логотип сайта  www.goldbiblioteca.ru
Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Родин.А. В поисках ветра силы

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 


Алекс Родин
В поисках ветра силы



Эту книгу я посвящаю всем тем,
у кого в душе найдёт она отклик

Это странная книга о странных людях, ищущих странные вещи – личную силу, подлинность мира, мгновения вечно настоящего. Её цель – не излагать какие-то идеи, а описать личную историю автора. События, о которых идёт речь, происходили в эпоху 80-х и были связаны с поисками форм духовности, способных объединить древние учения с современной жизнью. Результатом этих поисков для меня стала глубокая личная трансформация и обретение новых, альтернативных ценностей. Я признателен за причастность к моей жизни многим людям, имена которых упомянуты на этих страницах. В особенности же я хотел бы поблагодарить Тину, разделившую со мной даль дорог и будни повседневности; а также Виктора Висенте, с которым начинались мои странствия по дорогам силы.
В поисках ветра силы.


Пролог.

Дар.

Великий Полдень.

Чигирин.

Трахтемировское посвящение.

«Время – солнечный сок».

«Где вкус твой, реальность?»

Ветер силы.

Солнечная дорога.

Голубая звезда.

«Назавжди».


Праморе Тетис.



«Мы входим в лето все глубже и глубже...»

Полдень. Солнце. Мёд.

«Не думайте и не действуйте, а просто будьте...»

Праморе Тетис.

Альфа и Омега.

Сказки Настоящего.

Бучацкое посвящение.

Пепси-кола.

Метафизическое лето.

Парапамир.

Злота осінь.

Ахилл.


Smiles of the Beyond.



Даль.

Море Хан Хай.

Избранник свободы.

«Світ ловив мене, та не впіймав».

Smiles of the Beyond.

Путешествие в голубую даль.

Пустыня безветрия.

Дерево бодхи.

Год Дракона.




В поисках ветра силы.



Пролог.
В апреле 2000 года, когда настали первые по-настоящему тёплые дни, земля в лесах покрылась ковром весенних цветов и воздух был наполнен их ароматом, я снова оказался в мире Бучацких гор.
У порога сельского дома, с которым были связаны многие годы моей жизни, появилась первая трава, с жужжанием летали шмели, в саду пели птицы и высоко в небе парил орел, раскинув свои широкие крылья. Впервые после долгой зимы я переступил порог хаты, вдыхая запахи глины, дерева, сена и мышей. Топор и коромысло в углу, деревянный стол, несколько старых почерневших горшков и высохшая ветка калины на белой стене...
Зачерпнув кружкой воды, оставшейся в ведре с осени, я сел на лавку в прохладном полумраке. В эту весеннюю пору, когда на деревьях ещё не было листьев и через окна хаты были видны далекие горизонты за рекой, во мне ожил зов дорог, зов странствий – то чувство, которое так влекло меня в этих горах уже двадцать лет.
Прошедшие годы были посвящены поискам альтернативных форм духовности, способной объединить в себе различные пути и учения, древние и современные, и подходящей для человека конца ХХ века. Эти поиски и привели меня на дороги странствий. Так я стал, подобно многим представителям поколения, выросшего под влиянием эпохи 60-х, «бродягой западного мира», ищущим нечто странное и более редкое, чем золото, бывшее предметом поиска бродяг прошлых веков – ищущим запредельное.
И вот, в очередной раз я здесь – в месте, связанном для меня с вдохновляющими мгновениями созерцания, творчества и свободы; месте, где жизнь подарила мне странствия молодости и встречи с необыкновенными людьми. Двадцать лет назад я впервые попал сюда. С тех пор надолго рюкзак, ватник, рваные джинсы и кирзовые сапоги стали такой же привычной частью моей жизни, как огонь костра, запах сельской хаты, палящее солнце, холодные ветры и яркие звезды.
Воспоминания пронеслись передо мной… Тогда, в 80-е, когда мы были бродягами на дорогах, нам временами казалось что эти леса и горы действительно являются волшебной страной, фантастическим миром мечты и мифа. В те годы моя жизнь достигла своего зенита, как достигает его в час полдня солнце. Это была пора метафизической юности, и если спросить, как я вижу самого себя сейчас, спустя много лет, то я отвечу – всё так же, как летом 1985 или 1986; свободным от всего странником, идущим по дороге. Сегодня здесь, в этих горах, всё изменилось и мало что напоминает о тех временах – разве что сами очертания холмов на горизонте или настроение, приходящее иногда ночью у костра... Но воспоминания со временем не только не угасают а, наоборот, становятся всё более яркими.
И я решил, что нужно написать об этом книгу. В начале 80-х я записывал свои впечатления и мысли, потом несколько раз пытался упорядочить эти дневники странствий, перепечатал на машинке и давал читать их друзьям тех лет. Но это, конечно же, не была книга в настоящем смысле этого слова, а просто разрозненные заметки, сделанные в разное время. А сейчас стало ясно, что пришло время по-новому осмыслить тот период жизни.
Вернувшись через несколько дней домой, я достал старый чемодан – напоминание о той давней поре – где среди карт, записных книжек и других вещей хранилась толстая папка с пожелтевшими от времени страницами. К осени появилась эта книга – «В поисках ветра силы».

Дар.
Стремление к поискам самого себя было свойственно мне всегда. В четырнадцать лет я читал книгу Радхакришнана «Индийская философия», а к восемнадцати у меня сложился круг друзей – Костя, Витя, Оля и другие – чьи интересы были связаны с вещами сугубо эзотерическими. Я был погружен в разные тусовки, встречи в кофейнях, обмен странными книгами в плохо читаемых ксерокопиях и тонкие магические переплетения человеческого общения, связанные с выяснением, «у кого Муладхара больше». В то время ничто, казалось бы, не предвещало, что мне суждено стать охотником за силой, странствующим по полевым дорогам.
Но одно дело – читать книги о духовном пути и вести бесконечные разговоры на эту тему, а совсем другое – найти свой путь, точку приложения тех или иных учений к собственной жизни. Путь этот для каждого свой и о нём не сказано ничего в самых умных книгах – там содержатся лишь описания опыта других людей, могущие стать для каждого из нас намеком на что-то своё. Собственный же путь можно найти только в процессе бытия, в переживании, изживании самого себя. Я нашел его в 1976, в Год Дракона.
Тем летом я случайно попал на днепровский остров возле Триполья. Так получилось – не буду здесь пересказывать все подробности – что попал я туда не по своей воле и в плохом настроении. Жизнь казалась бессмысленной и хотелось напиться. Отойдя под каким-то предлогом от компании, с которыми мы приплыли на катере на остров, я ушел на другую его сторону и решил искупаться. Погрузившись в глубокую прозрачную воду, я испытал великий кайф. Сознание прояснилось, и когда я вышел на берег, у меня возникло чувство, как будто лопнул какой то мутный и грязный непрозрачный пузырь, бывший вокруг меня постоянно, к которому я привык настолько, что не замечал его. Казалось, что до этого я спал и блуждал в душном лабиринте сновидений, а тут проснулся, открыл глаза и увидел, что стою на чистом песке и прозрачная волна ласково ложится на берег у моих ног; в лицо светит яркое солнце, над головой простирается бескрайнее синее небо и белые чайки носятся в нём, а искрящаяся поверхность реки уходит вдаль до самого горизонта. Ветер донёс запах воды, смешанный с запахом дыма от проплывающей баржи. Вот он, вкус реальности... чувство бесконечности жизни... В этот момент мне не было никакого дела до того, что будет со мной через пять минут или через день.
Но этот яркий миг закончился. В следующие дни, продолжая жить "обыкновенной" жизнью, одурманенной алкоголем и пустыми разговорами, я временами возвращался в мыслях к тому мигу на острове, который остался у меня в памяти, как раскрытое окно в залитый светом настоящий мир. Так я неожиданно обрёл дар силы и, сам ещё не зная того – ключ к себе и свой путь.
После того лета чувство бесконечности мира стало приходить ко мне чаще и чаще, а сама моя жизнь начала всё больше отклоняться от своего обычного течения. Опьяненный вкусом реальности, вкусом свободы, я обстриг длинные волосы, купил новые джинсы с красными подтяжками и продал эзотерические книги. Зачем читать, если там всё ненастоящее? А настоящее – вот оно, в запахе ветра и в уводящей вдаль дороге. «Жизнь – бесконечна»... Потом я объявил своим прежним друзьям, что навсегда уезжаю в другой город. Потому что если «жизнь бесконечна», то с интеллектуалами и эзотериками больше разговаривать стало не о чем – что они знают о вкусе реальности...
Закончилось дело тем, что меня выгнали с четвертого курса исторического факультета, потому что я не появлялся на занятиях три месяца, шляясь по улицам. Но это изгнание уже не имело для меня никакого значения и я воспринял его равнодушно.
Такой период отречения от прошлого продолжался до лета 1979 года, принесшего новый «дар силы». Однажды в июле мы с другом юности Ефремом, сейчас ставшим известным фотографом, решили отправится на лодке на далекий остров возле Щучинки, в 80 километрах ниже Киева. Сбежав после обеда с работы (а мы тогда работали в Институте Патона) и собрав вещи, мы отвязали лодку и заправили 100 литров бензина, потому что поездка предстояла неблизкая.
Вырулив под железнодорожным мостом на фарватер, дали полный газ и – вперёд, на юг, туда, где распахнулась перед нами даль вечернего неба над рекой. Ниже Триполья плыли в полной темноте, ориентируясь по огням на буях. Небо над нами было чистым и Млечный Путь пролег от горизонта до горизонта вдоль реки, как переливающаяся бесчисленными звёздами дорога в неизвестное. Так мы плыли довольно долго и чувство счастья нарастало во мне. Через пару часов мы добрались до нашего места и легли спать в лодке, качавшейся на волнах под звездами – а счастье не исчезало, оно продолжало свой танец в глубине души.
Три дня и три ночи мы провели там, у песчаного обрыва высокой дюны, подмытой рекой. Противоположный берег, высокий и гористый, образует здесь дугу, похожую на лук, а наша дюна была в центре этой дуги. Перед нами простирался весь яркий мир того давнего лета с его безбрежным небом, контурами незнакомых гор на горизонте, белой точкой "метеора", отчаливающего от какой-то пристани на правом берегу и уходящего за дальний мыс. Там, впереди, распахнулась бескрайняя даль, непознанная, огромная и зовущая своими дорогами, на которых мы ещё не были, но куда ничто не мешало отправится, если есть бензин в баке и чувство свободы в сердце.
Когда день угасал и небо загоралось красками зари, мы отплывали на середину реки, бросали якорь и там ночевали на плаву. Плещущая волна качала лодку, а над головой в небе медленно плыли звездные течения и странные фигуры созвездий поднимались из-за одного края горизонта, проделывали свой непостижимый путь и исчезали где-то за Днепром.
На исходе третьего дня чувство счастья переполнило душу – но уже пора было возвращаться. Надев свою побелевшую от солнца запачканную бензином военную форму со следами сорванных погон, ставшую символом этого лета, я оттолкнул лодку, дернул за ручку мотора, заведя его с пол-оборота и для меня начался новый период жизни, потому что за эти три дня и три ночи произошло что-то неожиданное. Я нашёл «место силы», где, казалось, был шанс на исполнение мечты. Непреодолимый зов влёк меня к далеким горам на правом берегу с их едва видимыми белыми обрывами. О них ничего не было известно, но я чувствовал, что где-то там есть место, изначально для меня созданное... И если в жизни и суждено свершиться чему-то необыкновенному, то это сможет произойти именно там. Такое предчувствие возникло в душе, когда я смотрел с кормы лодки на удаляющуюся сзади дугу далеких гор.
Позже я узнал, что далекий мыс, на который я смотрел с дюны – это гребень горы "Марків Шпиль". Так я впервые увидел эти места и ощутил зов. Когда-то давно, в детстве, у нас дома была старая карта Украины – её купил отец, когда меня еще не было на свете. Не знаю почему, но ещё тогда моё внимание привлекла излучина Днепра между Ржищевом и Каневом. Между селами "Трахтемиров" и "Зарубинцы" (ничего не говорящими для меня загадочными названиями) Днепр делал крутой поворот, образуя полуостров, на котором желтым цветом были показаны холмы. Там, напротив Переяслава, когда-то находилось небольшое село «Монастырец» или, иначе, «Монастырок», названное так от бывшего возле него в древности Трахтемировского монастыря. Сейчас оно заброшено и от него не осталось ничего кроме едва заметных развалин нескольких хат. Но во времена моего детства, когда я рассматривал зеленую карту, село ещё жило своей жизнью. Сверкало над крутыми горами солнце, старые липы дарили свою тень; бездонная синева неба раскидывалась над рекой и журчал из-под обрыва крутой горы Марків Шпиль источник... прохладная тишина сельской хаты и голубой небесный свет на её белых стенах; парное молоко, свежий хлеб и красные вишни... Место, изначально для меня созданное... духовная родина...


Великий Полдень.
Летом 1980 начались первые путешествия по холмам Приднепровья вместе с Виктором Висенте, верным спутником моих странствий. Мы обследовали холмы, поля и овраги в окрестностях Триполья, Стаек и Ржищева. Так мы добрались до Ходорова – села на правом берегу Днепра, как раз напротив дюны, где я был в прошлом году. В окрестностях Ходорова мы не раз бродили по полевым дорогам в зной Великого полдня, созерцая пустоту неба в безжизненных ярах, пугавших своей неведомой силой.
В те годы меня вдохновлял образ Заратустры. Сделав из чистых листов бумаги толстый фолиант с кожаными застежками, переплетенный в грубую мешковину, я всюду носил его с собой в солдатском рюкзаке, неторопливо переписывая туда текст книги Ницше, под настроение изменяя его и перенося события в яры возле Ходорова, придавая им сельский колорит, от которого мы тогда с Виктором тащились – деды, петухи, «бджоли» и т.п. С этой рукописной книгой я носился несколько лет, никому её не показывая – единственным человеком, кто её случайно видел, была моя подружка Ира, с которой мы познакомились летом 1981 года на сельскохозяйственных работах недалеко от Переяслава. Дальнейшая судьба книги примечательна – зимой, в начале 1983 года я вдруг понял, что слишком привязался к ней и, вспомнив слова дона Хуана, что воин не должен иметь материальных вещей, в которых бы фокусировалась его сила, решительно бросил книгу в печь – она превратилась в дым, растаявший в небе над трахтемировскими горами.
А символом лета 1980 года стали полевые дороги возле Ходорова и колючие ветви дикой груши, переплетавшиеся на фоне неба. Что искали мы на тех дорогах? Великий Полдень, тот миг, когда ты становишься малым, как, как атом, как точка; неподвижным, как камень на дороге и засыхающая груша на склоне над яром. Пусть остановится время – вечность; пусть мир сожмется в одну точку, в которой не останется ничего, кроме всевмещающей, всепоглощающей небесной бездны...
Когда настала осень, а потом зима настроение «сжимания мира в точку» проявилось ещё больше. Я тогда приучал себя мало есть, несмотря на мороз ходил в кожаной куртке и сильно мёрз, испытывая общую слабость, апатию, блаженную внутреннюю пустоту и холод – тот холод, который поднимается изнутри тела и от которого не спасешься никакими свитерами. Казалось, это грань биологической гибели и ощущение того, что смерть где-то рядом, завораживало.
В ту зиму было много морозных дней и яркого солнечного света. Пошатываясь от слабости, я шёл после работы домой; улыбаясь, широко открытыми глазами смотрел на свет догорающего солнечного дня на пустых стенах комнаты; садился в угол на пол, надевал ватник, нажимал кнопку магнитофона и слушал музыку – Майлс Дэвис, «Get Up With It». В бесконечной неопределённость ее звуков, в которых, как в звуках эхо-бытия, в звуках свистящего ветра и в бесформенных далёких звуках ночи казалось бы, нет ничего, угадывалась не только вся мыслимая музыка, но и вообще всё возможное.
Всё это напоминало пустое бездонное небо над Ходоровом, небо «Великого Полдня». В нём тоже, казалось бы, нет ничего кроме бездонной синевы. Но если запрокинуть голову и долго смотреть в его пропасть, время останавливается, и в этом мгновении вечности уже есть всё, что было и всё, что когда-то будет. Как будто в небе, в котором пустота и небытие доведены до своего логического завершения, рождается бесформенный неопределённый звук, далёкий и огромный, размытый и неописуемый – звучание самой Вселенной, подобное гулу морской раковины, приложенной к уху. «Благословенная, играй на Вселенной – пустой раковине, в которой твой ум может резвиться бесконечно...» – вспоминаются мне слова Шивы из книги Пола Репса «Кости и плоть Дзэн», которую мы зимой в конце 1980 года читали с Мариной, подругой тех лет.
И чем дольше вслушиваешься в этот звук, тем больше он проникает в тело, становясь «невидимым ветром», танцующим во мне. Тогда исчезала слабость, голод и холод; не надо было ни горячего чая, ни тёплого ватника. Всё это уже не имеет значения, существовала только неслышимая музыка, звучащая во мне...
Вот какое странное настроение жило в душе в ту зиму. Я познал прелесть пустоты и небытия; понял, как можно сидеть целыми днями на полу под батареей, глядя в одну точку – как кот, жмурящийся на солнце или как ходоровский петух на засохшей груше. Можно плюнуть на всё, нигде не работать, обрасти бородой, ходить в ватнике, спать на вокзалах – всё это уже не имеет никакого значения. Лишь бы звучала во мне, как эхо, своим звуком всевмещающая небесная пустота – эта совершеннейшая музыка Вселенной.


Чигирин.
Летом 1981 года я нанялся на работу в археологическую экспедицию к одному известному в то время профессору по имени Дмитро Якович. В планы археологов входило обследование берега Днепра от устья реки Рось, находящегося ниже Канева, до Кременчуга. Моя задача была проста – управлять моторной лодкой «Казанка» и возить на ней археологов, куда они скажут. Идея мне понравилась, обещая знакомство с интересными людьми и возможность посетить места, в которых я никогда раньше не был.
Наше путешествие началось первого августа 1981 года. Погрузив в лодку экспедиционное снаряжение, я довел свою доверху заполненную всяким барахлом «Казанку-5» в порт, где её и другую нашу лодку – катер «Амур» должны были погрузить портовым краном на баржу, чтобы доставить их таким образом в Черкассы. Всего нас было 7 человек – Дмитро Якович, археолог Лена, двое студентов – Володя и Юра, ещё один студент из Черкасс – Миша по прозвищу «Философ», водитель «Амура» Саша и я.
Порт поразил меня скоплением судов, высокими бетонными стенами пирсов, рёвом сирен, ошалелыми чайками, низко летавшими над мазутно-радужной водой и портовыми кранами, проносящими над головой многотонные ржавые контейнеры (а что, если оборвётся? Не успеешь даже и пискнуть...)
Мы пришвартовались к борту самоходки под названием «Богучар», прибывшей в Киев из Запорожья. Наши лодки подняли портовым краном на палубу баржи, а вечером "Богучар" загрузился контейнерами и отправился в путь. Саша отправился пить водку с механиком, которого все называли «Ильич», а я пить отказался, за что Ильич меня сразу же стал презирать – «Який же ти хохол, якщо не п’єш горілки і не їси сала з часником!» Но я решил, что пусть меня считают кем угодно, а только за право гордо носить свой хохол «сало з часником» есть не стану. Забравшись в «Казанку», я накрылся брезентом и уснул.
Так исполнилась моя давняя мечта – на барже уплыть куда-то далеко вниз по Днепру – уплыть в неизвестность, где я ещё никогда не был. Баржа плыла медленно и можно было долго сидеть возле якорных лебёдок на горячем железе. Там всегда был свежий ветер, а река уводила за собой вдаль, обещая за каждым поворотом и за каждой далёкой горой новые места и новые впечатления.
По прибытию в Черкассы мы стали снимать лодки. В порту была страшная суета и довольно большая волна; а люди все пьяные, и крановщик тоже пьяный. Спустили мы Сашин «Амур» на воду, потом стали спускать мою «Казанку» и вдруг вижу – лодка в петлях тросов начинает медленно наклоняться и сползать кормой вниз. Народ вокруг пораскрывал клювы, а крановщик высунулся из своей будки, бросив рычаги. Лодка медленно выскользнула из тросов и с высоты 15 метров рухнула мотором вниз в воду, погрузившись вертикально почти по самый нос, потом вынырнула и перевернулась вверх дном. Хорошо, что я накрыл груз брезентом и перевязал тросом – а то бы разлетелось барахло в разные стороны. А вот висевшая на руле потертая джинсовая куртка «Lee Rider», в кармане которой было 25 рублей, а также правый кирзовый сапог пошли на дно. Так остался я в одних только рваных кедах. Ещё потонули оба весла и все инструменты.
Собрав кое-как плавающие вещи, мы перевернули лодку и на буксире оттащили её на остров немного ниже Черкасс, где и заночевали. Утром я стал возится с мотором. Честно говоря, я думал, что он вообще не заведётся – но промыв топливом цилиндры, я вытер тряпкой систему зажигания, раз пять хорошо дёрнул за ручку и – о чудо! – мотор завёлся. Потом этот мотор «Нептун-23» верно служил мне весь месяц, заводясь с пол-оборота и претерпевая разные испытания, обычные в дальних путешествиях.
На следующий день мы поплыли вниз вдоль правого берега. В течении всего нашего путешествия стояла жаркая погода – грозы были всего два раза. Водохранилище сильно зацвело и вода была похожа на зеленую масляную краску. Но, несмотря на это, путешествие было увлекательным – водный простор, незнакомые горизонты и каждый день новые берега.
Так мы добрались до Адамовки, где остановились на некоторое время, совершая поездки на лодках к разным местам на побережье. Неподалеку было село Стецовка, расположенное в устье реки Тясмин, и однажды мы отправились туда покупать за 20 рублей на ферме барана– «на шашлык». После этого мы с Дмитром Яковичем зашли к сельскому учителю истории Васе. Пока Дмитро Якович и хозяин обедали, я рассматривал иконы и другие предметы древности, которые Вася, краевед и большой любитель старины, собирал повсюду. Меня заинтересовала одна икона, называвшаяся "Неопалимая купина", привлекая некой силой, вложенной в неё безвестным мастером. На иконе были изображены солнце, луна, звёзды на синем фоне и лестница в небо. По углам были нарисованы бык, орёл, лев и человек – символы четырех стихий, а в центре богоматерь. У неё было лицо земной женщины, в котором угадывался призрак совершенной красоты, но в то же время ничего человеческого не было в нём.
«... сегодня умерли все боги. Сегодня мы хотим, чтобы жил сверхчеловек. Такова в великий полдень наша последняя воля...».
Из Адамовки мы два раза ездили в Чигирин. В этом небольшом старинном городе, бывшем когда-то столицей Украины, была тогда своя прелесть. Мы шли по мосту через Тясмин, а на дне неглубокой речки шириной метра полтора лежала телега со всей сбруей и оглоблями, перевернутая колёсами вверх. В магазинах пахло пылью и собачей шерстью, и радовало только обилие дешевого эфедрина, который в те годы можно было свободно купить в любой аптеке по 42 копейки за упаковку. Ведь тогда народ ещё был наивен и не знал, для чего его можно использовать.
В Чигирине возникало чувство, что время как будто остановилось – странное чувство, влекущее и манящее, зовущее погрузиться в него без оглядки... чувство вечности не раз возникало у меня в этом местечке, над которым возвышается высокая гранитная скала – «Кам’яна гора». На ней стоял когда-то замок Богдана Хмельницкого, а в наше время на вершине горы построили кафе «Ластівка» – милое провинциальное деревянное здание в стиле 50-х годов с широкими окнами. Однажды, наслаждаясь чувством вечности, я забрел в это кафе, сел за столик, чувствуя себя легко и свободно – в кафе никого не было; взял шоколадку и бутылку пепси-колы, добавил туда семь единиц эфедрина, и через 15 минут, когда настал приход, передо мной распахнулась неописуемая словами огромность мира.
Где-то вдали, над едва различимым горизонтом (а с высокой горы было видно далеко) поднимались, как холмы, бело-розовые облака; синела река, желтели поля, за ними были какие-то перелески – «діброви», как их называют на Украине, и неведомые селения.
Удивительный мир был вокруг – заполненный ясным светом и тёплотой любви. Светило яркое солнце, а ветер всё качал и качал ветви клёнов за окном, то налетая из глубины неба, то на короткий миг стихая. А здесь, за стеклянной стеной призрачного инобытия не было ни ветра, ни звуков, ни яркого солнца – только тень, небесный свет и чувство огромности мира. Я был молод, жизнь только начиналась, старое было забыто, а впереди раскрывалась бесконечная даль, манящая и зовущая в себя...
«Подай нам долю, що не знає спину...»
Так мне и запомнился навсегда Чигирин с его горой – полдень, тишина и бескрайняя даль за окном. И ощущение невидимого ветра – ветра силы, начинающего свой танец в глубине сердца. Даже сейчас, спустя двадцать лет, я иногда вспоминаю это мгновение, и когда жизнь начинает утомлять (а с годами это бывает, как обычно, всё чаще...) мне хочется бросить всё нахуй, стать маленькой птичкой – той ласточкой, которая лепит гнезда под крышами домов – и улететь далеко-далеко, в Чигирин, на высокую гору где, может быть, ещё сохранилось кафе «Ластівка» и где вечно длится то самое мгновение – огромность мира, бесконечная даль, застывшие на горизонте розовые облака и невидимый ветер, танцующий во мне...
Несколько дней после этого был шторм и мы никуда не плавали. Компания ела жареного барана и пила водку. Я в этом пиршестве участия не принимал и уходил на самый конец бетонного мола, ограждавшего порт с севера. Там, среди разбитых волнами бетонных плит стоял небольшой маяк метра три в высоту. Забираясь на него, я подолгу сидел на небольшой площадке, смотря вдаль.
Когда шторм утих, мы покинули Адамовку и взяли курс на восток, на левый берег водохранилища, достигавшего здесь в ширину двадцати километров. Нашей целью был небольшое местечко Градижск, расположенное под высокой отдельно стоящей горой со странным названием «Пивиха».
За кормой лодки тянулся белый след пены, в небе сверкало солнце, а во мне снова жило то ощущение, которое не покидало меня всё это лето – несёт меня куда-то жизнь, а куда несёт – кто его знает... Завтра будут новые острова, новые холмы на берегу, новый городок или посёлок, и – ветер в лицо. И не нужно ни о чём не думать – всё происходит само, сжимай только руками руль «Казанки», вот и всё...

В эти дни справа от меня в лодке сидел Миша-философ из Черкасс, мы временами разговаривали и о нём я хочу сказать пару слов, ибо был он явно «не простой хлопец». Когда Миша брал стакан водки, он долго думал, глядя в него и загадочно ухмыляясь.
– Міша, ти шо? – спрашивал я у него.
– Міркую про смисл існування – отвечал он. – Тобі цього не збагнути, то тільки для вищих істот...
– Та невже?
Миша хотел покупать лодку, уже сдал на права и расспрашивал меня всякие подробности об устройстве мотора, а временами просил подержаться за руль. Ещё Миша учился в Киевском университете на историческом факультете. Через несколько лет я случайно узнал о дальнейшей его судьбе. В университете студенты-второкурсники организовали националистический кружок, к которому примкнул и Миша. Они начали готовить смену власти и стали делить между собой будущие посты в правительстве. Кто-то из их компании почувствовал себя обделённым и донёс в КГБ. Последствия были обычными для того времени.

По дороге на левый берег мы нашли маленький каменный остров – посередине водохранилища из воды выступала гранитная скала шириной метров двадцать. Выглаженная волнами и лишённая всякой растительности, она отвесно обрывалась в воду. Когда мы измерили якорем глубину, то даже у самой скалы она оказалась больше пятнадцати метров. Как образовался такой гранитный остров посреди русла было непонятно, ведь ни на правом, ни на левом берегу никаких скал не было.
От Градижска должен был начаться наш обратный путь назад вдоль левого берега и мы на несколько дней остановились возле этого маленького городка, совершенно безликого. Если бы человек упал в Градижск с неба, он вряд ли смог бы определить, где он находится – одноэтажные домики, центральная улица с душными магазинами, пахнущими нафталином; базар, пыль, стаи собак, горячее солнце...
Скоро мы отправились дальше и когда миновали устье реки Кагамлык, перед нами оказался большой Жовнинский остров, расположенный выше устья реки Сулы, поблизости от селений с загадочным названиями – Старый Коврай, Ирклиев... Несколько дней мы обследовали берега в районе острова, а как-то остановились на ночлег под высоким обрывом недалеко от села Васютинцы. Медленно гасло небо над далёким и невидимым отсюда правым берегом. На костре варился нехитрый ужин, искры взлетали вверх и гасли в небе, мы неторопливо беседовали о чем-то несущественном, сидя в мягких креслах, снятых с лодки и поставленных вокруг костра, а жизнь с её заботами казалась в этот миг далёкой и нереальной.
Снова ко мне пришло чувство огромности мира – я смотрел на гаснущую зарю, о чем-то разговаривал со своими спутниками, подкладывал дрова в костёр, а оно не исчезало – это чувство дали, открывшейся передо мной; чувство далекого пути, по которому я иду в поисках чего-то неведомого, что на протяжении всех веков ищут страники, потом сопровождало меня на протяжении всей эпохи 80-х...

На следующий день мы взяли курс на Черкассы, а хорошая погода окончилась. Небо заволокло серой мглой и стало понятно, что скоро будет дождь. Тёмные волны катились ровными рядами, а берег едва угадывался вдали туманной полосой. Через несколько часов, уже под сильным дождём, мы добрались до Черкасс. За бетонным волнорезом напротив лодочной стоянки мы нашли своих товарищей, пивших чай у костра. Шумели волны и летели низкие тучи. Вытащив на берег лодку, я выпил чаю с вареньем, пригрелся в ватнике и почувствовал себя весьма комфортно.
Дождавшись прихода «Богучара», который должен был отвезти нас обратно в Киев, мы без приключений погрузили лодки и на этом наше путешествие завершилось. Шёл дождь, штормило, под полом баржи монотонно стучал дизель, а я спал на верхних нарах в каюте, накрывшись ватником.

Вернувшись в Киев, я встретился в начале сентября с Виктором, и мы поделились друг с другом впечатлениями о прошедшем лете. Я рассказал о своем путешествии в Чигирин и про огромность мира, а Виктор поведал мне весьма интересную историю своих похождений. Он решил отправиться из Киева пешком в Трахтемиров, подобно древним странникам, вверив себя судьбе и ночуя где придётся, на обочине полевых дорог.
Такие путешествия возможны только в молодости, когда мы легки на подъём, свобода и дух странствий опьяняет, а неведомое не пугает, а лишь влечёт к себе. Не мы были первыми в подобных странствиях, и не мы последние...
Выйдя из Киева ночью, он отправился по шоссе через леса Конча-Заспы в сторону Триполья, а оттуда по старой приднепровской дороге через Витачев, Стайки и Гребени дошел через пару дней до Ржищева, где заночевал в кустах возле церкви – как паломники в старину... Так он добрался до Трахтемирова, места в те времена для нас культового, но совершенно неведомого, ибо тогда мы там ещё не бывали, а лишь видели из «метеора» или какие-то холмы, долины и песчаный мыс.
Когда Виктор в час великого полдня, в кирзовых сапогах и с бритой головой пришёл, изнуренный жарой и с натертыми ногами, в Трахтемиров, в то время уже заброшенный и безлюдный, на мосту его ожидала баба Ольга, трахтемировская колдунья, о которой ещё будет речь дальше. Баба понимающе посмотрела на его бритую голову, очки, котомку за плечами, сапоги и повела к себе, где дала воды и сказала, что тут неподалёку живёт еще один такой же придурок (а сейчас, спустя много лет, со всей очевидностью понимаешь, что местное население считало нас конечно же никем иным, как полными придурками). Так Виктор познакомился с человеком, которого мы позднее стали называть Шкипером.
За несколько лет до того Шкипер, наш с Витей ровесник, оказался в археологической экспедиции доктора Максимова, после чего некая странная сила заставила его оставить город, где у него были работа и квартира, устроиться на службу лесником и поселиться в Трахтемирове. Так оказалось, что не только мы ищем силу в этих горах. Оказывается, есть и другой человек, никак с нами не связанный, но тоже пришедший сюда по странному зову. Такое, конечно, случается в жизни редко, но это было.
Тогда, в начале 80-х, в этих холмах и сёлах еще не было ни дачников, ни длинноволосых местных адептов, ни «новых русских» на джипах – только звери в ярах и сельские деды, тоже имевшие в те годы гораздо более дикий и аутентичный вид, чем сегодня. Поэтому встреча Виктора со Шкипером, постоянно живущем в сельской хате в Трахтемирове над яром – более того, ведущего эзотерический образ жизни по заветам дона Хуана – была сенсацией.
Через несколько дней мы решили отправиться в Трахтемиров. Приехав на «метеоре» поздно вечером в Ходоров, мы шли по полевой дороге уже ночью, под яркими звездами, заночевав в скирде соломы на горе Ритице недалеко от Трахтемирова.
На следующий день утром мы зашли к Шкиперу. Так началось моё с ним знакомство, которому суждено было потом продолжаться многие годы. Поговорив с ним о странных вещах и обменявшись загадочными взглядами, мы пошли дальше, решив добраться до легендарной Зарубиной горы. Ещё не зная в то время дорог, мы пробирались через яры, лезли через колючие заросли и по обрывам.
К середине дня мы вышли на берег залива, образованного песчаным холмом, выступающим поперёк течения реки. Это и была Зарубина гора. Наше внимание привлекли разноцветные песчаные осыпи и каменные глыбы на склоне. В небе сияло ещё жаркое осеннее солнце, и белые горы облаков стояли по краям горизонта. Мы долго купались в прозрачной воде и лежали на песчаных осыпях. Хотелось бы остаться в этом райском заливе, на теплом чистом песке, стекающем среди камней, но времени у нас было мало и, надев рюкзаки, мы поднялись на вершину горы. Оттуда нашему взору открылись далёкие горизонты и огромный мир, заполненный ясным небесным светом. С трёх сторон была вода и гряды неведомых гор уходили вдаль, сколько можно было разглядеть, а от огромных глыб облаков, залёгших над горизонтом, лился молочно-белый свет.
К нам обоим одновременно пришло чувство бесконечности мира, как будто из какого-то замкнутого, душного внутреннего пространства мы вырвались на свободу, как птицы, вылетевшие из клетки. С душами, наполненными ясным светом и чувством открывшегося смысла бытия, мы шли по незнакомым, впервые увиденным дорогам. На одной горе с голой каменистой вершиной – позднее оказалось, что это была гора Каменуха – мы присели отдохнуть у огромного камня. Дорога круто спускалась вниз к пристани, видневшейся на краю села. Вдаль простиралась голубая водная поверхность и горы облаков, застывшие над горизонтом, отражались в этом голубом зеркале белыми столбами света. Мы переглянулись – одна и та же мысль одновременно посетила нас: как будто мы находимся не на склонах приднепровских холмов неподалёку от села с прозаическим названием, а где-то в ином мире, на другой планете. Это мгновение сразу напомнило мне и Чигирин, и то, что было со мной на острове в Год Дракона. Я рассказал об этом Виктору и, к моему восторгу, он всё понял.
Чувство безграничности мира, в котором мы очутились, и знание, что рядом с тобой верный друг, который так же как и ты переживает это заветное мгновение, наполнило душу счастьем, изменив отношение ко всему на свете. Казалось, что наши жизни стали простыми, ясными и прямыми как стрела – устремленными в неведомую даль будущего.


Трахтемировское посвящение.
В начале 1982 года Шкипер объявился в Киеве. Закончился первый период его пребывания в трахтемировских горах, и он хотел отправиться в Азию на поиски новых мест силы. Несколько раз мы встречались зимой, обсуждая эту тему – меня тоже влекли горы и пустыни Азии, хотя в то время я в них ещё не бывал. Позже, через пару лет, мы независимо друг от друга действительно попали в та края, а Шкипер со своей подругой Таней даже прожил там довольно долгое время. Но это было впереди.
Однажды весной 1982 года Шкипер сказал, что в ближайшем будущем не собирается бывать в Трахтемирове и я попросил у него ключ от хаты. Через пару дней, в начале мая, с ключом в кармане я приехал в Ходоров. Была сильная гроза, и я шел по дорогам под проливным дождём. Так началось лето 1982, проведённое в Трахтемирове.
Вначале сельская хата с её непривычными запахами и сыростью произвела на меня тягостное впечатление, но потом я быстро освоился и часто приезжал сюда. Хата стояла в стороне от других домов, да и самих местных жителей в Трахтемирове почти не было, поэтому кроме бабы Ольги и деда Прокопа я почти никого и не видел.
Целыми днями я бродил по холмам и глубоким тёмным ярам, на дне которых среди обрывов синеватой глины журчали ручьи. Всё здесь было неведомым, удивительным, загадочным и я казался себе фантастическим существом, оказавшемся в столь же фантастическом мире – поистине, в горах силы.
Недалеко от Трахтемирова я нашел хорошее место на берегу, под обрывом горы Круглый Дуб – по словам местных жителей, когда-то на горе действительно рос старый дуб, а у её подножья был источник. Мне же понравился большой песчаный обрыв, куда я приходил почти каждый день, выкапывая на песчаном склоне себе гнездо метрах в десяти над водой, и там лежал с утра до вечера, погружаясь в великий полдень. Вечером, когда солнце начинало клониться к закату, оно отбрасывало на воде свою дорожку и можно было долго созерцать, как красный шар утратившего свой зной светила медленно садится в воду.
Когда я возвращался из своих странствий к хате, стоявшей на горе под ясенем с густой кроной, меня неизменно завораживал голубой вечерний свет на белых стенах. От ясеня было видно заходящее солнце, реку с плывущими баржами и далёкие холмы возле Ходорова. Открывая скрипящую дверь с прибитой на ней подковой, я заходил с жары в прохладную комнату, где сразу же окружала полная тишина. Зачерпнув кружкой воды из ведра, я садился на лавку у окна...
Выросший в городе, в интеллигентской среде, я неожиданно полюбил пространство сельской хаты с его запахами глины и сена, как может любить эти вещи только потомственный горожанин, давно оторвавшийся от природных корней, сильно истосковавшийся по ним и вдруг прикоснувшийся к чему-то новому и неведомому для себя – к настоящему...
Здесь, в этой хате, где, казалось, даже само время течёт по-иному, у меня не раз возникало чувство, как будто после долгой отлучки я вернулся домой – вот протяну ноги под старым одеялом, прижавшись спиной к тёплым камням печи, и тогда растают все заботы и желания, и только будут потрескивать догорающие дрова, а ветер, налетая издалека из-за Днепра, станет шуметь в кроне старой вербы, нависающей над крышей.
В том году я впервые познал удовольствие топить печь. Мне нравился сам процесс, потому что было в нем что-то таинственное и волшебное, труднообъяснимое, но свойственное многим людям, побуждая их сидеть у камина и у костра. Осенью, когда мы жили в трахтемировском доме вдвоём с Висенте, я иногда натапливал печь до сильного жара, Виктор забирался на верхние нары, сделанные за печью, где было теплее всего, и там лежал под стенкой, блаженствуя. В те сентябрьские дни я почти каждую ночь просыпался около трёх часов, зажигал свечу и читал книгу «За пределами обозримой Вселенной» – квазары, чёрные дыры, далёкие галактики...
Воздух над трахтемировским мысом, с трех сторон окруженным водой, обычно был более прозрачен, чем в других местах, и от этого звёзды здесь казались ярче, а отсутствие электричества в остатках бывшего села делало ночи по настоящему темными. Наверное, именно поэтому с нашей горы над Днепром межзвёздные темы казались особенно волнующими. Бывает, почитаешь ночью при свете свечи книгу про далёкие галактики, а потом откроешь скрипучую дверь хаты, выйдешь за порог, голову поднимешь – и вот они, мириады звёзд, мерцающих и переливающихся над крышей – звёздные течения, поднимающиеся из-за тёмных гор над Монастырком и совершающие свой извечно загадочный путь.
Давно минуло то удивительное время и кроме воспоминаний от него не осталось почти ничего. Но у меня до сих пор сохранилась эта книга, купленная где-то в Кагарлыке и лежавшая пару лет в трахтемировской хате. Иногда я нахожу её на дальней верхней полке книжного шкафа, беру в руки, раскрываю наугад – «...спиральная галактика в созвездии Волосы Вероники удалена от нас на три миллиона световых лет...» – и настроение трахтемировских ночей сразу же оживает в сердце, как будто всё это было лишь вчера.

Живя в сельской хате, где быт упрошён до минимума, я стал замечать в себе пробуждение детской изначальной радости – радости от всего, от того, что солнце светит и трава растёт; скребётся за печью мышь и шумит ночной ветер над крышей; сено пахнет травой, а вода из колодца – холодной свежестью. Наверное, так жили все мы в детстве, когда источник счастья в глубине души ещё был чистым и незамутнённым. Потом, по мере взросления, приобретая опыт и узнавая мир вокруг, человек постепенно замусоривает этот источник беспричинной радости всяким хламом, который не только не добавляет счастья, но часто вообще не представляет никакой ценности.
Так источник изначальной радости всё реже пробивается на поверхность, пока от нём не забывают совсем. На самом же деле он не пересыхает никогда – просто он не может пробиться наружу. И всегда есть шанс оживить его, шанс отпустить себя на волю и забыть слово «зачем» – как неизвестно это слово воробью, который летает просто потому, что летается; и звезде Арктур, которая светит вовсе не для того, чтоб мы могли её видеть, а просто так. И если опустошить свою душу до конца, убрать тот тяжёлый камень, которым завален источник счастья, он пробьётся на поверхность и принесёт блаженную лёгкость, наполнив смыслом мир вокруг и привычные вещи. Тогда в один миг всё изменится, всё станет легким и свободным, и в алхимическое золото превратится грязь земли. Ведь мы уже находимся там, куда так стремимся, но не можем осознать этого.
"Благословляю сонячним сходом
гори і прірви, хащі і води
кожне зусилля, дихання кожне
чортове зілля й зіллячко боже.
Благословляю світу красу я,
землю свою, що круг сонця вальсує.
Небо і птицю. Дощ над полями.
Хліб і криницю благословляю.
Дикого терну гостру упертість
Доброго зерна смертну безсмертність..."
(Ірина Жиленко)
Тем летом я погрузился в состояние, когда каждое утро просыпаешься с мыслью: «Вот ещё один новый день! Как здорово, что он настал – что ещё будет сегодня!». Случайно мне удалось найти тот образ жизни, когда бытие обладало полнотой, а каждое мгновение было вечно настоящим. И секрет здесь был не в каком-то особом месте – секрет внутри нас, он в том источнике изначальной радости, который человек может найти в глубине своей души. Но если такого состояния можно достичь в условиях сельской жизни, где окружающая среда предельно упрощена (старый ватник и кирзовые сапоги), то это возможно и при другом образе бытия.
Однажды осенью, перед тем как уснуть, я лежал в хате не нарах за печью и вспоминал яркие мгновения прошедшего лета – белые и ржавые пески, осыпающиеся с обрывов трахтемировских гор; вкус воды из источника в Темном яру; цветы за окном и радуги над Днепром; ночные грозы и звёзды над ясенем...

Шли дни и ночи, а лето 1982 года так и не заканчивалось... В начале сентября я решил отправиться на пару недель в Трахтемиров, и когда уже ехал в «Метеоре-29», во Ржищеве случайно встретился с Виктором и его подругой Инкой. Они странствовали где-то по дорогам и сейчас тоже собирались в Трахтемиров.
Вечером мы долго сидели под ясенем у костра, разговаривая о событиях прошедшего лета, и яркие звезды светили нам через крону дерева. Весь следующий день мы провели на берегу, на белых песчаных осыпях под обрывом горы Круглый Дуб. Уверенность, что вокруг на много километров среди безлюдных холмов никого нет, давало ни с чем не сравнимое чувство свободы. И от этой свободы на душе было легко и светло.
Когда солнце начало клониться к вечеру, на воде образовалась золотистая дорожка. Мы долго плавали и бесились в воде, а потом забрались высоко на склон горы и упали в теплый белый песок. Зеленые горы вокруг, безоблачное небо, бескрайнее водное пространство, молодость и свобода – казалось, что мир в это мгновение стал совершенным...
Лежа на песчаной осыпи, мы разговаривали об этом совершенстве мира, о редком чувстве полноты жизни – этом даре нам от трахтемировских гор. Мы не знали, долго ли сохраниться это совершенство мира и наших жизней в нём, или же оно со временем неизбежно угаснет и нам останется лишь вспоминать этот вечер на склоне горы Круглый Дуб как окно, распахнутое в настоящее и оставшееся где-то в удаляющемся от нас прошлом – окно, из которого не прекращает литься ясный свет... А солнце опускалось всё ниже и ниже, длиннее становились тени и красновато-золотой свет озарял склоны гор... О этот миг закатной полноты бытия!
Действительно, так и сбылось. И хотя потом было ещё немало мгновений, когда мир казался совершенным, тот вечер на берегу в Трахтемирове остался в памяти ярким воспоминанием о прикосновении к чему-то настоящему – к неуловимой подлинности мира.

Через день Инка уехала, а мы с Виктором остались, чтобы сполна погрузиться в пространство трахтемировского посвящения. Стояла безоблачная теплая погода, которая бывает только в начале осени. Каждый день мы с утра отправлялись на Зарубину гору по разным дорогам – то над Монастырцом, то через поля, мимо двух огромных мрачных яров, один из которых назывался «Здыхальня», а другой – «Темний яр». Сама же Зарубина гора, куда мы впервые попали год назад, состояла из двух холмов. Перед большой горой, поросшей деревьями, прямо на берегу был другой, невысокий холм, обрывающийся песчаной осыпью к широкому заливу. В обрыве над осыпью складками изгибались слои зелёных, оранжевых и белых песков, а у подножья холма лежали большие глыбы песчаника и об эти камни разбивались волны. Вершина холма была песчаная и если лечь на него у края обрыва, положив голову на руки, то можно было бесконечно смотреть вдаль, где вода сливается с небом. Другого берега не было видно и от этого горизонт казался морским.
На этом песке мы лежали в полдень и в час послеполуденный, а когда жара становилась нестерпимой, забирались на верхушки больших камней, лежавших на дне в нескольких метрах от берега, или же сидели, скрестив ноги, в тёплой воде неглубокого залива.
В сентябре солнце стояло ниже, чем летом, и если долго смотреть в безоблачное небо, в зените оно казалось почти чёрным, а из его глубины рождался тёмный свет, более яркий, чем обычный свет солнца. Входя в тело, этот «тёмный свет» оставался там, как заведённая пружина. И тогда можно было идти под жарким солнцем по полевым дорогам километры и километры, лазить по горам и кручам, не зная ни усталости, ни голода – потому что была в этом «тёмном свете» некая сила, казавшаяся искрящейся и кипящей. Созерцая «тёмный свет» над Зарубиной горой, мы верили, что нашли именно то, ради чего сила привела нас в Трахтемиров.
По вечерам мы возвращались из холмов и яров, вымазанные в глине и отягощённые туком – было в нашем жаргоне такое непереводимое словцо, означавшее и переполнение души кайфом, и многое другое, что трудно объяснить. Заря уже догорала на северо-западе над горами. Сбросив рюкзаки под ясенем, мы отправлялись есть виноград – виноградная лоза оплетала яблоню, росшую в заброшенном саду. Тёмный виноград местного сорта уже поспел и мы забирались высоко на дерево, чтобы достать лучшие гроздья и неторопливо ели, молча сидя на ветках и сплевывая шкурки вниз. В те дни этот виноград был почти единственной нашей пищей – и вовсе не потому, что нечего было есть. Каждый день солнце над Зарубиной горой дарило нам странную силу и были мы «без хлеба сыты и без вина пьяны».
С тех пор начало осени, когда часто бывает солнечная погода, каждый раз вызывает у меня необъяснимое волнение, напоминая о трахтемировском посвящении, когда, казалось, перед нами действительно раскрылась трещина между мирами и мы вошли туда без страха – легко и свободно.

Однажды мы собрали в ярах тёрн, насыпали в трёхлитровую банку и засыпали сахаром, а банку поставили на печь. От тепла тёрн быстро пустил сок и перебродил. Получилось ярко-красное пахучее вино. Оно было слито в бутылку, а бутылка спрятана в соломе на чердаке. Мы хотели закопать эту бутылку где-нибудь под грушей у Днепра, чтобы потом спустя много лет опять встретиться здесь, у этой старой хаты, выпить терновое вино и вспомнить далёкое лето 1982 года.
Когда мы сидели под ясенем, слушая шум столетней вербы над крышей дома и наслаждаясь чувством отсутствия времени, казалось, что так будет всегда. Но скоро жизнь направила наши дороги в разные стороны, а вино было незаметно выпито той же осенью или зимой. Давно уже нет того дома на горе, и ясеня тоже нет, как нет и самого Трахтемирова. Поистине, «де ми жили, ростимуть без наймення пальми...»

Но вот закончилось лето. Разъехались друзья и перестали ходить по Днепру «метеоры». Дом на горе, ещё недавно скрытый среди буйной зелени сада, белел теперь среди голых опавших деревьев, просматриваясь со всех сторон. Потом настала совсем мрачная пора с туманами и дождями, бесконечно барабанящим по крыше. Но я упорно продолжал ездить сюда, пользуясь душным, набитым людьми и вонючими мешками автобусом, долго ползущим по ухабистым дорогам. Это был сильный контраст по сравнению с летними поездками на белом быстроходном корабле на подводных крыльях, но что-то властно влекло меня в Трахтемиров, заставляя терпеть все неудобства. Даже в сырую холодную погоду я не мог в свободные дни спокойно усидеть в городе – мне казалось, что в это время там что-то важное проходит мимо меня и я упускаю свой шанс.
Однажды в начале зимы я решил отправиться в Трахтемиров, но погода неожиданно испортилась, пошел дождь с мокрым снегом, автобус пришел в соседнее село поздно вечером и пока я ночью добрался до порога хаты, то полностью промок и сильно замерз. Я залез на печь, протопив ее дубовым бревном, но это уже не помогло и на следующий день я почувствовал себя больным. За окном бушевал ветер и шёл дождь; снег превратился в жидкое месиво, а дороги – в канавы с талой водой. Болела голова и, судя по всему, была высокая температура.
Единственное спасение я видел в том, чтобы ничего не есть и каждый час пил липовый чай. Летом я собрал много липового цвета на склонах гор над Монастырцом и сейчас у меня был довольно большой мешочек с золотистыми высохшими цветами, сохранившими свой запах.
Но болезнь усиливалась и состояние было бредовым. Ночью мне не спалось, я вставал, зажигал свечу, пил липу, а временами, в минуты прояснения сознания, пытался читать одновременно несколько книг, случайно оказавшихся в хате. Одна из них была «Тайная доктрина» – в те времена большая редкость, огромный том в тысячу страниц, опубликованный в Риге в 1938 году; а еще две или три – потрёпанные художественные книги українською мовою со штампом «Шкільна бібліотека села Пшеничники».
Из этих книг я выписывал понравившиеся мне фразы на обрывках бумаги из каких-то старых сельских тетрадок, которые потом перемешались, как смешивались в моем бреду странные ночные слова...
О, ці нічні слова! Вони як шепіт вітру, і шепіт цей не має ні початку ні кінця...
«...пошли їм долю, що не знає спину...», адже «кожна людина – мов джерело», і здатна «світ прикрашати просто існуванням...»
А за окном шумел ветер, и потрескивала свеча на столе...
«На тлі небес, в тумані золотім, чужі життя, ваші любові й біди... незборимі на вітрищах долі... сотні літ шляхи безсмертя... в цей спраглий світ...»
И золотой липовый цвет... этот медвяный запах... барви янтарного літа... «прохолодний листок подорожника на рані...» я все пил и пил липу, мучимый жаждой и жаром... «віднині спрага ця лишається в меня назавжди... на березі ріки... що протікає крізь нас неминуче мов доля... і кличе за собою у нескінчену путь»...
«Прамати є вогнена риба життя. Вона мече ікру і своїм диханням нагріває її. Зерна ікри притягуються одне до одного, утворюючи згущення в океані простору. Великі згущення об’єднуються і утворюють нові зерна ікри у вигляді вогняних точок, трикутників і кубів...» «...у річищі вічного плину»... чому життя на трепет хвилі схоже, мов листя лепет, мов весни цілунок...»... «земний вогонь є найбільш чистим і досконалим відображенням Единого Полум’я як на небі, так і на землі. Це є життя і смерть, початок і кінець кожної матеріальної речі...»
«води джерельної хотілось, неначе птахові небес...»
«... візьми просту лампаду – від неї ти зможеш запалити вогні, свічі і лампади всього світу. Нею ти зможеш підпалити весь світ – а вогонь в лампаді від того не змінюється...»
«... і тоді миле все, що робить життя приємним: лічити зорі, пити воду, співати...»
«В нашому сонячному світі Едине Існування – це небо і земля, корінь і квітка, дія і думка. Воно в сонці так само, як і в найдрібнішій комасі...»
О, этот бред долгих зимних ночей!
Но через несколько дней золотой липовый тук, этот медвяный тук «янтарного літа» сделал свое дело, и болезнь отступила. С тех пор я стал поклоняться божеству липы, янтарно-прозрачному, бесформенному, густому и текучему, опьяняющему своим ароматом и обещающему вечное забвение. И тогда этот дух, сокрытый в зеленых летних кронах и в золотой прозрачности меда, повелитель пчёл и обладатель самой густой тени в зной Великого Полдня... тогда этот дух с стал моим покровителем.

В те дни я много размышлял о событиях прошедшего лета и понял, что со мной произошло нечто, быть может действительно самое важное в моей жизни. Не хотелось примириться с тем, что лето закончилось, и понять, что дело не в трахтемировской хате, не в ясене и даже не в Зарубиной горе, а только в том нечто, которое властно прикоснулось к нашим душам – вкус реальности, чувство настоящего, чувство неуловимой подлинности мира... Это нечто было подобным далёкой звезде, а люди ставшие когда-то причастными к нему – кометам, притянутым этой звездой, описавшим вокруг неё свои траектории и уходящим теперь вдаль, чтобы никогда не вернуться. Но теперь их путь и судьба изменены притяжение этой звезды.
Так и мы, прикоснувшись к этому нечто, слишком великому и необъяснимому, чтобы его можно было описать словами, уходим потом вдаль по дорогам жизни, но это навсегда остаётся в памяти, как открытое окно, через которое продолжает литься яркий свет.
Минули годы, новые пути увели меня к иным горам, где суждено было произойти ещё более удивительным событиям. Но каждый раз, когда я проплываю на «метеоре» мимо трахтемировского мыса, где над искрящейся водной ширью раскинулось небо Великого Полдня и вижу гору, на которой когда-то стояла хата под ясенем, память о той поре снова оживает в душе со всей яркостью.
«Де ми жили – ростимуть
без наймення пальми,
і вугіль з наших тіл
цвітиме чорним квіттям...»
Там было самое начало моего пути в Волшебной Стране и дух тех лет, дух трахтемировского посвящения вобрал в себя всю влекущую силу неведомого, зов всех непройденных дорог. Ведь летом 1982 года, среди гор и полей, когда жизнь только начиналась, только восходила к своему полдню, она казалась непрожитой и обещающей столь многое. И когда моя мысль обращается к воспоминаниям, то время кажется подобным образу рая, неизменно существующему в непреходящей вечности пространства метафизической юности. Там я всегда молод, мне всегда 25 лет, а передо мной – все дороги, и они зовут вдаль. На тех дорогах я впервые познал чувство прямой линии, проходящей через всю мою жизнь – линии судьбы, линии счастья. Это там, у горы Круглый Дуб в 1980 году я впервые высадился на это побережье с моторной лодки; там начинался мой путь в фантастический мир мечты и мифа – мир, игравший со мной столь самозабвенно...
Я вспоминаю хату, стоявшую под ясенем... её бело-голубые стены, запах дерева, сена; тишину, прохладу и неподвижность покоя... Образ обители, сопровождавший меня потом долгие годы странствий... Август и сентябрь 1982-го... Небо и звезды, яблоки и «мед солнца»... Архетипический образ того изначального рая, который по-украински называется словом «вирій» – тот «вирій», куда по преданию осенью улетают птицы и куда отправляется душа после смерти. С тех пор прошло почти двадцать лет, но я не могу без ностальгического волнения вспоминать то время...
«О безтурботність літ давно минулих!
О юності божественне кострище!»


«Время – солнечный сок».
В конце 1982 года, 31 декабря, мы снова встретились в Трахтемирове с Виктором, а потом неожиданно приехал Валера К. с женой. С Валерой я познакомился в прошлом году – мне позвонила моя подруга Марина и сказала, что со мной хочет поговорить интересный парень; Валере же она сказала, что сейчас трубку возьмет «дядько», который якобы может абсолютно все. Валера меня хорошо срезал, спросив по телефону, могу ли я ему достать личинок мух определённого вида (последовало латинское название). Личинок мух я, конечно же, достать не мог.
Валера окончил биологический факультет Киевского университета и был направлен на работу в Каневский заповедник, где прожил несколько лет. Там в его душу, надо полагать, и вошло то «нечто», которое роднит его со мной.
Средь холмов стихнет ветер в ночи
И по непроходимой дороге
Дождь придет и в окно постучит,
И дождется тебя на пороге.

Спотыкаясь нашаришь штаны,
Плащ накинешь и выйдешь из хаты
Под покров проливной тишины
И под осыпи груши горбатой.

Он прильнет своей мокрой щекой
К твоей выжженной солнцем щетине
И заметит, что ты не такой,
Спросит, как твое новое имя...
Работая в заповеднике, Валера специализировался по изучению мух, точнее, какой-то одной специфической и редкой их разновидности. Он рассказывал, что когда проходил по дорогам через села с рюкзаком и сачком для ловли насекомых, местные жители глумливо окликали его: «Хлопець, та де ж твоя риба?», а какая-то баба в Григоровке приняла его за шпиона, разбрасывающего «американських жукiв» на огороды. Охота за насекомыми играла для него ту же роль, что для меня странствия с рюкзаком по берегу в поиске окаменелостей для причастности к тем древним морям, которые давно уже высохли в своих берегах, стали зелеными песками обрывов, и прибой их если и шумит где-то, то разве что в глубине моего воображения. И сбор окаменелостей, и охота за насекомыми – это был повод для какого-то иного способа бытия: уехать на из города и путешествовать по дорогам.
Потом Валера не раз бывал в трахтемировском доме; ел у костра печеную картошку и, подобно другим странникам, оставил на белой стене хаты свой автограф – В. О. К.
«...Мы прорастаем где-нибудь
долгим воспоминанием имени
разных тысячелетий
рассеянные каплями крови
маковой и васильковой
мы прорастаем где-нибудь
под утренним бризом времени
ненастоящим летом...»
Его стихи часто всплывали в моей памяти на дорогах странствий («куда нам деваться, когда окончится лето?»).
Мы злые побеги времени
люди-чертополохи
под ветром с пивною пеною
ветром великой эпохи...
Валера дружил с Наташей Т. и они первые дошли до первоистока Темного Яра – того истока, который всегда поражал мое воображение своей загадкой, скрытой за крутыми темными горами и обрывами, пока я просто однажды не одел сапоги и не отправился сам вверх по Яру к его началу – туда, где обитали духи этих гор.
Когда лето закончилось, Валера последовал дальше своим путем, а я мрачной осенью часто смотрел на автограф на стене и завидовал ему – он пришел сюда сияющим голубым летом и ушел дальше; для него этот дом на горе над Днепром у ясеня был частью чего-то ещё, иной жизни со своими интересами; только яркое пятно в памяти. Я же оказался в плену этих гор, в плену Темного Яра и сумрачного декабря.
Мы входим в лето глубже и глубже
чувствуя скользкое серое дно...
А тогда, новогодним вечером мы с Виктором пришли из заметенных снегами яров. В хате уже сидели Валера и Лена, его жена; было тепло, горели свечи, на столе стояло шампанское...
И космос шуршит
и снежинки о наст шелестят.
Там в хате горит керосинка и Витька
Уснул сняв очки на нестынущей печке
И Сашка величественный и прозрачный
Вернулся с мороза и не раздеваясь уснул
И мне бы уснуть, в наползающей тени
Оконной крест-накрест зачеркнутой рамы...

Там, в хате, куда по ночам всё стучится
Мой дождь и по прежнему время
Течёт по отдельному руслу
И каждый из нас иногда приезжает оттуда.
Ты знаешь: я адрес сменил уже дважды и умер...
...найдешь ли меня в этом городе мрака?
Но все же
Найди. Я прошу: отыщи. Я всё тот же...
Сняв валенки и ватные штаны, мы сидели у горячей печи, сложенной Шкипером из глыб камня-песчаника, добытого на берегу Днепра, смотрели на яркий свет керосиновой лампы, пили шампанское и ели сыр, а Валера читал свои стихи.
Где дом, с которым разлучен,
Где ворот черного колодца
И цинк ведра, который в нем
Как колокол, качаясь, бьется...
В печи потрескивали дубовые дрова, добытые из обломков старых хат.
Спи, ветер! Твоего плеча
пока не оцарапал Черный Луч печали...
Спи, ветер, погаси свою печаль,
укрой слоистым облаком Звезду...
А за черным окном – морозная ночь, яркая звезда и луна над горами...
Мы входим в лето глубже и глубже
чувствуя скользкое серое дно
такое предчувствие, будто светлое лето
подернуто серой волной...

Теплый липовый сок
зыбкий скользкий восток
уплывем-уплывем, ветер солнечный сок
по единственной из сотен тропок дождя
опадает скорбя время
утренний бриз тихо плачет по нас
на горе зверобой голубой-голубой
в этот призрачный час
ветер острый несет раскаленный песок,
уплывем-уплывем...
время солнечный сок...
Говорят, что Валера появлялся в Трахтемирове летом следующего года и жил там некоторое время в заброшенной хате около дороги. Я же его с тех пор больше не видел, но строки его стихов снова и снова всплывают из памяти.
Прочерчивая круги в черноте
пером касаясь сажевых скрижалей
невольно вырезая вязь печали
дар истины вручая пустоте
звезду снабжая признаком и свойством
земным телам даруя слова тень
земная женщина, известная лишь тем
что знает каждый запах беспокойства
идет, ступает кончиком крыла
касаясь, сознавая вкус излета
неся крестом последнего полета
в последнем взмахе – острый блик тепла.
Лишь недавно я случайно узнал, что мы с Валерой держим вэбсайты на одном и том же американском сервере Crosswinds. Так, спустя два десятилетия наши души снова встретились в гипертекстовом пространстве Интернета.


«Где вкус твой, реальность?»
Однажды весной 1982 года мы со Шкипером пришли в Григоровку на пристань и заметили, что на перевернутой лодке в кустах сидят какие-то странные личности, бородатые и босоногие, судя по виду – странствующие художники. Один них был некто Шри Филипп, местный адепт, с которым я потом подружился – сейчас Филиппа уже нет в живых. Самый же экзотический вид имел бородатый молодой человек, как потом оказалось – Витя А. Из разговора с сельскими бабами, сидевшими на пристани, выяснилось, что это действительно художники, купившие себе хату в соседнем селе Бучак, видневшемся вдали среди синеющих гор.

«Позаростали, як дикобрази...» – неодобрительно говорили про эту компанию бабы – «в бур’янах сидять і самокрутки курять... а дівки голі по селу бігають...». Ах, какими наивными в те годы были сельские жители. Они думали, что те косяки действительно были просто «самокрутки».
Так я впервые я услыхал о «сельской общине» бучацких адептов. Неожиданное продолжение эта история имела в Киеве, когда через месяц ко мне в попал самиздатовский текст «Инструкция по технике безопасности при работе с Витей А», написанный неизвестным мне автором, скрытым под странным псевдонимом «№20». В «Инструкции» шла речь о каком-то Вите А., который собрал в принадлежавшей ему сельской хате компанию и, по словам автора, манипулирует своими друзьями и подругами, используя их для корыстных целей. Сама история эта мне показалась довольно тривиальной, потому что таких людей приходилось видеть уже не раз. Я бы скоро забыл об «Инструкции», но Висенте в компании, собиравшейся у сестер Марины и Лены из Дарницы, познакомился с автором трактата, Володей по прозвищу «Волохан», а потом и с самим Витей А. – сыном известного художника Михаила А., занимавшего какой-то важный пост в Союзе художников. По рассказам, в 1975 году отец дал денег Вите, в то время студенту художественного института, и тот купил себе хату в селе Бучак, на хуторе Билянивка – а село Бучак издавна было известным среди художников дачным местом, куда они часто выезжали на этюды и на отдых. Через несколько лет, когда старая хата начала разваливаться, Витя купил еще один дом, поновее, стоявший рядом – «для гостей»; потом увлекся всякими странными вещами, Карлосом Кастанедой, поисками силы, и в 1979 году начался эзотерический период в истории той компании, где Витя считался лидером.
Постепенно мы стали все чаще и чаще вспоминать в наших разговорах «бучацких адептов». Это было неудивительно, ведь мы с Висенте и Шкипером считали, что в этих горах только мы занимаемся поисками силы и что очагом эзотеризма является Трахтемиров, но вдруг оказалось, что Витя А. со своими друзьями – Шри Филиппом, Волоханом, Сашей К. и другими – такие же искатели силы, как и мы. Мысль о том, что в соседнем селении в этих краях есть иные люди, чем-то нам подобные, о которых мы мало что знаем, воодушевляла – ведь в те годы наличие в сельской местности бородатых и длинноволосых личностей было большой редкостью и поэтому воспринималось как нечто необыкновенное.
Зимой, в начале 83-го Висенте не раз встречался с Витей А., и тот рассказывал, как в 1975 году он плавал на яхте по Днепру в поисках места, подходящего для обитания. Его привлекла, как он выразился, особая «энергетика» бучацких гор, он решил там поселиться и купил себе хату, где стала собираться компания.
В апреле 1983 года Витя пригласил нас с Висенте в свою мастерскую. Мы рассматривали картины, пили чай и разговаривали о том, о чём обычно говорят в мастерских художников. На полу стояло старинное деревянное корыто, выдолбленное из цельного куска дерева, и в нем ползала черепаха. Она взбиралась вверх по стенке, издавая шуршащий звук, потом съезжала вниз, после чего всё начиналось сначала…
На одной из картин на листе картона такого цвета, как будто его долго вымачивали под дождями, а потом так же долго сушили на солнце был изображен тушью репейник – «будяк», который иногда вырастает в селе на краю огородов до огромных размеров. Над ним шла надпись – «Где твой вкус реальность?». Что-то привлекло меня в этом рисунке и я долго рассматривал тонкие линии, прочерченные пером… Мне не раз приходилось созерцать подобные репейники на обочинах полевых дорог, особенно высохшие, как и задумываться о том же самом – «где вкус твой, реальность?».
Действительно, где вкус твой, реальность? Когда я начал интересоваться странными вещами, моя голова была забита всякими идеями, книгами, именами и учениями. Но постепенно зрело чувство – в те годы еще смутное и неотчетливое, – что всё это не то, что нужно. Причастность к бытию, подлинность мира, подлинность мгновения вечно настоящего, вкус реальности… Вот к чему действительно стремилась моя душа, хотя тогда я ещё не понимал этого…
На другом таком же картоне тушью были нарисованы черепахи. В круговороте бытия они двигались от рождения к зрелости, старости и смерти вокруг какого-то таинственного растения; внизу были египетские иероглифы, а в верхнем углу неразборчивым готическим шрифтом были написаны стихи Гелы, одной из Витиных подруг, про монолог разбуженной мечты. Через несколько лет эта картина оказалась дома у Шри Филиппа и у меня была возможность не раз подолгу её созерцать.
Самое же сильное впечатление на меня произвела недавно законченная картина под названием «Готика», на которой в коричнево-лиловых тонах была изображена женщина с закрытыми глазами. Её фигура, казалось, была отлита из странного металла, стекавшего, как струи водопада, а потом застывшего. Если бы свет мог быть жидким и вещественным, то можно было бы назвать это потоком сгустившегося света.
– Самым совершенным инструментом творчества является воображение. – сказал Витя А., как бы отвечая на мои мысли – Однако во всяком искусстве есть нечто грустное, потому что в нём художник воплощает то, что не удалось реализовать в жизни.
Я начал высказать Вите своё восхищение его картиной, что-то говорил, о том как это гениально и т.п.
– Всё это просто слова, – равнодушно произнёс он. – Чем больше слов человек говорит, тем больше он старается обмануть собеседника…
Черепаха продолжала шуршать когтями по стенкам деревянного корыта. В мастерской пахло красками, холстами и старым деревом. Поговорив еще немного, мы ушли.
Эта встреча произвела на меня сильное впечатление – а Витя А., как писалось в «Инструкции», и как я потом не раз слышал, действительно обладал способностью производить на людей впечатление. Я даже хотел купить «Готику», несколько раз звонил Вите, предлагал встретиться, поговорить о жизни и об искусстве, но Витя деликатно уклонился от встречи и мы увиделись лишь через несколько лет, уже в сельской местности.
Спустя время я понял, что дело было конечно же не в самом Вите А. и не в его способности производить впечатление на людей. В тот день в его мастерской на улице Филатова нечто великое и необъятное прикоснулось ко мне, затронув в душе какую-то особую струну, которая до тех пор не была затронута и не звучала. В последующие годы этой струне было суждено звучать все громче и громче, и тогда я понял, что же именно взволновало меня в тот день в мастерской – это был вкус бучацкого посвящения, вкус реальности. Вкус той великой, неуловимой подлинности мира, которую трудно назвать и описать.


Ветер силы.
Летом 1983 года мы с Виктором устроились на работу в археологическую экспедицию доктора Максимова, собиравшегося проводить раскопки в Зарубе – древнем городище между Монастырком и Зарубиной горой, расположенном напротив Переяслава на высоком, отдельно стоящем холме над большим оврагом, называемым в народе «Довгим яром». Там, в Зарубе, мы провёли почти всё лето с небольшими перерывами для поездок в Киев.
Я поставил палатку под грушей на террасе горы над яром, неподалеку под другой грушей расположился Виктор. От входа в палатку была хорошо видна Зарубина гора, голубой залив перед ней, далёкий горизонт и бескрайнее небо. Груша давала прохладную тень, а её листья монотонно шелестели под ветром.
Внизу была тёмная глубина яра, заросшего деревьями, где журчал ручей. Там, на дне яра, не ощущался ни простор неба, ни жаркое солнце и казалось, что время остановилось – зелёный мир живой природы, не думающей и не действующей, а просто существующий в потоке бытия.
«Лисиці, леви, ластівки і люди
зеленої зорі черва і листя...
І небо, що над нами синє і сріблисте»
Богдан-Ігор Антонич
Работа в экспедиции начиналась в семь часов утра, было ещё прохладно и, чтобы согреться, мы активно копали шурфы и траншеи. Иногда ветер доносил далекий звук машины, едущей через поля, а временами можно было даже услышать, как где-то далеко за горами идёт из Канева утренний «метеор», а потом заглушает двигатель и останавливается на пристани.
В половине десятого был перерыв на завтрак. Я не ходил есть и оставался на горе, сидя в траве. В то лето я специально приучал себя мало есть и у меня была норма – 100 граммов печенья в день и фрукты – абрикосы, вишни, шелковица. Ничего другого я не ел, физически работал на раскопках и чувствовал себя неплохо. Сначала ребята из экспедиции с сомнение отнеслись к моей затее, считая, что это дешевый прикол и на самом деле этот парень где-то в кустах тайно от всех есть сало. Но потом привыкли к этим странностям и не обращали внимания, а женщины даже усматривали в этом некую загадочность.
Обычно мы работали до двух часов дня. Жара к тому времени становилась нестерпимой и я раздевался, оставаясь в шортах из оборванных джинсов, тёмных очках и кирзовых сапогах. Виктор опять побрил голову и к середине лета она покрылась черным пухом длинной в полсантиметра, как у настоящего зэка. Любимым его занятием было ходить в жару в ватнике и сапогах. Так мы и лазили с ним по горам, поражая воображение пастухов.
После окончания работы мы бежали на берег, изнурённые от жары, в поту и пыли – и в воду. Кайф! А когда в жаркий полдень я выходил из воды на берег, передо мной в глубине яра была высокая тёмная гора, манящая своей тенью. Присев на песке у воды, я рассматривал окаменевшие раковины давно исчезнувших морей – а их на этом берегу под обрывами было немало. Прозрачная волна то переворачивала их, то оставляла лежать на мокром песке, и тогда снова их заливал свет яркого белого солнца, пекущего в спину.
«Заллє мене потоп, розчавить білим сонцем,
а з тіла буде вугіль, з пісні стане попіл.
де ми жили, ростимуть без наймення пальми
і вугіль наших тіл цвістиме чорним квіттям...»
Богдан-Ігор Антонич
Во второй половине дня мы с Виктором часто ходили по берегу залива под Зарубину гору и там, лёжа на крупнозернистом зеленоватом песке, часами смотрели на небо, вспоминая осень прошлого года и «тук» трахтемировского посвящения; плавали в заливе и наблюдали за песчинками, текущими с обрыва или за облаками, медленно плывущие куда-то в синеве над бескрайним горизонтом.
По вечерам, когда зной спадал и красный шар солнца опускался за Днепр, можно было предаваться приятной болтовне в женском обществе у костра. А можно было подняться на край городища, откуда было хорошо видно, как над горизонтом горит заря своими неправдоподобно яркими красками отражаясь на гладкой вечерней воде.
Ночью мне нравилось вытаскивать из палатки раскладушку и спать под отрытым небом, созерцая звезды – звёзды над яром были бесчисленными, и временами одна из них срывалась и падала через всё небо, оставляя за собой медленно гаснущий светлый след.
В то лето я неожиданно почувствовал, что это место на склоне горы над яром является для меня в большей мере домом, чем уютная городская квартира или чем трахтемировская хата. В отличие от прошлого года, когда мы с Виктором облазили все горы и яры, сейчас мы почти никуда не выходили из Заруба, разве что на Зарубину гору купаться или вечером отправлялись иногда в Монастырок есть вишни. Хотя до Трахтемирова идти было не больше часа, мы не ходили туда ни разу, потому что в Зарубе присутствовало удивительное чувство, что здесь всё уже есть и привязанность к хате под ясенем ослабела. Когда сидишь под грушей, смотря на небо, в душе возникало странное чувство, что в этом мгновении уже присутствует всё, что было и то, что ещё только будет. И все далёкие дороги, и вечерний свет над Днепром, и каневская Чернеча гора, и бучацкие леса, и прозрачность вод, и тёмная синева неба, и светлое золото песка... Жаркий полдень и глоток холодной воды в тени под горой или из запотевшего глиняного кувшина в прохладе сельской хаты... И, наконец, – само чувство счастья, которое не может надоедать и утомлять. А если способно утомлять – значит, это не счастье. Потому что счастье – единственное в жизни, что не утомляет никогда...
Так шли дни, безмятежно и незаметно, как плывущие в небе летние облака, и счет им был утрачен. Экспедиция жила своей жизнью – ученые мужи спорили о древних черепках, молодое поколение пило вино у костра, завязывались быстротекущие романы и по ночам в кустах была слышна возня парочек. Мы же с Виктором в этой жизни не принимали участия – образ трахтемировского посвящения, познанного в прошлом году, не покидал нас, и наш интерес был направлен на одно – мгновение Великого Полдня, мгновение самой короткой тени...
В середине июля мы решили исполнить давний замысел – подобно древним монахам-отшельникам выкопать пещеру на склоне горы над развалинами Зарубского монастыря. Взяв топор и лопату, под каким-то предлогом мы откололись от компании и полезли на гору – а жара в тот день была нестерпимой. Наконец мы нашли то, что искали. В укромном месте рядом росли берест и дикая груша. Их ветви переплелись и образовали над склоном нечто вроде навеса, а корни могли удерживать грунт над входом. Обрубив несколько мешающих веток, мы начали рыть и к вечеру была готова небольшая пещерка. Потом мы наносили туда сена и в час полдня, когда от жары неохота было выходить из тени даже на берег, часто сидели под грушей у входа в пещеру, глядя на небо и разговаривая о разных эзотерических вещах.

Однажды мы услышали от пастуха рассказ об источнике, бывшем высоко над Монастырком, на Марковой горе. Трудно было поверить, что почти возле самой вершины горы мог быть родник, но пастух уверял, что это правда. Тогда мы решили отправиться на поиски источника и, пройдя через поле, оказались на Марковой горе с плоской вершиной, где росло несколько раскидистых старых маслин и полузасохшая дикая груша.
Рассказывают, что на этой горе когда-то давно жил козак Марко и там же он был похоронен. Над его могилой был насыпан курган, а на его вершине стоял «Марків хрест», вытесанный из песчаника. Сейчас этого креста уже нет, да и сам курган почти незаметен. От него мы и начали свои поиски, спустившись вниз по узкому оврагу, на дне которого виднелась синяя глина и ржавые камни. За поворотом яра в траве слышался плеск – из-под обрыва вытекал сильный ручей. Такого сильного источника мы ещё не видели в этих горах – видимо, это и было то самое «джерело», про которое рассказывал пастух.
На следующий день мы взяли лопаты и решили расчистить родник. Через пару часов русло ручья было расширено, а сам источник обложен камнями. Потом мы не раз в жаркие дни, идя по душному полю, сворачивали в тенистый овраг, чтобы в час полдня выпить холодной воды.

Но вот настали странные дни – поднялся сильный ветер с востока, и тогда иной ветер, невидимый ветер начал свой танец во мне. Всё так же пекло солнце, ветер гнал пыль, а на возвышавшемся за полем холме, где стоял топографический маяк, отмечавший высоту +223,6, появились какие-то незнакомые люди. С лодки, приставшей на берегу в Монастырке, они выгрузили огромный ящик и потащили его на гору, обливаясь потом и остервенело ругаясь. Рядом с маяком они поставили большую палатку, выгоревшую до белизны, а рядом с ней антенну высотой метра четыре.
Мы копали землю, ветер нёс пыль и сверкало солнце. А возле маяка хлопала на ветру палатка и медленно вращалась антенна – и в полдень, и вечером, когда в небе горела заря и зажигались первые звезды.
Так и осталось неизвестным, что они делали на горе – занимались радиолюбительством, слушали электронные шумы космоса, или были просто шпионами. Через несколько дней эти люди незаметно исчезли и на вершине уже не было ничего, кроме обрывков изоленты, кусков провода и следов костра.
А ветер всё продолжал дуть, не переставая ни днём ни ночью. Этот ветер разбудил во мне странное настроение беспричинного счастья – может быть, именно его я и ждал... Оно приходило то по утрам – откроешь глаза, а над яром и над зелеными горами сияет яркая синева небес; то в звуках музыки, случайно найденной, когда крутишь ручку приёмника...
Утомленный горячим ветром с востока, после конца работы я сбегал на берег, где под белым песчаным обрывом бросался в прозрачную воду и жадно пил её, уходя в глубину... там переворачивался и медленно, с раскрытыми глазами всплывал вверх, глядя через воду как все ярче становится желтоватое пятно солнца. Мне казалось, что в это мгновение меня касается некая сила, разбуженная ветром с востока. «С каждым глотком ты проникаешь всё глубже и глубже в меня... с каждым взмахом рук я погружаюсь все глубже и глубже в тебя...». А когда выходишь из воды в сверкающий свет темного полуденного солнца, становится холодно от ветра. Но это только на краткий миг – потом сворачиваешься, как зверь, на белом песке, осыпающемся с горы, и солнце сразу согревает. И ничего тогда не надо – только жгущее солнце, блеск света на воде и ветер с востока...
С каждым днём всё больше темнела кожа, уходила из тела влага, сменяясь аскетической сухостью; всё чётче проступали под кожей мышцы и рёбра, и просыпалась где-то в глубине странная сила, похожая на скрученную пружину. Так голод, зной, яркий свет и эфедрин сделали своё дело – сила, принесенная ветром с востока, вошла в меня.
А потом настал день, который запомнился мне больше всего. Третьего августа утром было объявлено, что сегодня мы поедем в Бучак, на Бабину гору. Этой поездки я давно ждал, ибо дух бучацкого посвящения всё сильнее и сильнее влёк меня. Доктор Максимов сел в кабину «Урала», а мы с Виктором и остальной компанией полезли в кузов большого трёхосного грузовика.
Полевые дороги бежали под колёса машины, бил ветер в лицо, в кузове трясло и бросало в разные стороны, а мы впятером стояли, держась за передний борт; над головами у нас было высокое небо и впереди – сверкающее солнце. Казалось, что ветер с востока нарушил какое-то глубинное основание – и души, и самой реальности. И тогда весь мир пришёл в движение, став не имеющей конца дорогой. Может быть, именно ради этого мы с Виктором сидели всё время в Зарубе, никуда не выходя оттуда, чтобы потом в одно мгновение весь мир стал бесконечной дорогой, раскрывшейся перед нами.
По крутому спуску машина спустилась в село Бучак. Из-за заборов высовывались дети – наверное, их воображение поразила огромная машина и странная живописная компания в кузове. Проехав через село, освещённое ярким солнцем, мы стали подниматься наверх по дороге, ведущей между куполовидных гор, заросших лиственным лесом. Позже я узнал, что эта дорога вела на гору Виху – самую высокую точку бучацких гор.
Выехав из леса и миновав поле, машина по размытой дороге спустилась на берег, к Бабиной горе. Доктор Максимов стал осматривать остатки древнего поселения, а я поднялся на вершину горы и сел в траве, скрестив ноги. Там ко мне и пришло в первый раз то чувство, которое потом мне не раз приходилось испытывать здесь. Я не знаю, как назвать его – разомкнутость мира? Бесконечность дали? Вкус реальности? Но это, несомненно, был дар силы.
После полудня мы обедали в тени грузовика. Доктор Максимов долго рассказывал про греческий остров Кос и про то, как две тысячи лет назад вино с этого острова везли по всему миру на кораблях в амфорах из розовой керамики, обломки которых, найденные сегодня под горой, были разложены перед нами на траве. Неторопливо тёк послеобеденный разговор, и так же медленно неторопливо плыли в небе летние облака, а я сидел, облокотившись спиной на колесо грузовика и смотрел на вершину горы, думая о том чувстве бесконечной дали, которое коснулось меня сегодня там.
Однако настало время возвращаться, и мы поехали обратно в Заруб. Снова неслись мимо желтые поля, машина то спускалась в низины, то поднимались на вершины холмов... Вот этот день и запомнился, как самый яркий из всего лета. Навсегда в памяти осталось чувство мира как дороги, чувство бесконечности и далекого пути; навсегда запомнилось яркое солнце и ветер, бивший в лицо; и как стояли мы в машине у переднего борта – справа от меня Виктор, а слева Макс; а дороги летели навстречу, как будто пути этому не будет конца.

Как и следовало ожидать, после такого сильного ветра, принесшего дар силы, погода переменилась и на следующий день небо заволокло облачной мглой. Взяв лопаты, мы отправились на другую сторону яра, где в акациевой роще рассчитывали найти древние погребения. И там со мной произошло нечто странное. В какой-то миг я молча отложил лопату, отошёл в сторону, сел в высокой траве и не отрываясь стал смотреть на куст перед собой и на ползущую по нему божью коровку. Казалось, что и этот куст, и божья коровка, и воткнутая в землю лопата, и серое небо – всё это перестало быть мёртвыми, посторонними предметами внешнего мира, а стало продолжением меня самого, ничем не отличаясь от моей руки или ноги. Как будто исчезла некая стеклянная оболочка, прозрачная и почти незаметная, а все вещи мира стали близкими и живыми, объёмными и яркими, совершенными в своей красоте. Казалось, что в изяществе и совершенстве линий и засохших травинок было что-то настолько значительное и грандиозное, что всё остальное – воспоминания, мысли, дела и заботы – стали ничтожно мелкими и нереальными. Поток мыслей прекратился. Да и зачем думать, если нет теперь последней стеклянной перегородки и можно раствориться во всём – в сером небе, в колышущейся траве, в запахе ветра... Тем более, что теперь всё это уже не чужое, находящееся вне, а нечто родное и близкое – продолжение меня самого. Так я сидел, глядя на ползущую божью коровку, которую в народе называют «сонечко», не узнавая ни её, ни травинки, по которой она ползла, настолько живее и ближе стало всё это, чем ещё минуту назад, когда вокруг меня была прозрачная оболочка.
Обычно ведь мы не воспринимаем мир таким, каков он есть на самом деле, видя его через своего рода разноцветные стёкла своих состояний, определяющих угол зрения и на бытие, и на нас самих в нём. Эти цветные стёкла, через которые воспринимается реальность, могут быть искривлёнными и мутными – тогда картина восприятия искажается до неузнаваемости. А могут быть прозрачными, идеально отполированными многолетним самосовершенствованием. Но всё равно они оказываются прозрачным барьером, оболочкой между «Я» и Миром, между «зрящим» и «зримым».
А может быть... может быть, даже и самого «Я» вообще нет и это только иллюзия, освободиться от которой мешает прозрачная оболочка индивидуальных границ, из-за которой заключенный в неё «зрящий», этот свидетель потока бытия, становится отделённым от мира. И если «Я» – лишь волна того безбрежного моря, которое называется «существование», то пока эта волна замкнута в оболочку индивидуального бытия, какой бы удобной и привычной ни была эта оболочка, всё равно временами посещает стремление к чему-то иному, не имеющему границ и безбрежному.
В тот августовский день прозрачная оболочка исчезла для меня. И тогда вошел в меня серо-желтый свет Великой Пустоты. Я с изумлением смотрел на привычные вещи вокруг, отмечая про себя, что нет больше ни «внутренних пространств», ни точек зрения на мир, а есть только то, что есть: процесс существования, не имеющий ни начала, ни конца. Свистящий ветер на серой горе под серым небом, засохший ковыль и кустик перекати-поля... Как совершенны формы его веток и колючек; тонкие линии желто-зеленых прожилок и неповторимость цвета. «Где вкус твой, реальность?»... Кто сказал, что в мире самое совершенное – тело женщины? Разве эти засохшие веточки менее прекрасны? Зачем теперь искусство, знание и ум и вообще вся человеческая культура, если этот кустик, который вчера вырос, завтра будет сорван ветром и унесен с горы, оказывается совершеннее и значимее? И, главное – он настоящий.

Я понял, что произошло именно то, что должно было произойти. Это был вкус реальности.
Экспедиция уже заканчивала свою работу и на следующий день я уехал в Канев, а оттуда в Киев. Так закончилась удивительная эпопея того лета – лета ветра силы.


Солнечная дорога.
В начале сентября мне снова довелось оказаться среди этих гор и яров. Осенние небеса были безоблачны и в час полдня свет солнца сверкал, как никогда. Я шел по берегу там, где было когда-то село Зарубинцы. Здесь, за мысом, река поворачивает на юг, и когда идешь вдоль воды, обходя коряги и глыбы камня, солнце все время светит прямо в лицо. Впереди открылся вид на горы правого берега, изгибавшиеся огромной дугой и синевшие вдали в солнечном мареве полдня. Погруженные в глубокую тень, громоздящиеся застывшими волнами вокруг главной вершины, Вихи, эти горы притягивали к себе мой взор и поражали воображение какой-то загадкой, которую невозможно объяснить словами. Они давно уже влекли меня и я не раз предвкушал путешествие к ним, но всё время откладывал этот властный зов на потом, как встречу с роковой женщиной, которая одновременно и манит к себе, и пугает. Я ещё не знал, что здесь, на этом мысу, откуда открывается мир таинственных гор, заканчивается для меня путь Великого Полдня и начинается нечто иное – бучацкое посвящение, посвящение тени, посвящение Ночи, которая глубже, чем свет полдня и даже чем белый, как алмаз, мёд солнца...
И вот сейчас, когда я смотрел на далекие горы и гладкая темная вода простиралась передо мной как бесконечная зеркальная равнина, залитая ослепительным солнечным светом, передо мной вдруг раскрылся некий неведомый и огромный мир, казавшийся не имеющей конца Солнечной Дорогой.
Мне сразу вспомнилась наша поездка на машине в Бучак – туда, к синеющим вдали горам – когда мир стал казался бесконечным путём. И вот, через месяц, это чувство снова вернулось ко мне. Медленно я шел вдоль берега, бредя по прозрачной прохладной воде, и так же медленно текло время. Над головой раскинулось синим сводом огромное небо, а впереди простиралась фантастическая Солнечная Дорога, зовущая к далеким горам, погруженным в марево ослепительного света Великого Полдня.
А мысль и мечта уносились вперед, обгоняя меня самого и обгоняя время – как будто там, среди тех гор меня ждёт всё, чего только можно пожелать. И этот миг всё длился и длился – как будто по Солнечной Дороге можно идти без конца; как будто мне всегда только двадцать лет, а жизнь ласкова и послушна, как самая верная из всех женщин.
Казалось, я вижу себя со стороны – маленькая человеческая фигурка, потемневшая от солнца, как кусок дерева, который выбрасывает на песчаный берег волна... Подобно безымянному странствующему геологу, подобно всем иным современным отшельникам, этим бродягам двадцатого века, уходящим из мира цивилизации в поисках иных стилей жизни, в поисках своей силы и своего кайфа – в поисках свободы для себя, свободы от себя – я шел по берегу всё дальше и дальше, погружаясь в глубину миллионолетий, и следы мои заносились песками минувших геологических эпох – песками морей, давно высохших в своих берегах.


Голубая звезда.
Морозной ночью в конце декабря грузовик, тяжелый трёхосный ЗИЛ, переваливаясь на замерзших ухабах, пробирался по заснеженной дороге, и луч фар то освещал колею впереди то, как сигнал в бесконечность, пропадал в небе.
Черное небо было усеяно россыпью неправдоподобно ярких звезд, а над темной грядой угадывавшихся на горизонте бучацких гор вставала голубая звезда, большая, как жемчужина, как капля лунного света. В эту морозную ночь она затмевала собой все остальные звезды холодного неба и временами казалось, что от её света образуются тени. Это был Арктур, альфа Волопаса.
Машина остановилась на вершине горы, через которую вела дорога в Трахтемиров, и я на вылез из кабины в холод морозной ночи. Глухо бормотал двигатель – если бы не этот звук, меня окружила бы космическая тишина, которая бывает только такими морозными ночами
Теперь ничего постороннего нет между нами; теперь ничто не мешает быть нам вдвоём, без свидетелей – неуклюжему человеку в нелепых валенках, толстых ватных штанах и ватнике, боящемуся за свое слабое замерзающее тело, созданное из воды и белка, и холодной далёкой голубой звезде над горой Вихой – ярчайшей звезде сегодняшнего неба.
Этого мгновения я ждал давно, ждал всё прошедшее лето, посвященное ветру силы, но я думал, что это будет луна. А это оказалась не луна, а нечто гораздо более далёкое – ярчайшая голубая звезда, свет которой летит до нас, может быть, сотни лет…
Так завершается давно начатое – космическое посвящение. Не вдаль, а вглубь. В глубину, за основание всех вещей...

ерез час, уже поздно ночью, я пришел к порогу трахтемировской хаты. Луна заливала своим светом заснеженную дорогу и голые ветви деревьев в саду, покрытые пушистой изморозью. Дул холодный ветер и высоко над головой в самом зените чертил свой серебристый след самолет, уходящий за темную гору, за край неба и за Полярную звезду – в ночь. А на юге, над яром и над заснеженными горами были видны яркие звезды Ориона. Казалось, что он – такой же охотник за силой, как я и – размашисто шагает куда-то на юг, в сторону Канева; в неведомое будущее.
Открыв скребущую по земляному полу старую некрашеную деревянную дверь с прибитой на ней подковой (Дороги? Доля?) и написанными ниже строками: «Пiснi мої – над рiкою часу калиновий мiст», я зашёл в хату, пахнущую сыростью и мышами. Повесив керосиновую лампу на гвоздь у окна, я растопил печь припасенными акациевыми дровами – они будут греть меня на протяжении долгой и холодной зимней ночи. В печи загудел огонь и от вмурованной в неё железной плиты начало распространяться тепло.
Выпив воды и поев промерзего хлеба, перед сном я вышел во двор. Небо было усеяно яркими звездами, переливающимися, как тлеющий костер. Запрокинув голову, я долго рассматривал их знакомый, но всё равно каждый раз поражающий воображение мерацющий узор. «Стожары» – вспомнилось украинское название…
Закрыв дверь и погасив лампу, я подбросил ещё дров и лёг спать под печью, накрывшись ватником и прижавшись спиной к горячим камням, за которыми слышалось гудение огня. В памяти всплыло мгновение на горе, когда меня коснулся луч голубой звезды, а потом стали вспоминаться впечатления прошедшего лета (Ветер силы… Мир как дорога… Вкус реальности…) и простая мысль «Что ещё с нами будет!» наполнила душу радостью.
Сколько раз я выходил по утрам за порог этого дома и передо мной простирались дороги в неведомое. Синева утренних небес, зеленые кроны деревьев над дорогой, холодная роса под ногами, алые капли вишен среди листьев... И непередаваемое чувство чуда – что ещё будет сегодня! – чувство, столь часто возникавшее в начале всякого далёкого пути. Километры дорог под ногами, какие-то новые селения, в которых раньше никогда не был; новые горы в солнечной дымке полдня; ветер и блеск; купание в жару под обрывом в прозрачных волнах и поездка на белой «ракете» – всё равно куда, в Бучак или Пекари, в Канев или Прохоровку...
Когда я путешествовал по дорогам лета, во мне не раз вознкало чувство радости, подобное теплому солнечному шарику в сердце – как капля ртути, капля жидкого опалового света, сладкая на вкус голубая жемчужина... А может быть, это сверкающий свет Великого Полдня обладал способностью сгущаться, материализовываться в радужный солнечный сок и входить в сердце, становясь голубой звездой, в которой был сжат в одну точку весь мир и вся зовущая в себя даль…
Странствуя в поисках ветра силы, я был свободен и счастлив, как никогда, имея возможность возвращаться к порогу трахтемировской хаты – сесть на камне в тени под ясенем, выпить кружку холодной воды в жаркий летний день. Или смотреть ночью на неподвижное пламя свечи, вспоминая впечатления от пройденных дорог…
Так продолжалось два года, пока в январе 1984 хату не сожгли – люди намекали, что это было дело рук одного местного жителя по прозвищу «Цапок», сильно переживавшего из-за того, что в эту хату ездят всякие «бородатые придурки». Стоя у пожарища и глядя на остатки печи, я вспоминал слова древнего эллинского мудреца, Эпиктета: «Может ли кто-нибудь выгнать меня из мира? Я иду, куда мне хочется. Повсюду одно солнце, одна луна, звезды, сны, пение птиц»...
А когда через пару недель в Трахтемирове сожгли ещё одну хату, и я понял, что трахтемировский период жизни для меня заканчивается. К чему сожалеть о том, чего всё равно уже нет? Необходимо искать новое в том, что есть. Солнечная Дорога звала меня дальше, в иные места и на иные пути.
Впереди было неведомое.

«Назавжди».
Ранней весной 1984 года, когда подули первые теплые ветры и только что растаял снег, я приехал в Трахтемиров и, сидя на скамейке возле хаты деда Прокопа, слушал разные сельские истории, которые рассказывала мне баба Антонина.
«...Теперiшнi коти в нас недавно – оцей, Юзек, жирний та круглий, наче гарбуз; лiнивий, сiрий та дурний, та маленька кiшечка Муха – та, що не ночує вдома. А до того був Рижик. Та такий же був красивий, весь рудий, наче лис, пухнастий, а груди бiлi. Його привела стара кiшка, що вже померла, отут у цiй хатi вiн вирiс, а тоді настало одне лiто, гаряче дуже, i Рижик десь зник. Потім за п’ять днiв прийшов худий, я його погодувала. Поїв він i виходить з сiней. А я йому кажу: ти ж дивися, повертайся додому. А вiн тiльки подивився на мене, пiшов i не вертався вже нiколи. Через рiк чи через два бачила я його за горою, гукаю: «Рижик, Рижик», а вiн тiкає, i худий же такий – от зараза! У хатi вирiс, годували ми його молочком, i на печi спав, а тодi закортіло йому тієї свободи, одцурався людей, здичавiв i зiйшов з дому у яри та лiси назавжди. Хiба я знала, що вiн вже не вернеться нiколи?».
Ввечері того ж дня у присмерку я сидiв пiд старою акацiєю, а з-за Днiпра налiтав вiтер i шумiв у деревах. Слухаючи той вiтер, я раптом подумав, що може і мене вже немає... Як того кота – назавжди... Пішов, щоб не повернутися ніколи... зник, щезнув, як тане сіль у морі.
У склянцi золотавий чай. Так хочеться опертись
об край вiкна i мiцний, терпкий, синiй пити холод
дивитись, як сумна зоря останнiм поцiлунком
прощається з сестрою, що їй в зореколi
не сяять вже бiльше нiколи-нiколи...»
Богдан-Ігор Антонич (1935)

Може саме в цьому щастя – чи свобода? – пiти i вже не повертатися нiколи. Розчинитися в довколишньому світі, як цукор у склянцi чаю; розтанути, як бiла хмара над далекою горою Віхою...


Праморе Тетис.



«Мы входим в лето все глубже и глубже...»
В конце апреля настали по-настоящему тёплые дни, распустились первые весенние цветы и дороги очередного лета снова позвали меня. Отменив все дела и отпросившись на работе, я собрал рюкзак и отправился на пристань. Когда я заходил по трапу в «Метеор-6», солнце блеснуло в круглом лобовом стекле корабля –что еще с нами будет!
Пол вздрогнул, завёлся дизель, потом второй; метеор развернулся под зазеленевшими первой листвой киевскими горами и вышел на фарватер, миновав пешеходный мост. Я стоял на выходе возле правого борта, и в лицо дул ветер свободы. Путь мой лежал в Бучак, чтобы там, под сверкающим солнцем, на белых песчаных обрывах и каменистом побережье, в прозрачных весенних лесах, пропитанных запахом первых цветов, и в глубоких холодных ярах вновь изведать влекущую силу бучацкого посвящения.
Я вспомнил сцену, увиденную в прошлом году на бучацкой пристани и поразившую моё воображение – в горячий полдень, когда тени становятся короткими и темнеет свет солнца, к пристани подошел «Метеор-23». У борота старой ржавой баржи пристани стоял парень, обросший щетиной, в побелевших штанах, рубашке цвета хаки с буквами «П.К.» на кармане и в коричневой шляпе с опущенными полями. На дудке он играл марш «Прощание славянки», приветствуя подходящий корабль. Какие-то пожилые канадские украинцы добропорядочного вида, ехавшие в Канев на Тарасову гору, привстали, пораженные этим зрелищем, и щёлкали фотоаппаратами.
Парень заходит в салон, занося свой огромный рюкзак, вымазанный в глине. Толпа шарахается в равные стороны. Я захожу за ним. Он идёт прямо к буфету и говорит: «Пива. Холодного». За ним к буфету подхожу и я, тоже в одежде бродяги, и с таким же большим рюкзаком. «А мне пепси-колы. Две бутылки... Нет, три... Холодной...». Мы с ним переглянулись – встреча двух странников, опалённых солнцем…
Потом этого парня мне пришлось однажды видеть в Голубом Каньоне. Он шел по дну глубокого яра в своей старой шляпе и играл на дудке, то появляясь в поле зрения, то исчезая, пока не скрылся совсем за высоким обрывом. «Это, видимо, непростой хлопец» – подумал я тогда про себя.
А приехав сейчас в Бучак, неподалеку от Бабиной горы я, к своему удивлению, увидал такую картину – по травянистому пологому склону холма в жаркий полдень медленно поднималось трое: один был с приемником, но без трусов; второй – полностью голый и с миноискателем; а третий, в красной рубашке и коричневой шляпе шел сзади, играя на дудке и завершая эту процессию. Я понял, что с этими ребятами нужно непременно познакомиться.
Это были Сережа, Гриша и Коля. Сережа попал в эти места впервые и ходил без трусов, но с огромной дубиной, словно первобытный человек. «Охочусь на куропаток» – пояснял он. После той встречи я Сережу больше не видел, а с Гришей и Колей встречался у костра множество раз и они стали моими друзьями. Гриша был увлечен идеей найти немецкий танк, который был подбит и упал в яр но, по рассказам местных дедов, не горел и в нем могло сохраниться старое оружие – главное увлечение Гриши, может быть, даже большее, чем женщины. Коля говорил о себе просто: «Люблю поиграть на дудке и покричать. Но в городе могут забрать в милицию, а тут кричи сколько хочешь». Так я познакомился с этой прикольной компанией, уже много лет приезжавшей на Бабину гору.
Ребята остановились в березовой роще под горой, а я поднялся на вершину, где прошлым летом благодаря ветру силы бесконечность мира вошла в мою душу. Там оказалась ровная площадка для палатки, и у меня была возможность оставаться наедине с небом и бескрайней далью. Вдали на юге возвышалась синеющая гряда Каневских гор, а на севере виднелась другая такая же далекая полоса холмов, заканчивающаяся мысом Зарубиной горы – оттуда я пришёл сюда... Эти две горные гряды образовывали собой чашу, напоминающую собой изогнутый лук. На вершине Бабиной горы виднелись следы старых раскопов – следы деятельности доктора Максимова, а у подножья было небольшое озеро, в котором жили черепахи.
Тогда, в мае 1984 года я впервые остался в этом месте надолго – по ночам сидел с компанией у костра, участвуя в разговорах о жизни и слушая, как ветер шумит в кроне берез, или долго лежал без сна на вершине горы в спальном мешке у своей палатки, глядя на звезды. Вставал я рано утром, пока все еще спали, и отправлялся в яр – «Голубой каньон», решив за несколько дней обойти все его отроги.
Зеленый мир яра очаровал меня в утренние часы, когда воздух был холодным, трава – мокрой от росы, а бездонная синева небес виднелась высоко над головой, зажатая между двух отвесных стенок каньона, в котором быстрый поток тек по каменистому дну.
Через несколько часов, когда солнце поднималось выше, мы подолгу лежали на берегу, на белом песке, осыпающемся со склона горы, слушали музыку по приемнику или бесились в воде. Целыми днями мы наблюдали в подзорную трубу за черепахами, выползавшими на плававшие в озере коряги, чтобы погреться на солнце. Зеленые листья, мох, неподвижное черное зеркало воды – и равнодушные ко всему немигающие глаза, замедленные движения... как ящеры древних морей... Той весной я увидел весь жизненный цикл черепах – как они размножаются и откладывают на берегу яйца; видел как маленькие черепашки величиной с монету ползут по берегу в озеро; находил в болоте и на каменистом берегу панцири черепах, уже закончивших свой жизненный путь.
Все эти дни была яркая безоблачная погода, и жгущее солнце высоко стояло над песчаными склонами прибрежных обрывов. А синее небо над головой казалось в зените совсем тёмным. Это были как раз те майские дни, когда дует сильный ветер – поистине, ветер силы! – очищая небо, солнечный свет становится ослепительно ярким и листья деревьев блестят, как металл. В такие дни мне всегда казалось, что в этом свете, так же как и в ветре, скрыта особая сила, сила Великого Полдня, способная входить в меня.
Лежа на ватнике под яркой синевой майского неба на каменистом берегу у Бабиной горы, я долго созерцал тёмно-зеленую крону липы, растущей возле черепахового озера. Она была залита ослепительным светом, и листья блестели, как сталь. Из-за горы появилась серебристая точка едва различимого самолёта, летящего, казалось, вертикально вверх. Опершись на белую иглу своего следа, он поднимался все выше и выше в темный зенит, и след за ним сразу же таял.


Это был он – Великий Полдень…

Мгновение самой короткой тени.

Конец самого долгого заблуждения...

Ветер дул все эти дни не переставая – тот самый ветер силы, который привел меня сюда в прошлом году; и снова невидимый ветер начал свой танец в моем сердце – о, замри, душа! Не стал ли мир в этом миг совершенным?
Ближе к вечеру я поднимался на вершину горы и долго лежал там, глядя в даль – то на безоблачные небеса, похожие на прозрачный голубой океан, то на далекий остров за рекой, над которым изредка появились маленькие белые облака, а потом на глазах таяли.
В эти часы на вершине горы не раз посещало меня чувство счастья – законченного в своем совершенстве и простого, как ясный день. Как будто все в мире вдруг стало на своё место, и тогда больше нет ни вопросов, ни проблем. А само счастье… оно всегда представлялось мне связанным с ярким солнцем и прозрачной водой; с бесконечным плаванием куда-то вдаль по океану или огромной реке, где каждый день открываются новые земли, увиденные в первый раз...

Так шли дни и ночи и они казались удивительно длинными – как в детстве, когда источник изначальной радости в душе сохраняется чистым и незамутненным. Невозможно было описать, чем именно были заполнены эти дни – казалось, ничего особенного не происходило, но то ли сама гора обладала особой силой, то ли ветер сдвинул все вещи мира со своих мест, то ли на солнце происходили какие-то неведомые нам вспышки... Все обычные, повседневные события вдруг озарились особым светом, и я понял, что не только в уединении, но и в компании обыкновенных людей, моих сверстников, может быть достигнуто такое качество жизни, когда самого факта существования достаточно для счастья.
Тогда я ещё не знал, что это и есть полнота бытия. На Дальнем Востоке, в мире Дао, мире Дзен есть такое понятие – «изначальное просветление». Там считают, что все вещи в мире по своей изначальной природе уже содержат в себе просветленное бытие, но наш ум из-за своей ограниченности обычно не способен увидеть его. Открывая это изначальное просветление во всём вокруг нас мы обретаем то, к чему стремимся – полноту бытия.

Потом праздники закончились и Коля с Сережей уехали обратно в «большой мир», казавшийся отсюда далеким, выдуманным и не существующим на самом деле, а я решил остаться еще на несколько дней. С вершины горы я видел, как отчалил от пристани «метеор», медленно развернулся, потом набрал скорость, стал едва различимой белой точкой и скрылся вдали.
А надо мной высоко в небе парил ястреб – я долго смотрел на него, но он так и не пошевелил ни разу крыльями. «Наверное, он полностью расслаблен, – думал я – радуется, что небо само несет его... и тогда можно не напрягаясь, легко и свободно парить в потоке ветра, этого ветра силы...»

Быстро пролетели дни возле Бабиной горы, наполненные различными событиями, и пришло время возвращаться. В пять часов вечера я сидел на корме отходившей от пристани «ракеты», называвшейся «Зірка», держа в руке бутылку холодной пепси-колы – ах, эта холодная пепси-кола! Какие были наши годы! – и глядя за корму на белый пенный след, изгибающийся и уходящий назад, где пропадала в дымке, медленно исчезая вдали синеющая грядя бучацких гор.
Разве не стал в этот миг мир совершенным? Бьющий в лицо ветер великой эпохи, белая пена, солнце и синяя волна; высокое небо и огромный горизонт... Однако там, в этих горах, исчезающих за кормой осталось ещё что-то не до конца исполненное, не до конца пережитое… Я чувствовал, что прикоснулся к чему-то новому для себя, огромному и неведомому, перед чем меркли и мистерии Великого Полдня, и трахтемировский аскетизм, и все связанные с поисками ветра силы идеи, которыми я жил последние годы. Это был вкус чего-то безбрежного, не имеющего ни формы ни имени – вкус реальности.
Там, среди тех гор, откуда я возвращался, потемневший от солнца, со взглядом пустым и ясным, в устье одного из яров, уводящего от побережья в таинственный зеленый мир лесов, над чёрной водой черепахового озера я нашёл вчера цветок – совсем маленький, с пятью голубыми лепестками и торчащими внутри усиками. В глубине цветка было нечто белое, а из белого возникала удивительная голубизна цвета неба. Белое переходило в эту голубизну, и тогда струи белого и синего смешивались... Меня поразили совершенство формы, цвета, строения и бесформия, как будто в этом была некая загадка... Как будто сам ветер силы сгустился и стал таинственными струями белой и синей субстанции, то сходящимися, то расходящимися, свиваясь в своей игре взаимонаслаждения в сердце цветка.
Эта загадка, позвав и поманив за собой, так и осталась непознанной; она ждёт меня среди далеких гор, исчезавших позади за кормой и казавшихся в дымке знойного полдня тёмным миражом. В чем эта загадка, скрытая в цветке? Почему это так значимо – как будто действительно здесь тайна всего мироздания, Альфа и Омега, вдох первый и вдох последний, начало и конец всего? Что созидают, что творят эти переплетающиеся белые и синие струи? Для чего? И посредством чего? Смогу ли я познать эту Загадку?
Если зритель мистерии, разворачивающейся в сердце этого цветка – солнце, а вовсе не ему подобные цветы, то и для человека зрителем оказываются не ему подобные, а лишь Она, Богиня Загадки – Великая Реальность, Пракрити. Мы творим и отдаем в этом творчестве часть себя; и Она отдает часть себя в это же творение. В нём, в этом творении, мы проникаем друг в друга и смешиваемся, как будто наши с Ней руки сплетаются. Так свершается наша любовная игра с Реальностью, с самой Действительностью, с Великой Пустотой; игра каждый день новая и от этого не утомляющая никогда...
Маленький цветок стремится в бесконечное голубое пространство неба, заполненное сверканием солнечного света. Так он пытается сделать свой шаг навстречу солнцу, и тогда солнце устремляется на тысячу шагов к нему своими бесчисленными лучами.
Так и мы, люди, в своих действиях смешиваемся с миром, с той Великой Реальностью, к слиянию с которой столь стремимся (ведь недаром говорят мудрецы, что «ты есть то»...), растворяясь в Ней и смешиваясь с Ней, полностью погружаясь в эту космическую игру…

Допив пепси-колу, я бросил бутылку за борт, в белую пену за кормой. «Ракета» сделала поворот напротив Переяслава, и далекие горы уже не были видны. «Это они, Великая Реальность и посланный Ей ветер силы дают мне новый дар... – думал я, – чтобы изменить свою жизнь...»
Поистине, «мы входим в лето все глубже и глубже...»


Полдень. Солнце. Мёд.
В 1984 году я снова оказался в экспедиции доктора Максимова в Зарубе и воспоминания о событиях прошлого лета ожили в памяти со всей яркостью. Но сейчас я постиг нечто такое, чего не знал в прошлом году, и от этого всё происходящее приобрело совершенно иной смысл. Холмы в окрестностях Заруба и Монастырка уже не казались мне столь загадочными – меня влекли другие горы.
Еще в мае я рассказывал своим новым друзьям Коле и Грише про Заруб и про экспедицию, и однажды под вечером в лагере появился Коля с рюкзаком и с неизменной дудкой. А на следующий день мы с Максом и Колей отправились в Монастырёк есть вишни. Спустившись в долину, мы увидели, что по тропинке навстречу нам поднимается бородатый парень. «Так это же Диброва, Володя Диброва» – сказал Макс, – «Я его давно знаю, он из нашей студенческой компании, которую возглавлял Бурда».
Неподалеку под старым деревом стояла палатка, где Володя жил со своей подругой Лидой уже второй день, придя сюда пешком из Ходорова по полевым дорогам. Мы сели возле палатки на землю, стали разговаривать о том и о сём и так постепенно пришли к тому, что неплохо было бы вечером выпить.
– А горiлка у вас є? – спросил Диброва.
– А как же, в Хьюстонi всьо є! – воскликнул Коля, вытащив из рюкзака флягу с водкой. Тогда я подкинул идею, что если уж вы хотите красиво выпить, а я – понюхать «горiлчаний душок» и быть «без хлеба сытым и без вина пьяным», то давайте после захода солнца встретимся на этом месте, пройдем на Марків Шпиль – узкий гребень, справа и слева от которого были крутые склоны высотой метров по пятьдесят; сядем там на вершине в кружок и... по сто пятьдесят... Ну, а если кто по пьяни свалится вниз, то костей, конечно, не соберешь…
В девять часов вечера взяли мы водку и с таинственным видом удалились по дороге. Когда вышли в поле, Коля одел шляпу, вынул дудку и заиграл на ней позывные «Голоса Америки». Так мы дошли до Марковой горы, где в траве уже сидели Диброва и Лида, ожидая нас. Забравшись на сам «Шпиль», мы нашли подходящее место, примяли там траву и уселись кружком. Потянулась та неторопливая беседа с разными тостами и шутками, которая, по давнему славянскому обычаю, быстро делает друзьями незнакомых людей.
Далеко внизу проплывали баржи со своими огнями, россыпью искр за рекой светился Переяслав. Диброва рассказывал, как они вместе с Бурдой, известным в их компании под прозвищем «Киса», шли зимой на лыжах по льду из Канева во Ржищев. На ночь они остановились в селе Лукавица, где спали на горячей печи у какого-то деда, а когда вышли ночью по нужде во двор, их поразила яркость зимних звезд, переливавшихся над крышей хаты. Ещё Диброва рассказывал, как летом 1974 года Киса жил в заброшенной хате в Монастырке, предаваясь размышлениям о чём-то неведомом – вот она, эта хата, еще и сейчас стоит полуразрушенная в долине за Марковой горой. Потом разговор перешел на странную влекущую силу здешних гор и Диброва признал, что его тоже влекут к себе эти места, но в то же время вызывают и страх, потому что в этих горах к миру прикасается, «бесформенная энергия космоса», как он выразился, «похожая на черный туман». И хотя здесь действительно временами могут происходить необыкновенные события, эта энергия не предназначена для человека. Я запомнил эти загадочные слова, хотя настоящий их смысл понял лишь через много лет.
– А меня это место любит, – сказал я, ухмыльнувшись. Диброва отпрянул.
– Так і в тобі ж, дядьку, є щось бісівське...
Потом разговор перешел на доктора Максимова, отца Макса. Оказалось, что почти все люди, судьба которых была связана с этими горами, оказались здесь через него. И Диброва, и Киса работали в 1974 году в экспедиции на Бабиной горе, а потом вместе с археологами попали в Заруб. Подобным же образом через доктора Максимова попадали сюда в разные годы и другие люди.
Я рассказал им, как я оказался здесь. В 1974 году я закончил первый курс исторического факультета и нам предстояла археологическая практика. Мне и моим друзьям тех лет – Серому, Цыпе, Джону и другим – предложили ехать куда-то в Каневский район, что нам тогда ни о чём не говорило. Мы уже ходили к доктору Максимову оформляться на работу в экспедицию, но потом её перенесли на вторую половину лета, а нас это не устраивало. Так я не попал в 1974 году в Заруб, где были Макс, Диброва, Киса и другие – судьба привела меня в эти места в 1979 году на моторной лодке. Видимо, всё должно происходить в своё время.
Сам же доктор Максимов впервые оказался в этих холмах в 1959 году. Он, тогда еще молодой археолог, плыл на пароходе в Канев, рассматривая в бинокль берега, и его привлек вид Зарубиной горы, залив, камни и разноцветные песчаные обрывы. Тем же летом он попал в Зарубинцы и в Монастырек, ему понравились эти места и с ними были связаны 25 лет научных исследований.
В дальнейшем мне не раз приходилось встречаться с доктором Максимовым, у него на долгие годы сохранился интерес к судьбе этих гор и он всегда поддерживал наши с Максом фантастические проекты по созданию заповедника и национального парка.
«Приятно осознавать, что судьбы разных людей пересекаются именно в этом месте, и что здесь суждено встречаться всем нам» – сказал Диброва и предложил тост за доктора Максимова. Так мы посидели до глубокой ночи, потом распрощались с Володей и Лидой. Коля сыграл им на дудке, когда они спускались с Марковой горы в темную долину к своей палатке, а на другой день их уже не было – они ушли дальше странствовать по дорогам лета.
Спустя годы судьба (или, может быть, «космическая энергия» этих гор, как называл её Диброва) занесла Володю с Лидой в Америку, так же как и ещё одного парня из нашей компании того лета по прозвищу «Куняша». Ветер свободы подхватил и его – бросив археологию, жену и квартиру на Оболони, Куняша стал таксистом в Нью-Йорке и на этом его след затерялся. Диброва же, как я недавно узнал, сейчас профессор Гарвардского университета.
После того вечера у меня завязалась дружба с Максом, вся молодость которого прошла в этих холмах во время многочисленных археологических экспедиций его отца. В последующие годы мы с Максом не раз участвовали в разных приключениях, путешествуя по дорогам Волшебных Гор.
Тем летом я вошел в доверие к начальству, меньше копал лопатой, и меня, как человека знающего дороги, часто посылали на машине по воду, за хлебом в Григоровку или в Канев за всякими продовольственными закупками. В отличие от прошлогодней экспедиции мне много приходилось ездить и это радовало – ведь еще прошлым летом мир стал для меня дорогой, и сейчас я познал сполна прелесть ветра, бьющего в лицо, когда едешь в кузове машины; летящие над головой облака, желтеющие по сторонам поля и открывающиеся впереди дали.

Однажды мы ехали в кузове грузовика по полевым дорогам. Колея петляла между холмов по узким водоразделам, забираясь все выше и выше, и казалось, что этому пологому подъему не будет конца, хотя и так уже на все четыре стороны света открылся синеющий горизонт. Наша машина оказалась среди странных пологих холмов, безжизненных и пустынных, поросших ковылем, полынью и другими травами, любящими безводье и монотонные ветры, рождающиеся из глубины небесного пространства и волнующие душу чем-то странным, невыразимым и загадочным.
Холмы вокруг были одинаковой формы, подобные тупым конусам с широкими основаниями. Они тянулись грядами от горизонта к горизонту, а над ними было белесое небо, затянутое паутиной перистых облаков, предвещающих приближение непогоды. Слева от тусклого солнца через облачную вуаль беззвучно летел на большой высоте самолет, и его след, белый и прямой, уже прочертил половину неба.
Наконец дорога совсем исчезла и машина выехала пологой вершине самой большой горы со ржавой треногой топографического маяка. На вершине волнами раскачивался ковыль, а в траве под маяком лежала большая глыба трахтемировского песчаника с характерными наплывами, похожими на затвердевшую поверхность лавы. Это была таинственная высота +223, 6, эпицентр мистерий Великого Полдня.
И вдруг мгновение остановилось: как будто здесь, в этот час привычный мир стал далеким и нереальным – не только мир человеческой жизни, но и вообще весь мир нашей планеты Земля. А взамен приблизился космос с его энергиями, звездными течениями и огромными расстояниями, непривычными для нашего ума. Что-то странное, невообразимо странное было в этом мгновении – волнующее ожидание некого события, которое, казалось, непременно должно произойти...
Машину подбросило на ухабе и я отвлёкся от этого странного настроения. Грузовик спустился через поле в лагерь экспедиции, и разные заботы заслонили странную загадочность мгновения у маяка. Но это настроение не угасло полностью во мне, и ночью, когда ветер разогнал облака и в черной пропасти неба зажглись яркие звезды, я одел ватник и, вежливо уклонившись от предложения знакомых студенток распить с ними бутылку портвейна, пошел к маяку на горе.
Там дул холодный ветер и маяк вибрировал под его порывами. Запрокинув голову, я сидел, опершись спиной об опору треноги. смотрел прямо в зенит, где между трех темнеющих стальных опор мерцала яркая звезда Веги. Вглядевшись в очертания созвездий, я нашел низко над горизонтом знакомую мне голубую звезду. Это была она – Альфа Волопаса.

Через несколько дней мы с доктором Максимовым решили поехать в Трахтемиров, чтобы у одной бабы, живущей возле горы Ритиці, купить липового меда – вещи довольно редкой в наше время, так как липовые рощи – «гаї», которых раньше было много на Украине, почти везде давно вырубили. Если пчелы и собирают нектар с цветущих лип, он обычно смешивается в сотах с медом других сортов. Поэтому липовый мед стал, может быть, таким же символом «старої України», как терен и хмiль, растительный орнамент на старопечатных книгах типографии Киево-Печерской лавры и хуторная поэзия Пантелеймона Кулиша. А так как этот дух «старої України» нигде, пожалуй, не ощущается столь сильно, как в Трахтемирове, то в этой поездке за медом был особый кайф, тем более что хозяйка пчёл поставила непременное условие: «якщо хочеш скуштувати липового меду, то мусиш зрубати менi дуб, бо вiн закриває льот пчолам, як не хочеш рубати того дуба, то не буде тобi i меду, бо бажаючих багато, а меду всього дев’ять кiло».
Доктор Максимов сел в кабину, а я ехал в кузове грузовика, стоя на коленях на соломе, брошенной у переднего борта на доски. Когда машина поднялась на высокую гору над Монастырком, надо мной раскинулось огромное небо с белыми горами облаков. Может быть, нигде огромность неба не ощущалась так сильно, как на этой полевой дороге, петляющей по узкому гребню между обращенными к Днепру склонами гор и глубоким яром. Яркое солнце полдня сверкало своим стальным светом над головой и зелёные кроны деревьев блестели в этом свете, казавшись сделанными из металла – так всегда бывает в те дни, когда сильный ветер делает небо прозрачным и бездонным.
Так мы приехали в Трахтемиров, я начал рубить дуб, а доктор Максимов беседовал с хозяйкой о жизни. Тем временем грузовик, разворачиваясь, съехал с колеи и засел в болоте по самые оси. Мы долго откапывали колеса, подкладывали под них срубленные ветки – машина дергалась, колеса вертелись, во все стороны летела грязь, шофер остервенело матерился, нас нещадно жалили оводы, а мы проклинали и болото, и машину, и липовый мёд. Наконец шофер пришел к выводу, что «дiла не буде», и я отправился на поиски какой-либо техники, способной выдернуть грузовик из болота.
А полдень приближался, и никаких машин в таком безлюдном месте не предвиделось. Я вышел на бетонной мост, разбитый беспощадным временем, с травой, растущей между плит, сел у «панської криницi» на поваленный телеграфный столб и приготовился долго сидеть под ослепительным солнцем – в тень идти не хотелось. Так я утратил ощущение времени и, как потом оказалось, около двух часов сидел на столбе в сверкающем свете, бездумно глядя на пыль на дороге и на белые облака.
Однако неожиданно свершилось чудо, послышался шум мотора и с горы спустился трехосный ЗИЛ «дядька Андрiя», которого я знал. Наш грузовик легко выдернули из болота, и мы поехали обратно, поднявшись по ухабистой дороге через лес и снова оказавшись в полях над Монастырком, откуда открылся вид на все четыре стороны света. В кузове меня обдувал сильный ветер и после жары и укусов оводов я испытал приступ блаженства. Стоя в кузове, я держался за передний борт. Машину сильно бросало из стороны в сторону, а я смотрел в сверкающее солнце, не отводя от него глаз и пытаясь удержать равновесие. В какой-то миг стальной свет коснулся меня своим призрачным лучом, как будто мы остались с солнцем вдвоем, как некие странные танцоры, и теперь между нами был только этот заполняющий весь мир стальной свет... Так и запомнился мне этот день середины лета – ветер, полдень, мёд и стальной свет Солнца.

Когда мы приехали в лагерь экспедиции, я взял кусок свежего хлеба, отлил немного липового мёда и спустился в яр к источнику. После жары и поездки через поля глоток родниковой воды в прохладном яру был столь желанным, а вкус меда и свежего хлеба показался ни с чем не сравнимым. Сидя на камне у источника, я долго слушал журчание воды, а потом по яру пошел на берег купаться под обрывом, а когда вышел из воды и лег на теплом песке, то душу заполнило чувство великого блаженства.
В длинном июльском дне было столько событий и всяких интересных дел... Наверное, так было в детстве, когда игры не утомляли, каждый день казался новым и неповторимым, а по утрам, после пробуждения, испытывалось чувство радости от того, что настал новый день. Не это ли была полнота бытия?
Летом 1984 года было много таких удивительных дней. Мне часто приходилось куда-то ездить в кузове грузовика по полевым дорогам под палящим безоблачным небом; глядеть как ветер волнами колышет желтую пшеницу; грузить бревна, мешки и бидоны с водой; отдыхать в тени дерева на краю поля; копать лопатой твердую горячую землю; пить воду из журчащего родника в холодном яру; лежать на белом песке; в полдень плавать в прозрачной воде; в вечерний час отдыхать под дикой грушей; есть липовый мед, запивая его холодной водой; читать «Историю античной литературы»; слушать музыку; сидеть у костра, участвуя в разговорах, или просто молча глядя в огонь; смотреть с горы на широкий Днепр с плывущими баржами, на розовый след самолета в гаснущем небе и на зеленую лесистую гору на той стороне яра, на восходящую белую луну и на далекую звезду Арктур; слушать, как бьется сердце, протягивать ноги в спальном мешке; переворачиваться на спину на самом уютном ложе – земле, взор обращая на мириады звезд, из века в век совершающих через всё небо свой «незнаний шлях» – и растворяться во сне. И всё это – в одном длинном, знойном июльском дне…
Тем летом я осознал ценность и самодостаточность своего бытия, дающего возможность уйти из мира цивилизации и вести иной, альтернативный образ жизни – сесть в «метеор» и исчезнуть в сельской глуши, где время навсегда остановилось, почти так же, как в какой-нибудь азиатской пустыне.
Здесь был иной мир – грубый и первобытный, как пахнущий соляркой ватник или замасленные детали двигателя грузовика; как полевые дороги, холодные звезды, дым костров. Да, этот мир проще, чем мир культуры, но он реальный, настоящий, и это заставляет терпеть все неудобства жизни бродяги и странника. Там, в этом грубом, природно-сельском мире я нашел свою свободу и свой путь; там я нашёл нечто гораздо большее – Великую Пустоту.



«Не думайте и не действуйте, а просто будьте...»
Экспедиция закончила свою работу в середине августа, но мне еще не хотелось возвращаться в город и я решил отправиться у Бучак, на Бабину гору. Простившись с археологами, уезжавшими на машине, я по тропинкам, через поля и холмы пошел в Григоровку на пристань.
И вот снова стучит сердце дизеля под полом «Метеора-29», снова бьёт ветер в лицо, и несутся мимо зеленые леса и горы. Через десять минут я уже был в Бучаке – ржавая баржа причала в тени высокой горы, голубой свет неба, бесконечный горизонт и оглушающая тишина после шума двигателей «метеора».
– Здоров! – сказал мне начальник пристани Петро, сидевший, как обычно, в безмятежности и праздности у борта баржи. – Ну як воно... у Сполучених Штатах? Що там дядько Рейган? (он почему-то считал, наверное из-за отдалённого сходства фамилии, что я имею отношение к американскому президенту Рейгану).
– Та все як було...
– Ну і в нас так само...

И вот я медленно поднимаюсь по дороге от пристани на гору, наслаждаясь тишиной вечера. Каждый раз, когда я проходил по этой дороге возле пристани, одно и то же чувство приходило ко мне – уюта и пустоты... Великая пустотность бытия...
«Когда человек рождается – он слаб и гибок, когда умирает – он крепок и черств. Когда дерево растет – оно нежное и гибкое. А когда оно сухое и черствое – оно умирает...»
Передо мной отрылось село, лежащее в долине среди высоких зеленых гор, я спустился вниз и перейдя через яр, где шумел по камням быстрый поток, стал подниматься по лесной дороге, ведущей по склону горы Вихи. Над дорогой нависали кроны старых деревьев, а по её краям лежали большие камни.
«Не думайте и не действуйте, а просто будьте...» – вспомнились мне слова из трактата одного местного адепта по прозвищу Волохан. Мне приходилось читать его самиздатовские труды, подписанные псевдонимом «№20» – как потом выяснилось, это был номер его квартиры. Я знал, что Волохан тоже приезжает в Бучак, ходит по этим дорогам, подолгу живет в палатке возле дома Вити А. в дальней части села – на хуторе Билянивка. Тогда я ещё не был знаком ни с кем из этой компании кроме самого Вити А. Но трактаты Волохана – «Эволюция сознания в документах», «На подступах к Локаята-йоге» и другие – произвели на меня сильное впечатление, и тем летом я носил на дне рюкзака с трудом читаемые фотокопии. В те годы, когда эзотерическая литература не издавалась, плохо читаемые копии были обычным делом. Возможно, из-за с трудом различимого местами текста, а может быть – от энтузиазма, свойственного молодости, смысл этих текстов часто казался более многозначительным и таинственным, чем было на самом деле. Однако трактаты Волохана не утратили своего очарования для меня и спустя двадцать лет, когда они стали доступны в Интернете и есть на компакт-дисках, которые можно купить на любой станции метро.
А а то лето я часто читал их и до сих пор помню некоторые места наизусть, хотя, может быть, и не совсем точно: «Йога выходит в жизнь, чтобы её наполнить, но в то же время она должна суметь не раствориться в ней бесследно...»... «Именно непричастность в причастности дает полноту существования и подлинную свободу – не только «от чего», но и «для чего»...
В этих трактатах было нечто, скрытое между строк – может быть, отражающее личность самого автора, – что завораживало меня, заставляя снова и снова вспоминать его загадочные слова то на жарких дорогах лета, то по ночам у костра.
«Брахман есть пустота. И в этой таинственной пустоте зарождаются законы пространства, времени, причинности – весь наш мир с трамваями, воробьями, клочками газет, катящимися по ветру...»
Через Волохана, познакомится с которым мне предстояло только через год, я открыл для себя понимание некоторых идей – древних и давно известных, изложенных во многих книгах, от «Дао де цзин» до Ричарда Баха и Рам Дасса. Однако ранее эти идеи, понимаемые умом, были непостижимы для моего сердца. Теперь же, по мере избавления от ума и погружения в миры бучацкого посвящения, куда привёл меня ветер силы, все эти идеи начали входить в моё сердце, питая его, как вода – ведь «Дао подобно воде...», а «мягкое и слабое побеждает твердое и сильное...».
Так Волохан стал одним из тех, у кого я научился чему-то принципиально важному; может быть даже у него – в большей мере, чем от кого-либо другого из людей, оказавших на меня влияние. Говорят, что талант Алана Уоттса был в умении излагать идеи культур Востока таким образом, что они становились понятными современному человеку. Так и Волохан – он изложил некоторые идеи такими словами, которые были созвучны моему сердцу. И эти слова стали тем зеркалом, в которых ветер силы отразил нечто непостижимое, присутствующее повсюду в мире – в холмах, лесах, полевых дорогах и небесах.
А может быть, это сам ветер силы обращался ко мне через слова его книг... И если раньше я считал, что следую пути воина – охотника за силой, стараясь применять принципы этого пути не только на дорогах странствий, но и во всем остальном – работа, деньги, отношения с женщинами и друзьями – то теперь этот ветер привел меня к совершенно иному пути, пути текущей воды, пути спонтанности, пути неусилия, недеяния и незнания (ведь «незнание глубже, а знание мельче...»). И то, что воину необходимо завоевывать силой несгибаемого намерения, вода достигает без усилий, побеждая своей мягкостью и слабостью…

Погруженный в размышления, я дошел до Бабиной горы. Опять передо мной была высокая зелёная липа и белые облака над головой. И небо – безбрежное небо лета, ласкающее своей синевой, как будто так ласкает нас сама Жизнь – единственная Реальность. Ведь у неё нет рук для ласки, а только это небо с его голубым светом…
«З усiх явищ найдивнiше – то саме iснування...»
Вдруг я понял до конца эти слова Богдана Антонича, написанные им несомненно в момент озарения. Понял не умом, как может понять любой человек эти нехитрые слова, а именно пережил. «... само существование...».
Мне вспомнился день в августе прошлого года, когда исчезла стеклянная перегородка, отделявшая меня, «зрящего» – от мира, «зримого». Если человек отказался от добра и зла, отказался от всех разграничений, а потом отказался и от того, чем он отказывался от разграничений – от ума – он остаётся один на один с «тем, что есть», лицом к лицу с единственной реальностью. И тогда действительно уже ничего не нужно, кроме самого процесса существования, в котором обнаруживается источник изначальной радости.
В такие мгновения кажется, что поток времени остановился и, наконец, исчезла рябь быстрого течения бытия, скрывающая за собой то, что находится в глубине. Ведь именно время отделяет человека от запредельного – вспомнились мне слова Мейстера Экхарта, написанные много веков назад. Не только преходящие вещи и преходящие страсти, но сам налёт и привкус времени… А когда этот поток прекращает течь, тогда остается вечно настоящее. «Кайрос», «Nunc stanc», «Here & now», «здесь и сейчас» – по разному пытались называть такое мгновение вечно настоящего, когда останавливается поток бытия, а подлинность мира переживается со всей ее остротой.
Конечно, всё это трудно объяснить словами, если не пережил сам. Но когда наступает ЭТО, художник откладывает кисть, а пишущий – бумагу. Больше писать не о чем. Потому что настало наконец ТО САМОЕ...

Солнце садилось. Поднявшись на гору, я поставил там палатку и лег на нагревшейся за день вершине среди зарослей пахнущих летом трав. Передо мной разворачивалась величественное зрелище заката – зрелище, присутствующее в мире каждый день, но от этого не утрачивающее своей красоты. А когда красная заря начала разгораться над горами, из которых я пришел сюда, ко мне пришло долгожданное чувство бесконечности – бесконечности мира и бесконечности жизни.
В угасающем небо яркий розовый след самолета поднимался к самому зениту, а у меня вдруг появилось желание завтра рано утром отправиться в Канев на самую высокую гору, поднимавшуюся за лесом. Там, на вершине, белело пятно какого-то поля, а за ним – темная точка одинокого дерева. Эту гору я постоянно видел перед собой отсюда, и кто знает, может быть там я найду что-то необыкновенное? От этой мысли, пришедшей на грани сна, в сердце возникло чувство радости. Надо мной загорались звезды, я поуютнее улегся в спальном мешке и уснул.
Приехав рано утром на автобусе в Канев, я пошёл по дну одного из яров, вьющегося между высоких и крутых зеленых холмов, к самому его истоку и там поднялся на гору, к которой стремился. Передо мной открылось светлое, почти белое поле созревшего овса, колышущегося под ветром. На вершине горы стояла деревянная вышка топографического маяка, а рядом была одинокая липа, старая и раскидистая, как уютный дом, из тени которой куда не посмотришь – одно только бескрайнее небо, а ни гор, ни горизонта не видно – они остались где-то внизу, за краями колышущегося белого поля.
Там, под этой липой я встретил час полдня, а потом забрался по железным скобам на деревянную вышку, где можно было стоять на шатких досках, обозревая дали. Здесь небо казалось ещё ближе, и я ликовал – меня не обмануло вчерашнее предчувствие, и Марьина гора (а именно так называлось это место) очаровала меня. Потом, в последующие годы не раз её далекая вершина с одинокой липой, видимая почти с любой точки на побережье, влекла меня к себя, обещая снова и снова прикосновение к чувству бесконечности жизни и даря стремление к свободе – к самой совершенной свободе, какая может быть в этом конечном мире Солнца и Луны, конечном мире Сансары.

Несколько часов на вершине небесной горы прошли незаметно. По незнакомой полевой дороге я спустился в село Пекари и пошел берегом обратно в Канев на пристань – а здесь, в тени прибрежных холмов, мимо ворот Каневского заповедника проходили, наверное все странники этих гор, которые были и которые ещё будут…
Подойдя к источнику, текущему возле заповедника у самой дороги, я увидел сидевших там с рюкзаками студентов-геологов, приехавших в заповедник на практику. Один из них протянул мне кружку, чтобы я набрал воды. В этот миг наши глаза встретились – все странники этих гор, которые были и которые ещё будут…
В воскресный день на пристани было много пассажиров, устроивших давку, но это не омрачало моего восторженного настроения, пока я ехал в «метеоре» в Киев. Выйдя с причала, я сел на скамейку у трех старых толстых деревьев, растущих возле речного вокзала, испытывая великое блаженство бытия. Выпив бутылку пепси-колы, я медленно пошел набережной, а потом по лестнице на гору, в сторону Софийского собора – небритый бродяга в грязных штанах, потемневший от солнца, как темнеет кусок дерева, окатанный рекой и выброшенный на берег, под яркий свет знойного лета. Пока я поднимался по лестнице, держа в руке пустую бутылку, перед глазами всё стояло белое поле, колышущееся под ветром, деревянная вышка и небо – одно только небо у нас над головами...


Праморе Тетис.
Осенью я снова попал в холмы возле Бабиной горы. В лесу на склонах Вихи, недалеко от старой грунтовой дороги, я увидел зеленый вагончик на колесах – железная труба над окном, а над крышей – вышка бурового станка со связкой труб. Это были геологи. Подойдя к ним, я назвался археологом, рассказал про нашу экспедицию и завязал с ними знакомство. Получилось так, что несколько дней я прожил вместе с ними в этом вагончике, потому что в палатке уже было довольно холодно.
Рано утром я отправлялся на весь день бродить по холмам, возвращаясь лишь к вечеру и принося мужикам из сельского магазина водку или консервы, так что они меня считали за своего. Я ходил по бучацким лесам, где многие места были для меня ещё неведомы, всё было новым и поэтому несколько дней показались такими насыщенными и долгими, как будто прошёл месяц.
Все чаще и чаще шли дожди, шумя ночью по железной крыше вагончика, и без остановки стучал дизель, ввинчивая бур все глубже и глубже в толщу горы, чтобы вынуть на поверхность столбик то зелено-серого песка давно исчезнувших морей, то твёрдого зернистого песчаника или синевато-серой глины.
По вечерам, когда опускалась темнота, я сидел у теплой железной печки, пил чай с начальником отряда Васей, а в огне потрескивали грабовые дрова, который я носил из леса. Дождь шумел по крыше, стекая по грязному оконному стеклу, а бур все глубже и глубже уходит в основание горы. Казалось, что так я сидел у печки всегда, и нет никакого «вчера», как нет никакого «завтра» – зачем они, эти «вчера» и «завтра», если Великая Пустота проникает повсюду – о, это вечно настоящее...
Геологи громко разговаривали, рассказывая анекдоты и какие-то скучные житейские истории, а я их не слушал, глядя в огонь и разминая пальцами кусочек древней красно-фиолетовой глины... В какой-то миг я почувствовал свою причастность к морям давно минувших эпох – ведь для воображения время не является преградой.
В следующие дни это настроение стало всё больше овладевать мной – я ходил по влажным осенним лесам, мок под дождями, лазил по ярам, собирал окаменелые раковины в Голубом Каньоне... Шумели над головой деревья, пахло прелыми листьями и мхом, а в душе у меня всё ярче расцветал фантастический образ праморя Тетис, прародины всех живых существ. Когда-то, сто миллионов лет назад, это был огромный древний океан, тянувшийся с запада на восток на десять тысяч километров, а сейчас всё, что от него осталось – это Средиземное, Черное и Каспийское моря.
Я вспоминал, как летом лежал на солнце на осыпях прибрежных обрывов – зеленых песках того самого древнего океана, пересыпая их между пальцами. Прозрачная волна, плещущая у ног и бесконечное водное пространство, искрящееся под солнцем напоминали о теплом райском праморе, образ которого мы носим в глубине души...
Когда лежишь на осыпающемся с обрыва серо-зеленом песке, нагревшемся на солнце, прижавшись к нему всем телом, постепенно возникает чувство растворения в ярком свете и в плеске волн и кажется, что душа сжимается в точку размером с одну из этих зеленоватых песчинок. И тогда, может быть, «меня» уже вообще нет... «назавжди»...
А когда мое «я» растворится в этих осыпающихся песках вечности, в белом солнце и ветре – тогда раскроется бездна времен и песчаный обрыв станет берегом давно исчезнувших морей, шум прибоя которых можно теперь услышать только в глубине души. И катящиеся с востока волны великого праокеана будут с шорохом набегать на берег… Тогда моё «я» станет лишь волной в этом прибое. Там, в том великом праморе бесформия, праокеане экстаза я стану ничем и буду, наконец, во всём – в набегающих на песок волнах, в белой морской пене и в искрящемся на волнах свете...

Этот фантастический образ стал особенно ярким сейчас, осенью, среди сумрачных лесов и гор. В те дни я увлёкся чтением книги Криштофовича «Палеоботаника» и повсюду носил её с собой в рюкзаке, рассматривая рисунки растений древних геологических эпох – эоценовой пальмы Nipadita burtinii, олеандров, гинкго и секвой, отпечатки ветвей которых можно найти в серо-зеленом песчанике на обрывах Голубого каньона. А воображение рисовало картины тропического океана и давно отшумевшего прибоя – как будто откуда-то из глубины светило некое иное солнце, более яркое, чем сегодняшнее; светило из тех древних эпох, где и небо было более синим, чем сегодняшнее; и море более прозрачным, чем наши моря; и мир более девственным чем этот, уже вдоль и поперек исхоженный неугомонными людьми.
Образ праморя влек меня всегда, присутствуя в детских мечтах, эротических фантазиях и наркотических видениях как некий изначальный рай, где переживается полнота бытия… Образ голубых вод изначального рая звал к себе не только меня, но и многих бродяг западного мира – имена некоторых из них известны, например Гоген или Стивенсон, уехавшие навсегда в Южные моря. А сколько было тех, чьих имён мы просто не знаем…
Видение изначального рая и фантастического праморя были скрыты в самой глубине моего «я», на той грани, где и само «я» лишь появляется и где оно потом снова исчезает. Ведь праокеан бесформия – вместилище всего; из него возникают все формы проявленного мира и в нем они опять растворяются, а само «Я» – всего лишь волна, зародившаяся где-то в его глубине, чтобы потом извечно стремится возвратиться в этот праокеан.
Когда мы рождаемся в мир, выходя из материнской утробы, как из лона вод первичного океана, утраченная безмятежность внутриутробного существования младенца начинает восприниматься как потерянный рай, а сама материнская утроба – как врата этого рая. Потом, на протяжении всей жизни, за стремлением к наслаждению страсти и к наслаждению жизнью вообще оказывается некое более глубокое стремление – вернуться в прозрачные воды изначального рая… И, проникая в любимую женщину, мужчина стремится не только символически вернуться в материнскую утробу, к безмятежному существованию нерожденного младенца, но и еще дальше – в голубые воды первичного праокеана, где исчезают границы индивидуальности и всё едино со всем, где нет ни тебя, ни меня, и где всем нам суждено когда-нибудь встретиться – катящиеся волны в том праокеане экстаза, который есть Альфа и Омега, начало и конец всего.
Однако осенью 1984 года я ещё не знал этого, а был лишь бродягой на дорогах Действительности, лежавшим на песке под бучацкой горой Лысухой и переживавшим свое погружение в «праморе бесформия», в котором растворялось и исчезало моё «я»... Что может влечь больше, чем этот таинственный миг, когда собственные границы вдруг исчезают, а сознание, бывшее подобным воде, налитой в чашку, вдруг обнаруживает, что оно вернулось к своему первоистоку – тому морю, в котором стремятся исчезнуть и поглотиться все реки земли…

Так прошла неделя, дожди прекратились, и в последний день накануне отъезда была яркая солнечная погода. Пронзительная синева осенних небес, прочерченная белыми полосами перистых облаков, раскинулась над желтеющими лесами. В этот день меня не оставляло чувство, что пока я хожу по лесным дорогам, они незаметно уводят меня из мира реального в фантастический мир мечты и мифа – мир праморя Тетис.
Хотелось бы ещё остаться здесь, пока в сердце жило это вдохновляющее состояние, но пришло время уезжать. Трехосный грузовик «Урал», меся грязь лесных дорог, отвез меня в Канев. Машина остановилась у базара, где возле входа баба продавала несколько красных осенних яблок, разложенных на тряпочке. Я купил эти яблоки, а когда баба, видевшая, как я вылез из кабины грузовика, спросила, откуда я приехал, я ответил: «Геолог я, бабо», – настолько за эти дни я отожествился с железным вагончиком, бывшим мне домом; с буром, погружавшимся в глубину горы и с разноцветными песками давно исчезнувшего праморя Тетис, шорох прибоя которого пригрезился мне в звуке осенних дождей.


Альфа и Омега.
Прошла осень, настала зима и когда в конце февраля 1985 года установилась морозная солнечная погода, мне снова захотелось оказаться среди Волшебных Гор. Поскольку в те дни кроме далеких гор мои мысли занимала еще и девушка Таня, с которой я недавно познакомился, то я соблазнил её идеей совершить зимний поход по льду в некое глухое село, где можно будет заночевать. Вернее, не просто заночевать, а провести ночь... Наш роман, которому суждено было длиться недолго, тогда только начинался, и это было, конечно же, наиболее вдохновляющей частью путешествия и его целью. Меня воодушевила идея зимой, в сильный мороз, провести с женщиной ночь на печи в первобытной сельской хате, где пахнет сеном, а в тишине потрескивает пламя свечи.
Приехав утром на автобусе в Переяслав, мы вышли на лед с радужно переливавшимися кристаллами инея, образовавшимися на снегу безветренной морозной ночью. Идти было легко, на поверхности льда лежал слой смерзшегося снега, а в лицо светило солнце, уже довольно теплое в конце зимы. Впереди на горизонте белели склоны гор, яркий свет блестел на снегу, а над головой было морозное небо, темно-синее в зените и светлеющее по краям до прозрачной космической голубизны. Голубой горизонт кольцом охватывал собой весь мир, заполненный сиянием и холодом, а бесконечная высота неба поражала воображение. Хотелось запрокинуть голову и раствориться в безбрежности небес, в ярком солнечном свете, отражающемся от полярной белизны заснеженного льда... Было что-то фантастическое, запредельное и нереальное в этом хрупком зимнем пространстве белого снега и голубого льда, пространстве прозрачности и чистоты, созданном неземным холодом.
Достаточно первого дыхания весны, первого теплого ветра, и эта прозрачность мира, влекущая и дух к такой же чистоте и ясности, быстро исчезнет. Начнут таять снега, в лесах потекут ручьи, потянутся из дальних стран стаи перелетных птиц, возвращаясь на родину; потом растет лед на реке и среди пожухлой серой прошлогодней травы появятся первые цветы – признаки наступление еще одной весны, как и каждая предыдущая весна, обещающей что-то новое и неизвестное…
Мы шли довольно долго, почти весь короткий зимний день, временами подкрепляясь печеньем, шоколадом и кофе. В начале нашего путешествия я опасался, что моя спутница начнет ныть и капризничать, но Тане понравилось идти по белой снежной равнине в голубую даль.
Солнце стало клониться к вечеру. Лиловыми стали горизонты и порозовел край синего неба, а после долгого путешествия по льду в сердце зрело чувство умиротворения, превращавшее и чашу сердца в нечто столь же огромное, как купол небосвода, раскинувшийся над всей землей холодными и прозрачными красками зари. «Мы – фантастические существа в фантастическом мире» – вспыли в памяти слова из книги Кастанеды.
Наконец мы оказались возле долины, лежащей между гор. Там, в расположенном в ней селе, в те годы глухом и заброшенном, у нас была возможность заночевать. Солнце зашло за холмы и с неба начал падать сильный мороз. По тропинке мимо сугробов, наметенных февральскими вьюгами, мы вскоре дошли до первых хат. Людей не было видно и только запах дыма напоминал о том, что здесь кто-то есть.
После целого дня, проведенного на морозе, приятно было зайти в хату, затопить печь и греть руки над быстро накаляющейся железной плитой. Таня сидела у открытой дверцы печи. Красноватый свет садящегося солнца проник через окно и коснулся ее лица, придавая ему некую загадочность. И когда я смотрел на эту земную женщину, с которой мы были мало знакомы – женщину, поддерживающую огонь в печи, как будто это действительно был алхимический огонь – мне казалось, что сегодня, пусть на один день и одну ночь она стала тем пустым зеркалом, в котором отражается моя мечта.
А вечерний свет, проникающий в хату через замерзшие окна, заполнил собой все пространство комнаты, и последний красно-золотой луч солнца лег на голубовато-белые стены. Отблеск красного огня в печи, гудение пламени и близость женщины, с которой мы проделали сегодня длинный путь по льду, по тайным зимним путям войдя никем не замеченными во владения ветра силы… Казалось, что в этот вечерний миг прикоснулась к миру загадка. Поистине, мы – фантастические существа в фантастическом мире…
Расстегнув куртку, я сидел на широкой деревянной лавке, прислонившись спиной к постепенно нагревавшейся печи. Гудел огонь и если приложить руку к теплым камням, можно было почувствовать в них едва заметную дрожь от пламени. На столе из старых, почерневших досок стоял закипевший чайник, была разложена всякая еда, которую мы принесли с собой, а последний красный луч солнца озарял все это своим неправдоподобным сиянием... И запах духов от волос женщины – в этой древней хате, где пахнет мышами, сеном и дымом... какой странный контраст... поистине, пересечение двух миров... ведь мы – фантастические существа в фантастическом мире...
Я пил из горячей железной кружки чай, а она не пила, а только смотрела на свою чашку, на поднимающийся из нее пар, озаренный закатным красным светом, и едва заметно улыбалась, так что невозможно было понять – действительно ли это улыбка, или только загадка...
Солнце село за гору, вечер быстро угас и небо стало совсем темным. Мы вышли во двор, постояв в снегу у старой кривой яблони, глядя на мерцающие всеми цветами радуги морозные звезды и говоря о чем-то пустом и милом, о чём обычно говорят в таких случаях мужчина и женщина. Холодало, и Млечный Путь с мириадами роящихся звезд, яркий и отчетливый, поднимался из-за горы, прочерчивая собой все небо, а другой его край таял в серебристом зареве восходящей луны.
Замерзнув, мы пошли обратно в дом, где уже было довольно тепло. Я подкинул побольше дров и мы полезли на печь, где в дальнем углу горела свеча. Там между нами и произошло то, ради чего мы сюда шли через бесконечную ледяную равнину – шли в голубую даль, во владения ветра силы...
О, эта старая как мир игра вечности – пустое зеркало и безличный, бесформенный, подобный великому древнему океану поток жизненной силы, заключенный в теле женщины... Та игра, в которую могут играть только двое...
«Я есть Альфа и Омега, начало и конец...»

Давно догорела свеча. Лежа без сна и смотря в темноту, я слушал звук ветра, шумящего над крышей и потрескивание углей в печи, вспоминая строки Богдана Антонича:
«Лежиш на хутрі ночі тепла й вірна
Мудре коло життя завершене
За смерть сильніше лиш кохання…»
Вот сейчас мы лежим с этой женщиной на печи, вдали от города и привычного мира, в этом чужом доме, где мы оказались по воле случая... Завтра мы уйдем отсюда, а послезавтра, может быть, наши судьбы расплетутся так же легко, как и сплелись, и останется в душе только примарний сріблистий слід, вабливий, як слід від далекої зірки... Ведь путь – это свобода.
Тихо, чтобы не разбудить свою спутницу, я слез с печи и прошел к окну. Внизу, на полу было гораздо холоднее. Окно слабо светилось от лунного света, и тонко свистел ветер в едва заметной щели у края стекла. Виднелись большие звезды, ставшие к середине ночи еще ярче. Мое внимание привлек шорох. Снаружи окно было до половины заложено сеном, и в этом сене возился какой-то маленький зверёк. Я зажег тусклый фонарик и посветил через полузамерзшее окно. Между сеном и стеклом сидела мышь, ослепленная светом, и таращила на меня черные бусинки глаз.
Где-то в небе возник гул самолета и проник через стены в хату – далекий и сильный, он долго тянулся, медленно проходя через весь небосвод... как Млечный Путь. В этом звуке мне вдруг открылось мгновение такой безбрежности, такой бесконечности жизни… Казалось, в этом миге было всё – прошлое и будущее, весь мир... Альфа и Омега, начало и конец...
Ничто не закончено, и путь всё так же простирается передо мной без конца. И может быть, он ведет гораздо дальше, чем я могу себе представить. Ведь мы – фантастические существа в фантастическом мире.

Сказки Настоящего.
В начале апреля 1985 года, впервые после долгой, холодной зимы я вылез из кузова попутной машины в селе Студенец. Асфальт закончился и передо мной была грунтовая дорога с телефонными столбами, идущая через поля. Я попал сюда в первый раз, и казалось, что дорога уводит в неизвестное.
Снова я был в царстве Настоящего – того настоящего, вкус которого стремился почувствовать на полевых дорогах, убегая из города от своих друзей и подруг, от всех тех развлечений, которые были свойственны моему поколению. Ведь однажды вкус настоящего посетил меня на дорогах Великого Полдня в образе призрачной тени – что мне теперь до пустого времяпровождения моих сверстников.
И вот, вкус настоящего, этот вкус реальности опять был вокруг меня, был во всём – в шорохе серой прошлогодней травы, в запахе недавно оттаявшей земли, в криках птиц, шуме ветра, в облезшей зеленой краске на бортах грузовика, в котором я приехал сюда из Канева, и в сером, выцветшем от времени рукаве моего ватника. Таинственным дыханием, странным и призрачным дуновением этот вкус реальности пронизывал весь мир, превращая поля, дороги и селения в фантастическую реальность – владения ветра силы...

Через час я уже был на берегу неподалёку от Бабиной горы. В чистом небе сверкало солнце и ослепительным светом были залиты песчаные обрывы. Синяя поверхность воды, по весеннему прозрачной, уходила до самого горизонта, где терялась в белесой дымке. Оттуда слышались похожие на хохот крики больших чаек, над нагревшимися склонами холма иногда пролетали проснувшиеся после зимнего сна мухи и шмели, а у тропинки, среди серой прошлогодней травы, выросли первые желтые цветы. Пахло землей и еще чем-то, чем пахнет на берегу большой реки только весной, когда растаял лёд – влекущим и манящим, как призрак грядущего лета...
После зимы вода стояла низко и вдоль берега тянулась полоса песка шириной метров двадцать, по которой можно было идти, как по дороге. Этот песчаный берег, на котором еще не было ни одного следа человека, а лишь местами лежали остатки льдин, тянулся направо и налево и звал отправиться по нему куда-то далеко... Идти, не останавливаясь, греясь в свете весеннего солнца... в голубую даль.
Сидя на песке под обрывом, я бесцельно перебирал обломки зеленоватого песчаника, находя иногда в них обломки древних окаменевших раковин Exogyra Ardita и вспоминая, как в прошлом году в осенних лесах меня посетил образ праморя Тетис – голубые воды изначального рая и свет солнц всех миллионолетий...
Зеленый песок, осыпающийся со склона, был теплым от солнца, и медленно текли с обрыва струйки песчинок... без начала и без конца... Закрыв глаза, я слушал плеск волн – хотелось забыть обо всем, погрузиться в этот мир и раствориться в нем… чтобы унесли за собой волны праморя Тетис...
Над рекой подул ветер, в ярком свете солнца заблестела рябь на воде, а из-за обрыва над головой выплыло белое облачко... В это мгновение ветра и блеска, в котором было всё – и Земля, и Небо, и весь мир, и моя жизнь в нем – в сердце возникло чувство полноты существования; то опьяняющее чувство, которое чаще всего посещает душу именно в такие весенние дни, обещающие впереди столь многое – всю жизнь.
Поднявшись, я пошел куда глаза глядят по песчаной полосе берега в сторону далекого и невидимого отсюда Трахтемирова. Так я миновал Бабину гору и село Бучак. Вскоре густой лес подступил к самому обрыву, где из волнообразно изгибающихся слоев серой глины выступали огромные глыбы ржавого железистого камня.
Сейчас, ранней весной, когда на деревьях еще не было листьев, растущие на склонах холмов грабовые леса были прозрачными и сплошной ковер весенних цветов покрывал землю под деревьями. Мне вспомнились осенние дни прошлого года, когда под моросящим дождем я бродил здесь по лесам... Тогда у подножия этих гор я познал вкус Загадки – невыразимое словами чувство. Загадка, столь же изначальная и глубокая, как и лежащая в основании мироздания бесформенная пустота... Кто я? Откуда и куда иду? И – где вкус твой, реальность?
Повсюду на песчаном берегу виднелись песчаные валы, оставленные зимними льдами, а лесное озеро, в котором жили черепахи, было еще полностью покрыто льдом. Где-то впереди, в селе Григоровка, лежащем на моем пути, поднимался дым – там жгли траву и бурьян на огородах. А я шел по песчаному берегу вдоль воды, всё глубже погружаясь в пространство весны – душа была легкой и свободной, как пробудившаяся после зимы птица. Снова в ней жило желание неведомого... желание погрузиться в это неведомое без страха, довериться окружающему меня Настоящему и раствориться в нём – в ярком свете, плеске волн, запахах весны, в ветре и уходящей вдаль дороге…
Через несколько часов, пройдя примерно половину пути, за селом Лукавица я решил сделать остановку и присел на камень под обрывом. Вынув из рюкзака флягу с чаем и пачку печенья, я погрузился в созерцание далеких гор, темневших на юге, откуда я пришел. Вот гора Виха; вот Козацький шпиль с ветряной мельницей, Лысуха с едва заметным старым дубом на склоне; а вот и гора Вовча Хаща, у подножья которой находится неразличимое отсюда устье яра Борисов поток – Голубого каньона, где познал я влекущую силу бучацкого посвящения. Всего несколько часов назад я шел у тех гор по берегу, погружаясь в пространство весны.
В это мгновение в душе возникло знакомое и ни с чем не сравнимое чувство – Солнечная Дорога, широко распахнувшаяся передо мной. Однажды познав её, я полюбил жизнь странника; жизнь в более просторном мире, где меньше людей. Там чаще удается оставаться вдвоем наедине с самой Действительностью, там чаще в душе ощущается вкус реальности. Тогда не нужно надевать никаких масок, а можно просто быть, затерявшись где-то на пыльных полевых дорогах и становясь такой же частью этого никогда не надоедающего мира многоликой жизни, как птицы у обочины, высохший бурьян или шагающие за горизонт телеграфные столбы.
Этот уходящий куда-то далеко в неведомое бесконечный мир, в котором исполняется моя свобода и мой путь – мой дом. Не в символическом, а в прямом, буквальном смысле. Ведь дом – это место, в котором просто живёшь. Для кого-то дом – однокомнатная квартира, для кого-то – двухэтажный особняк. А мне тесно в таком доме, и я избрал себе местом для жизни эту гряду прибрежных гор, протянувшуюся на тридцать километров. Знакомые холмы, деревья, береговые камни и яры стали таким же интерьером моего дома, как мебель и домашние вещи.
На склонах вон той далекой горы, хорошо видимой отсюда – горы Вихи – в прозрачных лиственных лесах, пронизанных струящимся небесным сиянием, меня коснулся жемчужный свет, способный входить в душу, изменяя и ее саму, и отношение к миру. Хотелось бы в такой час вечера, когда чистое небо начинает темнеть над горами, наполняясь светоносной глубиной, сидеть где-то там, на склоне горы Вихи в старой сельской хате с её пустыми белыми стенами за деревянным столом, на котором лишь железная эмалированная кружка с водой, кусок серого хлеба и яблоко – много ли нужно для полноты бытия? А голубой свет будет вливаться через окно, озаряя предметы – и стол, и яблоко, и даже грязь на глиняном полу...
Допив чай, я поднялся с камня и быстро пошёл дальше – день заканчивался. Искупавшись в прозрачной холодной воде залива под Зарубиной горой, я вытерся ватником и пробежался по скрипящему под ногами песку. Нигде не было видно никаких следов человека, а вдоль берега тянулись высокие песчаные валы, оставленные льдом. Над ржаво-зелеными песчаными осыпями раскинулось своей синевой вечернее небо и в нём парил одинокий ворон.
В час зари я пришел в Трахтемиров, где расположился на ночлег в стогу сена, сохранившемся на краю села с прошлого года. Над головой мерцали яркие звезды, а ночной ветер нес запах весны. Положив под голову сапоги и пригревшись в спальном мешке, я долго лежал без сна, вспоминая впечатления прошедшего дня, и чувство радости не угасало в моём сердце. «Да, это оно – Настоящее... Исполненное прелести и вечного обещания зримое... Великая Реальность... а мы – как песчинки, текущие в Её руках...»

Проснувшись на рассвете, я высунул голову из спального мешка – было холодно, в голых ветвях деревьев бушевал ветер, а на востоке над горами разгоралась яркая заря. В начинающем светлеть небе одна за другой гасли звезды – в зените Вега, над Бучаком Альтаир, и на западе, над Ржищевом – Арктур. Поднявшийся ночью сильный ветер сделал свое дело, и когда в темно-синем небе взошло солнце, его ослепительный свет, сверкающий, как блеск стали, заливал горы и каждую сухую травинку под ногами. Уже не раз в такие дни яркого солнца и ветра я испытывал прикосновение силы. Предвидя, что и сегодня может произойти нечто подобное, я спустился на берег и пошел по своим вчерашним следам обратно к Зарубиной горе – именно там должно было произойти это. Яркое солнце светило в лицо, ослепляя. Казалось, что есть только этот блеск – ветер и блеск...
В заливе под обрывом Зарубиной горы волны билась об камни, взлетая брызгами. Поплавав и быстро замерзнув, я выскочил на берег и стал бегать по песку, потому что от холодного ветра некуда было спрятаться. А одинокий ворон снова парил в самом центре сверкающего солнечного света, временами закрывая крыльями солнце. Он рассматривал меня то правым, то левым глазом... Найдя ямку в сухом песке, где не было ветра и одев на мокрое тело ватник, я залёг там, глядя на ворона. Здесь, в царстве песка, камней и яркого света самому хотелось исчезнуть, раствориться во всем этом... стать камнем на склоне, летящим ветром или таким же вороном...
Долго я лежал на песке, пока солнце не поднялось выше и можно было снять ватник, ощутив всем телом тепло нагревшегося песка, чтобы слиться с ним, с зелеными и ржавыми песчинками, текущими между пальцами без начала и без конца; слиться с плеском волн и ослепительно ярким светом белого солнца... чтобы унесли меня волны праморя Тетис. И тогда не будет больше ни меня, ни «того», ни «этого»; не будет ни зрящего, ни зримого; не будет разграничений и не будет того, кто проводит эти разграничения – моего «я»... Только плеск волн, яркий свет и пески вечности, текущие из ниоткуда в никуда.
Мир вокруг был прозрачным и ярким. Темно-синее небо опускалось над водой к горизонту, светлея по краям до бледной голубизны; на воде искрился солнечный свет, и всё так же беззвучно стекали по склону струйки зеленых и ржавых песков.
Шли часы и я не замечал их. Настал ли уже полдень, или нет я не знал, но в какой-то момент почувствовал, что пора уходить и отправился дальше по широкому песчаному берегу, усеянному здесь, под Зарубиной горой, огромными каменными глыбами. Идя так по берегу вдоль воды я вдруг осознал свою свободу – ближайшее селение далеко, людей вокруг нет, и я могу делать всё, что захочу и идти, куда захочу. А можно не делать ничего... Может быть, в таком недеянии и есть высочайшая свобода: просто идти по песку, греясь на весеннем солнце, глядя на прозрачный яркий мир, это царство Настоящего, и не думать ни о чём... В этот миг в мире нас было только двое – я и ветер силы, а больше не было ничего – ни духа, ни материи; ни бога, ни дьявола; ни реальности, ни иллюзии...

Когда я добрался до мыса, за которым река поворачивает на юг, передо мной раскрылся огромный мир солнечной дороги – дуга гор, уходящая вдаль и скрывающаяся в туманной дымке яркого света. А в темной синеве, высоко в зените два быстрых самолета чертили свои серебристые следы, похожие на стрелы, устремленные в одну точку.
Войдя в воду, я медленно поплыл прочь от берега. Над головой раскинулось безоблачное небо и ослепительно блестящая под солнцем водная равнина уходила направо и налево до самого горизонта. Вдали была видна Бабина гора и мне вдруг захотелось оказаться там. Если бы не нужно было идти по непроходимому берегу к тем далеким горам, темнеющим на горизонте; если бы можно было полететь туда, как птица – через сверкающий центр неба, центр солнечного блеска, чтобы через мгновение оказаться на берегу у подножья бучацких гор, лечь на гладкую серую гальку древних морей, залитую ослепительным светом и остаться наедине с миром, без мыслей, забыв о времени, забыв о самом себе, перебирая камни и находя то обломки окаменевших за миллионы лет кораллов, то отпечатавшиеся в сером зернистом песчанике древние раковины праморя Тетис.
Пусть где-то проходят годы и тысячелетия, но это мгновение неподвластно времени, потому что для того, кто вошел в поток, это не утомляет и не надоедает никогда. Ведь нет больше ни духа, ни материи; ни реальности, ни иллюзии – осталось только Великое Настоящее.

Выйдя из воды, я сел на большую каменную глыбу под обрывом, глядя вдаль. Над бескрайним пространством искрящейся воды раскинулся свод бездонного синего неба, безбрежного, как океан. Широкая дуга гор охватывала вдали полмира, над ними сверкало солнце, и в свете полдня черные призрачные горы казались миражом... В этом мгновении было что-то грандиозное, но я не знаю слов, которые могли бы передать то, чем была пронизана вся эта экстатическая вселенная. Слова отражают только миг, застывший, как остановившийся кадр. Но остается нечто самое главное в этом мгновении, чего не передать словами. И когда из-за далекого поворота появился «метеор» – только белая летящая черточка с дымящимся следом пены и брызг – солнце Великого Полдня на миг вспыхнуло ослепительной белой звездой в его стекле и весь мир, казалось, был созвучен этому стремлению – не движению, а именно стремлению. В такой экстатической вселенной сам процесс существования настолько ускоряется, стремясь к бесконечной скорости жизни, что запечатлённое словами мгновение уже не в состоянию отразить происходящее. Время сжимается, а во взаимоотношениях «Я» и мира возрастает сила, влекущая нас друг к другу – электризующая сила Эроса.

А мгновение вечности всё длилось и длилось, никак не заканчиваясь, и в темном слепящем небе, в самом его зените, над призрачными черными горами и над ярким солнцем две белые стрелы самолетов из бесконечной дали всё шли и шли навстречу друг другу...
О, эти Сказки Настоящего!


Бучацкое посвящение.


Название «Бучак» происходит от укр. «бучало», «буча», «бучина» – «прірва, вир, глибока яма, глибінь у річці...» («Етимологічний словник української мови». т.1, с. 284) и объясняется тем, что в этом месте река у подножия гор образует излучину с быстрым течением и большими глубинами.
В мае 1985 года я снова оказался на Бабиной горе. Поставив палатку на вершине, я с самого утра уходил исследовать отроги огромного яра, называемого в народе Борисов поток, а местными адептами Голубым каньоном. Путеводителем мне служила старая книга Владимира Резниченко «По ярах та кручах Канівських гір», опубликованная в 1926 году. Днем, когда становилось теплее, мы с компанией лежали на берегу, греясь на солнце, но утренние часы я посвящал тому, чтобы всё глубже и глубже проникать в лабиринт яров – зеленые весенние леса с цветущими дубами, пение птиц, синее небо над яром и журчание быстрого ручья – «потока».
Однажды рано утром, когда я набирал во флягу воду из ручья, бегущего по каменистому дну каньона, мне вспомнились слова Кавабата Ясунари о древнем поэте Иккю – «...если я произношу слова легко войти в мир Будды, но нелегко войти в мир дьявола, Иккю входит в мою душу всей своей дзэнской сущностью...». В этот миг весь мир бучацких гор с его высоким небом, холодными ярами, каменистыми дорогами и жарким солнцем очередного лета вошёл в мою душу всей своей дзэнской сущностью – «...легко войти в мир Будды, но нелегко войти в мир дьявола…»
Я долго смотрел на лист липы, кружащийся передо мной в бурлящем потоке ручья – водоворот стремился затянуть лист в глубину, но стремительное течение не давало ему погрузиться. Глядя на тёмно-зеленый цвет и узор прожилок листа, я думал о природе самой Жизни и её глубинных, биологических первоначалах – как будто в зеленом мире природы, в мире растений, птиц, насекомых и других живых существ действительно есть нечто, способное изменить отношение ко всему миру. «Навчіть мене, рослини, щастя»... И – «...верю в учебник ботаники».
Здесь, в этом яру, начинающемся у подножья горы Вихи и обрывистым каньоном прорезающем крутые холмы, в мае 1985 года я познал влекущую силу того, что назвал словами, уже несколько лет всё более властно звучавшими в глубине души – силу бучацкого посвящения.
Это посвящение подарило мне ни с чем не сравнимый новый опыт, хотя и не для того, чтобы дать какое-то знание. Его цель была иной – изменить отношение ко всей действительности; не только здесь, в зеленом мире природы, но и там, в Городе, на путях человеческого бытия. Слово «цель» я употребляю намеренно, потому что в то далёкое лето меня не покидало чувство, что я следую пути ученичества у самого совершенного Мастера, имя которому – Мир (если мы хотим, чтобы этот мастер воплощал в своём образе мужское начало) или Жизнь (если нам больше нравится, чтобы Мастером была женщина). Мне казалось, что некие первоначала бытия обращаются ко мне, давая свои уроки; обращаются разными способами – шумом ветра, плеском волн, звуком бегущей воды... Так общалось со мной то таинственное первоначало мироздания, которое Рильке называл немецким словом Weltinnenraum – Душа Мира.
Местом, где происходило таинство этого посвящения, стали леса и холмы возле горы Вихи. В те годы мир Голубого каньона и гор вокруг него был совершенно безлюдным. Он казался девственным и нетронутым человеком; там многоликая жизнь представала во всех своих формах и проявлениях. Цветы и травы, звери и птицы, жабы и черепахи – все это было частью бесконечного потока жизни, берущего своё начало в неведомой дали времён: праморе Тетис, отпечатки листьев древней пальмы и бесчисленные луны, встававшие над первобытными джунглями… Изначальный рай, память о котором скрыта в глубине души.
Так изо дня в день я блуждал по лабиринтам яров, а подобная стремительному потоку сила бучацкого посвящения уносила мою душу всё дальше и дальше к первоистокам бытия, первоистокам ночи – всё глубже и глубже в бездонный фантастический омут иллюзии... И порой действительно казалось, что если найти начало потока, шумящего на дне Голубого каньона, это поможет мне открыть что-то очень важное, связанное с первоистоками бытия.
Поиск первоосновы жизни уводил мысль в далекие геологические эпохи, потому что вся история живых существ отпечаталась в человеческом бессознательном, в инстинктивной памяти тела. На пути возвращения к первоистоку предстоит пройти через все уровни проявления единой жизни в поисках изначального уровня чистого бытия («з усіх явищ найдивніше – то саме існування»), вмещающего в себя все разноликие проявления жизни, но ни одним из них не являющимися.
Если суметь не отождествляться с этими проявлениями, тогда можно познать их и дальше погружаться в глубину. Ведь цель состояла не только в том, чтобы достичь первоосновы существования, но и суметь потом, изменившись, вернуться назад, в мир людей, к человеческому сознанию. Если же поддаться колдовскому очарованию многоликой Жизни (недаром слова «Жизнь» и «Женщина» начинаются с одной буквы) в каком-то из ее обличий, испытать любовь и страсть к ней, вечно изменчивой неутомимой танцовщице, то в этой ловушке можно будет найти свой конец. Потому что слова «Страсть» и «Смерть» тоже начинаются с одной буквы.
Сон всё это или явь? Реальность или иллюзия?
И кто я, странник? Откуда и куда иду?

Во время одного их походов по каньону, в самой глубокой и узкой его части, где над ручьем нависали отвесные каменистые стены обрывов, в русле потока я нашел огромную спиральную раковину древнего моллюска – наутилуса. Сначала я не понял, что это такое, но меня привлек радужный блеск зеленоватого перламутра, местами сохранившегося на поверхности раковины и отсвечивавшего через воду текущего ручья.
С большим трудом я вытащил спиральную раковину, хорошо отмыв её в потоке, и тогда этот предмет силы поразил мое в воображение, став символом бучацкого посвящения – затягивающий в себя спиральный водоворот и фантастическое сияние миров иллюзии...
Я спрятал тяжелую раковину в сухих листьях под обрывом у развилки каньона, но потом почему-то не смог найти это место и лишь через много лет волей судьбы снова увидел наутилуса – он все так же лежал под листьями, где я его оставил.
А на следующий день в лесу на склоне яра я нашел скелет огромного кабана, лежавший в траве – то ли он умер от старости, то ли забежал когда-то в яр, раненный охотниками. Трава проросла через побелевшие от времени кости, а длинный череп лежал среди весенних цветов. Жизнь и Смерть, переплетенные в своих объятьях, прорастающие и взаимопроникающие друг в друга...

Однажды после утреннего путешествия по отрогам Голубого каньона я по лесным дорогам вышел на гору Лысуху, высоко поднимающуюся над берегом на самом краю села Бучак и поросшую старым лиственным лесом. Спустившись по тропинке мимо тысячелетнего дуба на песчаный пляж возле одного из черепаховых озер, я провел там весь день. Никто не потревожил меня, ни люди, ни звери, и я мог делать то, что мне хотелось – сидеть, скрестив ноги, на раскаленном песке, созерцая зеленые горы, парящего ястреба, небесный зенит и небесную даль.
Когда настал вечер и жаркое солнце скрылось за горой, я выбрался по крутому обрыву, цепляясь за корни, а потом поднялся на вершину горы, где раньше никогда не был. Там на большой поляне, поросшей молодой весенней травой, среди нескольких кустиков цветущего терна, виднелись остатки давно истлевшего деревянного столика, вкопанного в землю. Вокруг стояли странные сосны с раскинувшимися горизонтально ветвями и синеватой длинной хвоей – это были пинии, растущие обычно на юге, в Крыму и на Кавказе, и непонятно как оказавшиеся тут.
Справа и слева открывались далекие горизонты, и купол безбрежного синего неба накрывал собой весь мир. Я сел в траве, и сердца коснулось умиротворение этого вечернего часа. Вниз уходил крутой травянистый склон с редкими старыми дубами и липами. Было пять часов и мимо прошли, не заходя в Бучак, три «метеора» на Киев. «А мне туда пока не надо...» – с удовольствием подумал я и лег в траве, вынув флягу с водой, кусок черствого хлеба и полпачки печенья. Вечерний свет озарял прозрачные травинки, сухую ветку и три голубых цветка, оказавшихся передо мной, названия которых я не знал и не хотел знать – давно ведь уже было сказано, что незнание глубже, а знание мельче.
Действительно, здесь, в этих горах, где на душу ничего не давит, начинаешь испытывать радость от всего – от питья воды из источника в холодном яру и от лежания на траве в прохладной тени; от рассматривания неторопливо летящих летних облаков и голубой воды с рябью бриза на ней; плывущих по реке барж, птиц, неба...
Такие мгновения оказываются самодостаточным, хотя в них нет ничего, кроме самого лишь существования, чистого бытия . Действительно, так можно было бы жить бесконечно. Может быть, это и есть свобода? И возвращение к первоистоку?
Но у этих гор была и другая сторона, мрачная – затягивающие в себя фантастические миры иллюзии, миры сублимированного Танатоса. Я хорошо почувствовал эту сторону в прошедшие дни, бродя по ярам. Действительно, «...легко войти в мир Будды, но нелегко войти в мир дьявола». Однако «без мира дьявола нет мира Будды...»
«Та шо нам той Будда – усмехнулся я про себя, глядя на вечернее небо над горой Лысухой – він був такий же хлопець, як і ми». И если он говорил, что собирается идти в город Бенарес бить в барабан бессмертия во тьме этого мира, то и мы можем для этого хоть завтра отправиться в город Канев, чтобы там бить в барабан бессмертия...

А ясный небесный свет всё лился и лился над миром с прозрачного вечернего неба, в котором не было ничего, кроме пустоты. Когда мир заполнен светом великой пустоты, все в нем становится совершенным и прекрасным – яблоко на ветке и зеленое дерево на сельской улице, обмазанный глиной угол сарая и грязь под ногами.
Тогда «Я» исчезает, растворяясь в процессе существования, а когда «меня» уже нет, то нет и разделения на «в кайф» и «не в кайф», как нет и всех вопросов типа «имеет ли жизнь смысл». Смысл – для кого? Если «меня» уже нет, то и вопрос о смысле и бессмыслии утрачивает всякую актуальность. Пока было «Я», оно могло то входить в состояние радости, то выходить из нее; когда же «Я» больше нет, остается только сама радость и нет больше ничего кроме великой пустоты.
Еще с детской поры я заметил в себе способность погружаться в любую вещь и уходить в какой-то бесконечный мир, открывающийся за ней. Сначала просто смотришь на травинку или рисунок на пачке печения, удерживая на нём взгляд. Потом исчезают мысли и бездумно созерцаешь травинку, как будто ничего другого в мире не существует. А после этого начинаешь видеть свет, озаряющий небесным сиянием и травинку, и пачку печенья и кусок хлеба. Через этот свет сознание получает возможность проникать во всё что угодно. В нём, в этом свете открывается бесконечное внутреннее пространство, в котором нет ни слов, ни мыслей, ни качеств, ни самого времени, а только вечно длящееся мгновение бытия, мгновение изначального просветления, звучащее как аккорд, как сумма всего. Тогда исчезает разделение на «меня», смотрящего, и на объект созерцания, как будто зрящий и зримое стали одним целым. А когда нет больше разделения на «мое» и «не моё», мир вокруг оказывается настоящим, как будто увиденным впервые. И это чувство неуловимой подлинности мира настолько влечет к себе, что возникает непреодолимый соблазн уйти из дома, покинуть человеческое бытие навсегда, как оставляем мы при внезапном отъезде ставшие ненужными старые вещи... Уйти и раствориться в окружающей действительности; раствориться, как тает сахар в чашке чая и крупинка соли, упавшая обратно в море. Путь будет то, что есть здесь и сейчас – ведь меня все равно уже нет... Навсегда и навеки...
Подобно крупице соли, которая, смешавшись с водой,
становится одним и тем же с ней,
так и ЭТО есть формой созерцания мира,
в которой нет больше ни «здесь» ни «не здесь»,
но только озарение и спокойствие,
подобное великому океану, который – сама ПУСТОТА...»

Через полчаса я спустился обратно на берег залива, искупался и хотел уже уходить, но что-то заставило меня вернуться и сесть у воды на песке. Из Канева наверх прошла последняя «ракета», напротив горы она замедлила свой бег, заворачивая к пристани, хорошо видимой отсюда. С плеском набегала на песок волна и гладкая вода в это вечерний час начала приобретать опаловый цвет... В голубом вечернем пространстве неба и воды я смотрел на север, на гряду далеких гор, охватывающих дугой полмира, и меня поразило острое чувство реальности этого мгновения. Это была она, подлинность мира – как будто я впервые видел и этот залив, и эти горы... Уходить не хотелось, и я всё сидел и сидел на берегу, повторял про себя бессмысленные греческие слова – «тон эона».
Навсегда и навеки.


Пепси-кола.
Так пролетели удивительные дни бучацкого посвящения и пришла пора возвращаться в город. По ведущим вдоль берега каменистым лесным дорогам, мимо залитых ярким светом зеленых гор, через луга и болота я отправился на пристань в соседнее село, до которого от Голубого каньона было километров пятнадцать. Взор мой был светел и пуст, а в душе было чувство свободы и счастья. Все мне было похуй, и в этом было высочайшее блаженство – ведь теперь мой дух крещен у истоков вечности, по сторону добра и зла.
В таком настроении я пришел на пристань, где уже собрались местные жители со своими корзинами и мешками. Ухмыляясь и чувствуя себя старым драйвером, оказавшемся среди сборища туземцев где-то в Мексике, я дождался, пока к пристани подошёл белый корабль – «Метеор-25». В измененном состоянии сознания, в котором я находился, он показался мне совершенным творением внеземной цивилизации.
От жары сильно хотелось пить, и вот я, наконец, добрался до буфета. Мне повезло, и в холодильнике была пепси-кола. В те годы она ещё была осквернена рассуждениями всяких лохов о «поколении пепси» и меня с ней связывали отношения интимные и нежные, которые простому народу было не понять, ибо народ в те годы преимущественно пил пиво.
И вот, наконец сняв рюкзак с обгоревших на майском солнце плеч, я добрался до своего любимого места у выхода, а «метеор» тем временем набрал скорость и понесся по волнам мимо зеленых гор. Ветер бил в лицо, летели в разные стороны радужные брызги а я, мучимый жаждой, наконец открыл бутылку и смогу насладиться тобой, верная спутница моей юности, о пепси-кола, пьянящий напиток вкуса свободы!
Твой цвет и твой вкус давно уже стали для меня символами лета – одного бесконечного метафизического лета, вобравшего в себя приключения и дороги всех лет странствий; символом того мира Солнечной Дороги, в котором никогда не бывает скучно.
О пепси-кола, ты действовала на меня, как наркотик – стоило только увидеть красно-синюю этикетку с ее предельно простым изгибом линий, намекающим на катящуюся волну (да, да, это она – та самая волна!), стоило только взять в руку бутылку с жидкостью цвета днепровской воды и ощутить твою пузырящуюся прохладу во рту – сразу срабатывал условный рефлекс, и радость начинала свой невидимый танец во мне.
Сколько раз было так – идешь по берегу в жаркий полдень, с каждым шагом все больше растворяясь и исчезая в фантастическом солнечном мире... В животе пусто, ни есть ни пить не хочется; а потом сядешь на камень в тени у воды, чтобы направо и налево был виден далекий горизонт; достанешь из рюкзака бутылку с красно-синей волной; а за ней – блестящий титановый контейнер с пищей богов, смешаешь две субстанции, эти эссенции Солнца и Луны, чтобы произошёл алхимический брак Эроса и Танатоса, а потом выпьешь получившуюся смесь – о, сома! – чувствуя, как с каждым глотком все быстрее и быстрее начинает пульсировать в теле Бог-Ротор... Тогда не наступит ни голод, ни жажда, а только изначальная радость будет играть во мне невидимым ветром силы – ведь было написано тысячи лет назад, что «кто достиг огненного тела Йоги, тот не знает ни болезни, ни старости, ни смерти».

Я стоял в «Метеоре-25» возле левого выхода и медленно, с оттяжкой вливал тебя, о пепси-кола – в себя, а метеор пересекал Каневское море у Переяслава, где всегда ветер и блеск, где яркое солнце сияет над головой и искрится бесчисленными алмазными бликами вода в чаше синеющих гор – метафизическое лето, не кончающееся никогда... О да, действительно, в этом фантастическом мира для полноты счастья достаточно самого факта существования...
Я вспомнил, как в мае прошлого года я возвращался в Бабиной горы, сидя на корме ракеты под названием «Зірка» и в этом же самом месте напротив Переяслава тоже пил пепси-колу, думая о загадке, оставшейся у тех синеющих гор. И вот загадка воплотилась – в мою душу вошла влекущая сила бучацкого посвящения.


Метафизическое лето.
Настроение бучацкого посвящения, познанное в мае в Голубом каньоне, пронесло меня через всё лето этого года. Оно было совсем не таким, как преды-дущие, хотя, казалось бы, повторялись те же самые приключения на дорогах странствий.
Весной я познакомился с Волоханом – прочитав первую часть моих запи-сок, называвшуюся в первой версии «Три літа», Волохан пришел ко мне домой с бутылкой вина, чтобы поделиться впечатлениями, и так началась наша дружба. Вскоре мы поехали в экспедицию в Заруб, где было много разных интересных похождений, которые в молодости всем нам дарит лето. Мне запомнилось, как Волохан, набрав в яру серой глины, несколько дней старательно лепил из нее круглую чашу – «для сжигания эзотерических рукописей», как пояснил он; и как мы долго рубили толстую грушу, закрывавшую нам вид на Зарубину гору.
Когда экспедиция закончила свою работу, мы отправились странствовать дальше, сначала в Бучак, на хутор Билянивка, где в то время собралась большая богемная компания, а потом на Бабину гору. Волохан познакомил меня со своими друзьями – Мишей и Шри Филиппом, и так это лето подарило мне встречу на дорогах странствий с людьми пути. С каждым из них меня потом свя-зывали долгие, многолетние отношения, складывавшиеся по-разному, но у каж-дого я научился чему-то важному и ценному. Ведь несмотря на все отличия в жизненном пути нас объединяло нечто общее, роднящее наши души – годы мо-лодости, проведённые в этих горах, и то великое, необъятное и неописуемое словами, что коснулось там нас.
Это нечто было как вкус безбрежной дали, как прелесть манящей свобо-ды, как загадочность бессмысленных слов «жизнь-бесконечна...» Прикоснув-шись к нам когда-то, оно наложило на каждого из нас свой отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Это нечто было во всём – в водах и в небесах, в событиях повседневности и в снах; оно было во всём процессе существования и мы даже не заметили как это вошло в нас.
У каждого из нас оно проявлялось по-своему, но по своей сути было од-ним и тем же – запредельным, прикоснувшимся к нам среди этих гор. Как будто в те годы там распахнулись некие невидимые врата – врата в запредельное, дали нам редкую возможность войти в них, а потом, спустя время, опять закрылись. Своими путями мы шли к нему, своими способами мы искали его, и каждый из нас по-своему нашел его. И тогда нашим жизням суждено было пересечься...
Я помню, как в один из дней мы сидели на песчаном склоне холма непо-далеку от Бабиной горы – Шри Филипп на большом камне, а мы с Волоханом на песке и разговаривали о Душе Мира, о бучацком посвящении и о судьбах людей Пути в этих горах. Здесь, у этого камня я не раз сидел в уединении и со-зерцании, наслаждаясь свободой и думая о встрече с себе подобными, но мне трудно было представить, что такой разговор действительно когда-либо про-изойдёт. Но вот этот такой миг настал.
Через пару дней я вернулся в Киев, а Волохан остался на Бабиной горе, чтобы дописать книгу об эзотерической психологии. Меня же настроение мета-физического лета понесло дальше – в Таджикистан. Мне казалось, что там, сре-ди снежных гор Памира, я найду то, что искал здесь – разгадку тайны великого полдня и ветра силы. Простившись со своими новыми друзьями, делившими со мной дороги странствий, я купил билет до Душанбе – Парапамир властно звал меня.


Парапамир.
Мечта отправится на Памир была у меня давно – в сверкающем блеске горных снегов на фоне тёмного космического неба, в грохоте лавин и во вкусе воды ледниковых рек, текущих среди зарослей эфедры, было что-то настолько же влекущее, как звучание слов «Маханирвана» или «Парамашива».
Тем более, много ли надо было в то время для путешествия на Памир? Всего 74 советских рубля на билет до Душанбе, титановый ледоруб, ещё кое-какое альпинистское снаряжение и, самое главное – несгибаемое намерение. Всё это у меня было и только семь часов полёта до далёкой среднеазиатской республики отделяли меня от исполнения задуманного.
Когда самолет Ту–154 пролетал на высоте девяти километров над пусты-ней Каракумы, меня поразила красота заката за стеклом иллюминатора. В салоне самолёта какие-то мальчики в расшитых золотыми узорами тюбетейках гортанно кричали «Вах!» и бренчали на дутарах. Я же, не обращая внимания на эту восточную экзотику, рассматривал неправдоподобно-яркую полосу зари, как радуга пролегшую на западе над землёй, невидимой в темноте южной ночи. Эта разноцветная полоса на фоне чёрного звёздного неба была совершенно не похожа на привычные зори – наверное, такую зарю можно видеть над краем земного шара из космоса или с ледяных вершин высочайших гор.
Аэропорт Душанбе встретил ночной духотой и зелёными светящимися буквами на здании аэровокзала, стилизованными под персидскую вязь. Сдав рюкзак в камеру хранения, я лёг на скамейку возле закрытых касс, положив под голову рубашку. В тёплом ветре надо мной шумело листьями какое-то большое среднеазиатское дерево – наверное, платан, – и яркие звёзды временами мерцали через просветы в его кроне. Конечно, можно было бы доехать на такси до гос-тиницы «Таджикистан» или «Памир», но зачем? Разве плохо здесь, под платаном?
«... Ничего не ожидай от мира, и тотчас безмерно щедрым мир покажется тебе...» вспомнил я слова Рудаки, вычитанные недавно в старинной книге «История Персии, ёё литературы и дервишской теософии». Я долго лежал без сна, думая о предстоящем пути к озеру Искандеркуль.
Рассказывают, что когда Александр Македонский в своём стремлении дойти до пределов мира достиг гор, называвшихся в то время «Парапамиз», его провели вдоль прозрачной реки с водой голубого цвета к её истоку, к лежащему между гор озеру, синему, как афганская бирюза. Какая-то неведомая мысль посетила Искандера у этого озера и он не захотел идти дальше, к пределам мира. В предгорьях Памира им был основан город Александрия Эсхата (нынешний Ходжент). С тех пор то горное озеро было названо именем Искандера – Искандеркуль.
Из этой тёплой южной ночи под кроной платана проляжет и моя дорога через перевал Анзоб и дальше, по узкому скалистому ущелью до того места, где прозрачно-голубая Искандердарья впадает в бурый, мутный Ягноб. Потом по реке вверх, до озера Искандеркуль, а оттуда – к началу ледника, стекающего со склонов пика Чимтарга.
Я был свободен в выборе цели и мог направиться в любую другую часть Памира, подробно изучив ночью расписание вертолетов, летавших в те годы в отдаленные уголки Таджикистана. Хотя не всё ли равно куда идти? Меня инте-ресовало небо Памира и сверкающий свет великого полдня, а он в этих горах везде одинаков – и над озером Искандеркуль, и в Гарме, и в Джиргитале, и в Хороге, и в Кашмире, и, наверное, в Тибете.
Первоначально я думал подробно описать своё путешествие со всеми прикольными подробностями восточного колорита, виденного в разных местах. Но перечитав со временем старые записные книжки я отказался от этой идеи и сильно сократил эту историю, поняв, что по прошествии лет весь этот колорит воспринимается уже не таким интересным. Потому что поход через перевал, по жарким горным дорогам – это действительно не настолько интересно. Как не очень интересной была и езда на разбитых грузовиках по ущельям в компании чабанов-киргизов в засаленных халатах. В кузове, где можно было сидеть только на цепи, натянутой между бортами, не снимая тяжелого рюкзака, бросало так, что вот-вот вывалишься, а дорога была лишь немного шире чем машина.
Так я добрался до населенного пункта «Зеравшан-2», помеченного на картах, как некий городок. На самом деле там не было никакого городка, а был всего лишь рудник с несколькими бетонными строениями и туннелем с рельсами, уходившем вглубь хребта. Что там добывали? – Аллах его знает...
На берегу Искандердарьи я заночевал на жестких камнях. Вода в реке действительно оказалась необычайного голубого цвета. В последних лучах солнца вдали, над громоздящимися скалами гасли снежные пики – Ягноб, Замин-Каро и другие. Здесь, под незнакомым небом, на каменистой твёрдой почве, у обочины дороги, ведущей в сторону кишлака Джик, я осознал, насколько далеко отсюда родные края... Если бы вдруг исчезли современные транспортные средства, сколько же пришлось бы идти по земле до Бабиной горы? Год? Или больше? Как шли по дорогам паломники в древности...
Вскоре я добрался до самого озера Искандеркуль и посетил все места, куда хотел попасть. Однако ветра силы и великого полдня я там не нашел, как не нашел их в прошом году в Туркмении. Оказывается, яркого горного солнца, блеска снегов и темной синевы неба Памира было недостаточно для возникновения такого чувства, как на Зарубиной горе. Видимо, секрет здесь был всё-таки в чём-то другом, и в горах Памира я понял, в чем этот секрет – врата, распахнутые в запредельное.
Полазив по горам, пока не надоело, и уже возвращаясь обратно, я провёл запомнившийся мне день на берегу реки Арг, берущей начало на леднике и впа-дающей в озеро Искандеркуль. Арг течет в глубоком ущелье, по берегам растут тенистые деревья и бесчисленные кусты эфедры, у воды были галечные косы, на которые можно было лежать, греясь на солнце. А рядом поднимались вверх ки-лометровые отвесные стены, прорезанные узкими ущельями каньонов. А ещё выше – белый снег, серый лёд, и всё это сверкает под солнцем алмазным блеском на фоне тёмного неба Памира. Лёжа на берегу Арга, временами купаясь в хо-лодной воде, а потом снова предаваясь созерцанию небес, я долго размышлял о смысле жизни, о вратах в запредельное и о местах силы. И понял, что в горах центральной Азии, куда я всегда так стремился, конечно, интересно, но в наших приднепровских холмах лучше.

Злота осінь.
Прошло метафизическое лето 1985 года, пожелтели листья на деревьях и холодными стали ночи. Идя однажды по набережной и глядя на едущие мимо пыльные автобусы с надписями «Богуслав», «Канев» или «Ржищев», я думал о зове дорог. Уже много лет меня не покидало предчувствие, что именно там, в этих городках и селах приднепровской Украины мне суждено найти нечто важное – ветер силы, невидимо присутствующий повсюду, как вездесущая пыль провинциальных местечек... И мне захотелось ощутить, как на дорогах, вьющихся через поля и холмы приднепровской Украины, или в залах ожидания захолустных автостанций прикасается к моей душе злота осінь.
Это было загадочно и непостижимо – меня о звало к себе нечто, крещённое у истоков вечности по ту сторону добра и зла, поднимающееся над смыслом и бессмыслием к самим первоистокам мироздания – бесцельная игра атомов, мерцающих ночных звезд, небесных облаков, опадающих желтых листьев или человеческих судеб... Weltinnenraum, Душа Мира, обращающаяся ко мне, несовершенному человеку; бродяге на дорогах великого полдня, странствующему в поисках ветра силы. И вот она, многоликая, снова представала передо мной – в тёплом осеннем солнце, в безветренных ясных днях, в золотистых листьях пожелтевших осенних лесов, в ярких звездах, в запахе дыма, в ночном вое пса и в дали дорог.
В такую пору золотой осени – пору безветрия, остановки и угасания – всякий человек, будь он молод или стар, печален или счастлив, неизбежно чувствует прикосновение смерти: дыхания осеннего ветра, уносящего всех нас, как пожухлые листья за край мира. Но в этом прикосновении осенней закатности бытия нет ничего трагического – все это человеческое, слишком человеческое... На самом деле смерть не есть ни добро, ни зло. Она вне этого, будучи возвращение к тому первоистоку мироздания, из которого всплыли и ты и я, и куда неизбежно нам предстоит вернуться.
«Не плач, не плач за юністю своєю
Минає все, і празима бліда
Там де палала буря молода
На шибі мертву висріблить лілею...»
Всё это старо, как мир. Как опадают листья с кленов в бучацких лесах и высыхают на холмах травы, так и многоликая жизнь растворяется, сбрасывая свои маски, и возвращается к первоначалам бытия, которые весной я искал в Голубом каньоне. Осенний поток всеобщего увядания, угасания и растворения уносит и меня в бездонную глубину, к основаниям мироздания – к ней, Душе Мира, воплощавшей себя во всех женщинах, к которым я испытывал когда-либо любовь. Теперь она сбрасывает свои маски и наступает пора возвращения от её проявлений к ней самой – неуловимой, как ветер, летящий через миллионолетия; как шум ветра и дождя; как солнечный луч и песок, текущий между пальцами... На протяжении всех веков она надевала на себя различные маски, то воплощаясь в человеческой форме, то снова уходя в бесформенную глубину своего инобытия, оставляя меня на краю океана безбрежности без всякой надежды на её возвращение.
Ведь сама она не может ни увидеть, ни осознать себя, и потому порождает сознание и разум человека, чтобы через него – свои глаза и руки – познавать саму себя. Но человек, идущий по этому пути, в какой-то миг уже не хочет быть просто глазами и руками Души Мира, желая вести с ней диалог на равных. Что это? Неслыханная дерзость?
Или, может быть, просто любовь?

В один из дней золотой осени я вышел из автобуса на конечной остановке – в далеком селе, где заканчивалась дорога. Дальше не было ни асфальта, ни людей, только уходящие за крутую гору две глинистые колеи, разъезженные тракторами. Конец человеческому миру – впереди только мир природный, живущий по своим законам. Казалось бы, что делать здесь современному человеку, погруженному в виртуальную реальность грёз, созданных цивилизацией – здесь, где буреломы в ярах, пустые поля и бесконечно тянущиеся гряды холмов; где кричат по ночам звери и совы; где шумит холодный ветер…
Чем глубже погружаешься в такой предвечный мир, тем более он оказывается пустым для человека – ведь во всем ему хочется найти что-то привычное, этому неугомонному человеку. А там, на тех рубежах, где заканчивается не только человеческий мир, но и мир природный, находиться Великая Пустота. Там шуршит сухой травой ветер; простирается в неизвестность высокое небо, а на горизонте виднеются серые контуры призрачных гор. Там вечность.
Там ждет меня мой мир – пыльные дороги и камни в ярах; красные угли костра и гудение огня в сельской печи; неподвижное пламя ночной свечи и над крышей хаты – звёзды Ориона.


Ахилл.
Однажды зимой Висенте принес рассказ про Ахилла, написанный биологом Валерой после того, как он прочитал первую версию книги «Праморе Тетис». Рассказ во многом перекликался с тем, о чем я пищу, и не только потому, что по легенде Ахилл был сыном богини Тетис. Поэтому я включил этот рассказ в новую версию своей книги, сделав это, правда, без согласия автора, которого после новогодней ночи в Трахтемирове я больше не видел.
Ахилл и Черепаха.
И нет у нас никого, кто
бы повел нас; единственный наш
вожатый – это тоска по дому.

(Г. Гессе. «Степной волк»)
Итак, Ахилл стоял на краю обрыва. Возле обглоданного куста лоха. Над Борисфеном.
Там, дальше, внизу, где полоска берега уходила за гору, едва был различим стоящий на задних ногах чёрный козёл, объедавший опавшую с оползня дикую вишню. И совсем далеко, на лугу, между старицей и тремя древними дубами за рекой блестело на солнце лобовое стекло бензовоза совхозного шофера Толика. Ещё дальше все покрывала дымка.
Ахилл оглянулся на пустое плоскогорье, сел на камень и снял мокрые джинсы. Было уже совсем безветренно и равнина не просматривалась до самого горизонта. Камень был шероховатый, весь в лишайниках, но тёплый.
Оглядел себя, нашёл в паху большого клеща, дёрнул его и клещ легко оторвался. С головой. Порядок. Он достал из кармана рубахи перегнутую пополам потёртую пачку; в ней оставалось две «Примы» и переломанная «Исла». Обе «Примы» до половины повысыпались, и Ахилл, вытряхнув табак на ладонь, стал аккуратно набивать их сухими стебельками пижмы; концы сигарет позакручивал и, стряхнув в пачку остатки табака, на миг задумался. Потом положил две «Примы» в пачку и спрятал в карман, а обломок «Ислы» оставил. Он был туго набит и сладок своей тростниковой бумагой.
В пистончике джинсов, разложенных рядом на камне, еще теплом от уже зашедшего за гору солнца, Ахилл нашёл завернутые в презерватив спички, размотал их, достал одну, прикурил от неё и стрельнул ею в сторону оврага.
Конечно, ему бы не стоило бы курить. Но «Ислу» следовало выкурить, чтобы меньше было соблазну. Ахилл делал частые и глубокие затяжки: «Исла» быстро сгорала. Когда окурок вжёгся в пальцы, Ахилл плюнул на него, встал, подошёл на шаг к обрыву, посмотрел, как окурок летит на дно, а потом помочился с обрыва вниз. Вернувшись, он увидел черепаху, разглядывавшую его из-под козырька узорного панциря.
Ахилл рванулся к джинсам, наступил на сухой чертополох, взвизгнул, выматерился и упал не камень, ободрав запястье. «Тьфу, чего это я?»
Он понял. Посмотрел на черепаху. Она лежала на брюхе, глядя с обрыва на реку.
– Болван. Мог ведь ноги покалечить. Нашёл же кого стесняться. Ей-богу болван.
Влезть в мокрые джинсы было тяжело. Он попрыгал на левой ноге и сел, чтобы достать из правой пятки колючку.
Черепаха оглянулась, и словно убедившись в том, что Ахилл при полном параде, медленно повернулась к нему всем телом.
Ахилл протянул к ней руку и поцокал языком – словно приманивал собаку. Черепаха подняла голову и поползла к нему. «Ого!» – подумал Ахилл и отдёрнул руку. «Нехорошо так». Он открыл сумку и достал из мешка овсяное печенье.
– Эй, иди сюда! – Ахилл искрошил половину печенья и протянул на ладони черепахе. Она быстро подползла и стала жадно хватать крошки беззубым старушечьим ртом.
– Ещё хочешь?
Черепаха кивнула.
– А почему же сразу не спросила?
– Некстати было, сам понимаешь. Мешать не хотелось, – тихо ответила черепаха.
– Я тебя не сразу заметил, так что извини, – сказал Ахилл, достав ещё печенья и завязывая мешок. – На, съешь ещё.
– Да чего ты, это же дело естественное. Ну подумаешь, голый мужик нужду справляет. Брюхо у тебя не висит, зад не топорщится, всё на месте. Черепаха без панциря выглядит, наверное, хуже.
– А яблоко хочешь?
– Ну. А ты чего не ешь?
– Я приучаю себя терпеть голод.
– Зачем?
– Как это зачем? На плоскогорье одни лишайники, а вода только у самых ледников.
Черепаха проглотила кусок яблока и посмотрела на Ахилла.
– Это точно; а дальше ни лишайников, ни воды.
– А ты, значит, оттуда, сверху?
– Сверху-то сверху... Ещё яблочко отрежь пожалуйста. А ты из оврага, я правильно понимаю?
Ахилл потрогал свой мокрый зад.
– Да.
Он отрезал ещё несколько кусочков и положил перед черепахой на листик подорожника.
– Слышишь, черепаха?...
–Я.
– А далеко до ледников?
– Далеко.
– А сколько?
– Чего сколько?
Ахилл задумался. Стадий? Миль? Километров? Узлов? Черепашьих суточных переходов?
– Лет. Сколько лет ты ползла?
– Много. Очень много. Я не считала. Но мне было тринадцать, когда гриф рассказал мне – а у нас был говорящий гриф, он нас языкам обучал – так вот, он рассказал мне, что если всё время ползти на восток, то можно прийти к глубокому оврагу, в устье которого есть большое черепашье болото. Там много растений и воды, там живут другие черепахи. Мне тогда стало ясно, что вся моя прежняя жизнь была даром отдана бесплодному лежанию между звёздами и камнями ночью, между камнями и солнцем – днём. Мне открылся Путь, и в его конце – великое свершение, незнаемое, но предощущаемое. Там должен быть сверкающий зелёный мир, и там меня будет много – как бывает много птиц... Знаешь, я всегда была одна на плоскогорье – я родилась там и жила – одна, между ледниками и каменной пустыней, вместе с птицами. А там, в конце моего пути я буду во множестве и в тоже время едина с такими же, как я, черепахами, и в этом будет моё преображение, и в этом будет моё бессмертие... С тех пор я ползла. А у грифа родились дети, а потом внуки, а потом правнуки, а потом у правнуков были правнуки, а теперь на плоскогорье живут правнуки этих грифовых потомков. А я лежу у края оврага. А внизу, пока ещё невидимое, моё бессмертие... Скажи, ты тоже там был?
– Был.
– Боже мой! И болото видел?
– В полной мере.
– Скажи... нет, я боюсь. Нет, скажи... какое оно?
Ахилл улыбнулся:
– Зелёное.
Черепаха замолчала, посмотрела на Ахилла и стала доедать яблоко.
Ахилл вынул из сумки вигоневые подштанники и фуфайку, свитер из колючей шерсти и гетры, и стал переодеваться.
В воздухе, посиневшем от спустившегося с плоскогорья холода, замелькали рои подёнок, поднимаемых тёплыми воздушными потоками высоко над берегом.
За рекой загорелся огонёк. «Толик костёр развёл, – подумал Ахилл. – Палаточку поставил, бензовоз отогнал в кусты, натаскал судачков с волнореза, набрал казанок воды и поставил юшку. Наверное, привёз толстозадую Таньку-буфетчицу, и дерябнули они уже хорошенько, – или нет, ещё, наверное, нет. Вот уху сварят – тогда. А сейчас они ещё сушнячок вербный ломают – запасают хворосту на костёр. Рыбку сварят, картошечки бросят, потом корешков петрушки, морковки, перчику, укропу, специй разных, и уже когда совсем темно будет, тогда хорошо дёрнут, зажрут ухой с хлебчиком, а потом он возьмёт её за что-нибудь, и они пойдут в палатку...»
– Ой, как тебя, – сказала из темноты черепаха, – можно тебя ещё спросить?
– Саша меня звать. Спрашивай, – сказал Ахилл.
– Я, знаешь, не поняла сразу – ты ведь наверх собираешься идти?
– Наверх.
– Наверное, очень надо?
– Очень.
– Я так и думала. А то ведь далеко. Днём жарко, а ночью холодно.
– У меня очень тёплая поддёвка. Специальная. На камне в заморозок спать можно.
– А еда, а вода? Ты ведь лишайников не ешь и росу не слизываешь, небось?
– У меня есть печенье: высококалорийное и лёгкое. И канистра с водой.
– Так ведь далеко. Тебе не хватит.
– Хватит, черепаха, хватит, я ведь бегом туда и обратно. Я бегун, я самый быстрый из всех бегунов...
– Как Ахилл?
– Ага. А на ледниках я наберу воды и пойду дальше.
– Не ходи. Зачем?
– Очень надо.
– Но ведь там ничего нет. Гриф там был. Там пусто. Тёмное небо, холодные скалы, слепящее солнце и нечем дышать. Пропадешь. Ей-богу пропадёшь. А всё таки, зачем тебе?
– Так надо, черепаха.
– Ну что ж, Саня, дело твоё...
Черепаха замолчала. Потом послышалось её сопение. Она спала.
Ахилл выбрал плоский камень, покрытый мхом, лёг на живот, укрылся сверху клеёнкой и стал смотреть на восток. Там, за рекой, у трёх дубов горел костёр, пахла уха. Вот щучья голова, а к ней пристала горошинка перца, и ещё кусок рыбы плавает в миске, и картошка, и хлеб, и специями пахнет, и рядом тёплая, мягкая тётка...
«Зачем мне наверх? Если бы у меня были крылья, я полетел бы сейчас есть уху. Правду писал кто-то из древних: человеку для полного счастья нужны крылья... Нет, не так... Ну да всё равно. Захотел – слетал на улицу к дружку, захотел – в столицу, кофею похлебать, захотел – к бабе, захотел – и, как гриф, слетал туда, где плоскогорье сходится с небом...
Ах, суконная твоя шуба, как хочется назад! Может, ну его?...»

Он проснулся от яркого луча, бившего в глаза.
«Что за чёрт? Луна, что ли?!»
Едва разлепив косящие со сна и невидящие ещё глаза, Ахилл понял, что лежит уже навзничь, лежит на самом краю обрыва, и что это Сириус полыхает над ним среди чёрного неба.
Ахилл тихо ругнулся и отполз от края. Сел на камень, скрестив ноги и потянулся за сигаретами. «Нет, не надо» – усилием воли он заставил положить пачку в карман. – «Потом пригодится».
Черепаха проснулась от Ахиллова бормотания. Он сел, задрав голову и глухо бубнил под нос, но разобрать можно было только несколько слов.
– Это я, Ахилл. Ты слышишь, это я, Ахилл!... Я иду к Тебе. Я иду пешком, потому что другого пути нет. Твой свет осветил мой мир. Я мал, и я во плоти, но я прошу Тебя, не исчезай с моего неба. Это же я, Ахилл, и я хочу ещё раз припасть к земле, раскалённой твоим светом. Слышишь: я иду домой...»
Левая нога занемела. «Ух, чума!» – сказал про себя Ахилл. Помассировал ягодицу. В ноге зашумели колючие пузырьки. Ему вдруг стало как-то стыдно, что ли...
– Спишь? – тихо спросил он у черепахи. Черепаха промолчала.
На завтрак они разделили пополам одно печенье.
– Ну что, Саня, – сказала черепаха. – Давай на пари, как у Зенона: кто быстрей, Ахилл или черепаха? Победителю – целое яблоко. Идёт?
– Идёт, – улыбнулся Ахилл.
Он переоделся в джинсы, кроссовки и футболку, упаковал сумку и сунул руки в лямки.
– Ну что, прощай, что ли, черепаха? – Ахилл поднял её на руки и неловко приобнял. Черепаха потёрлась головой об его шею.
– Угу, до свиданья. И про яблоко не забудь.
– Не забуду, не бойся.
Он положил черепаху на край оврага, где склон был пологим, установил дыхание и медленно пошёл вверх. Через несколько десятков шагов он пошёл на берег. Потом, пока Ахилл не скрылся в спускающемся по склону облаке, черепаха видела, как он легко, по оленьи, пятиметровыми прыжками перелетал с камня на камень...
Когда солнце хорошо пригрело панцирь, черепаха подползла к самому краю, смерила взглядом расстояние до дна, втянула голову, ноги и хвост, а потом покатилась вниз и плюхнулась в болотце, разбросав вокруг брызги зелёной ряски.

– Гриф, – спросила черепаха, – что здесь было, пока меня здесь не было?
– Ничего не было. Как всегда. Днём солнце. Ночью звёзды.
– А человек был?
– Дети говорят, был.
– А где он теперь?
– Говорят, далеко. Грифам не достать. Там дышать почти нечем. Но снизу в ясную погоду его видно.
– Покажи мне путь. Где он.
– Там, над ледником. Ползи всё время по ложбине вверх, а потом, у скалы – вправо...

Луна светила в упор, и черепаха, приползя ночью к скале, не сразу заметила Ахилла, свернувшегося калачиком в тени большого камня. Ей хотелось окликнуть его, но не хватало дыхания. Наконец черепаха подползла к нему, взобралась и передними лапами стала на плечо.
– Эй! – сказала она в самое ухо. – Я выиграла пари. Яблоко теперь моё! Я была на своей родине, в черепашьем болоте, я оставила на земле много детей и теперь могу покинуть этот мир. А ты так и не дошёл до вершины. Где яблоко? Да хватит тебе дрыхнуть!
Черепаха расстегнула молнию на сумке, лежавшей рядом с Ахиллом и сунула с неё голову.
– Саня, ну же! Где яблоко?
Она подползла с другой стороны и потрогала лапой его лицо:
– Эй, слышишь?! Где яблоко?
Лицо было твёрдым и белым, как ледник.

И тут черепаха поняла, что яблока нет и не будет, и что она не сможет поделиться выигранным яблоком с проигравшим, и что она не похвастается перед ним, какие красивые дети у неё выросли, и как болото не обмануло её надежд. Ей стало так жалко яблока и несбывшейся похвальбы, что она тихонько заскулила, положив голову Ахиллу на плечо.
На густо-синем, почти чёрном небе виднелись вершины плоскогорья. Луна зашла. Над самой кромкой горной гряды горела ровным голубым светом звезда.
«Где я могла её видеть?»
В черепашьем болоте.

Ночью, когда ветер разогнал ряску к берегам и ушёл спать, на дне, на бесконечной глубине, в библейском мраке загорелась голубая звезда. С берега она показалась такой близкой, что черепаха плюхнулась в воду и попробовала донырнуть до неё. Но слишком глубоко лежала звезда...
«Эй, Ахилл! Слышишь ли ты меня со своей далёкой звезды? Я поняла: ты не умер, ты бросил здесь своё тело, как мои дети бросают скорлупу на берегу, уходя в воду.
Ты выиграл пари.
Яблоко твоё»


Smiles of the Beyond.



Даль.
Морозным вечером в середине февраля 1986 года я стоял на набережной возле моста Патона, глядя на солнце, медленно опускавшееся за силуэт киевских гор на противоположенном берегу. Воздух был прозрачен, а небо – таким чистым и бесконечным, каким оно бывает только в морозные зимние дни. Призрак грядущего лета вдруг посетил меня и захотелось прямо сейчас оказаться под Бабиной горой, где над лагуной у замёршего черепахового озера опять сверкнёт надо мной яркое белоё солнце.
... лисиці, леви, ластівки і люди
зеленої зорі черва і листя...
і небо, що над нами синє і сріблисте...»
Не раздумывая долго, я собрал дома в рюкзак кое-какие вещи и отправился на вокзал. Над путями горели яркие звезды и свистели локомотивы. Вокзальный шум, мороз, запах угольной гари... О, муза дальних странствий!
Конечно, можно было бы утром спокойно поехать на автобусе в Канев, но так не интересно. В данном случае самая короткая дорога – ещё не самая лучшая и, может быть, мороз и разные трудности только заострят ту силу, которая влекла в это путешествие. Поэтому куда романтичнее поехать прямо сейчас электричкой на Фастов, там подремать на вокзале, а в 5-45 утра отправится дальше, на Мироновку, а оттуда на раннем автобусе – в Канев...
Сидя на вокзале в Фастове, я думал о жизни. Ветер бучацкого посвящения, пронесший через метафизическое лето 85 года, вел меня дальше и зрело желание радикально изменить свою жизнь. Не плыть по течению, играя по правилам, придуманным не мной, а стать хозяином своей судьбы – разве не этого хотелось многим? В том мире, мире Пути, я был странником на дорогах Волшебных Гор. А в этом мире повседневной жизни нужно было ходить на работу, подчиняться начальнику, платить за квартиру и т.п. И хотя в те времена страннику, ищущему запредельное, прожить в нашей стране было гораздо проще, чем в 2000 году, мысль о том, что вся эта рутина будет продолжаться, казалась мне невыносимой. Так к началу 1986 я созрел к принятию решения покинуть город и на неопределённое время переместиться в сельскую местность – год назад это уже сделал мой давний друг Шкипер, работая на пристани в селе Григоровка, и вот теперь у меня тоже появилась такая возможность. Что будет со мной дальше, я не знал, но настроен был решительно.
В таких размышлениях прошла ночь на вокзале, а морозным утром я оказался в Каневе. Пройдясь по кривым улочкам, посыпанным горелым шлаком, я вышел в небольшой парк возле древнего собора и посидел там, смотря на серебристые перистые облака, плывущие в небе высоко над головой. С того места, где я сидел, отрывался вид на гряду бучацких гор, и глядя на очертания горы Вихи, похожей отсюда на двуглавую вершину Килиманджаро, я испытал волнующий трепет перед неведомым будущим.
«...шагнуть в неведомое без страха...» А хули нам, хіба ми не козаки?
Остановившись в пустующей зимней порой гостинице «Днепр» и оставив в номере вещи, я отправился пешком через плотину ГЭС. Идти навстречу солнцу под безбрежным синим небом, по прямой как стрела дороге – нужно ли ещё что-либо для полноты счастья? В таком настроении в душе возникает чувство разомкнутости мира, его открытости всем сторонам света и всем возможностям жизни.
За плотиной, на левом берегу дорога уходила дальше на Переяслав. Пройдя несколько километров, я свернул налево в сосновый лес, где долго ходил по снегу, а ближе к вечеру вышел на дюну, возвышающуюся на самом берегу. На её вершине снег уже растаял; в лучах низкого солнца было тепло и пахло хвоей. Вдали за замерзшим водохранилищем синели бучацкие горы и над ними садилось солнце. Льдины на изломе стали желто-зеленоватыми, каким бывает цвет песков на обрывах, и снег озарился розовым отсветом вечернего неба.
Когда я вернулся в Канев, солнце уже зашло и зажглась яркая малиновая заря. Зайдя в магазин, я купил на ужин печенья и пачку чая. Холодало, мороз пробирал через теплую одежду, и ночью снова можно было ждать температуру ниже двадцати градусов. Войдя в номер гостинцы и не зажигая света, я прошел к столу – из окна проникал свет фонарей, а в черном небе были хорошо видны яркие звезды, дрожащие и переливающиеся морозной ночью. Не хотелось нарушать это зрелище и я в темноте нашел кипятильник, кружку и сделал себе чай.
А звезды мерцали за стеклом и Орион всё так же, как и много лет назад, шагал куда-то в неведомое будущее... Шагнуть в неведомое без страха… туда, в эту свободу от известного…Если не сейчас, то когда же ещё?

На другой день на автобусе я поехал в Григоровку, где долго бродил по заснеженному льду. Полуденное солнце в феврале было ярким, а над головой простирался высокий синий купол холодного неба, тёмного как небо Памира, и ослепительный свет сверкал над беспредельной ледяной равниной. Плотный снег с волнообразной рябью, выдутой на нём ветром, вспыхивал под солнцем алмазными блёстками, а на горизонте был хорошо виден белый от снега склон Бабиной горы. Туда меня влекла моя мечта. Но не сегодня…
Вытоптав ямку, я сел в снег лицом к солнцу и нагрел на портативном примусе немного чаю, закусив его смерзшимся хлебом. Тем временем начало вечереть и стал чувствоваться мороз. Снег взвизгивал под ногами, а разгорающаяся заря была низкой и яркой – к холоду. Одна за другой начинали разгораться звёзды, льдистые, колючие и крупные, как рассыпанный горох. Пора было возвращаться в Канев.
Наконец прибыл автобус. Пассажиров оказалось всего пять человек – закутанные по самые глаза сельские бабы, ведущие, как обычно, таинственные разговоры, всегда поражавшие меня своей загадочностью – про каких-то «собачат», про «Пучечку» и о том как в Трощине «народилося щеня на трьох ногах з курячим дзьобом». Диалоги в театре абсурда... заклинания первобытного сельского шаманизма.
Сев у передней двери «пазика», я боком прижался к тёплому мотору, поглубже надвинув на лицо шапку и подняв воротник ватника, чтобы не привлекать внимание местных жителей и избежать участия в ненужных разговорах. Автобус долго ехал по скользкой и скрипящей от мороза дороге, иногда фары освещали огромные сугробы такой же высоты, как и сам автобус – дорогу, ведущую через леса и долины временами приходилось расчищать от снега бульдозером.
Над чёрными и неразличимыми в ночи горами переливались всеми цветами радуги фантастического вида звёзды, я дремал возле мотора и скоро вошёл в некий транс, как будто выкурил неслабый косяк. Хотелось, чтобы эта ночь не заканчивалась, чтобы всё бежала и бежала под колеса белая снежная дорога и раскачивались за окном мерцающие звезды, ведя свой танец, в котором участвовала и моя душа, забывая о себе и становясь одним из призрачных звездных лучей, ткущим над миром свой узор – Weltinnenraum... Альфа и Омега, начало и конец всего.
Пока мы доехали до Канева, настала полная ночь. На небе пылали яркие звёзды; где-то выли псы, пахло дымом и пекущимся хлебом. А над каневским яром Дунаец опять висел яркий Орион. Куда идет он из года в год, из века в век?
В такую февральскую ночь приятно было с мороза подняться к себе в номер гостиницы, сесть за стол и, не зажигая свет, смотреть в ночь за окном, на яркую звезду, повисшую над городом, над далёким каневским лесом, над Марьиной горой с её геодезическим маяком, над заснеженными ярами... Казалось, что в этом мгновении собралась в одну точку вся прожитая жизнь и весь мир волшебных гор, в котором разворачивается мой путь... В эту ночь в Каневе неведомость будущего опьяняла и звала как никогда, обещая что-то удивительное и необыкновенное. Я верил, что этот зов не обманет, и так оно потом и сбылось. Призрачные горы и Weltinnenraum подарили мне даже больше, чем я хотел и о чём мечтал в ту ночь, но это было впереди... А в ту ночь я сидел перед окном 206 номера каневской гостиницы «Днепр» под репродукцией известной картины «Незнакомка», и мысль моя уносилась к невидимым в ночи бучацким горам, где через несколько лет меня ожидали дары силы, о которых я в феврале 1986-го даже не предполагал.

Утром на том же автобусе я опять приехал в Григоровку. Было 23 градуса мороза, за Днепром занимался красный рассвет, медленно гасли звёзды. Над волнистой грядой бучацких гор клонилась огромная жёлтая луна.
Когда я вышел на лёд, под северо-восточный ветер, от холода захватило дух. Вспомнился рассказ Валеры про Ахилла – куда ты, блин, идёшь? Там же ничего нет, одна пустота... Днем солнце, ночью звезды... и всё... Пропадёшь, ей богу пропадешь... «Так надо» – повторил я про себя слова Ахилла, замотал лицо шарфом, завязал меховую шапку и повернул в сторону Бабиной горы. Снега на льду было немного, он хорошо слежался и я шел по снежной равнине, отбрасывая длинную тень в первых лучах солнца.
Когда солнце поднялось выше, стало немного теплее и напротив устья одного из лесных бучацких яров, возле Роженой криниці, я решил сделать привал на льду. После восхода солнца прошло уже пять часов, и хотя оно было слишком низким, чтобы на самом деле согревать, всё же стало уютнее. Сев спиной к ветру в снег, я вынул примус, встряхнул его, проверив есть ли там ещё бензин, и начал разжигать огонь, чтобы растопить снег. Рукавицы пришлось снять и руки сильно мёрзли, но я вспоминал, как не раз пользовался этим примусом в снегах Памира, и наконец замерзший примус немного прогрелся и загудел. У меня была с собой большая алюминиевая кружка, которой прошлым летом пользовался Волохан, и в ней я растопил на примусе снег, заварил чай, насыпал побольше сахара и вынул из рюкзака кусок закаменевшего от мороза хлеба. От горячего чая сразу стало веселее и разогревшаяся кровь быстрее побежала по жилам.
А небо на западе над горами, ещё утром бывшее кристально-чистым, утратило прозрачность. По нему поползли волокна высоких облаков и среди них серебристой стрелой медленно чертил свой след самолёт. Сидя на снегу в этом мире белого безмолвия, слушая звук самолёта и глядя на небо над заснеженными лесами и горами, я ждал.
И вот, наконец пришло знакомое чувство, ради которого я и предпринимал своё путешествие – как будто в одно мгновенье всё остановилось, небо стало огромным и какая-то бесконечная даль открылась в нём. В этой дали было абсолютно всё, что только можно представить, но эта сумма всего была так сплавлена в этом бесформенном переживании, что её трудно описать словами. Оставалось только сидеть в снегу, поджав под себя ноги и, забыв о холоде, смотреть на юго-запад в тёмное утреннее небо над горами, погружаясь в эту захватывающую даль безбрежности небес.
Да, это ОНО. То самое.
Что же это за бесконечная даль, открывающаяся за чем угодно – за мглистым небом, за грядой гор, за запахами, приносимыми ветром – за всем, что есть на свете? Поистине, она – во всех вещах, но ни одной из этих вещей не является.
Есть ли во всём сущем что-либо более изначальное, чем эта Даль?...


Море Хан Хай.
К тридцати годам жизни я пришёл к выводу, что ни к какому занятию, кроме бродяжничества, призвания не имею и осознал, что нет мне в городе места под солнцем. Мало что связывало меня с тем образом жизни, который вполне устраивает большинство людей. Конечно, можно пытаться вписываться в этот «обычный» способ бытия, но для этого требуются дополнительные усилия. Терять мне было нечего, к весне я созрел к тому, чтобы радикально изменить свою жизнь и устроился на работу на одну далёкую пристань на Днепре, уехав из Киева. Так в начале апреля 1986 года мы со Шкипером оказались в селе Григоровка, в самом центре тех гор, с которыми были связаны вдохновляющие мгновения прикосновения запредельного.
Наша нехитрая работа состояла в том, чтобы привязывать пристающий «метеор» и отправлять пассажиров, везущих на базар свои мешки с картошкой и прочее добро. В остальное время можно было сидеть на носу баржи, одев черную кепку с пуговицей, в которых в селе ходят трактористы, и читать Карлоса Кастанеду. После суток дежурства два дня были свободны.
Пожалуй, это был явный перебор – в забитом, глухом селе, где целыми днями кудахтали в бурьянах куры и бегали в раскаленной пыли босоногие ребятишки, на ржавой барже сидели два таких amigos непонятной национальности в рваной советской военной форме и рассуждали о вещах странных и непонятных… о поисках ветра силы…
Если бы местные власти узнали, чем мы занимаемся, они бы, наверное, посчитали нас мексиканскими шпионами. Но поскольку Мексика находится от Григоровки далеко, нам удавалось умело маскироваться «под своих», и даже такие колоритные представители местного населения как Яким Бень, дед Пульпен и Гриша Жопа считали нас неплохими ребятами и часто приходили на пристань, рассказывая всякие дурацкие сельские истории.
Пекло солнце, на берегу баба Якилина пасла козу; в мистическом сверкающем свете, делавшим всё похожим на ртуть, возле пристани плавали гуси; вдали синели контуры призрачных гор, а мы со Шкипером таскали тросы, красили суриком баржу по повелению начальника (был там такой пинчес тиранитос) и рассуждали об искусстве сновидения, либо предавались фантазиям о том, что неплохо было бы купить в селе дом и превратить его в шаманское гнездо – вернее, в инструмент для улавливания ветра силы. Для этого дом нужно было соответствующим образом перестроить, привезти тачкой или даже принести на плечах особые камни с особых гор, расположить их в специальном порядке, а вокруг дома посадить деревья определенных пород, также взятые из различных мест силы.
Это было увлекательное алхимическое творчество, действительно помогающее уловить ветер силы и преобразовать его в иную форму, пригодную для человека. Шкипер вскоре исполнил эту мечту и построил себе такое шаманское гнездо, мне же предстоял иной путь – я ходил по дорогам, созерцал утреннюю и вечернюю зарю и всё глубже погружался во мгновение Великого Полдня.
Я ждал – ждал встречи с женщиной, которой суждено было помочь мне овладеть ветром силы.

Возле нашей пристани была гора, обрывающаяся к воде песчаными склонами с большими глыбами камня. Местные жители называли её «Крутой горб». Именно эту гору было хорошо видно отовсюду в самом центре холмистой дуги побережья – невысокий мыс с одиноким деревом, у которого искрилась вода в мареве знойного полдня и останавливали свой бег белые точки «ракет» и «метеоров». Странствуя по берегу, я часто видел этот холм и мне казалось, что обрывы этого мыса всегда залиты ослепительно ярким светом.
Так оно и оказалось на самом деле. Когда я попал на Крутой горб, его склоны сразу понравилось мне своими песчаными осыпями, чистой водой под горой и огромными каменными глыбами, лежащими на берегу. Впервые я оказался здесь ещё в 80-м – мы с Ефремом доплыли до обрывистого мыса на моторной лодке, а летом следующего, 1981 года я был здесь с одной подругой и мы долго бесились в волнах и на песчаных склонах. С тех пор я проникся этим местом и оно стало символом входа в Волшебную Страну – фантастический мир подлинности бытия.
С обрыва струями стекали светло-серые, зеленоватые, жёлтые и ржаво-красные пески, а ветер выдувал в них причудливые столбики и башни. Между скал на песчаном дне играли солнечные блики. Прозрачность воды, камни, пески и яркий свет – всё это напоминало о давно исчезнувшем праморе Тетис.
Когда красный шар солнца рано утром поднимался над водой, отбрасывая перед собой радужную дорожку, небо над светлым обрывом было тёмно-синим и в него можно смотреть бесконечно, ни о чём не думая и входя в то неописуемое словами пространство, где были все дороги волшебных гор, все прожитые здесь дни и годы, все такие же утренние часы под обрывом и все дали, собравшиеся в душе в одну точку, яркую, как белая звезда.
Неподалёку было устье небольшого каньона с глубоким озером, отделённым от реки полосой намытого песка. Вдали над озером виднелась песчаная вершина горы Каменухи. Если бы не близость села, делающая эту лагуну довольно людной, она была бы одним из красивейших мест на всём побережье. Но я, отправляясь на песчаные осыпи Крутого горба, выбирал такое время, когда там никого не было, и по утрам спокойно плавал под горой в прозрачной воде, занимался на песке йогическими упражнениями, а потом поднимался по склону холма наверх. Каждый раз, когда я взбирался по этой осыпи, мой взор привлекал яркий цвет песков – зеленовато-коричневых, белых и оранжево-ржавых. Когда-то этот крупнозернистый песок был берегом, выглаженным морским прибоем, и бездонное синее небо древних эпох раскидывалось над оранжевыми дюнами, залитыми сверкающим светом…
В тот час, когда приближался полдень, я брал вёдра и шёл якобы «по воду». На самом же деле это был повод, чтобы ещё раз искупаться под песчаным обрывом Крутого горба. Воду я набирал в саду у дачника Романа, бывшего в прошлом капитана военного корабля, из скважины глубиной тридцать метров, пробуренной в самое основание столь любимого мною холма. Холодная, кристально-чистая вода с журчание бежала из шланга, наполняя оцинкованные вёдра; над головой зелёным сводом переплетались ветки цветущей вишни и вокруг них жужжали пчёлы. Сквозь просветы между листьями пробивался яркий свет майского неба.
Оставив полные вёдра под деревом, через огород я выходил на обрыв, откуда открывался далёкий горизонт, заполненный ярким светом. Синяя поверхность воды сверкала множеством хрустальных бликов, как будто это было настоящее море – тропический океан Тетис, плещущийся в своих фантастических берегах. Казалось, что ветер сейчас донесёт запах цветов – не вишни и сливы, а магнолий и древней пальмы Nipadita Burtinii.
Сбегая с обрыва вниз и бросаясь в прозрачную воду, я включался в игру волн и сверкающих бликов – в ту дарящую счастье несравненную игру со Вселенной, в которой забываешь обо всём на свете. Ведь в образе древнего праокеана Тетис меня больше всего влекло то, что в нём не было моего «Я» – оно растворялось в нём, как исчезает тающая в воде соль, находя себя во всём – в тёплой морской волне, в ласковой мягкости песчаного берега, в безбрежности небес, в солёном вкусе воды...
О, это возвращение к первоистоку, к тому праморю, всегда готовому принять в себя и растворить душу без остатка – праморю бесформия, праморю экстаза, в котором угасают все ветры, куда впадают все реки, где тонет моя мысль и мечта и где само моё человеческое «я» теряется без следа.

Много лет назад я прочитал в книге Фердинанда Рихтгофена – немецкого путешественника XIX века, известного своими экспедициями в Китай – старинное предание о том, что на севере от великой китайской стены, на месте Монголии и Сибири когда-то было мифическое море Хан Хай. В те годы я хотел стать геологом и навсегда ухать в Восточную Сибирь. Уехать и исчезнуть там, среди бесконечных гряд гор и безымянных таежных рек; исчезнуть в забвении и безмолвии пустотности бытия – погрузиться в Дао, которое туманно и неопределенно, чтобы жить, как Чжуан Цзы конца ХХ века – в ватнике и с геологическим молотком. Но тот вариант жизни не исполнился и мне предстояла иная судьба.
И вот теперь, в поисках призрачного праморя бесформия, праморя экстаза я уже не первый год странствовал по побережью, с каждым шагом всё глубже и глубже погружаясь в солнечный мираж жаркого лета, растворяясь и исчезая в нём, как тает в море брошенная в него крупинка соли... Забывший своё имя бродяга, идущий по берегам давно исчезнувших морей в погоне за призрачным видением фантастического моря бесформия, из которого рождается весь мир и в котором он растворяется опять; в погоне за миражом никак не дающейся в руки Дали, манящей своей загадочной улыбкой, столь не похожей на улыбку человека, улыбку женщины.


Избранник свободы.
Весной 1986-го, вскоре после взрыва в Чернобыле, настала сильная жара и много дней подряд дули радиоактивные ветры. Небо было прозрачным, солнечный свет ослепительным, а кроны деревьев в кружеве майских цветов казались облитыми кипящей белой пеной. В дни такого яркого света у меня возникало чувство, что и душа становится прозрачной до самой своей глубины и наконец-то проявляется настоящая природа моего «Я», не замутнённая ничем.
Чем есть сущность моего «Я», сущность сознания? Это наибольшая из всех загадок, потому что хотя «Я» и созерцает многообразный мир, но само себя оно увидеть не может. Однако в дни сверкающего света начинает казаться, что сама сущность «Я» есть ничем иным, как алмазный свет полдня, собирающийся в фокус в ослепительной белой звезде солнца.
Именно это – переживание сущности своего «Я» – мне хотелось найти и в солнечном блеске над побережьем Крыма, и в белизне горных склонов Памира, и в раскалённом солнце пустыни над Туркестаном и во всех мгновениях «великого полдня» над полевыми дорогами Приднепровской Украины. Ведь найти его – значит найти самого себя. Оказалось, что мне суждено было обрести это не где-то в далёких краях, а на песчаных обрывах прибрежных гор.
В один из майских дней 1986 года, стоя на своей пристани, я смотрел на небо над бучацкими горами и думал о том, что завтра утром уйду туда, в глубину яркого я пестрого мира – поистине, фантастического мира! – над которым никогда не меркнет свет солнца. Там, в самом сердце тех гор, синеющих вдали в мареве, есть заветное для меня место, влекущее к себе. Вчера туда уже поехала компания, и Коля, высунувшись в своей коричневой шляпе из «метеора», махнул мне рукой... Там, недалеко от едва заметного устья Голубого каньона – а утренние часы небо над ним действительно ослепляет своей голубизной – есть лагуна, образованная полосой гальки, намытой прибоем; и черепаховое озеро с гладким чёрным зеркалом воды.
На этой окатанной серой гальке давно исчезнувших морей, перед осыпающимся светлым песчаным обрывом, белизной своего песка намекающим на солнечный свет, можно будет остановиться, снять рюкзак, лечь спиной на теплые камни лицом к бездонному небу и ждать, пока коснётся меня луч белой звезды солнца.
Рядом будет плескаться прозрачная волна; бесконечное синее, почти морское пространство, простирающееся до самого горизонта и юго-восточный бриз... Да, это оно – согласие с жизнью, когда знаешь, что в этот миг с тобой происходит именно то, чего бы ты желал, и ничего лучшего даже не представляешь... Протянув руку к зениту, я буду играть с ней, белой звездой, вспыхивающей между пальцами. В такой игре раскрывается моя сущность, для которой ничего больше не нужно кроме этого мгновения, длящегося вечно...
Избранник свободы…


«Світ ловив мене, та не впіймав».
Возвращаясь в Киев, опалённый солнцем и с грязью всех далеких дорог на рюкзаке, я обычно шёл с речного вокзала через Подол, где в парке напротив Братского монастыря среди лип стоит памятник Григорию Сковороде – страннику с котомкой, похожей на тот армейский рюкзак, с которым начинались когда-то в 1979 году и мои странствия. Глядя на статую философа, я думал о том, что Григорий тоже был бродягой, как и я. «Світ ловив мене, та не впіймав» – только за эти слова ему уже можно было поставить памятник. Присев на скамейку в этом парке, приятно бывает на несколько мгновений отрешится от всего и взглянуть на прожитую жизнь, наслаждаясь контрастом между миром полевых дорог и пространством города.
Ведь какие неслабые годы пролетели над нашими головами и над Вечным Городом, столь же извечно рождающем в душах грезы! Снова и снова переживать эти яркие островки памяти... снова гулять по Петровской аллее под белым дождем облетающих каштанов и вспоминать вкус давно выпитого вина; снова очаровываться давно отзвучавшей музыкой и не померкшей красотой пролетевших лет… Но неужели может настать такое время, когда Даль отвернёт свою улыбку от меня, и мне придётся с сожаление сказать себе: «So old to rock-n-roll, so young to die...»?
Для чего, в сущности, живёт человек на свете? Для дела своего? Для долга? Нет, разве что для счастья. А счастье неотделимо от дела, долга, призвания. Именно счастье оказывается конечной целью существования. Как найти ответ на вопрос: удалась ли жизнь? По исполнению своего дела или призвания не получится, ибо кто его знает, какое моё настоящее призвание – сидеть с девками в баре на Крещатике, писать книги вроде этой, или странствовать по дорогам. Только по счастью можно решить, удалась ли жизнь. Если оно есть, то не важно, что человек делал – исследовал запредельные пространства, торговал джинсами на базаре или пас гусей в селе; люди ведь разные, и счастье тоже разное для всех.

В радиоактивное лето 1986 года я редко бывал в городе – приезжал на два или три дня, а потом – обратно. И снова мимо меня неслись берега зелёные горы; белый веер брызг за кормой «ракеты» и раскачивающееся в небе солнце. Тогда опять всё становилось так просто, и всё быстрее и быстрее вращался вокруг меня фантастический мир, где смешались реальность и иллюзия, уже не оставляя времени на размышления о смысле и бессмыслии.
Под выгоревшим флагом на корме «ракеты» – фамильярно треплющемся на ветру флагом свободы – я стоял, засунув руки в карманы штанов и смотрел на пенный след, убегающий назад и теряющийся вдали, где на горизонте остался город. «Нет, – думал я, – никогда не заканчивается юность, потому что она – не возраст, не период жизни, и даже не яркий взлёт судьбы. Это – состояние души; закипающий в сердце солнечный газ полдня; невидимый ветер силы, танцующий во мне. А такие вещи, если они есть, не стареют никогда».
Ведь «світ ловив мене, та не впіймав...»

Smiles of the Beyond.
Летом 1986 года произошло самое глубокое для меня погружение в мир призрачных гор и, пожалуй, именно тот год был наиболее ярким в моих поисках «ветра силы». Работа на пристани не только давала возможность иметь базу, где можно было оставлять вещи и ночевать в холодное время, но и предполагала наличие свободного времени, в которое я мог делать, что хотел.
В восемь часов утра я сдавал дежурство Шкиперу, надевал рюкзак и, не задерживаясь на барже ни минуты, уходил в холмы, где странствовал двое суток, предоставленный самому себе, после чего должен был утром появиться на работе и принять вахту. Когда погода была хорошей, уходить было легко – даль звала, а солнечный свет и синева небес обещали новые приключения, которые столь щедро дарил мне в то лето мир – этот совершеннейший из всех учителей.
Но солнце светило, конечно же, не всегда, и временами приходилось уходить с баржи в плохую погоду, когда даже собаку на улицу не выгонят. Сначала я чувствовал себя неуютно, если приходилось отправляться бродить по лесам и полям под проливным дождем, но сидеть в своей каюте мне тоже не хотелось – я ведь не для того я бросил всё и приехал сюда...
Постепенно степень погружения нарастала и я всё больше проникался чисто природными ритмами, как дикий зверь. Звери ведь не боятся дождя и бури – они либо идут по своим делам, либо укрываются в логове. Для меня таким логовом стала Бабина гора, где тем летом я проводил большую часть времени. Меня влекли настроения бучацкого посвящения, испытанные в прошлом году, и я хотел как можно глубже погрузиться в них.
Я считал, что надолго обосновался в Григоровке и моя дальнейшая жизнь будет связана с этими местами где, наконец, можно будет жить особой, альтернативной эзотерической жизнью. Но интуиция временами подсказывала, что всё может сложиться по иному, у меня на самом деле не так много времени и необходимо торопиться обрести плоды бучацкого посвящения.
Об этом напоминал пока ещё далекий гул бульдозеров, доносящийся иногда по ночам – на мир Волшебных Гор стала наступать стройка очередной электростанции и со стороны Студенца начали прокладывать широкую дорогу. Потом, когда настал крах советской власти, это строительство приостановилось, но разрушений наделало немало, оставив после себя срытые горы и вырубленные леса. Тем же летом мне все чаще и чаще пришлось сталкиваться со следами строительной деятельности и в глубине души начало зарождаться чувство обреченности этого райского мира лесов и гор.
И если раньше, в годы трахтемировского посвящения я думал, что моя жизнь вольного странника может продолжаться бесконечно, то бучацкое посвящение стало неразрывно связанным с чувством обреченности. В действительности дело было даже не в стройке, а в чём-то ином – в какой-то смертоносности, скрытой в самой природе этого волшебного мира. И хотя потом мне пришлось провести в этих горах ещё очень много лет, гораздо больше, чем я мог подумать в 1986 году, чувство обречённости не покидало меня все эти годы. Оно было подобным появлению в чистом небе перистых облаков, наползающих из-за гор и обещающих неизбежную порчу погоды.
Но тогда, летом 1986-го, я еще мало задумывался об этом и наслаждался своей свободой. Лето в год чернобыльской катастрофы было засушливым и жарким, много дней подряд мир был заполнен столь любимым мной сверкающим светом, а людей в тех краях было совсем мало – все, кто мог, покинул центральную часть Украины, где дули радиоактивные ветры, и уехал куда-нибудь подальше.
А мне было наплевать на Чернобыль – меня влекла Бабина гора. С пристани её было хорошо видно – по утрам, вечером или в жаркий полдень этот самый дальний мыс, из-за которого появлялась белая точка «метеора», притягивал мой взор к себе, и с самого утра, сдав вахту, я устремлялся туда.
Пройдя по коровьим тропинкам через заброшенный сад, я выходил на широкий пляж, где обычно купался. С тех пор это место перед началом бучацкого леса надолго запомнилось мне – когда я выходил из воды на песок, под палящее солнце, а впереди виднелись покрытые лесом зеленые горы, на ум часто приходили слова Ауробиндо из «Синтеза йоги»: «Глядя на грандиозную йогу природы, я снова говорю, что йога – это осознанная жизнь, а жизнь – неосознанная йога». И потом, когда я шёл босыми ногами по лесным тропинкам, то поднимаясь на горы, то спускаясь в долины, эти слова звучали в моей душе как заклинание: «... вся жизнь – это неосознанная йога».
Проходя через село Бучак, я часто покупал в сельском магазине всякие припасы, так что скоро продавщица меня запомнила и знала, что я работаю в Григоровке на пристани. А через три часа я оказывался на ставшей родной поляне в тени берез, где в траве лежало несколько больших серых камней. Это место тем летом я воспринимал как дом, куда снова и снова хотелось возвращаться после странствий по дорогам, где меня обжигал зной солнца и мочили дожди. Действительно, именно сюда, а не в городскую квартиру и не в каюту на барже я стремился, как стремятся обычно домой.
Там я проводил двое суток, поставив палатку под березами и путешествуя по окрестным лесам и горам. Когда приходила пора уходить, я складывал кое-какие оставшиеся продукты в старый котелок и прятал его вместе с топором и лопатой под корнями липы.
Чтобы успеть на работу к восьми часам утра, мне приходилось выходить с Бабиной горы в пять. На рассвете меня будило пение птиц – громче всех пела иволга, гнездившаяся где-то на верхушке березы. Когда я переходил через ручей в устье Голубого каньона, за рекой вставало красное солнце, а лес ранней порой был наполнен приятной прохладой.
С нетерпением я ждал, пока пройдут сутки дежурства, чтобы снова вернуться в этот волшебный райский мирок у черепахового озера. В то лето сюда мало кто приезжал и когда появлялись мои друзья из 84 года – Коля или Гриша, с компанией, музыкой, шутками и весельем, я был рад их видеть, прикасаясь через них к миру людей. Сам же человеческий мир, который я на время покинул, казался из моего отшельничества далеким и нереальным, но после того, как несколько месяцев не появляешься в городе, этот мир начинает приобретать некоторую притягательную силу.
Сидя на поляне под березами или в траве на краю обрыва над черепаховым озером, я осознал, что если в прежние годы меня привлекали странствия по новым дорогам – ведь я искал место силы – то сейчас такое место найдено. Можно, конечно, в любой момент встать, собрать вещи и отправиться по дорогам куда угодно – в Трахтемиров, в Канев, в Тростянец или в Глинчу. Но зачем? Дороги влекли меня, когда я ещё не нашел сердце этих гор. Теперь я постоянно нахожусь в нём и поэтому больше не хочется никуда идти. Лежать на песке и созерцать маленький цветок, пёстрые крылья бабочки или камень – этого оказывается вполне достаточно, чтобы запредельный дух волшебных гор входил в мою душу.
По утрам, пока было не жарко, по мокрой от росы траве я шел в яры, в отроги Голубого каньона. В то лето я увлекся эзотерической геологией и носил с собой книги, посвященные строению этих гор, считая, что места силы связаны с геологическими разломами и деформациями пластов.
Когда солнце поднималось выше, я возвращался к своей палатке и день проводил на берегу. Там у меня была любимое бревно, лежавшее на камнях у самой воды, сидя на котором я видел синеющую вдали вершину Марьиной горы в Каневском заповеднике. Часами сидя на бревне под жарким солнцем, я одевал наушники и слушал плейер.
Однажды Миша привез кассету с какой-то совершенно необыкновенной по тем временам музыкой – это был Андреас Волленвейдер, которым я тогда проникся. Волленвейдера я обычно слушал, лежа в пасмурную погоду в траве под березами или ходил, одев наушники, в окрестностях Бабиной горы – ощущая босыми ногами ветки и камни, медленно поднимаясь по дорогам и тропинкам на склонах поросших травой холмов.
По вечерам мне нравилось подниматься на Бабину гору и ложиться на вершине, пахнущей нагревшейся на солнце землёй и летними травами. В глубине неба плыли редкие белые облака, а передо мной был весь мир, простирающийся до самых далёких горизонтов. Так я лежал, заложив руки за голову, глядя вдаль, и мне не хотелось ни думать, ни уходить отсюда, а в душе рождалось чувство покоя и полноты бытия.
На горизонте виднелся далёкий мыс в Зарубинцах. Это там, у того мыса, меня не раз посещало чувство раскрывающейся передо мной «солнечной дороги», в центре которой неизменно оказывалась Бабина гора, а весь мир бучацкого посвящения воспринимался как единый бесформенный образ, суть которого трудно передать словами. Если же войти в этот мир и затеряться на его дорогах, – поистине, этих дорогах действительности, – то в путешествиях и приключениях такая целостность восприятия незаметно утрачивается, заслоняемая разными впечатлениями и событиями. Но здесь, на вершине горы, когда, казалось, весь мир с его дорогами снова оказывался перед моим взором, это чувство целостности возвращалось. Мне представилось, как будто одна часть моего «я» идёт где-то там по дорогам, исчезая и тая в солнечном мираже лета, а другая часть меня откуда-то от самого далёкого мыса смотрит на туманную гряду гор, на чёрточку баржи, уходящей вдаль... на белую точку «метеора», исчезающего за поворотом; смотрит на того, первого «я», идущего по дорогам и видит сразу весь этот мир, во всех моментах времени, сжатых вместе – зелёные горы, солнце в небе, каменистые обрывы берега... Видит маленькую фигурку босого человека в выгоревшей клетчатой рубашке, затерявшегося в огромном, пёстром и многоликом мире – то пробирающегося по лесным дорогам, то пьющего воду из ручья в глубоком яру, то купающегося под горой Лысухой, где корни дуба нависали над краем обрыва...
День заканчивался, над горами загоралась заря, а я сидел в наушниках на вершине горы, слушая музыку – мир в эти мгновения казался совершенным. Когда заря угасала, я спускался вниз и разводил костёр. У этого костра я провел много вечеров в одиночестве, но оно не тяготило меня. Изредка моим собеседником был Коля, иногда – Гриша, но чаще это был Миша, с которым меня познакомил в прошлом году Волохан.
В то лето он часто приезжал на Бабину гору и мы подолгу разговаривали с ним по ночам у костра – о Востоке, о пути, о запредельном, о наркотиках... Об одном индийском гуру, поселившемся в штате Орегон – имя его в те годы влекло многих, в том числе и нас. Так началась наша с Мишей дружба, протянувшаяся потом на долгие годы, и я многому научился у него – творчеству, медитативному образу жизни... умению совмещать преданность Пути и причастность к миру современной цивилизации; умение оставаться странствующим саньясином и в то же время знать, как заработать деньги на дорогой магнитофон. Мы с Мишей не раз странствовали в то лето по дорогам – Трахтемиров, великий полдень на Зарубиной горе, Каневский заповедник...
Во второй половине лета в холмах появился Шри Филипп, приехавший откуда-то из Подмосковья. Ему уже не хотелось возвращаться в Бучак, на хутор Билянивку, куда приближалось строительство дороги – хата Вити А. под крутой горой напротив бабы Мотри, где когда-то кипела богемная жизнь, стояла заброшенная с выбитыми окнами. Я договорился с бабой Серафиной из Трахтемирова, перебравшейся в Переяслав, и та согласилась, чтобы Филипп пожил в её хате, присматривая за домом.
Тем летом я подружился с Максом, и если раньше наши встречи были связаны с экспедициями, то теперь он приезжал в холмы сам, и мы путешествовали с ним по дорогам. Однажды жарким вечером в начале августа мы возвращались после двухдневного похода на Зарубину гору, где предавались испитию чая со Шри Филиппом и компанией. Уже начало темнеть, и мы решили заночевать на горе Каменухе, высоко поднимающейся над Днепром неподалёку от пристани.
Палатка, освещённая свечой, стояла на самой вершине горы, где над песчаными осыпями и каменными глыбами возле одинокой сосны была небольшая ровная площадка, поросшая жесткой, полузасохшей травой. Металлические штыри растяжек палатки с трудом заходили в каменистую почву, но зато потом, когда успешно завершилась возня с верёвками в полной темноте, мы с кайфом сели, вознесённые над всем миром и зажгли небольшой костер.
Макс был истинным любителем чая, у него я научился разбираться в сортах чая и понял, чем настоящий английский чай «Earl Grey» отличается от грузинского. Пока мы шли на Каменуху, он всю дорогу нёс в котелке воду из села Лукавица, опасаясь споткнуться в темноте и уронить котелок – ведь на Каменухе воды не было, – чтобы совершить у костра чайную церемонию.
Установив котелок на камнях над огнем, мы разложили на земле чайные принадлежности – банку с сахаром, остатки печенья и жестяную коробку «Графа Грэя». Была уже глубокая ночь, далеко за Днепром мерцали какие-то огни; над головой светила яркая звезда и мы рассматривали её в старый потёртый бинокль 1945 года выпуска, принадлежавший когда-то доктору Максимову и подаренный мне Максом этим летом. Я очень гордился этим старым культовым биноклем и везде носил его с собой.
Неторопливо и благостно мы беседовали о том и о сём – о жизни, о судьбах разных людей и о запредельном духе этих гор, входящем в нас на дорогах лета и обладающим способностью расширять сознание. Долго обсуждая эту тему, мы так и не смогли ответить для себя на вопрос, откуда возникает этот запредельный дух. То ли дело было в необычной геологии холмов – меня в то время привлекала именно эта мысль; то ли, как считал Макс, дух гор постепенно создавался поколениями странников, ходивших по дорогам Приднепровской Украины всегда. Мы стали вспоминать разных путешественников, бывавших здесь, сойдясь на том, что немало было странников, о которых мы просто ничего не знаем.
Макс рассказывал о своей юности, прошедшей в Каневском заповеднике, и мне запомнилась история о профессоре Кистяковском, биологе, одно время руководившем в заповеднике практикой студентов. То был аскетического облика старец, который каждое лето отправлялся из Киева в Канев на долблёном деревянном челне, похожем на байдарку.
Звездная ночь была теплой, после крепкого чая спать не хотелось и снова ко мне пришло знакомое чувство – весь мир, и моя жизнь в нём, и жизни разных людей, о которых мы вспоминали, и других людей, нам неведомых – всё это соединилось воедино в целостный образ – в сумму всего.
В ту ночь у костра впервые прозвучала идея создать в этих горах национальный парк, чтобы не только сохранить этот удивительный волшебный мир – владения ветра силы – обладающий столь редкой способностью расширять сознание, но и создать для самих себя некое жизненное пространство. Потом мы ещё много раз возвращались к этой идее, и хотя то, о чем мы мечтали в ту ночь у костра на Каменухе, не получилось, кое-что нам всё же удалось сделать. Был даже разработан подробный проект национального парка и подан с подписями всяких важных лиц в Верховный Совет, но в конце 80-х этим никто не хотел заниматься, а во второй половине 90-х нашим проектом воспользовались финансовые магнаты, решившие превратить холмы в частные владения. Однако тогда, летом 86-го, мы с Максом не предполагали, чем может всё это закончиться, да и впереди у нас еще было двенадцать лет свободы.

ролетело и это лето, наполненное множеством разных событий, и настала сухая тёплая осень, запомнившаяся долго длившимся «бабьим летом». По ночам уже начались заморозки, пахло дымом из печей, улетели на юг птицы и пожелтели леса на склонах бучацких гор. Но безветренными днями всё ещё светило теплое солнце и можно было часами лежать на ватнике на берегу под Бабиной горой.
Однажды в октябре, взяв с собой два запасных одеяла, я в последний раз за это лето поставил свою палатку у черепахового озера. Когда стемнело, я разжёг большой костёр из толстых бревен и сел у огня, завернувшись в ватник. Яркие события прошедшего лета проходили в памяти. Хотя к осени уже чувствовалось некоторое пресыщение восьмимесячной жизнью вдали от города, но от осознания того, что наступит зима и нужно будет возвращаться, становилось немного грустно.
Правильным ли было моё решение провести в этих местах весну, лето, и осень, работая на пристани? – думал я, переворачивая дрова в костре и сдвигая их ближе друг к другу. Иногда бревна потрескивали, выбрасывая вверх искры, а в чёрном октябрьском небе мерцали холодные звёзды.
Да – ответил я сам себе – за это лето я достиг того, чего хотел, погрузившись сполна в то состояние, которое впервые открылось мне на Бабиной горе – состояние единства с миром. Когда-то оно было редким даром, а теперь я нашел месте внутри себя, где оно скрыто, и живу в нём постоянно.
Из глубины яра потянуло холодом. Чай в закопчённом котелке уже заварился и его можно было наливать в зелёную эмалированную кружку. Пока я неторопливо размешивал сахар, в памяти промелькнули образы разных людей, с которыми сводила жизнь на этом берегу... Где-то высоко над горами зародился гул высоко летящего самолета, медленно тянущийся через ночное небо, и в этот миг ко мне снова пришло то самое чувство – сумма всего, единство всего со всем...
Когда-нибудь через много лет я вспомню этот костер холодной осенней ночью, гул самолета, медленно тянущийся в небе, и это вселенское чувство... Сумма всего… Я знал, что где бы я ни был и чем бы ни занимался, это воспоминание всколыхнёт душу. И тогда снова захочется пройтись по каменистым дорогам бучацких гор, вспоминая дни 1986 года и эти заветные мгновения. Даже уйдя в прошлое, как уходит сейчас за горизонт гул ночного самолета, они останутся в памяти, как основание моей личности; как широко распахнутое окно в яркий и волшебный мир. Потому что именно в странствиях молодости, наполнивших те годы привкусом свободы и изменивших меня самого, был первоисток моего духа.
Сладкий чай со свежим печеньем, купленным сегодня в бучацком магазине, настраивал на размышления о вечном, и я поставил на огонь ещё один котелок с водой.
Конечно же, я был не первым, кто покидал мир цивилизации, чтобы прикоснуться к первоосновам бытия. Такие люди были всегда, другое дело, что о многих из них мы ничего не знаем. В прошлом веке англичане уезжали в свои колонии в Индии, немцы – в Африку; в наше время мир стал более доступным и современных пилигримов привлекает Дальний Восток, Непал или джунгли Амазонии.
У наших соотечественников возможности были более ограниченные – тем более, в 1986 году. Возможно, мне тоже хотелось бы странствовать в горах Южной Америки, но жизнь подарила мне место силы здесь, в этих холмах. А если какая-то часть мира действительно становится для человека местом силы, то уже не имеет особого значения, находится ли это место на островах тропических морей или в Черкасской области.
Я вспоминал, как в 1981 году в первый раз стоял на незнакомом мне берегу у самого далёкого мыса, а передо мной, в подковообразно изогнутой чаше гор простиралась Волшебная Страна – фантастический мир мечты и мифа с его синими небесами, зелеными лесами, яркими цветами, закатами и восходами, блеском вод и простором бесконечной дали, откуда летел мне навстречу ветер силы. Я был молод, впереди была вся жизнь и казалось, что в мире нет ничего невозможного.
Сказочный мир, раскрывшийся передо мной, очаровал и опьянил мое сердце – может быть, даже больше, чем способна очаровывать и опьянять любовь к женщине, – опьянил обещанием совершенной свободы, обещанием чуда. А что ещё нужно душе – чудо, совершающееся на фоне совершенной свободы…
Мне вспомнилась трахтемировская хата, в которой я прожил осень 1982 года – бушующие ветры, горящие в печи акациевые дрова, ночная луна и быстро летящие облака, серые высохшие травы и туманная даль; каменистые дороги и ржавые обрывы прибрежных гор... Ни с чем не сравнимое чувство – чувство свободы от всего, чувство пустотности бытия, драгоценнейшее из всех чувств, о котором столько веков и столько жизней я мечтал и к которому стремился.
В те годы, кажущиеся озарёнными ярким солнцем, во мне жила мечта найти здесь, в Волшебной Стране такой путь, который протянулся бы потом на всю жизнь, открывая далёкую перспективу и дорогу, которая смогла бы увести за собой – туда, в зовущую голубую даль. Действительно, в этих холмах ко мне не раз приходило чувство далёкого пути, начинающегося отсюда и простирающегося на всю жизнь.
Мне хотелось поселиться среди этих гор и жить так, как мне хочется, и тогда мир людей с его законами был бы не властен надо мной. Построить дом, шаманскую обитель, о которой мы не раз говорили со Шкипером... Чтобы можно было прийти по тропинке к порогу этой обители, к старому дереву – ясеню или ореху, растущему перед домом; открыть скрипящую дверь, войти в столь милый моему сердцу прохладный полумрак сельской хаты с её запахом сена, дерева, сухой глины... Взять с полки эмалированную кружку, зачерпнуть воды из ведра, накрытого липовой доской и сесть за старинный стол, наслаждаясь тишиной и вечерним светом, ложащимся на глиняные стены, на простые предметы сельского образа жизни – стоящие в углу коромысло и топор, несколько старых почерневших глиняных горшков на полке, пучки сушеных трав... орехи, рассыпанные на столе и высохший букет летних цветов в глиняном кувшине. Я полюбил это пространство сельской хаты, не засорённое никакими предметами, напоминающими о городской жизни и цивилизации.
Но погрузившись в этот природно-сельский мир я постепенно начал понимать, что жизнь в далеком селе, пусть даже в таком первобытном шаманском жилище, сама по себе никуда не ведёт. Это лишь способ обрести некий толчок, чтобы изменить потом всё остальное.
И, может быть, настанет время, когда я смогу с лёгким сердцем покинуть это побережье, на котором я сейчас ищу способ изменить себя – легко и свободно, без сожаления и горечи уйти вдаль, за горизонт, в иную жизнь. Уйти с осознанием, что выполнено то, ради чего я находился в этих горах и больше мне здесь делать нечего.
Так ушли отсюда, достигнув своего, некоторые люди, с которыми меня сводила судьба на дорогах странствий. Теперь они где-то далеко и, может быть, иногда вспоминают время, проведённое здесь; может быть, в их воспоминаниях об этом периоде жизни есть даже нота ностальгии и сожаления о тех незабываемо ярких днях или годах, в которые они достигли своего зенита. Но назад нет возврата, потому что этот этап уже пережит. Возможно, таков один из основных законов жизни – всё переживать, изживать, исчерпывать до конца, с лёгким сердцем оставлять, как уже ненужное, и идти дальше. Но в этом есть и доля грусти, потому что знаешь, что всякое, даже самое любимое место неизбежно будет когда-то оставлено, а неугомонный человеческий дух поведёт дальше по тому пути, у которого нет конца.

В ноябре закончилась навигация и нашу пристань потянули буксиром в Переяслав, где она должна зимовать. Продолжалась сухая тёплая погода, ярко светило низкое солнце, а чистое небо было в туманной осенней дымке. Стоя у борта баржи, я смотрел на едва угадываемую среди волнистой гряды бучацких гор вершину Вихи, прощаясь с ней до будущего лета.
Через несколько часов мы были в Переяславе, привязали тросами пристань к бетонному причалу, сдали её под охрану и не другой день могли на автобусе уезжать домой. Вечером я натопил железную печь, лёг на кровать в своей каюте и в умиротворённом настроении смотрел в окно на догорающую зарю. За стенкой, в другой комнате, возился Алексеевич, мой начальник – вместе с женой они собирали вещи, готовясь к отъезду. У них был включен приемник и какая-то музыка, плохо слышимая через стену, в своей неотчётливости казалась совершенной, прекрасной и уносила за собой туда, в яркую красную зарю, где вдали за Днепром были те горы, уже невидимые отсюда.
«Да, я достиг, что хотел» – думал я. «Но достичь этого на дорогах бучацких гор – ещё только пол дела. Нужно суметь сохранить такое состояние в условиях городской жизни, а это гораздо труднее»... Потом музыка закончилась, заря угасла и я заснул.
На следующий день начальник переяславской пристани отвёз нас на своей машине на автовокзал – а была такая же солнечная погода без ветра, с синим небом и мягким небесным светом на стенах автостанции, пустынной в этот будний день. Мы сели в автобус и через полтора часа были в Киеве.
Сухая солнечная погода продолжалась до конца месяца. Переполненный чувством умиротворения я бродил по улицам, вспоминая события прошедшего лета; купался на Трухановом острове в холодной реке и с интересом рассматривал дома города, воспринимая их так, как будто это береговые обрывы.
Однажды вечером я зашел к Волохану, в его квартиру №20 – он женился, купил себе хату в Полтавской области и всё лето я его не видел. Волохан сидел в кресле, обложившись книгами, и что-то писал. Я долго рассказывал ему о событиях прошедшего лета, о наших похождениях с Мишей, Шри Филиппом и Максом, а потом разговор перешёл на опыт тех состояний, которые я познал среди лесов и гор. Мы говорили о том, что хотя в большинстве случаев не способны изменить окружающий мир, у нас есть возможность изменять своё сознание. Ведь сознание – единственное, что мы реально имеем, кроме, разве что, потёртых джинсов и нескольких книг. А осознавать происходящее – единственный способ стать хозяином собственной жизни. Кто-то достигает власти над своей жизнью с помощью денег, а такие как мы – с помощью сознания. Отсюда и это постоянное стремление постичь природу своего «Я».
Ещё мы говорили о том, что в духовных традициях есть разные способы объяснять сущность переживаний всеединства. Поскольку я в те годы отождествлял себя с йогой, то вдруг понял, что должен перевести «Йога-сутры» Патанджали. Впереди был длинный отпуск до начала апреля, который почти весь оплачивался, и зимой можно было не работать. Поскольку уже на протяжении нескольких лет я занимался изучением санскритских текстов, то задача представлялась вполне реальной. Волохан идею поддержал, пообещав помочь достать оригинальный текст «Йога-сутр».
Выйдя из тёплой квартиры, я шёл по пустынной в этой поздний час улице, приободрённый крепким чаем. Дул сильный ветер и чёрные ветви каштанов раскачивались в синеватом свете уличных фонарей. И вдруг то самое нечто, огромное и всевмещающее, вошло в моё сердце. Весь мир и вся жизнь в одно мгновенье.
Этот миг всё длился и длился... Казалось, что так можно идти по ночной улице бесконечно навстречу ветру, в ту Даль, открывшуюся мне на дорогах Волшебных Гор и продолжающую присутствовать здесь, в мире человеческого бытия. Но как сохранить устойчивыми такие высокие состояния здесь, в городской жизни, где человек неизбежно вовлечён в разную деятельность и совсем другой ритм существования, не похожий на природные ритмы тех гор?
Я вспомнил строки из стихотворения Богдана Антонича
Щоденний клопіт – і щоночі вічні зорі;
життя, що найтрудніше із усіх мистецтв...
В городском образе жизни должно быть найдено какая-то опора для моего духа, как вечные звезды – «вічні зорі», – или это настроение на ночной улице; метафизическое основание, общее с миром Волшебных Гор и неподвластное «дневным заботам» и повседневным проблемам; точка соприкосновения с трансцендентными первоначалами бытия. А главное – я чувствовал, что ветер силы, пронёсший меня и через прошлые годы странствий, и через это лето, подарил мне власть над моей жизнью. Мне казалось, что сейчас возможно всё – главное захотеть, и тогда весь мир будет идти мне навстречу, осуществляя любые желания.


Путешествие в голубую даль.
На следующий день выпал снег и началась зима. Её начало было холодным, особенно сильные морозы были в конце декабря. Мы с Мариной встречали Новый год на Андреевском спуске. Там только что открыли одно из первых кафе, стилизованное под старинный дом, в котором даже была печь. Играла музыка, мы пили греческое вино «Loel», в печи с гудением горел газ, напоминая о печи в сельской хате, а на улице было –26 и в небе мерцали яркие звёзды.
Я уже начал работу над «Йога-сутрами» после того как знакомый Волохана, некто Сережа Герук, принес мне санскритский текст. Патанджали, автор «Сутр», жил две тысячи лет назад и писал необычайно лаконично, поэтому его трактат и оставляет такой широкий простор для толкований. Но скоро я понял его основную мысль, бывшую уже в самых первых словах: «Йога – читта вритти ниродха», т.е. «Йога – это устранение волн с поверхности сознания» с помощью отрешённости от всего. После этого сознание становится прозрачным и подобным зеркальной поверхности воды, в которой весь мир отражается таким, как он есть, не искаженный рябью волн; однако при этом отражение не изменяет самой зеркальной поверхности воды.
В какой-то момент я соотнёс этот образ «озера Читты» – «зеркально гладкого озера сознания» – со знакомыми мне состояниями, и тогда понятным стало всё остальное. Работа над «Йога-сутрами» отнимала много времени, но и вдохновляла. Днем я выходил на несколько часов на прогулку по зимнему городу, а потом снова погружался в санскритские словари.
А в начале 1987 года часто бывала морозная солнечная погода, и тогда над городом раскидывался куполом свод синего неба, прозрачного, как «озеро Читты» и зовущего в голубую даль. К началу февраля я почти завершил работу и достиг того, что хотел. Я понял, «что это было»; понял, что означали те мгновения в полдень под палящим солнцем или в час зари, когда я лежал на вершине Бабиной горы и чувствовал, как мое «я» исчезает, становясь частью чего-то далекого и безбрежного – всё во мне и я во всём.
Конечно, я не хочу сказать, что «Йога-сутры» – это трактат, в котором содержатся ответы на все вопросы о Пути. Точно так же я не могу сказать, что полностью отождествлял себя с йогой. Когда я ходил по ярам в поисках точек пересечения невидимых «линий силы», мне были близки миры Карлоса Кастанеды. Когда экспериментировал с различными субстанциями, расширяющими сознание, я чувствовал себя таким же исследователем запредельных пространства, как Джон Лилли. Когда держал в объятьях женщину, мне казалось что я последователь кашмирских тантристов. Когда смотрел на иконы Андрея Рублева, я чувствовал себя христианским отшельником с горы Афон. Когда медленно шёл босыми ногами по мокрой от росы траве, я был частью мира дзэн. Однако многие мгновения высочайшего экстаза и погружения в запредельное я связывал в те годы именно с йогой. На самом деле, конечно же, я не был ни тем, ни этим – всегда, на протяжении всех жизней, всех веков и всех эонов я оставался только самим собой.

Однажды в начале февраля я встретил в библиотеке Академии наук Диброву, с которым я последний раз виделся в летом 1984 года на горе Марків Шпиль.
– Ну що, дядьку, – спросил Владимир в свойственной ему прикольно-стёбной манере, – підемо на лижах в Монастирець, через Дніпро з Переяслава?
Намерения его оказались вполне серьезными – а он с Кисой уже путешествовал когда-то на лыжах по льду из Канева во Ржищев – и вскоре мы с Дибровой и Максом приехали рано утром в Переяслав, правда без лыж, и возле насосной станции вышли на лед замерзшего водохранилища.
Было морозно и солнечно, снег искрился радужными блестками, а далекие горы на правом берегу казались высоким островом посреди ледяной равнины замершего моря. Бескрайнее снежное пространство, освещенное ярким зимним солнцем и уходившее до самого горизонта звало туда, в голубую даль – к синеющим на горизонте горам.
По льду, припорошенному снегом, идти было легко, и через час мы уже оказались на Зарубиной горе, где на поляне среди сосен утоптали снег, наломали веток и сделали костер, сварив в котелке чай. Потом мы решили подняться на один из трех маяков, стоявших посреди ледяной равнины замерзшего водохранилища напротив Переяслава, чтобы показывать направление судам на крутом повороте реки.
Пробравшись через ледяные торосы возле бетонного основания решетчатой башни маяка, мы поднялись по железной лестнице наверх, на площадку с перилами, где можно было поместиться втроём и стоять лицом к солнцу, всматриваясь в горизонт. Вдали виднелись знакомые горы – Каменуха, Крутой горб, Виха, а на самом горизонте туманной полосой синели холмы Каневского заповедника.
У каждого из нас были свои воспоминания, связанные с разными местами и событиями, происходившими в этих горах. Какое-то время мы молча стояли, глядя в заполненную солнечным светом голубую даль небес. «Озеро Читты…» – вспомнил я образ из Патанджали – «океан чистого сознания, в котором есть всё, сумма всего... и в то же время в нем нет ничего, кроме всевмещающей пустоты…»
Казалось, что этот свет голубой дали проникает в душу, рождая в ней чувство умиротворения и полноты. Глядя на далекие холмы, я вспоминал, как ходил там по полевым дорогам под жарким летним солнцем и пил холодную воду «з джерел» в глубоких темных ярах; вспоминал, как купался под обрывом бучацкой горы Лысухи; вспоминал ночи, проведенные у костра с разными людьми, встреченными на дорогах странствий. Как будто вся жизнь пронеслась в этот миг передо мной, простая и ясная – путешествие в голубую даль...
Вот мы сейчас стоим втроем здесь, на вершине башни маяка, где, наверное, почти не бывают люди. Но это – лишь краткий эпизод в наших судьбах, совершенно разных и не похожих. Скоро мы уйдем отсюда и, может быть, никогда больше не попадём на этот маяк. Как будет вспоминаться этот миг каждым из нас через десять или двадцать лет?
Прошлое отстаивается в памяти «як вода в криниці», бродит там, превращаясь в вино воспоминаний, которое потом стареет, облагораживается, приобретая выдержку и способность опьянять своим ностальгическим очарованием. Однако вино, по словам знающих людей, можно выдерживать лишь несколько десятков лет, после чего оно утрачивает свои качества. Так же и память. И если те её островки, которые выкристаллизовались, отделившись от мути наносного и суетного, не перенести на девственную белизну бумаги (либо в виртуальное компьютерное пространство гипертекста), они начнут постепенно угасать, увядать и выцветать, как старая фотография, утрачиваясь со временем безвозвратно...

Спустившись с маяка, мы повернули в сторону Трахтемирова, где думали заночевать у бабы Ольги, жившей в яру у моста. Она и дед Прокоп были ближайшими соседями возле того дома на горе, в который меня привела судьба весной 1982 года. В последующие годы я иногда ночевал у бабы Ольги, помогая ей по хозяйству.
Не буду описывать историю её жизни – она обычна для сельских жителей. Достаточно будет сказать, что баба жила сама и летом, и зимой в своей старой хате, стоящей в яру у потока, стараясь поменьше общаться с людьми. Такая аскетическая жизнь заполнена постоянными трудами по хозяйству, но она приближает человека к миру, растворяя его «Я» в изначальных природных ритмах, делая причастным земле и небу, солнцу и луне, ветру и дождю. Эта неразрывность с природными началами бытия чувствовалась во всём облике хаты бабы Ольги – скорее даже с началом чисто растительным, потому что кур, гусей и другой живности она давно уже не держала, а жили у неё только коты – сначала белый кот Лебедь, который ушёл на охоту в леса и не вернулся; а потом кошка Муха.
Когда мы подошли по льду к Трахтемирову, солнце уже опустилось совсем низко. Мороз к вечеру начал усиливаться, и пока мы шли от берега к хате бабы Ольги, под ногами скрипел снег. Хата у бабы была низкая, крытая соломой и рубероидом, а стены для тепла были обложены высохшими снопиками соломы, засунутыми за вертикальные жерди. Так, по словам местных жителей, намного теплее зимой, да и стены обмазывать не нужно. Другое дело, что в этих снопиках заводится неисчислимое количество мышей и шорох от них по ночам бывает неслабый, но иногда это даже мило.
Поздоровавшись с бабой, мы проявили необходимые в таким случаях знаки почтения и преподнесли дары – «хліб» и «ковбасу», после чего нас пустили переночевать. Внутри хата была побелена в голубоватый цвет, там было чисто, пахло зерном, яблоками и сеном, которым был посыпан глиняный пол. В комнате стояла большая печь, где варилась пища в «горщиках» и спала баба, и еще одна вертикальная печь для обогрева, называвшаяся в народе «груба» – она была встроена в стену между двумя комнатами.
Приятно было, проведя весь день на льду и придя с мороза, с обледеневших обрывов ложится спать у этой «грубы» на деревянной лавке, спиной к тёплой печи. Диброва с Максом «випили горілки» и о чём-то беседовали с бабой, а я под звуки их голосов начал постепенно погружаться в сон у теплой печи.
Не раз мне уже приходилось засыпать здесь, на лавке у печи, в эти приятные минуты расслабления предаваясь воспоминаниям, и тогда все дороги странствий, ведущие в неведомое, оживали в душе. Иногда я приходил в эту хату вечером, когда над трахтемировской долиной горела заря; иногда отправлялся в далёкий путь утром, когда голубой небесный свет отражался на стенах комнаты; а иногда – в ночь, в непогоду и в неизвестность.
Сейчас таких ветхих, природных хаток, как дом бабы Ольги, остаётся в селе всё меньше и меньше; они уходят в прошлое, как и сам традиционный, наполненный вековой мудростью народный образ жизни. Но у меня в памяти навсегда запечатлелся образ такой старой хаты и возникающее там настроение – красный огонь в печи, коричневые и черные горшки, голубые стены, сено на полу, пучки зверобоя над дверью, запах соломы, мышей, дыма, хлеба, яблок и мёда... Терен, хміль і калиновий цвіт... Стара Україна...
Несколько лет я навещал бабу Ольгу, хотя она, будучи колдуньей, знала будущее и предсказывала, что придёт время, когда мне надоест ходить в Трахтемиров, и я больше никогда не появлюсь на пороге её дома.
Так и сбылось. Следуя главному принципу своей жизни – всё проживать, изживать и без сожаления уходить дальше, к новым неведомым целям, однажды морозным солнечным утром в марте 1988 года я понял, что засиделся в Трахтемирове и давно уже не происходит со мной здесь ничего необыкновенного – таинственного, для чего я не знаю названия, открывавшего за видимым миром иные, невидимые, фантастические миры; а прихожу я сюда лишь по привычке. Мне стало ясно, что больше я сюда не вернусь. Простившись с бабой, я ушёл по полевой дороге за гору, в соседнее село Букрин; оттуда на автобусе доехал до Мироновки, сел на поезд и действительно больше не возвращался в Трахтемиров, в те места, откуда начались мои приключения. Но это произошло лишь через год после нашего с Максом и Дибровой путешествия.
А тогда мы переночевали в теплой хате, рано утром проснулись, накололи бабе дров и я расчистил двор от снега музейного вида деревянной лопаткой, вырезанной из цельной липовой доски – «щоб легше була». Потом мы снова вышли на лед, чтобы к вечеру попасть в Переяслав, на киевский автобус. Перед нами простирались следы от рыбацких мотосаней, по которым легко было идти в сторону утреннего солнца... Искрился снег, и всё так же звала в себя голубая даль.


Пустыня безветрия.
Закончилась зима и пришла весна. Перед началом навигации нам со Шкипером пришлось две недели проработать в порту. Там, среди грохота, ржавого железа, угольной пыли и суеты, ходя в сапогах и грязном ватнике, я вошёл в состояние такого полного безразличия ко всему окружающему, что его можно было описать словом «ничего не существует». Мир казался нереальным – той «великий иллюзией», о которой так любили на протяжении всех веков рассуждать в Индии.
Необходимость общаться со всяким быдлом была весьма неприятной после нескольких месяцев, проведенных в общении с людьми пути, в творческой деятельности и работе с санскритскими текстами. Но в то же время всё происходящее не имело никакого значения по сравнению с чем-то неописуемым, абсолютно неподвижным в глубине меня и напоминающем пустое зеркало. Зеркало всё отражает, но изображения в нём не сохраняются и никак не изменяют само зеркало. Вот и зеркало моего сознания отражало разговоры с каким-то мелким начальством, хождение по складам, погрузку бочек с краской и тому подобную возню.
Тогда у меня и возник образ «пустыни безветрия» как символа этого состояния абсолютного покоя. Безбрежной пустыни, в которой без следа исчезают караваны мыслей, так и не достигая её миражей... Если бы на географических картах где-то была обозначена такая великая Пустыня Безветрия, Пустыня Покоя – то именно туда, а не в Среднюю Азию стоило отправиться в путешествие… Путешествие без возврата.
Потом, летом, образ пустыни безветрия снова и снова стал приходить ко мне на дорогах странствий. Особенно часто это бывало в пасмурные дни, заполненные серым светом. Куда-то идешь, не зная зачем, по серой дороге мимо столбов с гудящими проводами, ступая босыми ногами по мягкой серой пыли среди гряд низких серых холмов, под таким же серым небом, пронизанным призрачным светом Великой Пустоты... Или ночью – лежишь без сна у догоревшего костра, смотришь в небо, слушая шум ветра... Что есть в этом? Ничего… Что есть на самом деле? На самом деле нет никакого «на самом деле»...
Пустыня безветрия оказалась не такой, как настоящие пустыни Азии с жёлтыми песками, она была серой, как пыль – мягкая, мельчайшая, не имеющая никакой структуры серая пыль... Вот оно, бесформие… «кто познал рождающее формы бесформие, тот знает пользу от недеяния».
Когда-то, лет пять назад, эта мысль была бы для меня совершенно непостижимой и чуждой, а теперь… О да… Это безразличие и абсолютный покой были не только приятным, но иногда воспринимались, как высшая свобода: переживать происходящее вокруг и во мне самом, или не переживать, оставаясь равнодушным и безучастным свидетелем потока бытия.
На серых бесконечных дорогах этой пустыни, по которым струились из ниоткуда в никуда угасающие ветры моей мысли, я не раз задумывался – а что, собственно, стоит того, чтобы его переживать? Или действительно, как говорит народная мудрость, «ніщо в світі не варте ні радості ні печалі»?
Раньше, странствуя по дорогам Великого Полдня, я искал сверкающий свет и ветер силы, зная, что в этом свете есть какая-то загадка и намёк на нечто важное. Но потом оказалось, что разобраться в этом пока нет возможности и постепенно мой путь отклонился в иную сторону. Так я на несколько лет отошёл от темы «сверкающего света», воплощавшейся для меня в образе Зарубиной горы и погрузился в миры «бучацкого посвящения», где занимался познанием иных сторон мира и самого себя.
А в начале лета 1987 года меня снова привлекли яры и горы возле Монастырка и, конечно же, Зарубина гора. Что-то оставалось там, не разгаданное до конца... тайна первоматерии, тайна «мистического огня», который пронизывает собой небо и землю, присутствует во всех вещах мира, ни одной из этих вещей в то же время не являясь.
В те дни, когда свет солнца ослепительно ярок и сверкает, как блеск стали, я не раз ощущал прикосновение некой невидимой силы, но не мог до конца постичь эту загадку. Поиски ответа привели меня в безжизненные горы и пустыни Средней Азии, но и там я не смог постичь тайну этой силы. И вот, летом 1987 года я снова оказался на осыпях Зарубиной горы, где ничего не изменилось, и всё такой же стальной свет сверкал над ржавыми и зелеными песками.
Когда такой свет сияет над горами, кажется, что он пронизал и небо, и землю, и воду, как будто они едины. Ветер шумит в зелёных кронах деревьев, и солнечный луч, проникнув между плотно сомкнутых ветвей, вспыхивает бликом на текущей воде ручья в яру. Ещё лучше природа этого света проявляется, если есть ветер – волны на изломе прозрачны, как стекло; взлетают хрустальные брызги, а ярко-зелёная трава на холмах ходит волнами под ветром, как прозрачные вертикальные струи, тянущиеся от земли к небу. Тогда весь мир кажется светящимся и искрящимся, пребывающем в движении, в экстатическом танце. В такие дни в мире ощущается присутствие первоматерии, мифической светоносной субстанции, в которой соединены материальное и духовное начала – Materia Prima.
Тогда красота мира воспринимается особенно остро, как будто сверкающий свет даже в неживое вещество привносит некую таинственную вибрацию экстаза. Что это – музыка сфер, танец субатомных частиц или ритм пульсации мироздания? Этого мы не знаем и не узнаем никогда. Но когда под действием такого света в неживых вещах оживает чувство красоты, кажется что инертное вещество возвышается и утончается; свет сгущается, нисходя ему навстречу, а в их слиянии рождается что-то иное, в чём уже нет ни материи, ни духа, ни вещества, ни энергии – Materia Prima, Первоматерия.
Когда-то подобные мгновения были редки и я создал особый миф – один из мифов личной истории – о том, что где-то существуют особые места, в которых «изначальная сила» и «первоматерия» чаще прикасаются к земному миру. Этот личный миф подпитывался интуитивным предчувствием, что если найти такое «место силы», то там должно произойти что-то принципиально важное.
С тех пор было пройдено немало пыльных дорог в окрестностях разных сёл и провинциальных местечек с загадочными названиями – мне казалось что именно там, среди полей и холмов Приднепровской Украины находится это место, невидимое для всех остальных. В те годы я ещё не знал, что врата в запредельное открылись лишь на время, и что настанет такой день, когда они неизбежно закроются. Тогда поля, холмы и обрывы станут просто холмами и довольно грязным берегом Каневского водохранилища, с постоянно цветущей водой – ведь первоматерия, этот «философский камень», поистине способный превращать в золото грязь земли, проникала в обычный мир именно через эти врата. Но мы успели завершить своё дело…
А летом 1987 года я осознал, что таки нашел место силы, и в этих полях, лесах и горах действительно скрыт источник первоматерии. Ярче всего это чувствовалось, конечно же, на Зарубиной горе. Там в дни сверкающего света мне не раз казалось в час полдня, что этот свет, как ветер, входит в тело, рождая в нём вибрирующее ощущение, подобное кипению или гудящему рою. А когда после полудня переходишь в тень, оказывается что «сверкающий свет» присутствует и там – в зелёных листьях, в сером камне, в коричневом пне... В чём угодно и повсюду можно найти его.
Тем летом я много времени проводил в гамаке, подвешенном в тени между двух груш на террасе над яром, где когда-то был лагерь нашей экспедиции. В полдень, в зной – а июнь и июль этого года были особенно жаркими – я забирался голым в гамак и там лежал в прохладной тени, подобно некому эмбриону... Свидетель вечности...
Так я по много часов раскачивался в гамаке, созерцая синеву неба, нисходящую в душу жемчужным сиянием, и прислушивался к «рою» неких частиц, кипящему в теле. Вечером, когда жара спадала, можно было снова возвращаться на берег к Зарубиной горе. Небо и вода начинали приобретать вечернюю синеву и тогда сверкающий свет угасал, становясь красками зари.
Казалось, что всё это может продолжаться изо дня в день бесконечно – раскачиваться в гамаке, глядя на синее небо над головой, на ветви груши с зелёными листьями, на белые летние облака и на далёкий горизонт. Ни вставать из гамака, ни даже шевелиться не хотелось... Зачем шевелиться, если вот она передо мной – огромная всевмещающая Даль, то «ничто», в котором весь мир и вся жизнь уже присутствуют в каждом мгновении... если она, эта Даль теперь всегда со мной... всегда и везде...
Лежа в гамаке под грушей, я снова и снова погружался в это состояние – то днём под синим небом, то ночью, когда в кроне дерева мерцали над гамаком звезды или медленно плыла по небу яркая белая луна. Невозможно было определить, в чём именно содержится эта Даль, приносящая с собой в одном мгновении весь мир. Она была и в небесном ветре, и в далёких звёздах, и в шуме ветра – везде и нигде. Постепенно эта Даль стала заполнять пустыню безветрия. Кто знает, может быть она, эта даль – вообще единственное, чем можно заполнить бесконечную серую пропасть пустыни безветрия... Поистине, «опустоши себя, и я тебя наполню...»

Дни сверкающего света слились в бесконечную череду, в монотонность вечности. В один из таких дней мы случайно встретились на Зарубиной горе с Мишей. С обрыва посыпался песок и Миша, голый и с большим рюкзаком, со смехом сбежал по песчаной осыпи на берег. В тот день был сильный ветер и большие волны разбивались о камни. Основательно двинувшись сомой, мы в экстазе скатывались вниз по песчаным склонам и бесились в волнах прибоя. Вечером мы в таком же восторженном состоянии отправились через поля в Трахтемиров, где созерцали фантастически яркую зарю, сидя на песке у воды. А когда настала ночь, мы долго разговаривали у костра о жизни и о том, чего бы в ней хотелось достичь.
– В каком образе ты видишь самого себя сегодня? – спросил Миша.
– Себя? Исследователем запредельных пространств, идущим по дороге – легко и свободно идущим в сторону солнца.
– А как бы хотел себя видеть в будущем?
– Наверное, так же. Разве что, неплохо было бы, чтобы дороги странствий увели куда-нибудь далеко. В мире ведь есть немало красивых мест, в которых, наверное, тоже дует ветер силы... Где-нибудь на побережье Тихого океана, например, в горах Биг Сура …
Потом наш разговор перешел на то, что действительно неплохо было бы свалить из Совдепии куда-нибудь подальше... Сначала в Крым, а потом на пароходе из Одессы в Индию, в Пуну... в коммуну саньясинов... пожить там какое-то время, разобраться на месте, что представляет собой «зов Востока»... заодно попробовать настоящий индийский опиум. В Индии подзаработать денег и – в южные моря, на острова Тихого океана, где можно будет расслабиться и заняться творчеством.
Во время этого ночного разговора я вдруг понял, что достиг всего, что хотел: чувство всеединства с миром, это «космическое сознание», как его иногда называют, было познано, а «мистический огонь» первоматерии найден. Теперь необходимость продолжать отшельничество в этих холмах отпала. Все события прошлых лет заняли свои места, как звенья одной цепи, и неслучайность их была для меня совершенно очевидной.
На следующий день мы отправились в Канев, на Марьину гору. Мир сверкал, а дали звали в себя. Миша предлагал сразу же уволиться с пристани, всё бросить и ехать с ним в на море, в Крым, а потом в Одессу, к его приятелю Нисаргану... А там, может быть, подхватит нас ветер силы и кто его знает, куда понесёт дальше.
Это было заманчивое предложение, опьяняющее чувством раскрывающейся впереди бесконечной дороги, но сразу всё бросить и увольняться мне показалось несолидным. А может, просто не хватило смелости... Миша уехал на море сам, а я, вспоминая потом о нашем разговоре, испытывал сожаление. Что, если бы тогда действительно ветер силы понёс нас дальше, в Индию?

Дерево бодхи.
Тем временем жизнь шла своим чередом. Ещё в апреле этого года мы с Максом ходили по Лукавице и он присмотрел себе хату некого Сашка Билокура, переселившегося в село Лепляво, напротив Канева. Этот дом в прошлом году собирался купить Витя А., но не договорился с хозяином. Теперь цена снизилась, и летом Макс купил хату, стоящую на пригорке в хорошем месте, на краю села над глубоким яром. Можно было незаметно выйти из хаты и по тропинке мимо огородов уйти в поля, а через час быть на Зарубиной горе. От порога дома открывался вид на юг, на лесистые горы на другой стороне долины, а прямо напротив двери рос большой ясень. Днем он давал тень, а ночью под его кроной можно было спать. Ветер шелестел длинными узкими листьями, чем-то похожими на листья пальмы, а между ветвей мерцали звезды. В шутку мы назвали ясень деревом бодхи – так по преданию называлось дерево, под которым Будда достиг просветления. У корней ясеня был положен большой камень, на котором можно было сидеть, а рядом мы с Максом решили сделать столик для чайных церемоний. Для этого мы использовали большой жернов метра полтора в диаметре, выкатив его из бурьянов, где он лежал с незапамятных времен, с трудом затащили на пригорок к хате и там положили на камень. Зато потом наши труды были вознаграждены приятными мгновениями, когда по вечерам мы не раз сидели у этого жернова, предаваясь испитию чая с печеньем и разным благостным разговорам.
Тем летом мы с Максом несколько раз путешествовали в самые дальние части наших холмов – в Прохоровку, где созерцали дали, сидя на краю Михайловой горы под дубом Шевченко и сосной Гоголя; в Каневский заповедник и в Мошенские горы, синевшие на горизонте за рекой Рось. Возвращаясь с жарких и пыльных дорог лета, приятно было усталым прийти в тихое село Лукавицу и сесть вечером под ясенем, а если собиралась гроза – в сенях возле отрытой двери.
По вечерам мы вели долгие беседы о разном – об общих знакомых, об археологии; что нового в Лондоне и о том, откуда вообще взялся мир и куда он в конце концов денется. Всё чаще и чаще наши разговоры возвращались к идее создания в этих холмах национального парка. Уже был достигнут некоторый успех и по нашей инициативе в этом году черкасские власти издали постановление о заповедной территории «Трахтемиров», которая через пару лет была расширена до Бучака. На этом дело, правда, приостановилось и заповедник существовал только на бумаге, но первые успехи воодушевили нас и мы начали разрабатывать проект создания полноценного национального парка, подобного американским. Мы не предполагали, что этот проект пролежит десять лет в Верховном Совете под сукном, после чего его используют совсем другие люди, чтобы захватить всю эту местность в частные владения, где для нас места уже не окажется. Но тогда, 1987, мы пребывали в благостной безмятежности.
Теплый летний ветер шелестел в листьях ясеня и подрагивало пламя свечи, поставленной в отверстие жернова. Когда чай допивался, мы заваривали новый и опять продолжалась наши беседы, не имеющие ни начала, ни конца. После этих долгих разговоров я ложился спать тем же, под деревом. Над горами поднималась луна, просвечивая сквозь крону. Спать не хотелось и я долго лежал, смотря на звезды и вспоминая разные эпизоды своих странствий. В те ночи под ясенем на грани сна не раз приходило ко мне чувство безмятежного счастья и начинало свою игру со мной... «Жизнь прозрачна и ясна, пока она ни для чего, а просто так...» – думал я, засыпая под шорох листьев. Какая простая истина, но как долго пришлось идти к ней. Сколько учений, доктрин... а на самом деле оказалось, что это ни к чему. Все века, все жизни мы мечтали об этом; все века мы стремились к этому – а на самом деле оно было всегда здесь, рядом с нами... простое, как шорох листьев на дереве бодхи.
Вот какую истину мне подарило бучацкое посвящение, когда я обрел чувство подлинности мира и вкус реальности – той реальности, которая была тепла и ласкова, всегда готовая принять меня с материнской заботой такого, каким я есть: весёлого или грустного, сильного или слабого. Но окончательное осознание этой простой истины пришло ко мне летом 1987 года в те ночи под ясенем в Лукавице – поистине, деревом бодхи...

Однажды, сидя под ясенем, я задумался о своем пути в этих местах. Семь лет назад, летом 1980 я впервые попал в мир призрачных гор, этот мир мечты и мифа, и он опьянил меня вкусом свободы, опьянил обещанием чуда. Мне хотелось быть странником, идущим по берегу в поисках фантастического праморя бесформия – и я стал им. Я хотел найти ветер силы – и нашел его. Самым совершенным учителем в этом для меня стала сама реальность. Добра она или зла? Наверное, и не добра, и не зла. Она то ласкает нас своими улыбками – Smiles of the Beyond – то бывает беспощадной, как река, без остановки текущая своим путём, который мы изменить не в силах.
Однако достичь погружения во всеединство оказалось недостаточным – необходимо теперь суметь как-то примирить это всеединство с человеческим бытием, с повседневной жизнью. Вначале такое состояние непрочное и его способна разрушить любая мелочь. Хочется уйти в яры, выкопать пещеру в самом недоступном месте и там сидеть много дней, созерцая небо. Потом, когда всеединство становится постоянным, возникает желание покинуть свою пещеру и раствориться в зеленом мире природы, странствуя по лесам и полям, как зверь. Такой странник свободен, ему ничего не нужно, кроме чувства единства со Вселенной, не угасающего у него в душе. Но потом и этого оказывается мало – хочется покинуть родное гнездо и отправиться дальше, куда глаза глядят... как там говорил Миша – в сторону Индии.
А потом приходить миг, когда возникает желание вернуться в мир людей и суметь сохранить и там всеединство. Тогда можно будет действительно сказать, что всевмещающая даль смогла наполнить собой повседневную жизнь, не растворившись при этом в ней бесследно.
Был конец августа. Лето скоро закончится и придется возвращаться в город. В душе возникло предчувствие, что семилетний срок моего пребывания в холмах подходит к концу. Я получил от волшебных гор всё, что хотел, и теперь могу с легким сердцем идти, куда захочу.
Пока было неясно, как сложится моя дальнейшая жизнь, но я не сомневался, что даже если придется покинуть эти холмы, то великое и необъятное нечто, прикоснувшееся ко мне здесь, останется со мной навсегда. Даже в городской жизни оно будет напоминать о себе постоянно, присутствуя сером небе, в ярком солнечном свете или в проникающем через стены квартиры звуке самолета, переносящем мой дух в мир серых призрачных холмов.

ришла осень и стало холодно, но наши чаепития под деревом бодхи продолжались, только теперь приходилось топить в хате печь, а на камне сидеть в ватнике. Я полюбил этот ясень, и когда смотрел на его широкую крону, мне казалось, что старое дерево стало подобным центру всех Волшебных Гор, в котором связаны в один узел все дороги этого фантастического мира мечты и мифа.
Как то в холодный и серый осенний день, сидя под деревом и размышляя о том, что Дао туманно и неопределённо, а кто познал рождающее формы бесформие, тот знает пользу от недеяния, я погрузился в созерцание серо-желтого света, струящегося с серого туманного неба над такими же серыми полями и горами. Когда-то уже было нечто подобное... метафизический серый свет пустоты...
И я вспомнил. Лето 1984 года, работа в экспедиции... Вкус реальности. И серый свет. Тогда это было краткое мгновение. А теперь это опять был он – серо-желтый свет Великой Пустоты. Он заполнял весь мир, рождаясь из туманной дали над горами. Что можно сказать об этом свете? Он таинственен и неописуем, подобно тому, как «Дао туманно и неопределённо»... Но он завораживал мою душу и звал за собой, звал в неизвестное. Я знал, что это она, Даль, посылает мне этот свет – Душа Мира, Weltinnenraum...

Настал ноябрь и приблизилось время конца навигации. В один из последних дней моего пребывания в этих холмах я зашел в бучацкий магазин и решил купить себе про запас хорошего индийского чая, случайно оказавшегося в селе. Этот чай я впервые обнаружил в магазине весной, его был там целый ящик, а сельские жители чай обычно не покупают – они, как известно, пьют либо холодный компот, либо самогон. Я же пользовался все лето этим чаем в маленьких бумажных пачках, с приятным запахом, крепким и не дающим горечи.
Мне часто приходилось покупать продукты в этом магазине – рис, печенье и сахар… А когда я шел с Бабиной горы к себе домой в Григоровку, мне нравилось покупать в этом магазине белый хлеб, пахнущий пшеницей, чтобы вечером сесть за стол у окна моей каюты с пустыми белыми стенами и есть хлеб с яблоками... Окно выходило в сторону бучацких гор, над ними медленно гасло небо, и горы постепенно скрывались в темноте, становясь неразличимыми. Над ними загоралась первая звезда, а на бучацкой пристани было видно три огонька, и еще один огонек выше – возле магазина, где я покупал хлеб… На этот слабый огонек на фоне чёрных гор я часто смотрел в ту осень, думая, как жить дальше.
В тот день я зашел в магазин и поздоровался с продавщицей.
– Оце дядько з Григоровки мабуть по чай...
– Та авжеж – ответил я, – бо чай у вас добріший, ніж у самому городі Каневі... А воно ж зіма... та і вообще... теє...
– Ну да, то таке діло...
Так и поговорили – по народному. Забрал я последние шесть пачек чая, вышел из магазина, застегнул ватник, оглянулся по сторонам, на крутые горы и на серое осеннее небо... и моё сердце дрогнуло от мысли, что может быть и в самом деле я уже никогда больше сюда не вернусь. Подавив в себе эту печаль и плюнув под ноги, я заругался матом, надел рюкзак и ушел по дороге на север.
Ещё минуту-две из окна магазина можно было видеть фигуру человека с рюкзаком, быстро поднимающегося по каменистой дороге, уводящей из села Бучак за гору, потом за поле, за лес и куда-то дальше, за горизонт. В ту даль неизвестного, куда уходят все дороги.


Год Дракона.
Через несколько дней навигация закончилась, ночью пришел буксир и утром потащил нашу баржу на Киев. Погода была плохая, над скрывшимися в туманной мгле горами висело низкое серое небо и шел дождь. Завернувшись в ватник, я стоял у борта баржи и пытался разглядеть контуры гор. Возвращаться в город не хотелось, потому что было непонятно, как жить дальше. Но и тут оставаться уже не было желания. Два года назад, бросив всё и перебравшись в Григоровку, я думал, что это надолго и что здесь можно будет жить какой-то иной, альтернативной жизнью. Что ж, это удалось – ещё совсем недавно я сидел под деревом бодхи и размышлял о свете великой пустоты и о свободе, которую мне дарит этот свет. Однако постепенно я стал понимать, что устал от сельского образа жизни, и что пришла пора покинуть эти холмы для чего-то иного – правда, пока ещё не было понятно, для чего именно.
Баржа проплывала мимо Переяслава и маяков, где мы были прошлой зимой с Максом и Дибровой. Бушевал ветер и волны бились о ржавый борт. Я зашел в каюту, закрыл дверь, затопил печь и начал сжигать в ней уже ненужные вещи – всякие бумаги, дневники странствий, эзотерические тексты и остатки психотропных субстанций. Потом за борт полетели финка и разные культовые предметы. Начинался новый период жизни, в котором мне все эти вещи уже не будут нужны. В печи гудел огонь – бумаги горели хорошо, а я сидел на ящике, глядя в огонь и слушал музыку.
В ту осень я полюбил Стинга, человека моего поколения (он родился в октябре 1958 года) – как раз началось его восхождение к зениту славы и ко мне в руки попал его недавно вышедший альбом "Nothing Like the Sun" – "Nada Como el Sol". Я проникся духом его песен ("Sister Moon… my mistress eyes are nothing like the sun…"). Почему-то именно он, Гордон Самнер из группы «Полис», получивший произвище «Стинг», потом на много лет стал для меня символом культового героя наступающей эпохи 90-х. Заканчивались 80-е, когда мы были просто бродягами на дорогах, жизнь изменялась, и умы начинал занимать новый образ человека, соединяющего в себе индивидуализм и творческое начало, нашедшего своё место в социуме и в то же время живущего чем-то своим, лишь ему известным – оставшегося странником, «бродягой западного мира», всё так же ищущим что-то неведомое, что всегда искали странники – личную силу, свой особый кайф или, может быть, мгновение вечно настоящего – кайрос… Мне тоже хотелось изменить свою жизнь, оставшись при этом собой.

Вскоре после того, как я вернулся в город, Марина предложила мне все бросить «к ёбаной матери», как она выразилась, и уехать с ней в Америку. Идея была заманчивая – мне ведь всегда хотелось попасть в Беркли или в Биг-Сур, и я думал, что может быть больше никогда не попаду в мои горы...
Но в конце декабря неожиданно позвонил Шкипер и предложил поехать в Лукавицу. Я воспринял это как указание ветра силы и не стал сопротивляться. Новый год мы встретили со Шкипером и его подругой Таней на вершине горы в лукавском лесу – скромно, но интересно. Пошатались по безлюдному ночному селу, изображая крики сов и вопли духов, напугали до смерти собак, а на другой день с самого утра отправились в дальнюю дорогу – в сторону горы Вихи и Голубого каньона. Я сказал Шкиперу и Тане, что покажу им места, в которых они ещё не были, но у меня кроме того была иная цель – почему-то я вспомнил о скелете огромного кабана, лежащего на горе над каньоном, и мне захотелось попасть в это место.
Дорога была дальняя и сильно обледеневшая, я всё время падал и мрачно шутил, что, наверное, пришло время мне убиться и найти достойную смерть – в полях, как дикий зверь. Идти было тяжело и мы оказались возле каньона уже во второй половине короткого зимнего дня. Снега почти не было и белые кости кабана были хорошо видны в траве. Я поднял огромный череп – он напоминал мне лик некого неведомого духа – и попробовал одеть его себе на голову как шаманскую маску, вспомнив, что в прошлом году это сделала Гела, известная в то время бучацкая колдунья. Но, видимо, голова у меня была побольше и ничего не получилось.
Не знаю, зачем, но я сложил кости и череп кабана себе в рюкзак и мы пошли обратно. Когда мы были в мрачном зимнем лесу, начали опускаться сумерки. Ноги устали в тяжелых сапогах, а нести скелет кабана было нелегко. Пошёл мокрый снег и я почувствовал, что силы покинули меня. Шкипер с Таней ушли далеко вперёд, а я сел на краю дороги в грязь, чтобы перевести дух.
День угасал и горы окутывал мрак. На миг я как бы увидел себя со стороны – оборванный безумец в ватнике, несущий в рюкзаке скелет кабана, неизвестно куда и зачем. А главное, непонятно было, зачем вообще всё это... На мгновение пронеслись воспоминания о солнечном лете, о сверкающем свете, о дорогах волшебной страны... казалось, что все это было не со мной... так, какой-то яркий цветной фильм... «Духи гор отвернулись от меня» – подумал я. – «Эзотерическая жизнь не удалась…»
Но потом я собрался с силами – ведь не сидеть же здесь в грязи, к тому же в хорошо знакомом месте... смешно и глупо. Так я добрёл до Лукавицы, пояснив свою задержку тем, что кабаний скелет оказался тяжелее, чем я думал. В хате я обогрелся у горячей печи, выпил крепкого чаю и в полночь мы со Шкипером пошли прогуляться к ясеню. Облака разошлись, и сев на пороге хаты Макса мы созерцали полную луну, светившую через голые черные ветви дерева бодхи. Так мы сидели долго, не говоря ни о чём – ведь Шкипер человек опытный и хорошо знает, как созерцать луну. А потом я почувствовал, что в какой-то миг мой ум, а потом и мое «я» растаяли в лунном свете, извечно льющимся с черного неба над этими горами и над всем миром. Меня подхватил этот поток чего-то великого и необъятного, возникающий в неизвестном и исчезающий в столь же неведомом, и я почувствовал зов будущего.
Огромное и непостижимое, оно было впереди – там, откуда струился над миром лунный свет. «Nada Como el Sol... my mistress eyes are nothing like the sun...». В этот миг моё старое «я» угасло, увяло под деревом бодхи, а на смену ему духи гор вдохнули в меня новое «я», сотканное из потока лунного света и холодного ветра, вобравшее в себя неведомость будущего.
И тогда всё изменилось. Где-то там, за горой, над которой стояла белая луна, передо мной открылась новая жизнь. Я не знал, что будет со мной – попаду ли я ещё когда-нибудь к этому дереву бодхи, или окажусь с Мариной в Америке. Да и какая разница... Главное, что снова передо мной простирался путь без конца, и снова мир звал меня своими дорогами. Снова я чувствовал себя странником, идущим к Солнцу.
Не сговариваясь, мы со Шкипером встали, посмотрели друг на друга, всё поняли без слов и пошли обратно – две тени, бредущие в лунном свете по ночной сельской улице.
Так мир дал мне новое рождение и очередной дар силы.
Наступал Год Дракона...



Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru