году, считающимся голом открытия Америки. Это событие можно считать также началом нового поворота в истории человечества.


Руины погибших цивилизаций
Традиционные общества доколумбовой Америки не ориентировались на развитие техники и технологий; хотя металлы, главным образом золото, серебро и медь, были известны, применялись не только для изготовления украшений и предметов культа. Орудия труда оставались неолитическими. Колесо также не нашло практического применения в Новом Свете. Там не знал гончарного круга и колесных повозок, вероятно, из-за отсутствия тягловых животных. По этой же причине не был изобретен плуг. Почва обрабатывалась вручную, поэтому некоторые авторы предпочитают называть такое земледелие огородничеством.
Вместе с тем, в Новом Свете добились значительных успехов в астрономии, математике, архитектуре и философии. Носителями научных знаний были жрецы, им же принадлежала реальная власть в обществе. Во всяком случае, именно религия оказалась тем фундаментом, на котором возникли древние цивилизации (53) Мезоамерики с их городами и культовыми сооружениями в виде ступенчатых пирамид. Жрецы требовали бесконечных даней и жертв, в том числе человеческих – для умиротворения богов. Войны велись чаще всего с этой целью: пленных не только обращали в рабство, но и приносили в жертву богам.
Войны здесь никогда не играли такой роли, как в Старом Свете, где совершенствование военной техники было важным стимулом развития всей и, в частности, европейской цивилизации. Это касается технологии литья металлов, развития колесного транспорта и многих других изобретений, имевших первоначально отношение к войне. Такая ориентация общества позволила в результате светскому государству подчинить себе религию и начать быстро развиваться в направлении технико-технологического прогресса.
Традиционные американские общества, напротив, не стремились, в сущности, ни к переменам в государственном устройстве, ни к развитию средств производства. Научное знание, служившее прежде всего интересам жрецов, было направлено на далекие от повседневной жизни предметы. Поэтому в то время, когда испанские конкистадоры впервые попали в Мезоамерику, уровень развития этих обществ существенно отличался от европейского. Началом колонизации Нового Света можно считать 1521 год, когда испанцы захватили столицу государства ацтеков - Теночтитлан (современный город Мехико). Фактически поработив местное население, они стали устанавливать свои порядки, разрушать храмы и возводить на их месте католические церкви, стремясь уничтожить даже память о чужой религии
Войны здесь никогда не играли такой роли, как в Старом Свете, где совершенствование военной техники было важным стимулом развития всей и, в частности, европейской цивилизации. Это касается технологии литья металлов, развития колесного транспорта и многих других изобретений, имевших первоначально отношение к войне. Такая ориентация общества позволила в результате светскому государству подчинить себе религию и начать быстро развиваться в направлении технико-технологического прогресса.
Традиционные американские общества, напротив, не стремились, в сущности, ни к переменам в государственном устройстве, ни к развитию средств производства. Научное знание, служившее прежде всего интересам жрецов, было направлено на далекие от повседневной жизни предметы. Поэтому в то время, когда испанские конкистадоры впервые попали в Мезоамерику, уровень развития этих обществ существенно отличался от европейского. Началом колонизации Нового Света можно считать 1521 год, когда испанцы захватили столицу государства ацтеков - Теночтитлан (современный город Мехико). Фактически поработив местное население, они стали устанавливать свои порядки, разрушать храмы и возводить на их месте католические церкви, стремясь уничтожить даже память о чужой религии, а вместе с ней и древнюю культуру аборигенов.
Позже европейцы проникли и в Северную Америку, куда с XVII века активно начали переселяться англичане, голландцы и французы. Естественный процесс развития культур Нового Света был насильственно прерван. Оба континента вместе с прилегающими к ним островами поделили между собой несколько держав Европы. Когда же на месте бывших европейских колоний начали формироваться независимые государства, прежде всего США, положение в мире стало стремительно меняться. Борьба за лидерство в мировом сообществе, за рынки сбыта стимулировала технико-технологическое развитие. Цивилизация, зародившаяся в Европе и поглотившая уникальные культуры другой половины мира, сделалась общей для обоих регионов. Затем она начала распространяться дальше, в те страны Старого Света, которые еще держались за свой традиционный образ жизни. В конце XX века и они уже не смогли избежать перемен и были втянуты в систему международных рыночных и прочих отношений.
.
На наших глазах культурные различия между народами нивелируются. Похоже, что эта тенденция в будущем вообще приведет к стиранию границ между государствами. История цивилизаций может завершиться созданием одной всепланетной цивилизации. Этот процесс, судя по всему, уже начался в Европе.
Таким образом, можно сказать, что в современной истории Земля была завоевана дважды. Вначале верхнепалеолитические охотники, открывая для себя все новые земли в поисках охотничьих угодий, расширили ойкумену до масштабов планеты, вытеснив всех древних гоминид, в том числе и европейских неандертальцев. Затем представители одной из наиболее технически оснащенных цивилизаций Старого Света привнесли ее достижения в Новый Свет, создав там государства, соединившие в себе черты разных культур.

Охотник в маске, пронзенный копьем. Вальторта, Испания
Сцены охоты и бегущие воины. Ущелье Гаулья. Испания
Куда мы идем f
По мнению теперь уже многих исследователей, на заре истории человечества каждое племя находилось в равновесии с окружающей средой. Внутренним содержанием неолитической революции стала смена стратегии гармонии с природой на природопокорительскую. Именно начав эксплуатировать природу как ресурс, общество стало стремительно развиваться, и прогресс цивилизации оказался связан с деградацией биосферы.
Чем более развивалось общество, тем большее значение приобретала его социальная организация, особенности которой также имеют прямое отношение к формированию современного человека. Согласно H.H. Моисееву, развитие человечества, начиная с верхнего палеолита, происходило преимущественно в виде совершенствования форм общественной организации. Занимая одну и ту же экологическую нишу, племена конкурировали между собой, и те из них, чья организация более подходила к данным конкретным условиям существования, вытесняли менее приспособленных.
В социогенезе, скажем, постоянно действовал закон неравномерности стихийного развития. Племена, отстававшие в культурном отношении и потому вытесненные со своих угодий более сильными конкурентами, нередко оказывались в менее благоприятных условиях, стимулировавших, однако, их дальнейшее развитие. Если таким племенам удавалось приспособиться к новым условиям, особенно с помощью новых технологий, они начинали быстро прогрессировать и в итоге обгоняли своих в прошлом более сильных соперников.
В целом же, формирование Homo sapiens sapiens происходило под действием многих факторов, важнейший из которых, с точки зрения H.H. Моисеева, - особенности организации или социальной структуры племени, а отнюдь не интеллект и положительные личностные качества, такие как доброта или сочувствие к ближнему. Правда, несмотря на такое утверждение, Моисеев находит аргументы в защиту современного человека: "Люди не виноваты в том, что... они такие, какие они есть, - жадность, агрессивность, эгоизм -тоже неотделимы от них. И тем не менее они достойны любви. В самом деле, ведь такова их судьба, такова история развития биологического вида Homo sapiens, таковы те алгоритмы эволюции, которые управляли нашим развитием". И продолжает: "И люди еще не знают того, что, ... не сменив шкалу ценностей и своих взаимоотношений с окружающей средой, они обрекут себя, свой род на деградацию, а может статься, и на вымирание"6.(Моисеев Н.Н. Человек и ноосфера. М., 1990. С.350)
Человек, по выражению П. Тейяра де Шардена, - это ось и вершина эволюции, и его появление как носителя разума на эволюционной магистрали закономерно в качестве ее конечного звена. Но в соответствии с идеей универсального эволюционизма, жизнь, в том числе разумная жизнь, в принципе может возникнуть в любой точке Вселенной, где есть подходящие условия. И даже в нашей Галактике человечество в конце концов может оказаться не единственной ра-гой, наделенной разумом. Однако, исходя из филогенетической природы человека, из заложенного в нем стремления к экспансии, к освоению все новых территорий, можно предположить, что, когда на Земле уже нечего станет завоевывать, он, достигнув нового уровня развития, сначала освоит другие планеты Солнечной системы, а потом отправится покорять Галактику. Но способен ли Homo sapiens -sapiens осознать, что Галактика принадлежит не только ему?
Американский фантаст Пол Андерсон в своем романе "Звездный Лис", где представитель некой разумной расы высказывает землянину то, что он думает о его соплеменниках: "...Вы появились за какие-то десять или двадцать тысяч лет - почти мгновенно. Вы вышли из пещер с боевыми каменными топорами в руках, но они в мгновение ока превратились в оружие, способное потрясать планеты... И теперь ваші мечты распространились уже на всю галактику, на весь космос... А сами вы разве стали бы, разве смогли бы доверять расе, которая обрела могущество благодаря тому, что питалась и питается живыми существами, тоже имеющими мозг?... Алчные стремления которой не знают пределов. Вас следует отбросить назад, к вашим планетам а, может быть, даже к вашим пещерам..."7. (Андерсон П. “Звездный Лис” / Операция “Хаос”. Новосибирск, 1992. С.355).
Остается надеяться, что эволюционная судьба Homo sapiens sapi ens не окажется столь трагичной и что во Вселенной не отыщется разумная раса, способная поступить с нами так, как в свое время люди обошлись с другими гоминидами, не желая делить с ними Землей
Пусть человек с надеждой смотрит на звезды, видя в них новые Д миры, пусть остается тем же любопытным приматом, в котором однажды проснулось желание заглянуть за горизонт, но если он не перестанет подчиняться стратегии беспредельного увеличения своей численности и распространения в пространстве, он может оказаться в тупике. Земля не безгранична и может прокормить лишь определенное число людей, но население планеты продолжает расти - за последние два века оно выросло в десять раз. В прошлом общество' развивалось экстенсивным путем за счет расширения ойкумены. В настоящее время все пригодные для жизни территории уже заселены, и общество, утратившее возможность расширяться, впервые за всю историю столкнулось с проблемами перенаселения и истощешй природных ресурсов. Для их решения человечеству, без сомнения, необходимо изменить стратегию своих отношений с биосферой. "Человек обязан отречься от большинства своих потребностей, усвоенных за последние сорок лет - ведь они причиняют вред окружающейі среде, и, если они станут всеобщими. Земля непременно погибнет"8. (Хесле В. Философия и экология. М., 1994. С. 82-83) И пока у человека есть только один дом - Земля, возможно, в скором времени у него действительно не будет иного выхода, кроме создания "экологического общества", то есть общества, отказавшегося от антропоцентризма, исповедующего аскетические идеалы, где духовные ценности доминируют над материальными.




Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru