логотип сайта  www.goldbiblioteca.ru
Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Столин.В.В. Самосознание личности

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

В. В. Столин
Самосознание личности

• Теоретический и экспериментальный анализ строения самосознания, его форм и функций. Излагается оригинальная концепция уровневого строения самосознания. Раскрывается роль поступков и внутренних противоречий в развитии и функционировании самосознания. Анализируются структура эмоционально-ценностного отношения к себе, диалогическая природа самосознания. Особое внимание уделяется роли самосознания личности в процессе психотерапии и психологического консультирования.
Монография рассчитана на психологов, философов, социологов, педагогов, специалистов, ведущих практическую работу в области психотерапии и психологического консультирования, студентов и аспирантов соответствующих специальностей, а также читателей, интересующихся проблемой личности.
Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Московского университета
Рецензенты:
доктор психологических наук Л. И. Анцыферова, кандидат психологических наук-Л. Г. Асмолов

Моему учителю
Алексею Николаевичу Леонтьеву
посвящается
ОТ АВТОРА
Эга книга написана о самосознании человека. Ее ядро составляют конкретные эмпирические исследования, которые изложены, достаточно подробно для того, чтобы читатель мог не только доверять автору, но и проверять его. Эти исследования, как, впрочем, и любые эмпирические исследования, касаются частных и узких вопросов. Однако постановка проблем для конкретного исследования, как и интерпретация полученных результатов, потребовала углубленного анализа теоретических вопросов, таких, как выделение области феноменов, относящихся к психологии самосознания, выделение уровней и единиц самосознания. В заключительной главе мы пытаемся показать, как знания о самосознании, его структуре и функциях могут быть использованы в такой области приложения психологии, какой является психотерапия и психологическое консультирование. Вместе с тем мы отчетливо понимаем всю неполноту анализа существующей по теме литературы, насчитывающей тысячи наименований, а также и дис-куссионность выдвинутых положений.
Эта книга посвящена Алексею Николаевичу Леонтьеву, и это не просто дань уважения ученика своему учителю — выдающемуся советскому психологу. Профессиональное мышление автора, выполнявшего под руководством А. Н. Леонтьева курсовую, дипломную, диссертационную работы, а затем работавшего на кафедре, им возглавляемой, формироваybе проблемы самосознания. Как мы старались показать, обратная связь о собственной активности, предполагающая самовыделение и учет тех или иных сторон этой активности, есть существеннейшая характеристика живых организмов. В процессе жизнедеятель-* ности у организма формируется некоторое стабильное психическое образование—образ самого себя (схема тела), позволяющий ему более адекватно и эффективно действовать. Ясно, что действует, живет не схема тела, а тело, отразившее себя в своей схеме. Сходным образом можно рассуждать и применительно к человеческому индивиду, сущность которого кроется в его социальных, а не биологических отношениях. Человек действует, и, действуя, он неизбежно должен познавать себя так же, как он познает свое окружение. Это действование становится в той мере возможным и в той мере человеческим, в какой у индивида формируется адекватный его общественному и деятельному способу существования образ самого себя/Так же как и относительно схемы тела, можно утверждать, что действует не человеческий образ самого себя, не его феноменальное «Я», а субъект, наделенный феноменальным «Я», с помощью этого феноменального «Я». Сходство схемы тела и феноменального «Я» — это сходство их функций. Они различны в той мере, в какой человек как биологический организм отличается от человека как социального существа. Ясно, что феноменальное «Я» возникает не сразу, не автоматически с рождением человека, а в сложном процессе развития самого субъекта. Процесс развития самого субъекта, рассмотренный под углом зрения возникновения его феноменального «Я», обладающего важными функциями в деятельности субъекта, и есть процесс развития его самосознания.
Вышеизложенное представляется чем-то простым и само собой разумеющимся. Действительно, различение «Я» как субъекта активности и как объекта самопознания традиционно для философского мышления и усвоено психологией. В психологический обиход это различение,было введено У. Джемсом в виде различения «чистого Я» (познающего) и эмпирического. «Я» (познаваемого) [34]. Однако в самом этом различении кроются по крайней мере две проблемы. Одна из них — это относительность самого различения,

о чем писал уже Джеме. С его точки зрения, эмпири-. ческое и чистое «Я»—две стороны самосознания, а не две особые сущности, и следует с самого начала признать их тождество. (Иначе мы возвращаемся к представлению о гомункулюсе — маленьком человечке, сидящем в мозгу.) И. С. Кон, недавно вновь обратившийся й«этои проблеме, пишет о растущем понимании относительности различий между действующим и рефлексивным «Я» как об одной из главных тенденций в современных исследованиях [56, 26]. Вторая проблема состоит в том, как понимать действующее «Я»—как-субъекта мысли, чувства, короче — как субъекта психических процессов или как субъекта жизнедеятельности, происходящей в предметном мире. У. Джеме, следуя идеалистической философской традиции, постулировал первое, однако в конкретном описании эмпирического «Я» фактически вышел за пределы сознания [33, 60] и обратился к анализу активности 'реального социального субъекта и к тем формам этой активности, которые порождают его самосознание, его эмпирическое «Я». (Конечно, в качестве «модели» такого субъекта он представлял типичного члена современного ему буржуазного общества.)
Ниже мы не будем пользоваться термином «действующее Я», употребляя вместо него термин «субъект» или «человек», а если речь идет о той или иной специфической активности субъекта — то «организм», «индивид» или «личность»:
Феномены самосознания, таким образом, могут касаться того, как в процессе развития активности субъекта возникает и в дальнейшем развивается самосознание, как структурируется феноменальное «Я», как самосознание используется в активности субъекта и влияет на нее.
Имея в виду социального субъекта, можно условно выделить три группы феноменов: 1) феномены субъективного уподобления и дифференциации; 2) феномены самопознания и структурации феноменального «Я»; 3) феномены, в которых проявляются функции самосознания в деятельности, общении и развитии индивида.

ФЕНОМЕНЫ
СУБЪЕКТИВНОГО УПОДОБЛЕНИЯ
И ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ
Связь возникновения и развития самосознания человека с его вхождением в человеческую культуру, в общение и деятельность людей служила и служит отправной точкой для развития конкретных представлений о самосознании у многих ученых самых различных методологических и философских ориентации, как отечественных, так и зарубежных. Смысл этих общих представлений сводится к тому, что ребенок становится полноправным представителем человеческой общности, только овладев в той или иной мере человеческой культурой — ценностями, нормами, способами действоъания и общения, эталонами и способами оценивания и самооценивания. Это овладение (присвоение, усвоение, интерио-ризация, интроекция, социализация) касается также и способов и форм самосознания. Культура первоначально не 'выступает для ребенка абстрактно, она проявляется для яего в конкретном общении, в живой совместной деятельности, в виде образцов поведения других людей, их стремлений и ценностей, их отношений между собой и к ребенку, их действий; она существует также в фильмах, книгах, других формах культуры. Приобщаясь к конкретным людям в конкретных отношениях и уподобляясь им, ребенок в то же время приобщается к культуре вообще. Однако разные люди несут в себе разные взгляды, ценности, способы жизни, поэтому, приобщаясь к одним, он одновременно и дифференцируется от других людей.
Эти идеи (хотя и не только они) лежали в основе развитой Л. С. Выготским культурно-исторической теории развития человека, при этом рассматривался прежде всего вопрос о том, как с помощью культурных средств (знака) ребенок овладевает своим поведением и своими психическими процессами. Эти же представления так или иначе использовались А. Н. Леонтье.вым, А. Р. Лурией, С. Л. Рубинштейном, Б. Г. Ананьевым, В. Н. Мясищевым и многими другими советскими психологами. Свое отражение эти представления получили и в большинстве влия-

тельных на Западе концепций: во фрейдизме (развитие супер-эго и роль отношений в семье), бихевиоризме (оперантное обусловливание), интеракциониз-ме (усвоение и интеграция точек зрения других людей) . Не касаясь критики буржуазных теорий, которой посвящена обширная марксистская литература [7; 54; 70], остановимся лишь на тех феноменах, которые имеют непосредственное отношение к самосознанию и выделение которых основано на признании кратко очерченных выше представлений.
Принятие точки зрения другого на себя
Говоря об этом феномене, часто смешивают две различные способности. Во-первых, приобретение субъектом способности в буквальном смысле представлять (видеть) себя, точнее, свою внешность так, как видят его другие. Во-вторых, способность оценивать себя по образцам, меркам других людей.
Научное обсуждение этих феноменов имеет несколько традиций. Одна из этих традиций связана с именами Ч. Кули, У. Джемса и в особенности Дж. Мида, автора теории символического интеракцио-низма [206]. Мид отталкивается как раз от той идеи, что с самого своего рождения, а иногда и до него, человек становится объектом отношений другого человека, прежде всего родителей. Отношение к ребенку предшествует его самоотношению, сознание его другими предшествует его самосознанию. Мид предположил, что самосознание человека — это преобразованная и перенесенная во внутрь точка зрения других по поводу субъекта. Преобразованная точка зрения других выступает как «генерализованный другой», воплощение усвоенных человеком социальных норм. Переход социальных норм во внутрь, согласно Миду, происходит в процессе непосредственного общения и в рамках совместной деятельности с другими людьми. В процессе этого общения ребенок усваивает значимые для него точки зрения других людей (родителей, учителей, братьев, сестер) и, присваивая их, формирует свое самосознание. Таким образом, самосознание

человека выступает как присвоенное им сознание его друг-ими.
Известно,, что ребенок не сразу узнает себя в зеркале, и момент такого узнавания часто интерпретируется как свидетельство зарождения самосознания. Узнать себя в зеркале—это значит выработать в себе способность отождествлять свою внешность, видимую другими, с самим собой, т. е. такое узнавание так или иначе предполагает усвоение иной точки зрения, внешней по отношению к субъекту (опять виртуальная точка зрения). Эта способность у взрослого человека становится автоматической. Об этом свидетельствует, в частности, эксперимент, в котором испытуемым предлагалось поместить на лоб изображение буквы Е. Хотя и никаких инструкций о том, как располагать букву на лбу, не давалось, испытуемые располагали ее так, чтобы мыслимый наблюдатель, стоящий к ним лицом, мог бы ее правильно прочесть [237]. В то же время есть основания полагать, что усвоение точки зрения на самого себя глазами внешнего наблюдателя — феномен, обязанный своим происхождением самым общим и, если можно так выразиться, примитивным формам общения.'Об этом свидетельствует эксперимент Г. Гэллапа с шимпанзе [171]. Гэл-лап, исходивший как раз из представлений интерак-ционизма, воспитывал две группы шимпанзе в различных условиях — одних в условиях общения друг с другом, других в условиях «социальной изоляции», т. е. без общения с другими обезьянами. Затем шимпанзе из каждой группы помещали в изолированные боксы на 9 дней, каждый бокс был оборудован зеркалом. На десятый день шимпанзе с помощью анестезии усыпляли, и пока те находились под наркозом, им красили не раздражающей и не пахнущей красной краской бровь и ухо. После этого их вновь помещали в бокс, предварительно забрав оттуда зеркало, и измеряли число спонтанных дотрагиваний до окрашенных краской частей лица. Число этих спонтанных дотрагиваний оказалось очень незначительным и одинаковым у «одиноких» и «социализированных» шимпанзе. Затем вновь поместили зеркала в боксы и подсчитали число спонтанных дотрагиваний. Картина резко изменилась: «социализированные» шимпан^ зе трогали окрашенные части лица очень часто, а чи-

ело дотрагиваний у шимпанзе-одиночек так и не изменилось. Таким образом, «социализированные» шимпанзе способны узнавать себя в зеркале, а шимпанзе, выросшие в одиночестве, — пет.
Сторонники концепции Дж. Мида рассматривают результаты этого эксперимента и как доказательство существования самосознания у шимпанзе (но лишь у них, так как на других приматах получены отрицательные результаты), и как доказательство гипотезы о природе самосознания как принятии точки зрения других на себя [234]. На самом деле фактом является только то, что шимпанзе узнает себя в зеркале. При этом вовсе необязательно предполагать, что это узнавание есть следствие усвоения точки зрения других обезьян. Шимпанзе не имели опыта восприятия себя в зеркале, кроме как в экспериментальном периоде. Однако шимпанзе, выросшие с другими, имели, конечно, опыт восприятия других обезьян. Этот опыт восприятия своих сородичей они могли перенести на себя, использовав девятидневный период зеркальной самоэкспозиции. В таком случае эксперимент доказывает не то, что обезьяна усваивает взгляд на себя другой обезьяны, а то, что в подходящих условиях (наличие зеркала) обезьяна может перенести свой опыт восприятия других обезьян на себя. Такое объяснение выглядит более правдоподобным. Однако, какая бы точка зрения ни была правильной, можно заключить, что непосредственное общение с себе подобными является условием узнавания себя обезьяной. Но это как раз и означает, что аспекты общения, порождающие феномен узнавания себя в зеркале, т. е. способность отнестись к себе как к объекту — наиболее эволюционно древние и примитивные, а «генерализо-ванный другой» в таком случае может быть генерали-зован и на основе биологически инстинктивного пласта взаимодействия. Применительно к интерпретаторам этого эксперимента оказывается полностью справедливой критика интеракционизма, высказанная, в частности Г. М. Андреевой, упрекающей интеракционизм в отрыве общения от деятельности [7, 131].

Формирование самосознания и детско-родительские отношения
Еще один смысл феномена принятия точки зрения другого, как уже говорилось, относится уже не к прямому усвоению точки зрения, а к возникновению способности оценить себя, сформировать отношение к себе, опираясь на отношение других людей. Этот'тезис предполагает анализ того, что именно в содержании, структуре и функциях самосознания усваивается ребенком и как он это делает.
Существует обширная литература, посвященная этим вопросам, при этом многие исследования проводились независимо от идей, высказанных Мидом и в несколько ином контексте, в частности в контексте анализа влияния родительского поведения на поведение и формирование личности ребенка. Так, уже 'в 1899 г. Оппенгейм [цит. по: 26, 208] отмечал, что избыточная любовь и чрезмерное внимание могут привести к патологическому самонаблюдению и ипохондрии у ребенка. Отечественные педагоги и медики, такие, как И. М. Балинский, П. Ф. Лесгафт, В. М. Бехтерев, формулировали сходные выводы. А. Адлер указывал, что сверхразрешающее, сверхзаботливое и сверхизнеживающее поведение родителей имеет непосредственное отношение к возникновению неврозов у детей [148]. Идеи о влиянии родительского поведения и установок на поведение и развитие ребенка можно найти и в еще более ранних работах. Так, в изданном в Санкт-Петербурге руководстве «О надзирателях при воспитании» можно найти многое из того, что позднее было подвергнуто специальному анализу [93]. В «Материнской сверхпротекции» Д. Леви на основе клинического анализа случаев показывает, что материнское сверхопекающее поведение результирует в низкую толерантность к фрустрации и связанные с этим аномалии чувств и эмоций [198]. В педагогике А. С. Макаренко был одним из тех, кто попытался систематизировать представления о родительских позициях, он называл их «родительским авторитетом». Он выделил несколько типов ложного родительского авторитета: авторитет подавления, расстояния, педантизма, резонерства, подкупа. Истинными являются авторитеты любви, доброты, уважения [83] Ve^^^^

Одна из наиболее ранних систематических классификаций родительских установок (позиций), отражающая также влияние родительской позиции на развитие ребенка, предложена в 1937 г. [О. Копнер, цит по: 216], приведена ниже.
Тип позиции
Характерные словесные выражения
Способ поведения с ребенком
Влияние на развитие ребенка
Приятие и любовь
«Ребенок — центр моих интересов»
Нежность, занятия с ребенком
Чувство безопасности, нормальное развитие личности
Явное от-вержение
«Ненавижу этого ребенка, не буду о нем тревожиться»
Невнимательность, жестокость, избегание контактов
Агрессивность, преступность и эмоциональная недоразвитость личности
Излишняя требовательность
«Не хочу ре-бенка,такого, какой он есть»
Критика, отсутствие похвал, придирчивость
Фрустрация, неуверенность в себе
Чрезмерная опека
«Все сделаю для ребенка, посвящу ему себя»
Чрезмерные поблажки или ограничения свободы
Инфантилизм, особенно в социальных отношениях, неспособность к самостоятельности
Таблица 1 Типология
(Коннер, 1937)
родительских
[цит. по: 216}
позиций



В современной отечественной литературе влияние поведения родителей и их отношения к детям на формирование личности ребенка и его поведение исследовалось в основном применительно к проблеме происхождения и развития неврозов у детей [30; 39;
42; 115]. Зарубежные исследования родительских позиций (установок) и родительского поведения интенсифицировались в 60-х и 70-ых годах благодаря как расширению клинических наблюдений, так и в связи

с появлением математических методов, в частности факторного анализа, позволяющих систематизировать родительское поведение. С помощью факторного анализа исследовались сообщения матерей о своем поведении, оценки поведения родителей экспертами, сообщения детей о поведении родителей [224;
226; 227]. В результате такие формы родительского поведения, как «позитивная оценка ребенка», «эмоциональная вовлеченность», «навязчивость», «использование страха как средства контроля», «игнорирование» и другие, оказалось возможным выразить в виде «круговой модели» в декартовой системе координат с осями: «любовь—враждебность» и «автономия — контроль» [225]. Сходные модели были построены на основе клинических наблюдений [217]. Позднее была построена «сферическая» модель, основанная на выделении уже трех измерений [228]. К этим измерениям относится «принятие—отверже-ние», предполагающее на позитивном полюсе принятие ребенка в целом, принятие его индивидуальности, позитивную вовлеченность родителей в заботы ребенка, центрацию на ребенке, а на негативном— враждебное отвержение ребенка2. Второе измерение — «психологический контроль» — характеризуется контролем через вызывание в ребенке чувства вины, контролем через вызывание тревоги и «враждебным контролем». Третье измерение—«слабый контроль-жесткий контроль» — относится к «дисциплинарному» аспекту взаимоотношений детей и родителей и характеризуется противопоставлением слабой дисциплины и автономии контролю. Каждое конкретное поведение родителей интерпретируется как на основе близости с тем или иным поведением в рамках общего фактора, так и соседством на сферической поверхности с третьим видом поведения. Так, например, смысл контроля с помощью выхода из взаимоотношений проясняется как с помощью того факта, что на сферической поверхности он лежит между враждебным контролем и враждебным отталкиванием, так и с помощью того, что это поведение располагается на участке сферы, близком к «отверже-нию».
2 Характеристика измерений дается на основе шкал, получивших значимые нагрузки но этому фактору.

Л. Беньямин сделала следующий шаг в анализе проблемы влияния поведения и отношений родителей на поведение ребенка. Разработанная ею и хорошо экспериментально обоснованная модель взаимоотношений в диаде «родитель — ребенок» позволяет не только характеризовать поведение родителей и поведение ребенка, но и учитывать тип их взаимоотношений [153]. Согласно этой модели связь между поведением родителей и поведением ребенка не однозначна: ребенок может реагировать на одно и то же поведение родителей по крайней мере двумя способами. Так, он может отвечать на родительское поведение «дополнительно», т. е. инициативой на предоставление самостоятельности, бегством на преследование, но он может отвечать на родительское поведение и «защитно»—например, в ответ на от-вержение ребенок может пытаться вести себя с родителями так, как будто те любят его и внимательны к нему, и тем самым как бы приглашать родителей изменить их поведение по отношению к нему. Наконец, следуя логике этой модели, можно предпо-. лагать, что ребенок, вырастая, начинает вести себя по отношению к другим людям так же, как родители вели себя по отношению к нему. В исследовании Беньямин специально рассматривается также вопрос о соотношении самосознания ребенка (как формы саморегуляции) и отношения родителей к ребенку: эта связь раскрывается как интроекция (перенесение вовнутрь) родительского отношения и способов управления поведением ребенка. Так, например, пристыживание ребенка превращается в самосознании в тенденцию к самообвинению, доминирование родителей -в отношениях с ним преобразуется в тенденцию быть «хозяином самого себя», жестокое саморуководство.
Возвращаясь к двум сформулированным выше вопросам: что и как возникает в самосознании ребенка благодаря его общению с окружающими, можно наметить ряд основных положений, проявляющихся в конкретных феноменах самосознания. Эти положения частично опираются на литературные источники, частично на наши собственные исследования родительских сочинений «Мой ребенок», а также на .опыт консультативной работы с родителями в рам-

ках Консультативного центра психологической помощи семье.
По «материалу» того, что усваивается и затем используется в самосознании ребенка и конституирует его, можно выделить: 1) ценности, параметры. оценок и самооценок, нормы, по которым ребенок начинает оценивать сам себя, в том числе стандарты выполнения тех или иных действий, и моральные нормы; 2) образ самого себя, как обладающего теми или иными способностями и качествами, чертами;
3) отношение к ребенку и конкретную оценку ребенка родителями, как эмоциональную, так и интеллектуальную, которая затем определяет самооценку ребенка; 4) чужую самооценку (прежде всего, речь идет о самооценке родителей), которая может быть усвоена; 5) способ регуляции поведения ребенка родителями и другими взрослыми, который становится способом саморегуляции.
По способу, т. е. по тому, как происходит «ин-териоризация» самосознания ребенка, можно выделить: 1) прямое или косвенное (через поведение) внушение родителями образа или самоотношения;
2) опосредованную детерминацию самоотношения ребенка путем формирования у него стандартов выполнения тех или иных действий, формирования уровня притязаний: 3) контроль за поведением ребенка, в котором ребенок усваивает параметры и способы самоконтроля; 4) косвенное управление формированием самосознания путем вовлечения ребенка в такое поведение, которое может повысить или понизить его самооценку, изменить его образ самого себя;
5) вовлечение ребенка в такое взаимодействие со взрослыми и в такие более широкие социальные отношения, в которых происходит усвоение реально действующих правил поведения, моральных норм;
6) идентификацию ребенка со значимыми для него другими.
Прямое или косвенное внушение
Как уже отмечалось, образ и отношение к ребенку, сложившиеся у родителей, предшествуют развитию собственного образа. «Я» и отно-

шения' к себе у ребенка. Свой образ и отношение родители транслируют ребенку либо в прямой словесной форме, либо в косвенной форме—в форме такого поведения с ним, которое предполагает определенные черты и качества ребенка. Они делают это либо сознательно, с воспитательными целями, либо неосознанно. Параметры того, что именно в образе ребенка является объектом внушения, зависят от многих факторов:
от принятых в обществе социокультурн-ых эталонов, образцов, норм, от «имплицитной теории личности» ребенка, имеющейся у родителей, от их намерений и планов в его адрес, от их собственных мотивов и потребностей. Анализ жалоб и проблем, с которыми родители обращаются в Консультативный центр психологической помощи семье, показывает, что важнейшими -чертами, выделяемыми родителями в ребенке и одновременно являющимися объектом их внушающего воздействия, являются: 1) волевые качества ребенка, его способность к самоорганизации и целеустремленности, 2) дисциплинированность, которая в родительской интерпретации часто превращается в послушание, подвластность ребенка родительскому авторитету, 3) моральные качества—доброта, правдивость, 4) интересы, прежде всего интерес к учебе, 5) способности — «ум», память. Образ и самооценка, внушаемые ребенку, могут быть как положительными (ребенку внушается, что он ответствен, добр, умен, способен), так и отрицательными (груб, неумен, неспособен). О неблагоприятном влиянии последних внушений на развитие самосознания ребенка писал в свое время А. И. Герцен, комментируя высказывание Ж. П. Рихтера: «Названия— страшная вещь. Ж. П. Рихтер говорит с чрезвычайной верностью: если дитя солжет, испугайте его дурным действием, .скажите, что он солгал, но не говорите, что он лгун. Вы разрушаете его нравственное доверие к себе, определяя его как лгуна» [32, 186]. С этим высказыванием А. И. Герцена пе»-рекликаются клинические исследования взаимоотношений в неблагополучных семьях. Р. Лэйнг, анализируя отношение родителей и детей в таких семьях, ввел понятие «мистификация» — внушение родителями детям того, в чем они нуждаются, кем являются, во что верят [195]. Одна из форм мистификации—

приписывание, которое, в свою очередь, подразделяется на приписывание ребенку «слабости» (например, болезненности, неспособности самому искать выход в трудных ситуациях) и «плохости» (низости, аморальности). Другая форма мистификации — инвалидация — принудительное обесценивание точек зрения ребенка, его планов, намерений, интересов.
Анализ сочинений «Мой ребенок», написанных родителями, испытывающими трудности в воспитании детей, дает множество примеров разнообразных приписываний и инвалидаций. Ниже мы приводим некоторые примеры, при этом мы подобрали преимущественно те высказывания, которые можно квалифицировать как приписывания и инвалидацию и без знания того, каков ребенок на самом деле (он явно не таков, каким выставляют его родители).
Приписывание слабости: «Патологическое отсутствие силы воли», «... феноменально невнимательна», «Страшная привязчивость, на грани надоедливости», «Эта ужасающая медлительность, все время приходится подгонять», «... абсолютно не выносит физической боли»., «... не умеет драться, защитить себя, отстоять свои интересы, проявляет нервозность или бьется головой», «Мальчик слабовольный, подвержен влиянию друзей», «... свои поступки не может и не умеет контролировать», «... не может и не умеет бороться с трудностями, не понимает ответственности в вопросе учебы», «Боюсь, что работать, укладываться в какой-то план он не сможет», «К,и-рюша нашел для себя выход в том, чтобы сменить класс (это же от слабости)... я его бесконечно жалею», «Соревнование вызывает у него почти стресс из-за желания победить во что бы то ни стало, проиграв, плачет навзрыд, бьет себя кулачками по голове; бьется головой об пол, обсыпает себе лицо песком».
Приписывание «плохости»: «В последнее время он все чаще заявляет, что учиться ему, конечно же, не за чем, а жить можно на средства, вырученные от продажи бутылок» (о ребенке восьми лет), «Ко всему относится пренебрежительно, все вокруг пустяк», «Склонна требовать безотлагательного выполнения своих требований», «Когда Игорь приходит с

гулянья, вид у него такой, что мне кажется, что все мамы показывают на него пальцами и говорят, что с такими детьми играть нельзя».
Инвалидация: «Он считает, что имеет право распоряжаться своими вещами» (о мальчике .15 лет), «Он еще слишком мал, чтобы спорить с родителями» (о мальчике 14 лет), «Иногда он много говорит о том, чего не представляет себе, и вследствие этого я часто его обрываю», «Я проверяю каждый его шаг, выслушиваю кучу жалоб и начинаю ему внушать правильные идеи», «Единственная мечта его в 'будущем—джинсы (импортные), магнитофон (японский), мотоцикл и все в таком роде», «Целыми днями копается в своих марках, что он в них нашел хорошего?», «Игра в фантики, возня с различными предметами, найденными на стройке, преобладают над чувством долга, над интересом к чему-нибудь, более полезному для развития» (о ребенке восьми лет).
Для «контраста» приведем высказывания родителей, во многом также имеющие характер приписываний, но с позитивным знаком. Родители подчеркивают самостоятельность, волевые и нравственные качества, способности и независимость ребенка, вызывающие у них уважение: «С ней можно поговорить абсолютно обо всем, она все понимает» (матери 34 года, девочке—9 лет), «Она женственна, во всех проявлениях», «Правдива, прямолинейна, развито чувство товарищества», «Не идет на поводу чьего-либо мнения» (о девочке девяти лет), «Блестящая память, информация лежит под спудом и в нужный момент она всплывает всегда к месту и в связи с предметом разговора», «Для своих 14 лет он очень сильный и крепкий... в поездке в Крым на велосипедах делал все на уровне с отцом», «У него сочетается страсть к военным атрибутам и игре в войну с тонким восприятием и любовью к природе».
Конечно, негативные высказывания родителей о своих детях, по крайней мере частично, могут иметь под собой реальную «почву» в поведении или чертах характера ребенка, однако транслированные в его самосознание в виде «называния вещей своими именами», родительских «приговоров» эти родительские мнения и оценки начинают определять самосознание ребенка изнутри. Ребенок либо соглашается

С этим мнением (сознательно или неосознанно), либо начинает против него борьбу.
Косвенные внушения родителей касаются прежде всего самооценки или, более широко, отношения к себе у ребенка. Родительское поведение, рассмотренное в этом аспекте, квалифицируется в рамках оси «принятие—ртвержение» [224; 217; 157]. Принимающее, т. е. внимательное, любовное, уважительное, поведение родителей с ребенком результирует в самоприятие ребенка, отвергающее (неприязненное, пренебрегающее, неуважительное) поведение приводит к неприятию им самого себя, переживанию своей малоценности и ненужности. Ч. Харрис рассматривает этот процесс как формирование установок, характерных не только отношением к себе, но и одновременно отношением к другому. Соответственно условия воспитания (как и собственная активность ребенка) приводят к формированию в его самосознании одной из четырех установок: я хорош (I am О. К.) — ты хорош (You are О. К.), я хорош—ты плох (You are not 0. К.), я плох—ты плох, я плох — ты хорош [177]. В этой классификации присутствует верная мысль о том, что уже изначальное формирование самоотношения предполагает диа-логизм — отношение к другому и строение самоотношения не может быть понято без этого отношения к другому.
Явные, вербальные, внушающие воздействия могут противоречить косвенным воздействиям. Так, родитель может утверждать, что ребенок ему дорог и он его ценит, но своим поведением демонстрировать обратное. В таком случае возникает ситуация, названная «двойной связью» [151], имеющая негативные следствия для позитивного самосознания ребенка.
Представители школы Пало Альто, подробно описавшие феномены «двойной связи», предполагают, что общение ребенка с матерью в детстве, если оно построено по принципу «двойной связи», способствует возникновению психических нарушений вплоть до шизофренических расстройств.

Формирование стандартов и уровня притязаний
Родители и другие взрослые могут воздействовать на формирование «Я-образа» и самоуважения ребенка, не только транслируя ему свой собственный образ ребенка и его отношение к нему, но и «вооружая» ребенка конкретными оценками и стандартами выполнения тех или иных действий, частными и более общими целями, к которым стоит стремиться, образцами и идеалами, на которые стоит равняться, планами, которые необходимо реализовывать. Если эти цели, планы, стандарты и оценки реалистичны, то, достигая цели, реализуя планы, удовлетворяя стандартам, ребенок или подросток, так же как впоследствии и взрослый, повышает самоуважение и формирует позитивный «Я-образ», если же планы и цели нереалистичны, стандарты и требования завышены, т. е. если и то и другое превышает возможности' и силы субъекта, то неуспех приводит к потере веры в себя, потере самоуважения.
Идея связи результатов собственной деятельности, образцов или критериев, по которым оценивается этот результат, и самоотношения субъекта нашла свое выражение в известной «формуле» У. Джемса, согласно которой самоуважение прямо пропорционально успеху и обратно пропорционально притязаниям, т. е. планируемым успехам, которых индивид намеревался достичь [34]. Дальнейшая разработка этой проблемы связана с именем К. Левина и его последователей (Т. Дембо, Ф. Хоппе, Р. Сирс.С.Эс-калона, Л. Фестингер). В рамках левиновского подхода это проблема того, какими .факторами управляется выбор цели и ее достижение в конкретной Ситуации. Уже ранние исследования показали, что большое значение имеют предполагаемая вероятность достижения, стремление к успеху и стремление избежать неудачи [68]. В то же время отмечалось, что целевая структура индивида, обладающая сложным уровневым строением (включающим «цель мечты», «цель намерения», «цель, которую можно достичь в данной ситуации», «цель, которую можно достичь при неблагоприятных обстоятельствах»), зависит от прошлого опыта, ценностей, характеризую-

щих как культуру в целом, так и конкретную личность. Ф. Робайе, различив уровень притязаний и уровень ожиданий, уже непосредственно связал становление целевой структуры индивида с семейной атмосферой. По Робайе, уровень ожиданий, определяемый как цель, на достижение которой направлен индивид, и зависящий от веры индивида в свои способности и в себя, может находиться в различном отношении к уровню притязаний, отражающему идеальные представления индивида о самом себе. При оптимальных отношениях в семье и к ребенку уровень ожиданий высокий, а уровень притязаний--умеренный, гиперопека приводит к понижению уровня ожиданий, гиперконтроль и недостаток принятия приводят к компенсаторному завышению обоих уровней, фрустрация потребностей ребенка способствует формированию низкого уровня ожиданий и высокого уровня притязаний [цит. по: 88, 270—271]. Различие и соотношение «Я-реального» (каким индивид видит себя в настоящий момент) и «Я-идеального» (каким индивид хотел бы себя видеть), которому много внимания уделил К. Роджерс. [220] .отражают то же явление кристаллизации в сознании и самосознании стандартов и ориентиров, в отношении к которым индивид определяет себя. Если понятия уровня ожиданий и уровня притязаний отражают целевую структуру индивида, за которой стоят определенные представления о себе, то понятия идеального и реального «Я» относятся уже, к самим этим представлениям, выраженным в личностных чертах. Аналогом этих представлений применительно к пот-ребностно-мотивационпой сфере является понятие мотива достижения. Последний, в определении Мюр-рея, включает в себя «желание или тенденцию к достижению высокого стандарта» [209].
Практика, семейной психотерапии дает множество примеров того, как родители формируют уровень ожиданий и уровень притязаний, идеальное «Я» и мотивацию достижения. Так, уже наблюдая за игрой родителей с детьми (имеются в виду игры, в которых есть выигрыш и проигрыш и какая-то объективная мера сопоставления результатов, например игра в «теннис» с помощью телевизионной приставки) , можно выделить родителей, которые непременно

побеждают, показывая этим детям, сколь малого они могут добиться и к чему они в принципе должны стремиться. Среди родителей более старших детей можно выделить таких, которые редко поощряют детей за их школьные успехи, считая их малой толикой того, чего в принципе должен достичь ребенок. Они ориентируют детей на непременное первенство: в классе, школе, на районной олимпиаде. Нередко за этим стоят и более глобальные родительские планы и мечты в отношении ребенка—желание, чтобы ребенок стал известным артистом, музыкантом, спортсменом, ученым. Хельм Стерлин назвал таких родителей «делегирующими». Не реализовав в жизни какие-то планы, такие родители делегируют детей на выполнение «миссии» [231]. Отметим, однако, что негативное влияние «делегирования» кроется не в самом по себе снабжении ребенка планами, критериями и идеалами. Влияние родителей на установление уровня притязаний и ожиданий, их ориентирование ребенка на высокие стандарты качества, соревнование, вклад родителей в «идеальное Я» ребенка также сами по себе—закономерные процессы, с помощью которых осуществляется связь и преемственность поколений. В этом же направлении оказывают свое влияние и общественные воспитательные институты — детский сад, школа, позднее—вуз. «Патогенными» эти влияния оказываются лишь в том случае, если еоответствую-щие требования, стандарты и планы не соответствуют возможностям ребенка и не учитывают его собственных интересов и склонностей, обрекая его тем самым на неуспех, потерю самоуважения и «путаницу» в самоопределении.
Контроль и самоконтроль
Контроль как фактор, влияющий на развитие самосознания, предполагает наличие стандартов, ожиданий, планов, норм, идеало'в. Однако контроль имеет и свое собственное «измерение», так как подразумевает способ, с помощью которого происходит управление конкретным действием, поступком, поведением. Мы уже ссылались на работы,

в -которых были выделены две оси родительского поведения, имеющие отношение к контролю. Одна из них отражает традиционный дисциплинарный аспект родительского поведения. В рамках этой оси любое конкретное поведение родителей занимает место между двумя крайними точками: от .предоставления полной автономии до абсолютного подчинения воле родителей, требования неукоснительного соблюдения норм и правил. Другое измерение касается того, как родители добиваются контроля: происходит ли это путем поддержания постоянного страха перед наказанием или путем вызывания чувства стыда или вины. В других работах отмечается важность последовательности родительского контроля [225]. Здесь также намечается ось от абсолютно последовательного и не знающего исключений контроля за поведением ребенка до случайного и непредсказуемого. Как же внешний контроль со стороны взрослых переходит в самоконтроль ребенка?
Наиболее простой ответ на этот вопрос состоит в гипотезе прямого усвоения внешнего контроля и превращения его в самоконтроль. В таком случае жесткая дисциплина преобразуется в самодисциплину, тенденцию упорядочить и регламентировать собственную жизнь. Контроль с помощью страха превращается в самоконтроль с помощью постоянной оглядки на мнение других и избегание «наказания» в виде негативного о себе мнения, предсказуемость или непредсказуемость контролирующего поведения родителей трансформируется в веру относительно управляемости или неуправляемости событиями. Однако если это и справедливо, то лишь как некоторая тенденция. Переход внешнего во внутреннее, как это подчеркивается многими советскими психологами, происходит опосредованно — собственная деятельность ребенка и есть важнейший опосредующий фактор. Уже маленькие дети, как показала Л. Беньямин в цитированном исследовании, могут отвечать на одно и то же поведение двумя содержательно противоположными способами — дополнительно и «защитно». В юношестве и в зрелости к этому добавляется и возможность сознательного выбора способа самоконтроля — этот способ становится объектом самовоспитания.

Метакомплиментарное отношение, транзакции и формирование самосознания
Внушение образа «Я» и самоотношения, формирование стандартов и уровня притязаний, контроль за поведением ребенка мы рассмотрели как формы активности взрослых, которые определяют самосознание ребенка. Однако, описывая эти формы активности, мы выявляли то их содержание, которое можно было бы назвать психологически наивным. Родители внушают ребенку, что он смел или труслив, потому что сознают его та-ким, они вооружают его стандартами и планами, потому что сознают их необходимость или полезность для ребенка, родители контролируют ребенка, так как понимают, что без надлежащего контроля он не сможет стать полноценным членом общества. Возможно, что любая из этих форм действительно до какой-то степени может быть психологически наивной, т. е. построенной без расчета на косвенные следствия собственных действий на поведение ребенка. Те .же формы активности могут скрывать за собой более сложную, более изощренную тактику воздействия.
Рассмотрим простую ситуацию: родители внушают боязливому ребенку, что он смел и не боится собаки-. Ребенок, поверив в собственную смелость и в реальной ситуации повстречавшись с собакой, подходит к ней, преодолевая свой страх и действуя в согласии с внушенным ему образом самого себя. Но тем самым он действительно проявляет смелость и может теперь опереться в своем образе самого себя не только на мнение родителей, но и на реальный факт смелости. Другая ситуация: родители считают, что их сын—маленький лгунишка, однако ребенок упорно не хочет соглашаться с их мнением. Родители «случайно» оставляют его--наедине с любимыми им сладостями, предварительно не слишком строго взяв с него обещание ничего не трогать. Ребенок поддается соблазну и берет сладость. Вернувшись, родители озадачивают его вопросом-утверждением: «Ты, конечно, ничего не трогал?» Если ребенок скажет, что он взял сладости, то он и «ослушник», и лгунишка, так как он раньше утверждал, что не обманы-

вает. Если он не признается, что более вероятно, то родители тут же уличат его во лжи. Эта ложь теперь также становится достоянием его самосознания, не только мнение родителей, но и конкретный поступок подтверждают ребенку, что он лжец.
И первые, и вторые родители не наивны. Первые родители понимают, что их ребенок боязлив, и хотят помочь ему преодолеть свой страх. Они внушают ему смелость не потому, что искренне заблуждаются на его счет, и не просто потому, что храбрость лучше, чем трусость, и не потому, что они думают, что одними только словами можно переделать ребенка. Они хотят вызвать в ребенке состояние смелости в надежде, что поступки, совершенные им в этом состоянии, помогут ребенку укрепиться в образе «сме-„ лого мальчика», т. е. хотят как раз того, что и происходит в действительности. Вторые родители скорее всего верят, что их ребенок лгунишка. Но одновременно они предполагают, что воспитывают его тем, что дают понять ему, какой он есть «на самом деле». Зная пристрастие ребенка к сладостям, они нарочито выступают в роли доверчивых простачков, чтобы ребенку было легче ослушаться, а затем и обмануть. Эти родители стремились к тому, чтобы ребенок солгал, а затем пережил чувство уличенного лжеца.
И первые, и вторые родители не просто транслируют свой образ ребенка (идеальный или реальный) самому ребенку, они преследуют цели. Цель одних--сделать ребенка смелее, цель других — доказать ребенку его «лживость». Первые родители действовали более или менее сознательно. Хотя, убеждая ребенка, что он смел и не побоится собаки, они могли не очень представлять себе дальнейшее развитие событий, они все же предчувствовали их, желали определенных событий и одновременно понимали смысл собственных действий.
Вторые родители, осознавая свою «педагогическую» цель, вряд ли вполне сознавали, что они полностью подстроили ситуацию и соблазнили ребенка. Скорее всего они будут считать, что это он не выдержал проверки «жизнью». За целями—«пусть он станет смелее» и «пусть он поймет, какой он лжец» — стоят более глубокие мотивы. Для первых родителей эти мотивы лежат и в том, чтобы способ-

ствовать благополучию ребенка (в смысле благополучия его развития как личности), и в том, что они хотят быть родителями благополучного ребенка. Вторые родители скорее всего думают, что хотят блага — хотят воспитать его честным. Но это лишь их «знаемый» мотив. Скорее всего за их действиями лежали более «спрятанные» мотивы. 'Например, возможно, что они сами сомневаются в своей честности. Тогда, уличая ребенка во лжи и воспитывая в нем честность, они одновременно убеждают себя и в том, что их ребенок не лучше их самих, и в том, что они все-таки знают, что такое честность, и могут привить ее другому. Хотя и мотивы, и цели у тех и других родителей различны, структура общения, в которую они вовлекают ребенка, оказывается сходной. В обоих случаях родители совершают действия, сознательно или неосознанно рассчитывая на их «возврат» в виде состояний и действий ребенка, причем таких, которые нужны самим родителям.
Описанные .ситуации, конечно, схематизированны, но тем, кто знаком как с литературой, так и практикой семейной психотерапии и консультирования, они не покажутся надуманными. Именно на базе анализа подобных ситуаций в психологии возникло направление в исследованиях общения и взаимодействия, которое оперирует понятиями метакомплимен-тарных отношений и транзакций.
Симметричные, комплиментарные и метакомпли-ментарные отношения — понятия, разработанные в калифюрнийской школе. Пало Альто [192]. Симметричные отношения предполагают равенство общающихся, каждый может критиковать друг друга, давать советы, делиться впечатлениями. Комплиментарные отношения возникают, например, между руководителем и подчиненным, между лектором и студентом, т. е. предполагают функциональное неравенство отношений общающихся. Отношения маленького ребенка с родителями—комплиментарные, но с возрастом они могут измениться на симметричные. В процессе общения кто-либо из общающихся может поставить характер отношений под сомнение и совершить «маневр» — перевести отношения, например, из комплиментарных в симметричные. Метаком-плиментарные отношения основаны на том, что один

из общающихся позволяет другому совершить маневр или даже заставляет его это сделать. Например"^ если человек начинает вести себя беспомощно, он вынуждает другого начать заботиться о нем, т.е. встать к нему в комплиментарную позицию. Однако «беспомощный» на самом деле организует ситуацию и контролирует поведение «заботящегося».
Другая группа исследователей [193; 231] использует понятие транзакции. Последнее означает действие, направленное на другого человека с целью вызвать в нем определенное состояние и ответное действие, необходимое самому субъекту. Мистификация — пример такой транзакции. Кроме приписывания и инвалидации мистификация включает индукцию — попытку заручиться поддержкой того, кому приписывается негативный образ—поддержкой в воплощении этого образа в реальном поведении. В нашем примере родители, которые считают своего ребенка лжецом, не только приписывают ему это качество, но и своим «метакомплиментарным маневром» индуцируют его в нем. «Делегирование», упоминавшееся выше, — еще один пример негативной транзактноч активности. Понятие транзакции во многом синонимично «метакомплиментарным отношениям» с той лишь разницей, что в первой в большей степени подчеркивается связь транзакции с потребностями и мотивами субъекта. Э. Берн развил эти представления как в аспекте анализа акта общения, так и в аспекте выделения особых транзактных последовательностей, названных им играми [1541. Согласно Берну, каждый человек обладает тремя психическими стпуктурами-состояниями, названными им Родитель, Взрослый, Ребенок. Состояние Родитель обеспечивает автоматическое следование правилам, нормам, обычаям, оно есть следствие внушающего и обучающего влияния родителей или людей, их замещающих, и формируется уже в детстве. Состояние Взрослый обеспечивает анализ ситуации, кпитичность, принятие решений, и является следствием, прежде всего, опыта собственной деятельности — как предметной, так и связанной с социальными отношениями. Состояние Ребенок обеспечивает спон-тянность, творчество, не отягощенную рефлексией радость жизни. Каждый человек может находиться в

каждом из этих трех состояний, при этом все три состояния характеризуют человека во все его возрастные периоды, но присущи разным возрастам в различных пропорциях. В этих понятиях оцениваются симметричное, комплиментарное и метакомплимен-тарное отношения3. Симметричными отношения будут в том случае, если они возникают между людьми, находящимися в одинаковых состояниях (напри- • мер, отношения Взрослый—Взрослый или Ребенок—Ребенок) . Комплиментарными — если они предполагают различие этих состояний, например, отношения Взрослый — Ребенок или Родитель — Ребенок. Ме-такомплиментарными отношения оказываются в том случае, если один из общающихся, оценивающий и управляющий ситуацией общения как Взрослый, с помощью «маневра» заставляет своего партнера обратиться к нему из' другого выгодного ему состояния, например, вынуждает партнера стать Родителем и оказать ему помощь как Ребенку или, наоборот, заставляет партнера стать Ребенком и подчиниться ему как Родителю. Берн описал также множество ситуаций общения (игр), которые как бы имеют свой сюжет и свои заранее расписанные роли. Так, в нашем примере с родителями «лживого» мальчика существует стандартная последовательность ходов:
1) обвинение; 2) отказ признать обвинение; 3) невыполнимая договоренность; 4) нарушение договоренности; 5) обличение. Первые два хода совершаются в позициях Родитель — Ребенок, реальные родители обвиняют своего «неблагополучного» ребенка, и тот не признает обвинений. «Договоренность» осуществляется уже метакомплиментарно: родители рассчитывают, что их ребенок будет вести себя как Ребенок (возьмет 'сладости), но берут с него обещание как с ответственного Взрослого. Таким образом, спрятанная коммуникация Взрослый — Ребенок выступает под видом маскирующей коммуникации Взрослый — Взрослый. Поскольку расчет Взрослых родителей оказался верным — ребенок в ситуации соблазна оказался Ребенком, то следующий ход де-
3 Э. Берн использует свою систему терминов, которые мы здесь не излагаем.

лается опять в позиции Родитель—Ребенок. Но родители имеют уже дополнительный аргумент в убеждении—ребенок, очевидно, проштрафился. Этот последний ход также совершается метакомплимен-тарно: родители ловят своего ребенка на детском поступке и поступают с ним как с ребенком, но апеллируют к его чувству долга и честности так, как будто бы они поверили «договоренности» с ним и как будто ребенок есть Взрослый.
То, что мы здесь описали,— это одна из игр, описанных Берном, которая может разыгрываться не обязательно родителями и детьми.
Комплиментарные отношения и транзакции, рассмотренные не как случайные эпизоды, а как системы воздействия, имеют отношение, конечно, не только к поведению, но и к формированию самосознания. Это такой способ управления самосознанием, при котором усваивается чужая точка зрения, но так, что у человека остается впечатление, что он сам пришел к этому.
Отметим, что ни комплиментарные отношения, ни транзакции, ни игры (некоторые из них) сами по себе не являются обязательно негативными, бесчестными и т. п.
Негативный характер метакомплиментарным отношениям придают лишь стоящие за ними неадекватные мотивы.
Вовлечение в реальные взаимоотношения
Как мы уже отмечали выше, в психоанализе формирование «Я» ребенка связывается с отделением (в прямом и переносном смысле) ребенка от матери. Биологически новорожденный действительно представляет собой только часть системы «мать—ребенок». Жизненно необходимые функции его организма не могут осуществляться автономно, без непосредственного физического подключения матери, без физического ухода за ребенком. К концу первого года жизни ребенок достигает известной биологической автономии, он также становится субъектом собственной двигательной активности. Целост-

ность системы «мать — ребенок» в аспекте ее естест-венно-симбиотических связей начинает разрушаться, это отражается и в сознании ребенком своей отде-ленности,— и в этом смысле ребенок отделяется от матери. Но параллельно с этим процессом объективного биологического отделения и его отражением в самосознании ребенка идет и другой процесс. Это процесс объективного и субъективного вовлечения ребенка в человеческую общность, прежде всего в семейную. Отделяясь от матери как биологическое существо, ребенок все более связывается с ней, с отцом, с другими взрослыми и детьми как существо социальное. Речь идет прежде всего о формировании самоидентичности, т. е. формировании представлений о том, «кто я есть», а также чувства своей последовательности и психологической непрерывности.
Все предыдущие механизмы формирования самосознания ребенка так или иначе предполагали, что ребенок становится объектом родительского воздействия — прямого или косвенного внушения, вооружения нормами, стандартами и правилами, контроля за поведением, косвенного управления. Но жизнь родителей не подчиняется исключительно ребенку и задачам его воспитания. У родителей есть свои отношения, у них могут быть другие дети, родители имеют производственные интересы и обязанности, в семье могут существовать свои традиции и обычаи, свои проблемы и трудности, не связанные непосредственно с ребенком. Ребенок, становясь членом семьи, вовлекается в эти независимо от него существующие отношения и становится частью не только для него существующей семейной ситуации.
Всякая семья может быть характеризована тем, что Н. Аккерман, один из основателей семейной психотерапии, назвал семейной идентичностью. Семейная идентичность — это «содержание ценностей, устремлений, экспектаций, тревог и проблем адаптации, разделяемое членами семьи или взаимодополняемое ими в процессе выполнения семейных ролей» [147]. Другими словами, семейная идентичность— это тот совместный «багаж» представлений, планов, взаимообязанностей, намерений, воспоминаний, который характеризует семейное «Мы». «Я» ребенка


первоначально наполняется содержанием именно в рамках этого семейного «Мы». Происходит это, конечно, не само собой, а в процессе реального становления ребенка как члена семейной структуры,
В отличие от демографической структуры семьи, которая сводится к составу, численности и характеру родственных связей [31], психологическая структура семьи не осязаема и проявляется лишь в динамике взаимодействия ее членов. По определению одного из авторов, «семейная структура—это невидимая сеть функциональных требований, организующих способы взаимодействия членов семьи» [207, 51]. Внутри семьи выделяются подсистемы, дифференцирующие ее структуру. Эти подсистемы образуются на основе общих интересов по возрастному, функциональному, половому признакам (мать — ребенок, братья и сестры, родители, мужчины в семье). Ребенок и сам является «подсистемой» и одновременно принадлежит к другим подсистемам, где он «приобретает различные навыки социальной дифференциации» [207, 52]. Другими словами, он приобретает возможность определять и ограничивать свои «Я» и «Мы» идентичности: «Я—сын своих родителей», «Я—брат своей сестры», «Мы—это семья: папа, мама и я», «Мы—братья», «Мы—дети», «Мы — мужчины».
Границы в семейной структуре—это правила, регулирующие взаимодействия между подсистемами, т. е. регулирующие саму возможность и форму участия члена семьи в той или иной подсистеме.
Мать, которая поручает старшему ребенку присматривать на улице за младшим, т. е. защищать, опекать и в случае необходимости наказывать, устанавливает тем самым место старшего ребенка в функциональной воспитательной подсистеме наряду с собой и отцом.
Каждая семейная подсистема выдвигает специфические требования к членам семьи и нуждается в определенной независимости, т. е. требует ясных границ внутри семейной структуры. Развитие супружеских отношений требует автономии от прародителей и детей,, а также от вмешательства внесемейных факторов. Развитие отношений между братьями требует известной автономии от родительского вмеша-

тельства. Границы остаются ясными до тех пор, пока четко определена взаимная ответственность, функции подсистемы, степень ее власти или влияния, при этом состав подсистем в разных семьях может отличаться. Так, бабушки и старшие дети эффективно включаются в родительскую подсистему при определенных границах последней.
Вовлечение ребенка в реальные взаимоотношения и формирование его «Я» и «Мы» идентичностей за' висит, таким образом, от конкретных особенностей семейной структуры. Если в качестве основания для классификации семей взять характер границ между подсистемами, то все семьи можно расположить на континууме [207]. Срединное положение будут занимать семьи с ясными границами между подсистемами—это нормально функционирующие семьи. На одном из полюсов будут располагаться семьи с неестественно жесткими (непроходимыми — disengaged) границами, на другом полюсе—семьи с диффузными (спутанными—enmeshed) границами. Эти два типа нарушений в семейных структурах феноменологически будут проявляться по-разному.
Семьи с жесткими границами между подсистемами реагируют на нарушения в одной из подсистем лишь тогда, когда последствия этих нарушений приобретают особенно тяжелые, а то и необратимые формы. Родители в таких семьях часто не осведомлены о жизни их детей, и лишь драматические ситуации — исключение из школы, противоправный поступок — способны активизировать внутрисемейное общение. В семьях противоположного типа, как остроумно отмечает С. Минухин, даже отказ ребенка от десерта воспринимается как глобальнаявнут-рнсемейная проблема, вызывающая бурную активность и взаимодействие всех ее членов [207].
Классификацию семей, подобную только что рассмотренной, предлагали и другие авторы на основе клинических наблюдений. Так, введены понятия «недифференцированная 'семейная эго-масса» и «эмоциональный развод» [156], «межперсональное слияние» [155]. Исследователи, изучавшие семьи шизофреников, указывают на спутанность границ в таких семьях. Отношение к девочкам в них не отличалось от отношений к мальчикам, нарушались

границы между поколениями (матери, например, делились с дочерьми проблемами взаимоотношений с мужьями и т. п.) [201]. К. Хувер и Дж. Франц рассмотрели пять уровней семейной дифференциации в рамках однонаправленного континуума—от семей, включающих симбиотические отношения, до семей с оптимальной автономией ее членов [179]. В работах советских авторов выделяется тип так называемых эмоционально-отчужденных семей. Часть из них—это «безразличные друг к другу сожители, не замечающие друг друга» (эмоционально-разделенные семьи). В других—«невмешательство в личные дела (вплоть до неосведомленности) и эмоциональноеди-.станцирование возведены в принцип, несмотря на наличие внутренней потребности и заботу о благополучии друг друга» (ригидные рационалистические семьи) [26, 240].
С точки зрения формирования самосознания недифференцированность семейной структуры создает трудности в самоопределении ребенка, в формировании его «Я», наоборот, жесткость границ между подсистемами препятствует формированию семейной идентичности у ребенка, чувства принадлежности к семейному «Мы». Так, создаваемая родителями система внутрисемейных отношений вместо того, чтобы предполагать, «вписывать» в себя ребенка, может, наоборот, исключать его из этих отношений. Интересные данные в этом отношении получены Ю. М. Антоняном и Е. Г. Самовичевым, которые изучали лиц, задержанных за бродяжничество и не имеющих определенного места жительства и местя работы [II]. Для всех обследованных лиц оказалась характерной неблагополучная семейная ситуация, для всех вариантов которой типичным было «отсутствие внутрисемейных эмоциональных идентификаций, т. е. отсутствие семьи как психологической структуры, в которой каждый из ее членов получал бы определенное место и роль». Последнее затрудняло формирование чувства собственной определенности, «чувства «Я», т. е. самоидентичности». Разрыв с семьей у обследованных наступал чаще всего в пубер-тате, «совершался сравнительно легко и носил характер «ухода от...» и почти совсем не переживался как стремление к чему-то определенному». В свою

очередь, приобретая собственный семейный статус, эти люди не делали его составной частью своей самоидентичности. Оказалось также, что «некоторые из них были способны легко оставлять своих детей родственникам, знакомым или даже просто случайным встречный, никогда больше не возвращались к ним и не проявляли интереса к их судьбе».
Напротив, слишком тесные связи между детьми и родителями, чаще всего матерью, которые в литературе называют симбиотическими, приводят к недоразвитию чувства психологической и соцчалыюй отделенности, препятствуют развитию самостоятельности ребенка [42; 52].
В литературе описаны и другие формы нарушения внутрисемейных отношений, придающие семейному общению характер нездорового гомеостаза и деформирующие становление самосознания. Наиболее известны две формы таких отношений: псевдовзаимность и псевдовраждебность [239]. В обоих случаях речь идет о семейных плеядах, члены которых связаны между собой бесконечно повторяющимися стереотипами эмоциональных реагировании и находятся в фиксированных позициях в отношении друг к другу, препятствующих личностному росту и психологическому отделению членов семьи [231]. Псевдовзаимные семьи поощряют выражение только теплых, любящих, поддерживающих чувств, а враждебность, гнев, раздражение и другие негативные чувства всячески скрывают и подавляют. В псевдовраждебных семьях их члены, наоборот, выражают лишь враждебные чувства и отвергают нежные. Ленинградские авторы для первого типа семей используют термины «псевдосолидарные» [26], или «псев-досотрудничающие» [87]. В таких семьях ригидность ролевой структуры и высокая степень взаимозависимости, которые нарушают адаптацию семьи к меняющимся условиям жизни, все же сохраняются даже «за счет мистификации действительности и формирования иррациональных суждений при отсутствии истинного взаимопонимания» [26, 241].
Психологическая структура семьи и общий хаоак-тер взаимоотношений закрепляются в поведении ребенка и отношении к нему, создавая то, что обозначается как психологическая роль. Психологическая

роль—это закрепленные в сознании конкретных участников общения характеристики того или иного человека, выводимые из его поведения. Так, например, «козел отпущения» — это психологическая роль, приписываемая человеку, который чаще других оказывается, а точнее, избирается виновником различных недоразумений и неудач. .Психологические роли, в отличие от социальных, не являются объективным де-терминатором взаимоотношений, напротив, они являются специфическим субъективным выражением сложившихся взаимоотношений. В нормальной семье ребенок не имеет жестко закрепленных психологических ролей, однако если эти взаимоотношения нарушаются, то такие роли часто создаются. Ребенок может оказаться «камнем преткновения»,-т.'е. предметом постоянных конфликтов и ссор родителей по поводу его воспитания, или «единственной радостью» семейной жизни, т. е. единственным обоснованием сохранения семейных отношений, или «Золушкой», т. е. существом, на фоне которого подчеркиваются достоинства другого ребенка. Психологическая роль также определяет самоиндентичность ребенка.
Вовлеченность в реальные взаимоотношения оказывается также основой формирования полово-й идентичности ребенка.
Обычно различают процесс формирования психологического пола и половую идентификацию.
Формирование психологического 'пола (половая типизация) — это реальное овладение атрибутами поведения, особенностями эмоциональных реакций, установками, связанными с мужской или женской половой ролью. Исследования показывают, что «ни хромосомный набор, ни внутренние органы деторождения, ни внешние гениталии не имеют решающего значения для формирования половой роли человека» [204]. Оказывается, что если при рождении ребенка его пол определяется неправильно и последующее воспитание строится из предпосылки этого неверно определенного пола, то «переделать» психологический пол, т. е. добиться соответствия психологического и биологического пола психологическими ме тодами (не прибегая к хирургическому и гормональному вмешательству) можно лишь в первые два года, после этого периода такие попытки ведут к

серьезным нарушениям в развитии ребенка [176].
В отличие от половой принадлежности половая идентичность (половое самосознание) — это мнение индивида о себе самом как представителе определенного пола'в сравнении с половым эталоном. Если наиболее сензитивный период формирования половой принадлежности—это возраст до 3—4 лет, то сензитивный период формирования половой идентичности—от 6 до 10 лет [204],
Считается, что отцы в большей мере, чем матери, строят свое поведение в зависимости от пола ребенка, и следовательно, играют большую роль в формировании половой идентичности. Матери относятся к своим сыновьям и дочерям в равной степени заботливо, как к детям вообще, безотносительно к их половой принадлежности [173], хотя и в подростковый период мужественность отца и женственность матери, по-видимому, одинаково важны для формирования половой идентичности у ребенка того же пола.
Особое значение имеет ошибочная родительская тактика в отношении половых качеств своих детей. Малмквист, останавливаясь на ошибках отца в отношении к дочери, указывает на вредность для развития половой идентификации как поощрения мальчишеского поведения в дочерях, так и «открыто обольстительного» поведения. Оптимальным является, если отец, начиная с предподросткового возраста, демонстрирует к дочери уважение как к маленькой женщине [204].
Еще один аспект формирования самосознания как результата вовлечения ребенка в реальные взаимоотношения и деятельность взрослых относятся к формированию системы ценностей ребенка и определению себя относительно этой системы. Многие из этих ценностей, в частности такие, как труд, та или иная профессия, брак, дети, закладываются в семье. В многочисленных отечественных исследованиях хорошо продемонстрирован тот факт, что негативные мораль и ценности родителей оказывают прямое влияние на формирование социальных ценностей ребенка [102]. Так, «большинство подростков, зарегистрированных в детских комнатах милиции,—выходцы из семей, в которых пьянство и аморальные поступ-

ки, постоянные ссоры и драки — обыденное, привычное явление. Пример родителей в таких семьях— основная причина того, что дети становятся на путь правонарушений и преступлений», причем «нередки случаи не только попустительства, но и прямого поощрения родителями курения, пьянства, нарушений правопорядка и преступлений детей» [130]. Негативное влияние на формирование системы ценностей подростка, в частности несовершеннолетних правонарушителей, семья оказывает и в том случае, если «нет явных криминогенных факторов, например аморального влияния со стороны взрослых членов семьи — алкоголизма, тунеядства и т. д.», но налицо «потребительский стиль воспитания», «бездуховность», '«мещанские, стяжательские интересы» [22].
Родители также являются одним из основных де-терминаторов выбора профессии и ценности той или иной профессии [38; 45; 67; 111], они окааывают сильное влияние на желательность детей в собственных семьях их детей и на желательное число детей [НО], на ценность тех или иных человеческих качеств [60], ценность тех или иных жизненных целей.
Идентификация
Различные формы влияния на формирование самосознания ребенка не могли бы быть эффективными, если бы не существовало встречного процесса, с помощью которого ребенок сам уподоблял бы себя взрослым. Ключевой момент этого уподобления связан с феноменом идентификации.
Самый общий смысл термина «идентификация»— это уподобление в форме переживаний и действий какого-то лица (субъекта) другому лицу (модели). Явление идентификации как в отечественной, так и в зарубежной литературе изучается в разных контекстах: и -в аспекте формирования личности ребенка [43; 184], и как механизм формирования установок личности [16], и как механизм психической защиты [169], и как феномен межперсональных отношений в группе [61]. Соответственна явление идентификации относится не только к ребенку, но и к подростку,

и к взрослому. Различными могут быть и те лица, с которыми идентифицируется субъект,— ими могут быть родители, близкие, иные «значимые другие», например, сверстники, реальные лица и лица идеальные, например, герои литературных произведении, не только люди, но и животные. Идентификация может быть различной и по полноте, т. е. по тем параметрам, по которым усматривается и воспроизводится сходство. Идентификация, наконец, может быть как сознательной, так и неосознаваемой.
В настоящем контексте нас интересует феномен идентификации в связи с формированием самосознания, и с этой точки зрения он может быть характеризован четырьмя взаимосвязанными процессами [184,. 459—461].
1. Субъект верит, что он и кто-то другой («модель») обладает сходными чертами, точнее было бы сказать, что субъект усматривает свое сходство с «моделью», не только верит, но и воспринимает, признает, переживает сходство, и это усматривание может быть как сознательным, так и неосознаваемым.
Так, ребенок может усматривать свое сходство с родителями. Речь идет, таким образом, о достаточно широком и сложном когнитивном процессе, природа которого недостаточно изучена. В основе восприятия (усмотрения, переживания) сходства также могут лежать разные процессы. Так, ребенок может воспринимать свое сходство с родителями потому, что действительно отмечает сходные физические или психические характеристики, либо потому, что взрослые постоянно указывают и тем самым внушают ему мысль о сходстве, либо благодаря формированию семейной идентичности, семейного «Мы», либо благодаря тому, что он подражает действиям родителя и тем самым увеличивает сходство.
2.. Субъект ререживает «викарные аффективные реакции», соответствующие событиям, в которых оказывается «модель» так, как если бы эти события происходили с самим субъектом. Так, ребенок пугается, если его родители попадают в угрожающую ситуацию, или радуется, если.,.его родитель оказывается «на высоте». •-"
3. Субъект стремится обладать чертами модели, которые воспринимаются им как желательные, и стре-
57

мится к тем целям, к которым, как он полагает, стремится «модель». Так, мальчик хочет быть таким же сильным и высоким, как отец, он хочет поднимать тяжелые вещи, как отец, купаться там, где глубоко и где купается отец, водить машину, как отец, решать, что и когда делать, руководить другими, как он.
4. Субъект усваивает и использует установки и поведение, демонстрируемые «моделью», реально начинает вести себя, как «модель», или символически воспроизводит соответствующее поведение. Это происходит, в частности, в форме ролевой игры, подробно проанализированной в отечественной литературе [145].
Идентификацией в узком смысле являются лишь два первых процесса, т. е. когнитивное и эмоциональное уподобление другому лицу, а формирование намерений и установок, так же как соответствующее поведение, являются следствиями идентификации. Эти следствия, однако, сами оказываются "факторами, поддерживающими и усиливающими идентификацию. Так, чем в большей степени в своем поведении ребенок уподобляется своему отцу, тем больше у него оснований усматривать свое сходство с ним и тем богаче его возможности эмоциональной идентификации.
Различия в научной ориентации приводят к тому, что часть авторов к явлениям идентификации относит некоторые из вышеуказанных процессов. Соответственно по-разному ставится вопрос и об условиях идентификации.
Так, для авторов бихевиоральной ориентации идентификация и имитация (подражание) —одно и то же [149], таким образом, феномен идентификации сводится лишь к его внешнему, наблюдаемому компоненту—поведенческому уподоблению. Соответственно основным условием идентификации оказывается в таком случае частота, с которой поведение «модели» экспонируется субъекту. В другом исследовании, кроме частоты экспозиции, подчеркивается степень власти «модели» в отношении ребенка [203]. Исследователи других ориентации подчеркивают важность эмоциональных связей между субъектом идентификации и «моделью» [208; 2.13]. Так, например, показано, что мальчики, выявившие большое сходство со

своими отцами, в ответ на вопросы, касающиеся мотивов, установок и поведения, при дописывании проективных историй, более часто упоминали о теплых взаимоотношениях между отцами и сыновьями, а также в своем поведении и установках выказали себя более мускулинными, чем мальчики, различающиеся в ответах на вопросник со своими отцами [213]. Обосновывается также важность для идентификации воспринимаемого сходства [186].
Хотя и важная роль идентификации в процессе развития ребенка и его самосознания не вызывает сомнений, все же значимость идентификации раскрыта преимущественно с объективной стороны, а не субъективно, т. е. не со стороны самого ребенка, его саморазвития. Между тем такая постановка вопроса характеризовала уже представления 3. Фрейда, введшего понятие идентификации в контексте его концепции Эдипова комплекса [135]. Позже эти представления были развиты последователями Фрейда, в частности А. Фрейд [169]. Согласно этим представлениям в возрасте от трех до шести лет ребенок переживает конфликт, вызванный любовью к родителю противоположного пола и ревностью, соперничеством и агрессией по отношению к родителю того же пола. Это порождает страх родительского возмездия, что, в свою очередь, формирует мотив подавления Эдипова комплекса и, следовательно, уменьшения тревоги. Последнее достигается путем идентификации с родителем того же пола и присвоением его личностных черт, ценностей, правил поведения, которые становятся ядром супер-эго ребенка.
Идентификация с родителем того же пола — это, в терминологии психоаналитиков, «идентификация с агрессором», которая впоследствии развивается как защитный механизм. Анна Фрейд приводит множество случаев такой идентификации. Так, например, мальчик гримасничает, бессознательно утрируя строгое выражение лица своего учителя, которого он боится. Маленькая девочка боится пересечь большой холл, опасаясь встретить приведение, но затем все-таки идет, представив себе, что она и есть это приведение, при этом ее страх проходит.
Одновременно с «идентификацией с агрессором» развивается и идентификация с «утраченным объек-

том любви», т. е. родителем противоположного пола. Подавляя Эдипов комплекс, ребенок отрекается от родителя противоположного пола, но с помощью идентификации ослабляет эту утрату. В результате ребенок присваивает позитивные идеалы родителя противоположного пола. С точки зрения психоанализа этот механизм закрепляется и позже действует как механизм психической защиты в ситуации смерти родителей или других близких или в ситуации неудачной любви.
Конечно, такая трактовка феномена идентификации связана с пансексуализмом фрейдовского учения, от которого отказались уже его ближайшие коллеги. Однако в той форме, которую приобрела у Фрейда проблема идентификации, содержится и ряд важных моментов. Во-первых, идентификация оказывается ребенку необходимой не только объективно (так как благодаря ей запрещается асоциальное поведение и усваиваются позитивные ценности взрослых), но и субъективно, с точки зрения внутренней «механики» развития ребенка (она есть средство снятия тревожности в одном случае и средство уменьшения негативных эмоций, связанных с утратой близких, в другом случае). Во-вторых, условием идентификации являются реальные связи ребенка со взрослыми, реальные взаимоотношения с ними, переживаемые им эмоционально. В-третьих, объектом или «моделью» идентификации может быть как лицо, по отношению к которому переживаются позитивные чувства, так и лицо, к которому субъект переживает негативные чувства, например страх.
Если отбросить представления о возникновении идентификации вследствие необходимости подавления либидозных стремлений, все же постановка вопроса о том, зачем ребенок идентифицируется, каковы мотивы этой его психической деятельности, представляется правомерной. Можно предполагать, что тревога и чувство беспомощности будут возникать у ребенка по мере того, как он будет сознавать свою телесную отделенность от матери, и по мере того, как он, обладающий своими детскими возможностями, все больше включается .в окружающий его взрослый м-ир4. Сни-
4 Подобные идеи высказывали К.. Хорни [180] и Э. Фромм [170]. Критика их представлений, на наш взгляд, должна исхо-

.жение этой тревоги возможно как за счет внешнего фактора—теплого и заботливого отношения ухаживающих за ребенком взрослых, так и за счет внутреннего фактора—субъективной идентификации с ухаживающими за ребенком взрослыми (или взрослым)—с их уверенностью, «бесстрашием», силой, компетентностью. С этой точки зрения первичной будет идентификация не с «агрессором», т. е. потенциально карающим родителем того же пола, а с наиболее эмоционально теплым и заботливым родителем. Такая гипотеза была высказана в литературе [208]. Сложность проверки этой гипотезы, однако, состоит в сложности обнаружения и исследования явления идентификации у детей 1—2-летнего возраста.
В процессе развития ребенка и его самосознания механизмы и формы идентификации, конечно, усложняются и трансформируются, они отщепляются от факторов, первоначально их запустивших, могут становиться сознательными и контролируемыми. Возникают столь сложные феномены, отражаьэщие противоречия в развитии самосознания, как негативная идентификация, т. е. неосознанное уподобление себя лицу, к которому субъект испытывает негативное отношение. Так или иначе, идентификация оказывается важнейшим процессом, лежащим в основе всей группы феноменов субъективного уподобления и связывания, точнее, важнейшей психической деятельностью, идущей навстречу социальным влияниям формирующим его самосознание. Идентификация делает ребенка способным перенимать точку зрения родителей и других людей, делает его податливым к их внушающим воздействиям, способным внутренне подчиниться их контролю и переносить его внутрь, способным оценивать себя по меркам взрослых, применять их стандарты к своей деятельности, развивать самоидентичность и чувство «Мы», дифференцировать себя от других. Идентификация служит одним из внутренних стимулов включения ребенка во взаимо-
дить не из отрицания самого факта возможности возникновения тревоги у ребенка вследствие его объективного и субъективного отделения от матери, так же как гипотезы наличия психических процессов, с помощью которых снимается эта тревога, а из отрицания предположения о единственности этого источника развития.

Отношения со взрослыми и сверстниками. В свою очередь, названные процессы укрепляют и развивают идентификационные механизмы ребенка.
ФЕНОМЕНЫ САМОПОЗНАНИЯ И СТРУКТУРАЦИИ ФЕНОМЕНАЛЬНОГО «Я»
Описанная выше группа феноменов характеризовала процесс самопознания как процесс уподобления и субъективной дифференциации, как процесс наполнения самосознания содержанием, связывающим человека с другими людьми, с культурой и обществом в целом, процесс, происходящий внутри реального общения и благодаря ему, в рамках жизнедеятельности субъекта и его специфических дея-тельностей.
Если рассматривать феномены самопознания и структурации феноменального «Я» в их, так сказать, натуральной форме, т. е. объективно, так как они существуют в эмпирической действительности, то их трудно отличить от уже описанных феноменов — они также проявляются внутри и благодаря процессам общения, процессам коллективной и индивидуальной деятельности. Тем не менее они составляют, хотя и не независимый, все же более или менее самостоятельный предмет исследования. «Феномены уподобления» касаются того, как происходит усвоение и присвоение того или иного содержания представлений о себе. Феномены самопознания касаются вопроса о том, как происходит самопознание, .в том числе и того, что уже усвоено или присвоено, превращено в «Я» субъекта и в его личность, и какие формы приобретают результаты этого процесса в самосознании.
В современной психологической литературе есть несколько подходов к этой проблеме. Один из них опирается на анализ тех итоговых продуктов самопознания, которые выражаются в строении представлений о самом себе, «Я-образе», или «Я-концепции». Этот вопрос конкретизируется прежде всего либо как поиск видов и классификаций образов «Я», либо как поиск «измерений» (т. е. содержательных параметров) этого образа.

Наиболее известным различением образов «Я» .является различение «Я-реального» и «Я-идеального», которое так или иначе присутствует уже в работах У; Джемса, 3. Фрейда, К. Левина, К. Роджерса и многих других, а также предложенное У. Джемсом различение «материального Я» и «социального Я» [34]. Более дробная классификация образов предложена Розенбергом: «настоящее Я», «динамическое Я», «фактическое Я», «вероятное Я», «идеализированное Я» [цит. по 57]. Ш. Самюэль выделяет четыре «измерения» «Я-концепции»:.образ тела, «социальное Я», «когнитивное Я», и самооценку [223]. Отметим, что практически любой из «образов-Я» имеет сложное, неоднозначное по своему происхождению строение. Так, например, В. Шонфельд определяет констелляцию психологических компонентов, детерминирующих структуру образа тела (не путать со схемой тела в вышеуказанном смысле) на сознательном и бессознательном уровнях следующим образом: «I) актуальное субъективное восприятие тела, как внешности, так и способности к функционированию; 2) интернализо-ванные психологические факторы, являющиеся результатом собственного эмоционального опыта индивида, так же как и искажения концепции тела, проявляющиеся в соматических иллюзиях; 3) социологические факторы, связанные с тем, как родители и общество реагируют на индивида; 4) идеальный образ тела, заключающийся в установках по отношению к телу, в свою очередь, связанных с ощущениями, восприятиями, сравнениями и идентификациями собственного тела с телами других людей» [229, 846].
Отметим, однако, что очень часто виды образов или их измерения выявляются умозрительно. Каждое из понятий—«образ тела», «Я-реальное», «Я глазами других», «Я, каким я скорее всего стану»—представляется вполне содержательным в том смысле, что человек может ответить на вопрос о том, каким он представляет себя в будущем, или каким он себя видит в прошлом'или настоящем, или каким его видят окружающие. Но означает ли это, что имеющаяся у него «Я-концепция» структурирована именно так? Или, быть может, человек порождает эти «Я-образы» тут же в лаборатории по заказу экспериментатора, и эти образы не отражают какой-то стабильной струк-

туры его самосознания, а есть не более чем актуальные и вызванные задачей представления — продукты фантазии и воображения. Человек ведь может описать себя, даже если его попросить представить себя существом другого пола или животным — из этого не следует, что оба этих образа включены в его «Я-концепцию». Ответить на эти вопросы можно лишь сочетая теоретический анализ самих «инструкций» и соответствующих им измерений с конкретными эмпирическими исследованиями.
Одна из возможностей такого эмпирического исследования базируется на психосемантическом подходе к анализу индивидуального сознания5. Экспериментальная процедура, как правило, предполагает, что испытуемый оценивает с помощью набора лексических единиц ряд объектов, которыми могут быть языковые значения, понятия, представления, образы, изображения. Полученное эмпирическое множество оценок анализируется далее с помощью математических процедур (прежде всего, факторного анализа) с целью выявления общих параметров, или «измерений» (факторов), которые интерпретируются как «категориальная сетка» обыденного сознания [94]. К работам этого направления принадлежат, прежде всего, исследования Ч. Осгуда и его последователей. Первоначально Осгудом и соавторами использовались коп-нотативные, эмоционально-оценочные прилагательные (хороший—плохой, сильный—слабый), на базе которых было построено субъективное семантическое пространство с осями «Оценка», «Сила», «Активность» [211]. Как показали специальные исследования, данное пространство является универсальным и отражает наиболее общие эмоциональные параметры восприятия [212]. При применении методики семантического дифференциала к конкретным лексическим наборам либо наборам особых понятий или представлений в качестве объектов шкалирования и при добавлении более предметно определенных шкал число выделяемых факторов увеличивается, а общеконно-тативные факторы приобретают предметную, денотативную семантическую окраску—это было показано
5 Подобный анализ психосемантики и ее методов представлен в работах В. ф. Петренко [94] и А. Г. Шмелева [141].

как Осгудом и соавторами, так и в ряде работ советских исследователей [94; 97].
Ч. Осгудом был построен «личностный семантический дифференциал», в котором в качестве шкал использовались/прилагательные, описывающие черты (грубый — деликатный, рациональный — иррациональный и т. д.), а в качестве объектов шкалирования выступали знакомые испытуемых, киногерои, а также такие понятия, как «Я-сам». Были выделены такие факторы, как «моральность», «возбудимость», «твердость», «социабельность», «уникальность», «реализм», «рациональность», «урбаннстичность» [цит. по: 97]. Аналогичные наборы факторов были выделены и в некоторых других исследованиях [97].
В исследовании В, Ф. Петренко и А. Г. Шмелева [97] также было построено личностное семантическое пространство, при этом использовались два независимых метода: метод, совмещающий в себе черты семантического дифференциала Осгуда и «репертуарных решеток» Дж. Келли [188], и метод, основанный на шкалировании изображений [96]. В первом эксперименте использовался список из 140 прилагательных, описывающих личностные черты, а в качестве объектов шкалирования испытуемые должны были представить хорошо знакомых им людей, различающихся по заданному принципу—по полу, возрасту и отношению к ним испытуемого. В результате было выделено восемь факторов, отражающих когнитивную структуру восприятия хорошо знакомого другого человека: 1) сознательная моральность и положительная оценка; 2) деловитость и личностная сила; 3) жизнерадостная экстравероия и активность; 4) тонкость и культура общения (коммуникабельность); 5) простодушный альтруизм; 6) самовлюбленность и упрямство (эгоцентризм); 7) отчаянная смелость (рис-ковость); 8) эмоциональная устойчивость. Авторы подразделяют полученные измерения на три группы: эмоционально-оценочные факторы, объективные характерологические свойства, аксиологические категории обыденного сознания.
Важно подчеркнуть, как это делают авторы цитированного исследования, что наиболее продуктивное применение методики личностного дифференциала лежит не в выявлении приписываемого объекту перцеп-



ции содержания (будь то другой человек или сам субъект описания), а в выявлении того, как субъект это-делает, т. е. в специфической связи между дескрипторами-прилагательными и в различиях описаний разных людей. Описывая себя или другого, человек раскрывает себя самого, но не столько тем,- какие качества он воспринимает, сколько тем, какие «измерения» он использует. Число и независимость измерений являются показателем его «когнитивной сложности» [97].
Число и содержание выделенных измерений оказываются, однако, сильно зависимыми от того, какие объекты шкалируются, что выступает в качестве шкал и как производится обработка результатов. Примером может служить исследование, проведенное О. Тзенгом, в котором уже непосредственно анализировались размерность и содержание представлений о самом себе [233].
В этом исследовании «Я-концепция» в своем когнитивном аспекте выступила как система независимых и как бы вложенных друг в друга субъективных семантических пространств. Система представлений о себе включает разные варианты «идеальных Я», «прошлое Я» и «настоящее Я». Каждый из этих «Я-обра-зов», в свою очередь, расположен в двух других субъективных пространствах—аффективном (включающем оси: оценка, сила, активность) и денотативном (включающем оси: моральность, идеализм—реализм, зрелость). Отметим, что такое представление о «Я-концепции», действительно отражая некоторые важные черты ее строения, является лишь моделью реально существующих когнитивных структур. Уже иной состав шкал и шкалируемых понятий может дать существенно отличающиеся результаты.
Исследование также показывает, что эмпирически выделяемые оси, или измерения, могут не совпадать с априорно постулируемыми. Так, постулированное автором измерение «суперэго—ид» не выделилось в эксперименте, зато выделились сразу три разных «идеальных Я»: «социальное», «семейное», «собственное». «Прошлое», «настоящее», «будущее Я», как выяснилось, не лежат на одной оси, а составляют три независимых измерения, т. е. в самосознании, по данным Тзенга, настоящее не выводимо из прошлого, а бу-

дущее не есть экстраполяция настоящего. Эти данные показывает, что какими бы сами собой разумеющимися не казались априорно постулируемые измерения «Я-концепции» или виды «Я-образов», это еще не означает, что именно так структурировано самосознание человека.
Наконец, данный эксперимент показывает, что эмоциональные и оценочные компоненты органически вплетены в «Я-концепцию». Однако только осгудов-ские «оценка», «сила», «активность», так же как денотативное измерение «моральность», не исчерпывают, конечно, строения эмоционально-ценностного отношения к себе (в другой терминологии — самоуважение).
Задача выявления строения «Я-концепции» оказывается еще более сложной, если учесть, что конечные результаты зависят не только от того, что и с помощью чего шкалируется, но и от не лежащей на поверхности модели самопознания, предполагаемой самой экспериментальной процедурой. Поясним эту мысль. Экспериментальная парадигма большинства исследований такова: субъект выносит некоторые суждения о других людях или о себе самом, и по тому, как он это делает (но не потому, что он конкретно приписывает другим или себе), восстанавливается лежащая в основе этих суждений категориальная структура представлений о других людях или о самом себе. Однако то, что выявляется, существенно зависит от того, какие условия вынесения суждений моделируются. Так, если экспериментальная процедура основана на описании каких-то лиц из окружения испытуемого или самого себя с помощью заданного списка дескрипторов-прилагательных, фиксирующих те или иные человеческие черты, качества, особенности, то фактически моделируются следующие особенности самопознания.
1. Субъект выносит категорические, абсолютные суждения о другом человеке (или о самом себе), так сказать а-бстрагированные от ситуации проявления той или иной черты. Конечно, в экспериментальной ситуации человек способен на такие суждения. Однако действительно ли так происходит в реальной жизни человека, в его реальных процессах познания и самопознания? Уже наблюдения над испытуемыми

показывают, что они порой испытывают сильные затруднения при отнесении тех или иных прилагательных к объекту оценки. Как, например, можно утверждать, что человек грубый безотносительно к ситуации проявления грубости? Так, человек может быть груб с врагами и нежен с друзьями. Или, как сказать про человека—робкий, если он робок лишь в отношениях с девушками, но смел в постановке профессиональных задач и их разрешении?
2. Субъект выносит свои суждения «ни для чего», «просто так», т. е. не имеет специальной мотивации для своего познания или самопознания. Соответственно снимается и вопрос о мотивированное™ выбора того или иного термина для описания или самоописания.
Известно, однако, насколько разнится восприятие другого человека от профессиональных задач или характера отношений с ним [20]. Добавим также, что в реальной жизни объект описания (в том числе и сам субъект) мог и не проявиться в таких качествах, например, как «надежность», «вкрадчивость», «изящество». Однако субъект может в экспериментальной ситуации оценивать свой объект и по этим параметрам, в результате может возникнуть фантомная сложность или, наоборот, простота самоописания и описания, которым не будет аналогов в сознании и самосознании.
3. Субъект выносит свои суждения о человеке вообще, на основании общего впечатления о нем (или о себе). Конечно, и на основе первого общего впечатления можно составить суждения о человеке [20], однако во множестве других ситуаций в основе суждений уже лежат поступки человека, предполагающие определенные мотивы.
Иная модель познания и самопознания, в некоторых отношениях преодолевающая ограничения вышеизложенной, положена в основу экспериментальной процедуры, разработанной Дж. Келли, теория и метод которого подробно проанализированы в отечественной литературе [53, 141]. Предложенный им репертуарный тест содержит ряд существенных отличий от метода личностного дифференциала. Во-первых, он предполагает не ситуацию оценки, а ситуацию сравнения, в которой, конечно же, могут исполь-

зеваться оценочные Категорий, ни это полностью зависит от испытуемого и действительно может его характеризовать. Во-вторых, свободный выбор категорий при операции сравнения известных ему людей делает эту процедуру гораздо более моделирующей реальное познание человеком других людей и себя, а также делает мотивированным и не случайным набор тех или иных различающих категорий.
Эти особенности репертуарного теста Келли полностью соответствуют характеру его теории. В основе этой теории лежит представление о человеке, который является, прежде всего, субъектом мышления, а не субъектом деятельности или общения. Личность отождествляется с субъектом мышления, последнее рассматривается в своем структурном аспекте. Конструкт—центральная категория теории—представляет собой различающую дихотомию. Личностные процессы .направляются по руслам конструктов, последние также служат основой для различения личностей.
Сильным моментом этой теории является именно идея дихотомической организации сознания и мышления, подробная разработка представлений о свойствах конструктов и влиянии системы конструктов на интерпретацию внешних событий и собственное поведение. Однако развитие сознания, мышления и самосознания, представляемое в теории Келли как развитие, системы конструктов, оказывается замкнутым на самое себя. Реальный действующий субъект выпадает из системы анализа.
Другое направление исследований, к которому отчасти принадлежит Дж. Келли, исходит не из анализа структур сознания и самосознания, организующих представления человека о другом человеке или самом себе, а из анализа самого процесса познания. Один из возможных теоретических ходов в этом анализе— это распространить представление о процессах или механизмах социальной перцепции (познания другого человека) на самопознание. Так, Г. Я. Розен высказывает гипотезу, что такие механизмы социальной перцепции, как стереотипизация и категоризация (приклеивание ярлыков), логическое умозаключение на основе отдельных фактов поведения, вчувствова-ние, опора на интуицию, проекция, эффект «ореола»,

влияние имплицитной теории личности, инертность представлений, стремление к внутренней непротиворечивости, . характеризуют также и самопознание [103, 56—57].
Идея о том, что человек познает себя так же, как других людей, нашла свое прямое воплощение в концепции самовосприятия Д. Бэма [152].
В основе этой концепции лежит идея о том, что человек познает самого себя, свои внутренние состояния, эмоции, установки путем сознания своего собственного поведения и условий, в которых оно осуществляется. В этом смысле наблюдение собственного поведения и познание себя принципиально не отличаются от наблюдения поведения другого человека и познания другого6.
В. П. Трусов, подробно проанализировавший как теорию Д. Бэма, так и релевантные ей экспериментальные данные, подчеркивает, что введенные Д. Бэмом и его последователями в психологический обиход данные ставят под сомнение однонаправленность привычной связи: установка — поведение. «Поступок часто не просто отражает и проявляет вовне наше внутреннее состояние, — пишет В. П. Трусов, — а выполняет иную функцию: проверка своей оценки этого состояния» [132, 85]. К обсуждению роли по'-ступка в формировании самосознания мы еще вернемся в следующей главе.
В качестве общего вывода из этого раздела отметим следующее. Структура феноменального «Я» зависит от характера тех процессов самопознания, результатом которых она является. В свою очередь, процессы самопознания включены в более объемлющие процессы: в процессы общения человека с другими людьми, в процессы деятельности субъекта. От того, как будут поняты эти процессы и каким, следовательно, предстанет 'в исследовании сам субъект, носитель самосознания, зависят и результаты анализа строения его представлений о себе, его «Я-образов», его отношения к самому себе.
6 Это положение явно перекликается с известной теорией эмоций В. Джемса, согласно которой человек не потому плачет, что ему грустно, а потому и грустит, что плачет [34].

ФЕНОМЕНЫ СЛМОРЕГУЛЯЦИИ
Самосознание принадлежит целостному субъекту и служит ему для организации его собственной деятельности, его взаимоотношений е окружающими и его общения с ними. Ниже мы кратко коснемся тех фактов и идей, в которых раскрывается эта активная функция самосознания, его роль в организации жизнедеятельности субъекта.
Хотя точка зрения о том,.что самосознание как в его структурном,так и процессуальном аспектах не является эпифеноменом, но выполняет важные функции в деятельности человека, кажется самоочевидной, психологические исследования часто начинаются с сомнения в этом тезисе. Действительно, жизненный опыт и художественная литература дают немало примеров ситуаций, когда человек с высоким мнением о себе оказывается ничтожеством, представляющий себя смелым в реальной жизни оказывается трусом, а мучающийся угрызениями совести живет гораздо более нравственно, чем тот, кто не находит повода себя упрекнуть. Самосознание может быть ложным, фальшивым, оно может быть и запоздалой констатацией того, что уже проявилось в поступках человека, в его делах. Не случайно один из разделов посвященной самосознанию монографии И. С. Кона озаглавлен «Саморегуляция или самообман?» [57]. И. С. Кон, конечно же, доказывает, что саморегуляция — это не миф, не иллюзия. Однако уже опыты, выполненные в русле теории самовосприятия Д. Бэма, на которую мы ссылались выше, показывают, что человек действительно часто заключает о себе, о том, какой он есть, какие эмоции испытывает, что для него ценно, чему он верит на основе уже совершенных собственных поведенческих актов и ситуаций, в которых они были совершены. Эксперименты, исходящие из теории когнитивного диссонанса Л. Фестингера [167], также показывают, что человек меняет свои установки и мнение о себе так, чтобы не противоречить собственному поведению. Отметим, однако, что результаты этих исследований скорее свидетельствуют не о эпифеноме-нальности самосознания, а о том, что этот процесс

находится в особом отношении к поступкам человека. Мы еще не раз вернемся к этому выводу.
"Концепция «объективного самосознания» Р. Вик-лунда и С. Дьювеля [236] также является попыткой доказать то, что «не нуждается в доказательстве» —-действенность самосознания. В основе их концепции лежат факты, основанные на использовании очень простой экспериментальной парадигмы. Испытуемых помещают в условия, при которых они могут физически видеть себя в зеркале. Оказалось, что. наличие зеркала, в котором испытуемый видит свое лицо, делает более эффективным выполнение таких, например, экспериментальных заданий, как переписывание фраз на иностранном языке [236]. В эксперименте К. Карвера было показано, что присутствие зеркала не только улучшает выполнение какой-то работы, но и делает испытуемых более последовательными в следовании своим моральным принципам. В этом эксперименте студентов, предварительно разделенных на две группы по их отношению к физическому наказанию, ставили затем в ситуацию, в которой они должны были играть/ роль учителей, обучающих своих «учеников» (на самом деле подставных лиц, находящихся в сговоре с экспериментатором) философии с помощью электрошока: «неуспевающих» надо было наказывать электроударом. Оказалось, что наиболее последовательными были те студенты, которые могли видеть свое изображение в зеркале [цит. по: 237, 43]. В другом исследовании молодым женщинам, также разделенным на группы по их отношению к порнографической литературе, предлагали затем просмотреть журналы с порнографическими изображениями и по специальному опроснику оценить степень «отвращения» к ним. Оказалось, что корреляция высказанных до опыта убеждений и отвращения к порнографии у тех женщин, которые могли видеть себя в зеркале, равнялась 0,74, а у тех, кто не видел себя в зеркале,—0,20 (Gibbon F., 1978, цит. по: 237, 44). Исследования также показали, что не только присутствие зеркала обладает подобным эффектом, но прослушивание собственного голоса, записанного на магнитофон, присутствие в помещении фотокамеры^].
Результаты этих экспериментов интерпретируются

следующим образом. Человек не часто прибегает к самосознанию, во-первых, потому, что многие поведенческие акты регулируются автоматически, во-вторых, потому, что человек часто бывает неудовлетворен собственной самооценкой. Самосознание «включается» лишь тогда, когда этого невозможно избежать, например, в условиях рассогласования правил, стандартов и поведения, и лишь при условии внимания к самому себе. Зеркало, введенное в экспериментальную ситуацию, усиливает внимание к самому себе и тем самым запускает самосознание. Самосознание в целом трактуется как культурный феномен, позволяющий сохранять постоянство собственного поведения и испытывать чувство ответственности за социальные ценности, усвоенные индивидом.
В рамках концепции «объективного самосознания» последнее рассматривается как сличение совершенного поведения или поведения, требуемого ситуацией с представлениями о себе. При этом сами эти представления берутся не дифференциально, как «Я-об-раз» в целом, вобравший в себя социальные ценности. В рамках этих представлений «Я-образ» выступает в роли, аналогичной роли схемы тела при построении движений. В зависимости от характера человеческой деятельности различные аспекты «Я-концепции» выступают в качестве регулирующего начала. Этот вопрос интересно ставится в философско-этических исследованиях, в которых обсуждаются и дифференцируются понятия долга, ответственности, стыда, чести достоинства, совести [36; 50; 114; 131]. Так, О. Г.Дроб-ницкий выделяет личностные категории морального сознания, подчеркивая их обращенность не к любому человеку (как это происходит, например, применительно к понятиям добра и справедливости), но именно к определенному лицу или более широкому субъекту—классу, нации. «Далее,—пишет О.Г.Дроб-ницкий,— в этих категориях деятельное лицо представлено не просто как объект оценки и потенциальный исполнитель нравственного долженствования, но и как субъект—автор этого требования к себе, дающий ему «внутреннее» основание, самостоятельно мотивирующий свои действия, превращающий, скажем, дело справедливости в собственную жизненную цель» [36, 59—60].

'" В категории долга фиксируется превращение моральной нормы «в установку и позицию субъекта — преобразующую формулу «все должны...» в убеждение «Я должен...». При этом субъект принимает на себя обязанность конкретизировать представление о долге «применительно к каждый раз особым обстоятельствам», сознает необходимость «самому предъявлять к себе данное требование», и мыслит объект своей нравственной обязанности—«долг перед родиной», «долг перед другом» [36, 60—61]. В категории ответственности, «очерчиваются границы морального долга (до каких пределов я отвечаю за содеянное или несовершенное, происшедшее по причине моего действия или воздержания от него)... в зависимости от реальной способности данного человека осуществлять свой долг в наличных обстоятельствах (включая внешние факторы и его- субъективную дееспособность»7) [36, 62J. Сознание собственной ответственности является условием переживания собственной заслуги или вины.
Категория стыда относится к оценке собственного действия индивидом, который вобрал «в себя общественное осуждение и одобрение», который способен «предположить, какова будет реакция других», и «представить себе, как вообще могут быть оценены подобные действия» [36, 63—64]. Категория чести фиксирует переход от оценки своих действий к «обобщенной оценке своего личного облика, который затем становится для него ориентиром (подобающей мерой и образцом) для выбора единичных поступков» [36, 64]. Категория достоинства также фиксирует момент моральной регуляции поведения; поддержание достоинства, которое «мыслится как всеобщее достояние», как идеал человека данного общества, не позволяет индивиду «совершать поступки ниже своего достоин-
7 Теория каузальной атрибуции [185; 189], проанализированная в отечественной литературе Г. М. Андреевой [6] и В. П. Трусовым [132], рассматривает на экспериментально-психологическом уровне вопрос об «обыденном восприятии» Другого человека как ответственного за те или иные события и фактически за совершение или несовершение действий, При этом учитываются такие аспекты поведения как намерение, усилие, возможность, способность.

ства» [36, 66]. Наиболее важна категория совести. Если чувство собственного достоинства повелевает человеку стремиться жить в согласии с собой, стремиться к внутренней удовлетворенности, то совесть с точки зрения этики иначе регулирует человеческое поведение. «В явлениях внутреннего опыта,— пишет О. Г. Дробпицкий,—которые мы относим к совести, имеет место другое—(1) критическое отношение к себе, не удовлетворяющееся достигнутым, ощущение разлада с собой, противоположное тенденции к внутреннему согласию; (2) стремление не только утвердить себя в собственных глазах, сколько отдать себя безусловно служению какой-то более значимой идее или делу (скажем, гуманности, справедливости, правде), т. е. отказ от какого бы то ни было собственного интереса в моральной деятельности; (3) предъявление к себе таких «завышенных» требований, подчас невыполнимых целиком в создавшейся ситуации, которые вызывают драматическое ощущение разлада с внешней действительностью» [36, 67].
Эта краткая «экспозиция» этических категорий нравственного сознания (и самосознания) человека показывает, сколь ди^хреренцнрованными могут быть формы регуляции его деятельности. В психологии, однако, эти формы влияния самосознания на человеческую деятельность рассматриваются нерасчлененно— и это, по-видимому, отчасти есть негативный эффект «эмансипации» психологии от философии, в результате которого исследователи редко обращаются к философским аспектам проблемы. В многочисленных исследованиях, как правило, фигурирует «низкая или высокая самооценка» или «низкое или высокое самоуважение» безотносительно к специфической природе тех или иных самооценочных явлений. Если когнитивный аспект «Я-образа» понимать как восприятие любых своих свойств, качеств, достоинств, одновременно с представлением о должных качествах, свойствах, а эмоциональный аспект «Я-образа» как самооценку или интеграцию этих самооценок (самоуважение), то неудивительно, что почти все в поведении человека оказывается зависимым от этих глобальных параметров. Так, например, лонгитюдные исследования С. Куперсмит, в которых в течение 8 лет прослеживались последствия высокой, средней и низкой са-

мооценок8 у группы мальчиков, начиная от предпод-ро«ткового возраста до вступления во взрослый период жизни, продемонстрировали крайне широкий спектр таких последствий [1621. Так, мальчики из группы с высокой самооценкой характеризовались как активные, экспрессивные, в целом успешные в учении и социальных отношениях, лидеры в дискуссиях, они не отступали при несогласии с ними других, были частично нечувствительными к критике, высокозаинтересованными в общественных делах, мало отягощенными чувством тревоги. Они выглядели как доверяющие собственному восприятию и реакциям и верящие, что их усилия приведут к успеху. Они обращались к другим с ожиданием, что те будут с ними дружелюбны. Их оптимизм покоился не на фантазиях, а на обоснованной оценке их способностей, навыков и личностных качеств. Они не были поглощены внутренними проблемами и гораздо реже страдали психосоматическими расстройствами, чем их сверстники из группы с низкой самооценкой [162, 98].
Очевидно, что столь широкий спектр характеристик самого разного уровня не может в целом' являться следствием высокой самооценки (самоуважения). Часть этих характеристик может иметь общие детерминанты из числа тех, которые мы рассматривали в предыдущем разделе. (Действительно, С. Куперсмит обнаружила, что взаимоотношения с родителями и стиль воспитания у мальчиков с высокой самооценкой сильно отличались от отношений в семье и воспитания у мальчиков с низкой самооценкой.) Часть этих характеристик,, напротив, могла являться не следствиями, а причиной поддержания высокого самоуважения.
В дальнейшем изложении мы еще не раз будем касаться вопроса о том, как самосознание влияет на деятельность человека, его общение, его развитие. Здесь, , без дальнейшего обсуждения, мы лишь перечислим основные направления этих влияний.
Структуры самосознания могут мотивировать, т. е. побуждать к определенной деятельности. Эти мотивирующие функции самосознания могут иметь различное происхождение. Они могут корениться в
8 В настоящем контексте речь идет о глобальной самооценке (self-estem) или самоуважении.

представлениях об «идеальном — Я» и быть связанными с нравственными категориями совести, долга, ответственности. Они могут являться отражением рассогласования «настоящего Я» и «будущего Я». Мотивирующим эффектом обладает и чувство собственного достоинства и самоуважения, требующее своего поддержания с помощью тех или иных реальных дея-тельностей.
Структуры самосознания и соответствующие процессы могут участвовать в целеобразовании, т. е. в подборе таких целей, служащих достижению мотива, которые согласуются с «Я-образом» в целом, с представлениями о своих возможностях, правах, обязанностях, долге.
Структуры самосознания могут воспрещать те или иные поступки, действия или, напротив, бездействие.
Самосознание в его когнитивной и эмоциональной форме может детерминировать отношение к окружающим, а также стиль и характер общения с ними.
Самосознание в форме самопознания и самоотношения может влиять на развитие тех или иных черт и, следовательно, развитие личности в целом. Узаконивая те или иные черты или, напротив, объявляя 'борьбу с самим собой, человек в какой-то мере сам предопределяет, каким он будет.
Самосознание может служить формой самоконтроля в самых различных деятельностных формах проявления человека.
Самосознание, наконец, может быть основанием приобщения субъекта к другим людям — к коллективу, к классу, к партии, к народу.
ПРОБЛЕМА ТЕОРЕТИЧЕСКОГО СИНТЕЗА
Мы рассмотрели различные факты, гипотезы и идеи, имеющие отношение к самосознанию. Хотя этот анализ и не может претендовать на полноту, он все же показывает, сколь разнообразны изучаемые явления, так же как и теоретические ходы в их интерпретации. В науке никакие факты не могут быть поняты вне теоретического контекста,


вне тех понятий и гипотез, которые их окружают и создают их научное движение. В свою очередь, для изложения этих фактов и гипотез необходимы собственные «теоретические убеждения» как по конкретным частным вопросам, так и более общим. Излагая материал, мы, в частности, придерживались точки зрения, что самосознание и как процесс, и как структура формируется в ходе деятельности человека и его общения и по мере своего развития служит тому, что его формирует, т. е. деятельности субъекта, его взаимоотношениям, его общению, его развитию. Сами феномены самосознания мы разделили на три группы. Одни преимущественно касались процессов формирования самосознания, другие — его строения, третьи—его функций. Можно было заметить, что существует некоторое множество механизмов генеза, сложное строение и целый ряд функций самосознания.
Человек — существо активное, действующее, однако характер его активности неоднороден. Если мы будем содержательно-психологически рассматривать такие, например, виды активности человека, как бег спортсмена (не почему он бежит, а сам бег), или типичное поведение человека в очереди в магазине, или принятие человеком решения о регистрации брака, то мы неизбежно обнаружим существенные отличия в самом характере этой активности, в способах ее регуляции, в ее «энергетическом обеспечении», в требуемых способностях и навыках. Нетрудно также предположить, что в этих различных формах активности человеку требуются и различные формы самосознания. Это предположение намечает возможности для дальнейшего теоретического синтеза. Так, мы различили феномены «самовыделения и принятия себя в расчет» как относящиеся к активности организма и феномены сознаваемости психических процессов, а также три другие группы феноменов как связанные с активностью социального субъекта. Но и внутри социальной активности человека можно выделить различные ее формы. Именно на этом пути, по нашему мнению, лежит и решение проблемы возникновения самосознания, с которой мы начали наше изложение. Если формы активности человека различны, то и различны формы самосознания, исле-

довательно, вполне вероятно, что самосознание рождается неоднократно.
Мы приходим, таким образом, к двум, на наш взгляд, важнейшим теоретическим проблемам, от продвижения в которых зависят синтез психологических знаний о .самосознании и эвристичность постановки конкретных исследовательских задач. Эти проблемы касаются уровней самосознания и его единиц.
Глава II



Уровни и единицы самосознания

СТАДИИ ИЛИ УРОВНИ?
Эмпирические исследования развития самосознания ребенка показывают, что это развитие проходит ряд стадий, или фаз. Так, В. С.Мерлин выделяет четыре таких фазы: «сознание тождественности» (первый год жизни) — при этом происходит то, что мы обозначили как самовыделение и принятие себя в расчет; «сознание Я» (появляется к двум-трем годам), связанное с осознанием себя как субъекта деятельности; осознание своих психических свойств, происходящее в результате обобщения данных самонаблюдения, и фазу социально-нравственной самооценки, возникающей в юношеском возрасте [86]. На временной оси можно было бы также разместить и другие феномены, которые мы обсуждали в предыдущей главе: осознание своих психических процессов, принятие точки зрения другого на себя, усвоение мнения других о себе, формирование стандартов и уровня притязаний, развитие самоконтроля, «отделение» от матери и формирование семейной идентичности и самоидентичности, сознание половой

и ролевых принадлежностей, сознание себя в системе ценностей, идентификация с родителями, формирование представлений о своем будущем, прошлом и настоящем, различные формы саморегуляции. Однако выявление временной последовательности еще не означает, что одна фаза закономерно следует из другой, что существует какая-то общая логика процесса развития, которая «кристаллизуется» затем в сформированной структуре. Стадии, или фазы, в этом смысле означают лишь локализованные во времени вехи становления тех или иных важных процессов. Ясно, что в различные исторические эпохи, в разных культурах эти фазы могут быть смещены относительно друг друга, а то и сами процессы принимать существенно иную форму.
Понятие уровней в том смысле, в котором мы будем его употреблять' в дальнейшем, предполагает:
а) каждый из уровней развития того или иного процесса или структуры является необходимым для последующего; б) каждый из уровней развития имеет свою собственную «природу», т. е. образован существенно различными связями, отношениями, опосре-дованиями; в) каждый из нижележащих уровней до определенной степени является условием развития вышележащего; г) вышележащий уровень управляет нижележащим; д) имманентное развитие каждого уровня не прекращается с развитием вышележащего.
Применительно к самосознанию идея уровней высказывалась неоднократно, хотя и не «разворачивалась» в полном объеме, т. е. в соответствии с перечисленными выше существенными признаками уров-невой организации.
V'И. И. Чеснокова предлагает различать два уровня самосознания по критерию тех рамок, в которых происходит соотнесение знаний о себе. На первом уровне такое соотнесение происходит в рамках сопоставления «Я» и «другого человека». Сначала некоторое качество воспринимается и понижается в другом человеке, а затем оно переносится на себя. Соответствующими внутренними приемами самопознания являются преимущественно самовосприятие и самонаблюдение. На втором уровне соотнесение знаний о себе происходит в процессе аутокоммуни-кации, т. е. в рамках «Я и Я». Человек оперирует

«уже готовыми знаниями о себе, в какой-то степени уже сформированными, полученными в разное время, в разных ситуациях». В качестве специфического внутреннего приема самопознания указываются самоанализ и самоосмысление. На этом втором уровне человек соотносит .свое поведение с той мотивацией, которую он реализует. .Оцениваются и сами мотивы с точки зрения общественных и внутренних требований. Высшего развития самосознание на этом втором уровне достигает при формировании жизненных планов и целей, жизненной философии в целом, своей общественной ценности, собственного достоинства [138, 95—100].
И. С, Кои несколько иначе формулирует уровне- \ вую концепцию образа «Я» [57]. Основания для этой концепции И. С. Кон находит в теории диспо-зиционной регуляции социального поведения В. А. Ядова [146]. В целом образ «Я» понимался как установочная система; установки обладают тремя компонентами: когнитивным, аффективным и производным от первых двух поведенческим (готовность к.'действиям в отношении объекта). Нижний уровень образа «Я» «составляют неосознанные, представленные только в переживании установки, традиционно ассоциирующиеся в психологии с «самочувствием» и эмоциональным отношением к себе; выше расположены осознание и самооценка отдельных свойств и качеств; затем эти частные самооценки складываются в относительно целостный образ; и наконец, сам этот образ «Я» вписывается в общую систему ценностных ориентации личности, связанных с осознанием ею целей своей жизнедеятельности и средств, необходимых для достижения этих целей» [57, 72--73].
И. С. Кон специально подчеркивает функциональную взаимосвязь и одновременно автономию уровней образа «Я», тот факт, что «высший уровень, меняя значение и удельный вес низших уровней иерархии «Я», не уничтожает их относительной автономии, так что между ними могут возникать противоречия и конфликты» [57, 74].
В идеях, высказанных обоими цитированными авторами, многое представляется нам вплотную подводящим к решению проблемы теоретической интегра-

вдзд знаний о процессах самосознания и близким нашим собственным взглядам, развернутым ниже. Это касается и'тезиса о том, что самочувствие характеризует «нижний этаж» «Я-образа», и тезиса о' смене «рамок» соотнесения знаний о себе как критерия изменения самосознания, и положения о том, что осознание мотивов и смысла жизни, так же как вписывание «Я-образа» в общую систему ценностных ориентации личности, характеризует высший уровень самосознания. Идея уровневого строения в цитированных работах, однако, лишь намечена. Остается неясным, почему в одном случае выделено только два, а в другом — четыре уровня. Уровни выделены на основе специфических различий в самих психологических процессах и структурах самосознания (специфика процесса соотнесения знаний о себе в одном случае и уровень сформированности и обобщенности установки—в другом), и остается неясным, какие именно различия в жизнедеятельности субъекта обеспечили развитие и автономное существование каждого из уровней в целостной системе и насколько принципиальны эти различия.
Более детально разработанную уровневую концепцию развития не только самосознания, но и личности в целом предложил Э. Эриксон [166]. Центральным моментом концепции Э. Эриксона является представление о психосоциальной идентичности как итоговом, интегрирующем свойстве личности. Личность в своем развитии проходит ряд стадий, которые, по крайней мере частично, могут быть поняты именно как уровни. Каждая стадия характеризуется появлением новообразований, определенных условиями общения индивида с его социальным окружением и его готовностью к тому или другому типу общения. Появление новообразования рассматривается как решение некоторого потенциального противоречия, дилеммы развития, как выбор из двух возможностей, одна из которых ведет к прогрессу, а другая—к регрессу личности. Приобретения на каждой из стадий касаются, в частности, и самосознания в том понимании, которое развивается в данной монографии. Коснемся кратко содержания первых пяти (из восьми) стадий развития. На первой стадии «ба-зальное доверие — базальное недоверие», характер-

ной интенсивным созреванием сенсорных систем и тотальной зависимостью от взрослых, вырабатывается «чувство хорошести» жизни, формируется чувственное представление о мире как предсказуемом и вызывающем доверие месте (первые два года жизни). Это чувство доверия позднее становится основой самоуверенности — чувства доверия к самому себе. Эта стадия дает возможность идентифицироваться с образами родителей. Вторая стадия «автономия — стыд и сомнение» связана с созреванием мышечно-двигательной системы, развитием навыков ходьбы и речи и расширением требований со стороны взрослых. Трех-четырехлетний ребенок получает возможность в большей степени заботиться о себе и формировать самоконтроль. Он начинает испытывать потребность в успехе решения тех задач, связанных с самоконтролем, инициатором которых он является. Задача родителей—выработать верный баланс между контролем, ограничениями и предоставлением возможностей для автономии. Этот баланс часто концентрируется вокруг навыков опрятности и туалета. Оптимальным при переходе от первой стадии ко второй является сохранение тепла и интимности при достижении относительной автономии. При благоприятном развитии психологические достижения на этой стадии становятся основой самовыражения и сотрудничества у зрелой личности. При неблагоприятном развитии, которое определяется прежде всего установками родителей на сверхконтроль, сверхопеку и чрезмерную социализацию ребенка, в формирующейся личности закладываются основы чрезмерной осторожности, аспонтанности, постоянных опасений оказаться не па высоте положения. В плане развития идентичности ня этой стадии происходит развитие представлений о себе как обладающем возможностью и способностью к движению, действию, _ прежде всего к ходьбе, бету.
Третья стадия — это стадия решения дилеммы «инициатива—чувство вины». В возпасте четырех— семи лет для ребенка характерно бурное развитие интеллекта и расширение границ внешнего мира. в который выхолит ребенок, что проявляется, в частности, в многочисленных детских «почему?». Обладая «излишком энергии» и сталкиваясь с новыми вол-

нующими возможностями, ребенок быстро забывает Неудачи и стремится к достижению своих целей. Задача родителей — поддержание инициативности ребенка и формирование в нем чувства ответсгвеп-ности. Чрезмерные ограничения, моральные запреты и санкции, отягчающие формирующуюся в этот период совесть ребенка, приводят к развитию у него чувства вины и в зрелый период могут выразиться в таких свойствах личности, как мстительность, страх быть наказанным, самоограничение, самоотрицание. В развитии идентификации также происходит следующий шаг: формируется идентификация с родителем того же пола и собственная половая идентичность. Эриксон рассматривает также ситуацию, описанную Фрейдом как Эдипов комплекс, однако трактует ее не как проявление сексуального влечения, а как ситуацию, определенную отношениями привязанности ребенка ко взрослым. Так, мальчик идентифицируется со своим отцом и в то же время соревнуется с ним из-за привязанности к матери. Однако, если базисное доверие и автономия хорошо развиты, ребенок оказывается способным на основе привязанности к матери сформировать способность быть привязанным к другим людям.
На четвертой стадии происходит выбор между «трудолюбием и чувством неполноценности». В возрасте, который соответствует младшему школьному возрасту, в любой культуре, как считает Эриксон, происходит подключение ребенка к ее технологической стороне. Этот возраст используется для того, чтобы передать ребенку систематические знания и умения, подготавливающие его к трудовой жизни, и прежде всего навыки и способности, обеспечивающие трудолюбие. В процессе обучения и совместных деятельностей у ребенка появляется возможность идентификации с представителями определенных профессий и вырабатываются представления о разделении труда.-Неудачный исход этой стадии — это формирование чувства неполноценности, неспособности быть наравне с другими людьми. Вместе с тем, если развитие оканчивается на этой стадии, как считает Э. Эриксон, и вся жизнь сосредоточивается па работе, индивид становится конформистом и рабом технологии.

Пятая стадия характерна дилеммой «идентичность — спутанность роли». Овладение физическими и интеллектуальными навыками, физическое взросле-ние так же, как и новые социальные требования, создают базу для новой фазы развития, которая заключается прежде всего в росте самосознания и мировоззрения подростка. По Эриксону, основное содержание этой стадии как раз и состоит в выработке новой идентичности подростка, соответствующей всем этим изменившимся условиям. В плане формирования идентичности подросток должен решить три задачи: 1) получить уверенность, что он тот же самый человек, сохраняющий свое «Я» во времени и в различных интерперсональных ситуациях; 2) получить уверенность, что другие люди воспринимают его как тождественного самому себе во времени и в различных ситуациях; 3) получить уверенность, что другие воспринимают его также, как он воспринимает себя. Эти три задачи ведут к решению более общей — ответу на вопрос: «кто я есть».
Неудача в решении этих задач ведет к спутанной идентификации и сверхидентификации с различными реальными или воображаемыми индивидами ценой отказа от собственной идентификации, склонности к вовлечению в различные группы, обладающие антисоциальной направленностью.
В нашей литературе концепция Э. Эриксона получила освещение прежде всего в работе Л. И. Ан-цыферовой [121, подробно проанализировавшей фи-лосо41ские, методологические, социальные и собственно психологические аспекты этой концепции. Мы не будем пересказывать здесь те многочисленные справедливые критические замечания, которые выдвинуты в адрес концепции Э. Эриксона. Остановимся лишь на том недостатке этой концепции, которым, по мнению Л. И. Анцыферовой, является абсолютизация «моментов прерывности процесса развития»— тот факт, что «приобретение каждой стадии оказывается лишенным дальнейшего становления, не преобразующимся под влиянием позднейших новообразований», что развитие понимается как «прибавление одного новообразования к другому, но отнюдь не как изменение организации развивающейся системы». «С позиции эпигенетической концепции.., —

пишет Л. И. Анцыферова, — сложившаяся личность дол-жна представлять собой соединение младенческого доверия к миру с качеством саморегуляции и произвольности, свойственной трехлетнему ребенку, сочетающихся с уровнем компетентности подростка и т. д.» [12, 239].
Нельзя, конечно же, не согласиться с тем общим положением, что процесс развития идет диалектически, и то, что выступает как завершение, итог одной стадии, должно выступать предпосылкой последующей и, в свою очередь, измениться во вновь образованном целом. Однако, если вспомнить, что развитие социального индивида не есть автономный процесс, что реальным субъектом этого процесса является социальная система, постепенно включающая и развивающая индивида, то положение об известной независимости результатов развития на каждой стадии не покажется уже столь неверным. В самом деле, вступая в новые отношения, развивающийся индивид сталкивается с новыми качествами включающей его социальной системы, предлагающими ему иную мотивацию, иные «технологические образцы» выполнения деятельностей, иное место в структуре человеческих отношений и иных партнеров по общению. Неуспех в развитии при одних условиях включения индивида в социальную систему еще не предрешает исхода развития в ситуации, когда эта система оборачивается к индивиду своими новыми качествами. Так, неудачное младенчество вследствие смерти или болезни матери' еще не предрешает исхода развития инициативности ребенка, попавшего позднее в заботливые и любящие руки. Неудачное семейное воспитание в целом еще не предрешает мировоззрения личности и ее сознательной жизненной позиции, которая формируется уже под влиянием более широкого социального целого.
Концепция Э. Эриксона утверждает также, что результаты развития каждой стадии не только специфичны благодаря особенностям взаимодействия ребенка со своим окружением на каждой стадии, но и качественно своеобразны и сохраняются в той или иной форме в зрелой личности. Этому положению можно найти подтверждение и в работах советских авторов. Так, в частности, А. В. Запорожец утверж-

дает, что «раннее неблагополучие аффективных взаимоотношений с близкими, взрослыми и сверстниками или дефектность эмоционального общения с окружающими создает опасность нарушения последующего хода формирования личности и может привести, например, к тому, что ребенок, став взрослым, даже при условии достижения высокого уровня интеллектуального развития окажется человеком сухим и черствым, неспособным вчувствоваться в радости и печали других людей, устанавливать с ними теплые, дружеские взаимоотношения» [40, 261—262]. И далее автор так суммирует свою позицию: «Возникающие на ранних возрастных ступенях психологические новообразования имеют непреходящее, «абсолютное» значение для всестороннего развития индивида, вносят свой особый неповторимый вклада формирование человеческой личности» [40, 262].
Э. Эриксон как раз и попытался выделить такие абсолютные, непреходящие вклады в развитие личности, создаваемые на различных этапах этого развития.
В теории развития Э. Эриксона выражено и еще несколько идей, близких советской психологии.
Во-первых, это относится к идее сензитивных и критических периодов, которая была близка Л. С. Выготскому, А. Н. Леонтьеву, Б. Г. Ананьеву и другим. Каждая из стадий, описанных Э. Эриксоном, характерна, в частности, тем, что человек сензитивен (повышенно чувствителен) к особому аспекту включающих его социальных отношений, предполагающих также специфический характер его собственной деятельности. Каждая стадия также имеет некоторую критическую точку, узловой пункт, несет в себе возможность либо нового достижения в развитии, либо неудачи, приводящей к нарушению такого развития.
Во-вторых, в самом принципе выделения стадий как подчиненных решению ряда задач, стоящих перед индивидом, можно явно разглядеть сходство с разработанной Д. Б. Элькониным периодизацией развития ребенка на основе выделения ведущих деятель-ностей. Согласно А. Н. Леонтьеву, ведущая деятельность — это та, в связи с которой формируются важнейшие для данного возраста психологические новообразования, служащие базой для дальнейшего раз-

вития. По принципу выделения таких новообразова. ний как раз и построена схема развития Э. Эриксона^
И все же концепция Эриксона не вполне отвечает сформулированной выше задаче теоретической интеграции представлений о самосознании. Стадии развития в концепции Э. Эриксона - лишь частично отвечают определению уровня. Приобретения каждой стадии автономны по своему генезу, но не находятся в отношении взаимонеобходимости (пусть не генетической, но функциональной) с приобретением другой стадии. Л. И. Анцыферова выражает эту мысль с еще большей определенностью: «По существу, стадии в концепции Эриксона не имеют характеристик уровней развития, а новообразование каждой стадии рассматривается в отрыве от предшествующих новообразований» [12, 241]. Каждой из восьми стадий развития соответствуют специфические телесные возможности, характер общения и деятельности, свои задачи развития и опасности его нарушения, однако вопрос о сквозных линиях развития, стоящих за этим дробным делением, фактически не ставится.
Для решения проблемы выделения уровней необходимо прежде всего решить вопрос о специфике форм активности человека, форм его жизнедеятельности. Такое решение возможно на пути анализа тех специфических качеств и тех форм отношений с действительностью, которыми обладает человек как организм, как социальный индивид, как личность.
ОРГАНИЗМ, ИНДИВИД, ЛИЧНОСТЬ
В советской психологии существует достаточно прочная теоретическая традиция различения двух относимых к человеку понятий — понятий индивида и личности. Больше других в направлении этого различения сделали два советских психолога Б. Г. Ананьев и А. Н. Леонтьев. При известных различиях в понимании личности и при общих различиях развиваемых ими подходов эти авторы в целом одинаково определяли.природу и свойства индивида и проводили «демаркационную линию» между индивидом и личностью в одном и то же «месте».

Индивид, согласно представлениям этих авторов, есть существо природное, биологическое, обладающее как врожденными, так и прижизненно сформированными свойствами. Личность—социальное человеческое качество.
«Человек • как природное существо,—пишет А. Н. Леонтьев, — есть индивид, обладающий той или иной физической конституцией, типом нервной системы, темпераментом, динамическими силами биологических потребностей, аффективности и многими другими чертами, которые в ходе онтогенетического развития частью развертываются, а частью подавляются... Однако не изменения этих врожденных свойств человека порождают его личность» [75, 176—177].
В свою очередь, характеризуя человека как индивида, Б. Г. Ананьев пишет: «Имеются основания для выделения двух основных классов индивидных свойств: 1) возрастно-половых и 2) индивидуально-типических. В первый из них входят возрастные свойства, последовательно развертывающиеся в процессе становления индивида (стадии онтогенетической эволюции), и половой диморфизм, интенсивность которого соответствует онтогенетическим стадиям. Во второй класс входят конституциональные особенности (телосложение и биохимическая индивидуальность), нейродинамические свойства мозга, особенности функциональной геометрии больших полушарий (симметрии — асимметрии, функционирования парных рецепторов и эффекторов» [5, 209]. Определяя указанные свойства как первичные, а психофизиологические функции и органические потребности как вторичные свойства индивида, Б. Г. Ананьев предполагает, что в темпераменте и задатках происходит высшая интеграция всех этих свойств. Так же как и А. Н. Леонтьев, Б. Г. Ананьев отмечает, что онтогенетическая эволюция, осуществляемая по определенной филогенетической программе, является основной формой развития свойств индивида.
Определяя отличие личности от индивида, А. Н. Леонтьев пишет, что «личность, как и индивид, есть продукт интеграции процессов, осуществляющих жизненные отношения субъекта. Существует, однако, фундаментальное отличие того особого образования, которое мы называем личностью. Оно опре-


деляется природой самих порождающих его отношений: это специфические для человека обществе н-ньТе отношения, в которые он вступает в своей предметной-деятельности» [75, 178].
Для Б. Г. Ананьева «исходным моментом структурно-динамических свойств личности является ее статус в обществе... равно как статус общности, в которой складывалась и формировалась данная личность» [5, 210]. На основе статуса формируются системы «общественных функций-ролей» и «целей и ценностных ориентации».
Выделение в человеке биологического и социального начал само по себе вполне правомерная научная абстракция, так как человек принадлежит одновременно и к миру природы, и к социальной общности. Однако этой абстракции оказывается недостаточно, если вслед за А. Н. Леонтьевым и другими советскими психологами допустить, что «личность есть относительно поздний продукт общественно-исторического и онтогенетического развития человека» [75, 176].
Действительно, «первые «узлы», с образования которых у ребенка начинается самый ранний этап сформирования личности» [75, 187], обнаруживаются у детей-дошкольников, вполне владеющих речью и уже способных, хотя и в зачаточной форме, осознать моральную сторону поступка (феномен горькой конфеты). Если личность только еще начинает завязываться в этом возрасте (с чем мы вполне согласны), то предшествующий период, включающий овладение речью, и, как мы старались ранее показать, достаточно сложные социальные взаимоотношения и соответствующие им феномены (идентификация, формирование идентичности) следует понимать как биологическое развитие индивида, предопределенное гснотипически (с чем мы, конечно, не согласны).
Источники этого противоречия кроются в определении индивида как сугубо биологической целостности. Действительно, понятие индивида, подчеркивающее неделимость, целостность отдельного представителя вида, если оно применяется к животным, не песет в себе ничего иного, кроме как указания на биологическую особь, со всеми присущими ее виду биологическими особенностями и ее собственными

уникальными характеристиками. Человеческий индивид тоже, конечно, несет в себе основные черты, признаки своего вида. Но эти основные существенные признаки как раз и не сводятся к биологическим свойствам, а заключены в особом, общественном и деятельностном способе существования вида homo sapiens, в его трудовой деятельности и социальных отношениях. Известный советский философ Э. В. Ильенков, комментируя К. Маркса, пишет: «Сущность каждого индивида, относящегося к данному «роду», заключается, согласно логике мышления К. Маркса, в той совершенно конкретной системе взаимодействующих между собой индивидов, которая только и делает каждого из них тем, что он есть. В данном случае это — принадлежность к роду человеческому, понимаемому не как естественно-природная, биологически заданная «немая связь», а как исторически возникающая и исторически же развивающаяся социальная система...» [47, 188]. Подчеркнем, речь идет о каждом индивиде, принадлежащем к данному роду. И в этом смысле каждый индивид непременно социален, каждый индивид имеет в обществе какой-то статус: ведь быть ребенком — это помимо прочего тоже общественный статус, предполагающий целый ряд исторически изменчивых прав и, уже в очень раннем возрасте, обязанностей. Всякий, кто имеет в обществе какой-то -статус, одновременно включен в систему взаимодействия индивидов. Человек, который с детства был исключен из любых общественных отношений, как например, в случае воспитания детей животными, перестает быть социальным индивидом, хотя и является лишь индивидом биологическим. Многие формы жизнедеятельности каждого конкретного человека характеризуют его именно как социального индивида, обладателя типичных для данной исторической эпохи черт, способностей, умений. Эти. формы жизнедеятельности оказываются вне определений и индивида как биологической целостности и личности как некоторого особого человеческого качества, возникающего у него на определенном этапе развития. Б. Г. Ананьев ввел понятие «субъекта деятельности», в каком-то смысле заменяющего понятие социального индивида. Однако, поскольку это лишь частично синонимичные понятия, Б. Г. Анань-

ев использовал такую сложную понятийную конструкцию, как «личность как общественный индивид» [5].
То, что А. Н. Леонтьев и Б. I. Ананьев описывали как индивида, является, с нашей точки зрения, биологическим индивидом, или, проще говоря, организмом. И «демаркационная линия», проведенная этими учеными межДу индивидом и личностью, есть не что иное, как различие между человеческим организмом, с одной стороны, и человеком одновременно как социальным индивидом и человеком как личностью— с другой. Для того чтобы различить две эти последние целостности, необходим дополнительный анализ.
Такой анализ может быть проведен как в онтогенетическом, так и в филогенетическом плане.
Отправной точкой в историческом анализе дифференциации индивидного и личностного начал в человеке может служить мысль К. 'Маркса о том, что «чем дальше назад уходим мы в глубь истории, тем в большей степени индивид, а следовательно и производящий индивид, выступает несамостоятельным, принадлежащим к более обширному целому» [3, 18]. Эта несамостоятельность существовала объективно — в действительной невозможности жизни человека вне данного племени, вне отведенной ему племенем функции. Она же существовала субъективно—в виде слитности индивидуального и общественного сознания. Совпадение значения и смысла, составляющее, по мысли А. Н. Леонтьева, «главную особенность первобытного сознания», объясняется прежде всего одинаковостью отношений «участников коллективного труда к условиям и средствам производства». Вследствие этого и мир «отражается одинаково как в системе языковых значений, образующей сознание коллектива, так и в сознании отдельных индивидов — в форме этих же значений» [74, 297]. «При изучении первобытных людей,—заключает П.А.Кропоткин на основе многих 'современных ему исследований,—начиная с тех, кто сохранил еще быт ледникового и раннего послеледникового (Озерного) периода, вплоть до тех, у кого мы находим позднейшее развитие родового строя, — нас больше всего поражает именно эта черта: отождествление человека со своим родом... даже в своих незначительных

поступках он отождествлял свою жизнь с жизнью своего рода» [63, 62].
Эти же факты оказываются принципиально важными при анализе истории возникновения морали. Так, О. Г. Дробницкий, анализируя мораль родового общества, отмечает, что в нем «веления общественного мнения совпадают с практикой обычая, и предполагается, что каждый индивид должен мотивировать свои поступки теми же соображениями, которые выражены в предании и статичном общественном мнении. Духовная власть коллектива над индивидом является вполне достаточным основанием для выбора личной позиции» [36, 167]. Нарушения законов «табу» не просто караются коллективом, но и самокараются индивидом так, как если бы он составлял с коллективом одно целое: «В случае нарушения табу возникает совсем не та ситуация, которая описывается развитым моральным сознанием как состояние личной вины. Нарушитель запрета (а подчас и его близкие родичи) должен погибнуть или быть изгнан, отторгнут как «негодный член» от родового тела. Наказание следует «автоматически» за действием, вне зависимости от личной вменяемости (вопрос об оценке самого индивида, предполагающей возможность исправления, просто не возникает). И сам «виновный» переживает свой проступок как катастрофу, делающую невозможным (даже физиологически, вопреки инстинкту самосохранения) продолжение жизни. Как считается, нарушение табу навлекает беды на весь род независимо от того, кто совершил его» [36, 47].
Зависимость—физическая и духовная — индивида от первобытного коллектива не только ограничивала его проявления, она выполняла и определенную функцию в его психической деятельности.
Как бы ни было монолитно первобытное общество, индивиды все же имеют много различий, которые прежде всего, в их биологических качествах, в половых, возрастных и других особенностях их организмов. Индивид не сразу и не вдруг занимает равноправное с другими положение в коллективе —- он неизбежно проходит период ученичества, длительность которого определена его возрастными возможностями и степенью сложности трудовой деятельно-

сти. Индивид, следовательно, может более или менее, чем другой, быть готовым к выполнению тех или иных общественных функций. И при выполнении последних индивиды могут быть неодинаковыми — т. е. более или менее успешными, более или менее способными к данной деятельности. В основе различий их успешности лежат их различия в силе, выносливости, сообразительности, опытности. Неодинаков и статус индивидов в обществе, который также предопределен как их возрастными, половыми особенностями, так и индивидуальными способностями. Неодинакова, следовательно, и их степень власти в обществе. У разных по статусу его членов—у еще не' посвященного во взрослую жизнь мальчика, у взрослого молодого охотника и у вождя племени — степень власти и влияния на жизнь коллектива будет различной.
Уже в первобытном обществе «формируются простейшие моральные требования к человеку как к члену рода, производителю 'и воину (уважение к обычаям рода, выносливость, смелость, почитание старших, способность безропотно переносить лишения, чувство равенства в дележе добычи)» [57, 21]. При этом первобытное общество, отмечает И. С. Кон, «как и всякая группа, нуждается в лидерах, выделяет и поощряет смелого воина, хорошего работника», а различия в общественных оценках «дифференцируют и индивидуальное самоуважение общинников, их уровень притязаний, вызывают гордость своими достижениями или стыд из-за неудач» [57, 125]. Оценки индивида, даваемые ему другими членами общества, становятся его собственными достояниями, т. е. интериоризируются. Таким образом, самосознание в форме самооценки (сильный—слабый, старый—молодой, хороший—плохой) и в форме статусно-ролевых характеристик (мужчина, женщина, юноша, вождь и т. д.) оказывается возможным уже в начальных стадиях развития общества. Мысль о слитности смысла и значения тем не менее оказывается верной и применительно к самосознанию—по содержанию понятия «Я» у отдельных индивидов и у общества относительно данного индивида совпадают. Более того, индивидуальное представление о «Я» жестко детерминировано общественным пред-

ставлением о субъекте, индивид не имеет ни средств, ни возможностей противопоставить собственное понимание себя сложившемуся о нем мнению. Тем не менее порожденное этими социальными по своей природе оценками и сравнениями самосознание позволяет выделить и отличить индивиду самого себя, как субъекта деятельности от других индивидов, участников той же совместной деятельности. Именно в этом смысле можно понять известное высказывание К. Маркса: «В некоторых отношениях человек напоминает товар. Так как он родится без зеркала в руках и не фихтеанским философом: «Я есмь я», то человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку» [2, 62]. Но вещь становится товаром лишь в отношениях обмена; аналогом такого обмена и является замена одного индивида другим в процессе коллективной деятельности, смена одного поколения на другое. В процессе этой смены и замены и происходят различные социальные сравнения и оценки, которые и составляют основу самосознания индивида.
Род, община формируют в индивиде самооценку и самоидентичность (родовую, половую, ролевую), но этим ее «участие» в психической организации индивида не ограничивается. Как бы примитивно не было устроено общество, сама общественная жизнь создает основу для пересечения интересов, например, в форме конфликта потребностей и желаний ее членов (в сфере половой жизни, при дележе добычи и т. д.). Однако уже самое примитивное человеческое общество отличается от звериного сообщества тем, что создает систему предписаний и правил, регулирующих эти отношения. Отношения индивида к другим людям и к себе самому, регуляция потребностей и форм их удовлетворения также обеспечивались общиной и ее институтами. Можно сказать, что община и создаваемые ею системы «табу», верований и других духовных продуктов играли для первобытного индивида ту роль, которую для сегодняшнего человека играет его собственная личность.
В форме свода обычаев, правил, законов и в форме прямых решений общины относительно ее членов

первобытное общество интегрировало, связывало воедино социальную жизнь, биологическую природу и психические переживания индивида.
Социальный индивид в современном обществе, конечно же, разительно отличается от человека родового общества. Но в любую историческую эпоху социально детерминированная система деятельностей, в которую включается человек, создает и систему норм, требований, правил. В рамках этих деятельностей, внутри каждой из них к человеку предъявляются требования как к социальному индивиду т. е. от него ожидают способностей, навыков, знаний, которые делают возможным его участие в этих деятельностях. Эти требования безлики в том смысле, что обращены к любому человеку, участвующему в деятельности. Как и сами деятельности, эти требования имеют конкретно-исторический характер и в каждый исторический период имеют некоторое универсальное ядро и специфические характеристики. Так, с развитием техники повышается всеобщий образовательный минимум, требуемый от каждого, и дифференцируются специфические знания, требуемые для той или иной профессии. Вступая в ту или иную социально нормированную- деятельность, индивид попадает в ситуацию, в которой его целостность не может быть обеспечена организмической интеграцией его активности. Социальная жизнь заставляет индивида действовать часто вопреки его биологическим ритмам и потребностям — работать в то время, когда организму «удобнее» спать, подавлять чувство голода и т. д. Социальное существование подчиняет организмическую интеграцию индивида социально-нормативной интеграции его действий, мыслей, желаний.
Этого вида интеграции было бы в принципе достаточно, если бы каждый индивид реализовал одноединственное жизненное отношение, участвовал бы в одной-единственной деятельности, в которой занимал только одно определенное положение.
Во многих сферах и во многие моменты своей жизни люди ведут себя именно как социальные индивиды, т. е. действуют, подчиняясь определенному образцу, определенной технологии—и это отнюдь не унижение их человеческого достоинства. Однако

современное общество раскрывает перед инди&идом набор возможностей, требует решений—где и чему учиться, где работать, с кем общаться, за кого выходить замуж и на ком жениться, заводить ли детей, и если да, то сколько, более «частных» проблем: соглашаться или отстаивать свое мнение, стремиться к покою или к борьбе, движению, наконец, какую позицию занять в отношении к обществу в целом. Реализуя эти возможности, совершая жизненные выборы, человек втягивается в различные системы связей, которые неизбежно пересекаются, перекрещиваются. Различные жизненные отношения, различные социальные деятельности требуют от индивида различных и иногда прямо противоположных проявлений: способности руководить и подчиняться, быть терпимым и нетерпимым, рисковать и быть осторожным, быть общительным и самоуглубленным. Эти деятельности втягивают человеческий организм в самые различные «эксплуатационные режимы»—от сверхперегрузок, как у космонавтов и спортсменов, до хронических физических недогрузок, как у работников умственного труда. Уже сам выбор из ряда возможностей требует отказа от чего-то ради чего-то иного, более ценного и значимого. Вот .здесь и проявляется необходимость в такой психической организации человека, которая позволила бы ему существовать в этой разветвленной системе связей, позволила бы ему интегрировать общественные ценности применительно к его собственной жизни, позволила бы ему иерархизировать и упорядочивать его собственные потребности, ставить цели, сознательно выбирать жизненный путь. В современном обпдестве идеология, нравственная регуляция уже не существуют в виде готовых рецептов: отражая усложнение общественных отношений, они сами приобретают более обобщенный, абстрактный характер, предполагающий сознательное, творческое их применение. Личность оказывается индивиду тем более необходимой, чем труднее ему регулировать свое деятель-ностное отношение к миру, к самому себе с пом-ощьго прямого следования норме, правилу, образцу, обычаю. С этой точки зрения личность в самом общем виде можно определить как функциональный психический «орган», позволяющий индивиду интегриро-

вать Свое «Я» и свою жизнедеятельность в системе множественных связей с миром, или как особый способ интеграции психической жизни индивида.
В работах А. Н. Леонтьева [74], И. С. Кона [57] и других авторов прослежен исторический процесс постепенной «персонализации» человека, т. е. роста в нем личностного начала, происходящий в связи и вследствие усложнения деятельности людей, их общественных отношений, т. е. в связи с углублением и расширением разделения труда, дифференциацией гражданских, производственных и семейных обязанностей, образованием классов, сословий и т.д. Как показывает И. С. Кон [57], со ссылкой на многочисленные психологические, искусствоведческие, исторические источники, этот процесс шел неравномерно, в нем можно выделить определенные фазы, или стадии. Начало личностной регуляции жизнедеятельности И. С. Кон относит к позднему периоду развития древнегреческой цивилизации. Затем, в раннее средневековье, личностное в человеке как бы вновь затухает, индивид вновь неразрывно связывается со своей общиной, его жизнь до мельчайших подробностей регламентируется, нормы его поведения жестко привязываются к данной ему от рождения сословие классовой принадлежности. Новый рост значения личностного начала связан с эпохой Возрождения и становления капиталистических отношений, а новый этап деперсонализации и деиндивидуа-лизации — с противоречиями современного капитализма, которые снимаются лишь с построением коммунистического общества. Только общество, строящее коммунистические отношения, действительно заинтересовано в том, чтобы каждый его член, каждый индивид был личностью.
Итак, человек представляет собой одновременно три целостные системы: он выступает как организм, как социальный индивид и как личность. Взаимоотношения между этими системами подчинены принципам уровневой организации.
1. Целостность организма является необходимым условием функционирования человека как социального индивида. Болезнь — соматическая или психическая — ограничивает его базисные социальные права, свободы и обязанности — возможность трудиться,

возможность полноценно отдыхать, а иногда, в случае психической болезни, распоряжаться самим собой. Функционирование человека как социального индивида является необходимой предпосылкой его развития как личности. Занимая определенное общественное положение, приобретая необходимые для социальной деятельности навыки, вступая в отношения, в которые его «вынуждает» вступать подчиненная конкретным социальным условиям жизнь, индивид одновременно вооружает собственную личность опытом и «загружает» ее работой4—так как чём более индивид погружен в социальную жизнь, тем вероятнее необходимость «неавтоматических» решений.
Общество, которое ограничивает активности социального индивида, делает, например, его безработным, тем самым ставит под угрозу и его личность.
2. Каждый из уровней активности человека имеет и свою собственную природу, т. е. образован существенно различными связями, отношениями, опосредо-ваниями. Уровень организмической активности разворачивается в системе организм — среда, уровень активности человека как социального индивида предполагает ее детерминированность социальной деятельностью, в которую включен индивид, активность личности предполагает внутреннюю активность по «сшиванию швов» между различными деятельностя-ми человека.
3. Личностный уровень можно считать вышележащим по отношению к двум другим, индивидный — вышележащим по отношению к оргапизмическому. Нижележащий уровень , управляется вышележащим.
Где учиться — это личностное решение, но крайней мере, должно быть таковым. Но статус студента — это социальная позиция, занимаемая индивидом в общественной системе. Деятельность студента, т. е. его учение в вузе, подчинена уже логике, точнее, «технологии» приобретения высшего образования. И эта технология во многом будет регулировать пот-
' Описания тюремного заключения декабриста И. Пущина дают интереснейшие примеры того, как человек, ограниченный в своей активности как социальный индивид, чтобы не потерять себя одновременно как личность загружает себя работой, основанной на воображении и памяти [143].

ребность организма в отдыхе, приеме пищи, как и другие стороны функционирования организма. Выполнить долг перед Родиной до конца — личностное решение, которое делает человека солдатом, но деятельность солдата подчинена технологии военного дела. Социальный индивид, приобретающий статус воина, может быть по приказу направлен в бой, в котором есть большая вероятность гибели. И солдат посылает свое тело в бой вопреки инстинкту самосохранения его организма.
4. Имманентное развитие каждой системы и свойственной ей формы активности не прекращается с развитием системы и активности вышележащего уровня. Физическое самосовершенствование, например, спортсмена, не прекращается с моментом его вхождения в социальную жизнь как полноправного гражданина и специалиста. Профессиональное совершенствование человека, приобретение им новых навыков и способностей не заканчивается с формированием личности.
Конечно, развитые представления достаточно общи. Однако и в такой форме они позволяют по-новому взглянуть на проблему строения и развития самосознания.
Различные процессы самосознания, так же как различные аспекты «Я-образа», оказывается возможным соотнести с уровнями активности человека как организма, индивида и личности.
Так, как уже говорилось, процессы «самовыделения и принятия себя в расчет» в перцептивных и двигательных актах играют важнейшую роль «обратной связи» в формах активности организма. Принятие точки зрения другого на себя, идентификация с родителями, усвоение стандартов выполнения действий и формирование самооценки,приобретение самоидентичности в рамках семейных отношений и отношений со сверстниками, формирование половой идентичности, а позднее профессиональной идентичности, становление самоконтроля—характеризуют развитие самосознания индивида.
Выявление своей социальной ценности и смысла своего бытия, формирование и изменение представлений о своем будущем, прошлом и настоящем характеризуют самосознание личности.

Какие же среди перечисленных образований самосознания являются ключевыми, выполняющими роль основных единиц самосознания на уровнях индивида и личности?
Понятие единиц, успешно примененное Л. С. Выготским для анализа речемыслительных процессов [28], предполагает, что единица того или иного психического процесса или структуры несет в себе основные свойства целого и породивших его отношений. Этот же критерий можно применить и для анализа процесса самосознания и его продуктов.
Вновь вернемся к специфике человеческой активности на уровне индивида и на уровне личности.
ТЕХНОЛОГИЯ И ПСИХОЛОГИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Деятельность социальных индивидов может быть рассмотрена в своем технологическом аспекте, т. е. как социально нормированный процесс превращения исходного материала в продукт. Социальный индивид обучается технологии, вовлекается в деятельность и становится объектом социальной оценки — как удовлетворяющий или неудовлетворяющий технологическим требованиям.
Такие человеческие свойства, как, например, точность в выполнении обещанного, кооперативность, терпимость к чужому мнению, оказываются технологически необходимыми для открыто-социальных, открыто-коллективных деятельностей и не предусматриваются технологией деятельностей, происходящих «с глазу на глаз с окружающим предметным миром—перед гончарным кругом или за письменным столом» [75, 82].
Речь идет, конечно же, не только о профессиональных, производственных деятельностях. Проводя свой досуг, становясь пассажиром, отдыхающим, зрителем, человек также подчиняется технологической необходимости и оказывается в сфере продиктованной технологией системы оценок. От зрителя требуется понимание происходящего на сцене или на экране; если зритель смеется, когда другие плачут, и

плачет там, где другие смеются,—он оценивается как плохой, некомпетентный зритель.
Технология деятельностей составляет базу для оценок индивидами друг друга и для их самооценок;
технология- выделяет системы подлежащих оценке свойств.
В социологии для пояснения описываемых явлений используется язык ролевой теории [58]. Существуют объективно детерминированные развитием общественных отношений и производительных сил места, или позиции, к которым •• предъявляются определенные требования, или ожидания. Ожидания, различающиеся по степени обязательности, формали-зованности, отчетливости, составляют роль. Поведение человека, занимающего определенную позицию, расценивается как ролевое и подлежит оценке с точки зрения соответствия ожиданиям.'Роль и есть не что иное, как структурная единица технологической системы общества. Относительно роли, как и относительно технологии, индивиды взаимозаменяемы. С технологической, ролевой точки зрения безразлично, какой именно индивид оказывается студентом, рабочим, спортсменом или ученым — какой бы индивид не занимал соответствующую позицию, к нему будут предъявляться одни и те же требования. Можно сказать, .что все равны перед технологией, как все равны перед законом. Закон, право—это тоже технология, регулирующая взаимоотношения людей в процессе их совместной деятельности.
Взаимозаменяемость индивидов в рамках технологии обеспечивает тождественность систем оценок других людей и самооценок.
Психологический анализ вскрывает существенно иную реальность деятельности.
Технологически индивид—необходимое условие трансформации материала в продукт, психологически—сама технология оказывается лишь способом удовлетворения его, индивида, потребности, продукт оказывается его, индивида, целью или мотивом, т. е. тем, к чему он стремится, а материал—условием самого процесса. «Деятельность,— пишет А. Н. Ле-онтьев,— входит в предмет психологии., но не особой своей «частью» или. «элементом», а своей особой функцией. Это функция полагания субъекта в пред-

метной действительности и ее преобразования в форму субъективности» [75, 92]. В этой цитате как раз и указывается основное условие трансформации технологии деятельности в ее психологию.
Всяким конкретный индивид застает, конечно же, готовую технологическую систему общества, однако присвоить ее он может лишь одним способом: найдя в ней форму удовлетворения его жизненных потребностей. Соответственно оценки и самооценки будут для индивида тем значимее, чем в большей степени он превратился из элемента технологии в субъекта, дея-тельностно удовлетворяющего свои потребности. В этой трансформации меняется и самосознание индивида: субъективно оно перестает быть формой регистрации своего соответствия технологическому процессу. Поскольку ожидаемый продукт превращается в мотив или цель, постольку соответствие технологии превращается в самосоответствие. Вопрос: соответствую ли я технологическим требованиям превращается в вопрос: соответствую ли я (мои способности, качества) самому себе (моим мотивам, целям).
Субъект превращается в условие реализации или актуализации самого себя.
Важно отметить, что сами выделяемые для оценки параметры остаются прежними—это параметры, заданные технологией деятельности.
ЛИЧНОСТНЫЙ СМЫСЛ
и смысл «я»
Согласно разработанной А. Н. Ле-онтьевым концепции, личностный смысл одновременно входит в два движения, в две системы связей. Своим происхождением личностный смысл обязан процессам, происходящим вне сознания субъекта, он возникает в его реальной жизнедеятельности, отражая отношение целей и обстоятельств совершения действий к мотивам деятельности. Однако в структуре сознания личностный смысл вступает в новые связи — в связи с другими составляющими сознания—и выражает себя в значениях и эмоциональных, чувственных переживаниях (чувственной ткани).

«Я», рассматриваемое действующим субъектом как условие самореализации, также приобретает личностный смысл.


Сказанное можно пояснить схемой, на которой личностный смысл занимает место вершины одновременно в двух треугольниках (рис. 1). Нижний треугольник отражает то обстоятельство, что действующий субъект осмышляет себя самого как условие достижения его собственных целей и мотивов. В этом



случае смысл входит в движение реальной деятельности субъекта. Верхний треугольник очерчивает связи смысла «Я» с другими составляющими сознания, т. е. ограничивает связи, возникающие внутри сознания.
Общий смысл схемы таков: смысл «Я» порождается как отношение к мотиву или цели релевантных их достижению качеств субъекта и оформляется в самосознании в значениях (когнитивный аспект) и эмоциональных переживаниях (эмоциональный аспект). Смысл «Я», таким образом, и является единицей самосознания. Как единица самосознания, смысл «Я» содержит когнитивную, эмоциональную и отношенчес-кую компоненты, он связан с активностью субъекта,

происходящей вне сознания, т. е. его социальной деятельностью.
Можно пойти дальше и выделить два принципиально отличных типа отношений, в которых могут оказаться особенности субъекта с его собственной целью или мотивом.
Особенности субъекта могут служить условием, благоприятствующим ему в достижении его же собственной цели или мотива.
Особенности субъекта могут служить условием, препятствующим ему в достижении его цели или мотива.
В первом случае «Я» приобретает позитивный, а во втором — негативный личностный смысл. Переходя в сознание, личностный смысл выражается в значениях, т. е. когнитивно, например, в констатациях черт (умелый, ловкий, неловкий, терпеливый и т. д.) и в переживаниях—чувстве недовольства собой или гордости за достигнутый успех.
Необходимо подчеркнуть еще несколько важных моментов.
Объективно «Я» приобретает позитивный смысл или негативный смысл только в отношении тех качеств, которые «технологически» необходимы для достижения цели или мотива, субъективно, конечно, с мотивом могут быть соотнесены и иные, прямо не предусмотренные деятельностью качества. Процесс соотнесения «Я» с мотивом и осмышления «Я» опосредован не только «самоупотреблениями», но и оценками других людей, сравнением с другими, существующими стандартами. Более того, технологическая природа оцениваемых свойств, параметров субъекта предполагает, что и себя человек оценивает так, как это бы сделал другой человек, с позиции другого.
На индивидном уровне смысл «Я» частично тождествен самооценке и выполняет, прежде всего, функцию, адаптивную в отношении к деятельности субъекта. «Я хорош» сигнализирует субъекту, что с достижением мотива все обстоит благополучно (объективно это означает, что индивид соответствует технологии), «Я плох» означает, что субъект становится негативным условием достижения собственной мотивации. Самооценка будет совпадать с оценкой субъекта другими людьми в той мере, в какой мотив или цель субъекта

совпадают с технологическими (т. е. социально, в общественном сознании и в практике) предусмотренным продуктом и способом деятельности. Так, технология школьного обучения предусматривает в качестве своего конечного продукта выпускника, обладающего знаниями и навыками, делающими его способным к самостоятельной работе, к жизни в качестве полноправного гражданина. Задача учителя сделать эту технологическую цель мотивом самого ученика (привить любовь и стремление к знаниям, к труду, к общественной активности). Пока эта технологическая цель не присвоена учеником в форме мотива, негативные оценки учителя (типа «стыдно быть троечником») имеют совершенно разный смысл для учителя и ученика. Учитель пытается соотнести в сознании ученика его неуспех с мотивом «быть примерным в учении», но такого мотива нет; поэтому негативная оценка осмышляется лишь в контексте мотива быть приятным учителю (авторитету) или родителям или не вызвать насмешки сверстников. Формула оценки: «Ты плох, потому что не стараешься быть (не'являешься) примерным учеником». Формула самооценки: «Я плох, потому что не способен вызвать симпатию'и уважение учителя (родителей, сверстников)». Поведение, результирующее из самооценочной формулы, может быть совсем иным, чем предполагалось оценкой. (Школьник может «за-. болеть», чтобы вызвать сочувствие родителей, или дерзить, чтобы оправдать плохое отношение учителя, или совершать рискованные поступки, чтобы вызвать уважение сверстников.)
КОНФЛИКТНЫЙ
личностный смысл ~
ЕДИНИЦА САМОСОЗНАНИЯ ЛИЧНОСТИ
Человек, стремящийся лишь к одному какому-то мотиву, не более чем абстракция. Реально человек в любой период своей жизни реализует некоторую совокупность жизненных отношений. С по-взрослением человека число его связей с миром расширяется. При этом «чем более расширяются связи

субъекта с миром, тем более они перекрещиваются между собой. Его действия, реализующие одну его деятельность, одно отношение, объективно оказываются реализующими и какое-то другое его отношение» [75, 211]. Одни и те же по своему содержанию обстоятельства, действия, их последствия, вовлекаемые в разные жизненные отношения, т. е. в разные деятельности, могут иметь различный личностный смысл: позитивный смысл в отношении к одному мотиву и иной, негативный смысл в отношении к другому.
Этот противоречивый смысл можно назвать конфликтным смыслом действия. Он будет позитивным для личности в той мере, в которой отражает связь действия с достижением одного мотива, и негативным в той мере, в которой отражает удаление от другого мотива. Так, длительная командировка может служить реализации профессиональных планов и, следовательно, обладать позитивным смыслом в рамках профессиональной деятельности, но если командировка одновременно требует разлуки с близкими, то она приобретает в отношении к потребности в общении с ними и иной, горький смысл разлуки.
Действие, 'объективно связанное с двумя мотивами так, что служит шагом в направлении к одному из них и одновременно шагом в направлении от другого, и в силу этого обладающее конфликтным смыслом, будем называть поступком.
. Отметим, что смысл, вкладываемый в этот термин, близок традиционному его употреблению в литературе п обыденной речи. Так, мы говорим: героический поступок—при этом имеется в виду, что человек совершил что-то, одновременно преодолевая страх, инстинкт самосохранения, общественное давление и т. п. Бесчестный поступок — это тоже^ преодоление собственных нравственных запретов и общественного осуждения.
Смысл «Я» возникает в результате соотнесения собственных свойств с мотивом деятельности. Расширяются связи человека с миром, расширяется его мо-тиванионная сфера — возникает множественность смыслов «Я». Если представить себе эту совокупность смыслов «Я» вне факта реального пересечения дея-тельностей субъекта, то будет ли в сознании «наведен порядок», т. е. будут ли собственные свойства и их

смыслы объединены в целостную и непротиворечивую картину («Я-образ»), или подогнаны под взятый «напрокат» эталон, или они будут слабо структурированы, разобщены—все это будет представлять собой лишь формальные и несущественные для деятельности субъекта характеристики. Если бы деятельности никогда не пересекались, т. е. не существовало бы действий с конфликтным смыслом и каждая деятельность проходила бы в своем собственном измерении, то оказалось бы справедливым утверждение Джемса о том, что человек имеет столько социальных личностей, «сколько имеется различных групп людей, мнением которых он дорожит» [34, 147]. В известных пределах так и происходит: пока две человеческие деятельности не столкнулись в жизни человека, он может иметь непротиворечивый образ, состоящий из потенциально противоречивых свойств. Например, человек может считать себя принципиальным и. нелицеприятным и одновременно преданным другом, или добрым и мягким человеком и строгим преподавателем—в обоих случаях речь идет о совмещении позитивных смыслов «Я», выделенных разными деятельностями. Повторим, сами по себе эти смыслы «Я» и соответствующие им •свойства нейтральны друг к другу. Такими же нейтральными могут оказаться даже и логически более противоречивые черты: я осторожен и я смел, я честен и я хитер, я беспомощен и я умел. Эта нейтральность в сознании как раз и достигается разнесением свойств и их смысловых характеристик по различным ситуациям, обстоятельствам, т. е. по различным' деятельно-стям («Я осторожен в выборе знакомств, но смел в туристических походах», «Я беспомощен в рукоделии, но умел в общении с людьми»).
Но деятельности пересекаются в «жизненном пространстве» индивида. Поступок—это и есть перекресток, пересечение двух деятельностей. Конфликтный смысл поступка переживается уже до его свершения либо как сознательная дилемма, либо и чаще—как субъективная трудность, нежелание, т. е. в форме эмоциональной сигнализации об этой конфликтное™. Однако, пока поступок не свершен—смыслы «Я» не находятся в противоречии. Конфликтный смысл «Я» возникает после свершения поступка.
Рассмотрим воображаемую ситуацию.

Пусть человек считает себя преданным товарищем. Его опыт общения с друзьями дает ему основание для такого мнения о себе — он открыт, готов помочь, откровенен, бескорыстен. Пусть тот же человек, участвуя в общественной жизни, стремится к установлению принципиальных, требовательных, справедливых отношений в коллективе. Он высоко оценивает себя и как друга, и как общественного деятеля. Его смысл «Я» позитивен в обеих сферах: Я хорош как друг (предан) и я хорош как общественник (принципиален и справедлив) . Но вот (и это один из излюбленных сюжетов литературы и кинематографа) возникает ситуация, в которой-наш герой должен выступить против интересов друга, если конечно он хочет быть последовательным в проведении своей общественной линии. Что он ни сделает: пойдет ли против интересов друга или против общественных интересов, он должен совершить поступок. Поступок—это всегда выбор, а выбор— всегда труден. Пока поступок не совершен, пока он только в возможности, два мотива и два смысла «Я» продолжают непротиворечиво сосуществовать в сознании: я люблю своего друга и я хороший друг, но я люблю также свое общественное дело и я справедливый человек.
Но вот поступок совершен, выбор сделан. Вне зависимости от того, в чью пользу произошел этот выбор, смысл «Я» оказывается объективно противоречивым. «Я—человек, который стремится к дружбе, и я—хороший друг. Но я предпочел другие интересы интересам друга'—'- я плохой друг». Или: «Я—человек, который стремится к справедливости и принципиальности, я — справедливый человек. Но я совершил непринципиальный поступок—я несправедливый человек».
Возникшее противоречие—противоречие смыслов. «Я», т. е. противоречие самосознания. Но его происхождение не в противоречивости сознания, не в его сбое, но в реальной жизненной ситуации и в-реалыюм человеческом поступке.
Итак,, множественность деятельностей приводит к множественности смыслов «Я», пересечение деятельностей—к поступкам, поступки—к конфликтным смыслам «Я», конфликтный смысл «Я» запускает дальнейшую работу самосознания. Эта работа и проявляется в особенностях когнитивного и эмоционального содержа-

ния конфликтного смысла. Можно сказать, что конфликтный смысл как отношение к себе, определенное участием в собственном поступке, запускает самопознание и эмоциональное переживание по поводу себя.
Какие же конкретные процессы самосознания могут запускаться конфликтным смыслом «Я» и к каким результатам могут приводить эти процессы. Другими словами, какие возможны личностные решения задачи на конфликтный смысл?
Введем два «измерения». Первое—обозначим его как «сознание поступка» — касается субъективного признания того факта, что поступок состоялся. Напомним, что поступок существует лишь там, где объективно одно и то же действие служит двум мотивам, но так, что «приближает» субъекта к одному из них и «отдаляет» от другого. Очень трудно игнорировать факт действия, т. е. реального совершения чего-то, но вполне возможно игнорирование поступка. Так, в частности, можно «не увидеть» одну из двух (или более) деятелыюстей, в которую поступок включен, т. е. воспринять его как обычное действие. В рамках этого «измерения» будем рассматривать лишь две крайние возможности: факт совершения поступка признается и факт совершения поступка не признается.
Второе «измерение» относится к направлению работы самосознания «за» или «против» того реального выбора, который заключен в самом поступке. Это измерение обозначим как «личностный выбор». Внутри него будем рассматривать три возможные ситуации. Личность и в своей осмышляющей работе «голосует» против уже реально, в поступке сделанного выбора и за отвергнутый мотив2. Личность в своем самосознании поддерживает уже сделанный выбор и выступает против отвергнутого мотива. Личность отказывается от решения в самосознании той дилеммы, которая уже решена ею в поступке.
2 Для большей логической ясности мы в качестве альтернативы мотиву рассматриваем другой мотив. По в реальной деятельности мотивы могут отюсредоваться, трансформироваться и выступать в виде чувства (любовь, например), идеала, нравственного принципа. Так что в общем случае речь идет о любых двух мотивационных образованиях, различно смыслооб-раэующих применительно к одному и тому же действию.

На табл. 2 представлена классификация вариантов осмышления своего «Я» как следствие совершения поступка.
Л:1чност"ый выбор
Сознание
поступка

факт свершения поступка признается
факт свершения поступка отвергается
В пользу свергнутого тива
мо- Раскаяние
Самообман
Против отвергнутого тива
мо- Ужесточение
Дискредитация
Нерешепность выбора и «протш;»
«за» Смятение
Вытеснение
Таблица 2
Вида! осмысления своего «Яг как следствие совершения поступка

Раскаяние. Относится к ситуациям, когда человек признает факт совершения поступка, т. е. признает уже свершенный, реальный выбор, но раскаивается в нем. Так, в нашей воображаемой ситуации выбора между интересами друга (мотивом дружбы) и интересами принципиального подхода к делу выбор мог быть сделан в пользу интересов дела (или в пользу интересов друга—для нашей логики это не имеет значения). Но эмоции, чувства подсказывают человеку, что выбор он сделал не верный, пошел против самого себя. На самом деле друг и дружба для него важнее интересов дела (или наоборот). Ход процесса самосознания можно представить себе следующим образом: «Я считал, что дружба важна для меня (значимый для меня мотив). Я считал себя хорошим другом. Но я сделал выбор не в пользу друга. Значит, я плохой друг. Я раскаиваюсь в своем выборе—друг и дружба важнее для меня того, что я выбрал. Я постараюсь будущими поступками заслужить право считать себя хорошим другом». Отвергнутый в поступке собствен-

ный мотив (ценность, идеал) вновь возвращается самосознанием в «Я»; при этом личность признает свершившийся поступок, переживает его конфликтный смысл и готова нести ответственность, ф. М. Достосп-ский в «Преступлении и наказании», пожалуй, наиболее психологически точно и детально описал и логику поступка, и логику раскания. Пока Раскольников еще не совершил убийство, смерть старухи-ростовщицы выступала лишь как действие, как шаг на пути к своему идеалу личности; другой возможный смысл поступка, как разрушающего нравственные основы взаимоотношений людей, преуменьшается, поскольку Раскольниковым для себя вообще отрицается мотивирующая роль нравственных и моральных норм обычных людей. Лишь постепенно и уже после совершения поступка происходит его осознание именно как поступка, как выбора, а затем и признание этого выбора ложным, неадекватным себе самому, для которого нравственные заповеди, как оказалось, не пустой звук, а вслед за этим и раскаяние. Эта же тема: поступок, осознание конфликтного смысла, несогласие с заключенным в нем выборе, возврат в сознании к отвергнутому и раскаяние, влекущее за собой новые поступки с выбором в пользу ранее отвергнутого, раскрыты Л. Н. Толстым в «Воскресении» в истории нравственного развития Нехлюдова.
Возможно, что живучесть христианской религиозной практики, по крайней мере отчасти, объясняется тем, что она опирается на и проповедует как раз анализируемый вид самосознания. Человек может согрешить—хотя и лучше избегать греха, однако важнее осознать свой грех (признать поступок), раскаяться и искупить вину «праведными» поступками.
Ужесточение. Относится к ситуациям, в которых человек признает факт совершения поступка и сознательно узаконивает выбор. Так, в нашей ситуации с дружбой и делом такой человек мог бы сказать себе:
«Я думал, что я хороший друг и дружба для меня ценность. Я сделал выбор не в пользу дружбы и не в пользу друга. Значит, я плохой друг и есть для меня вещи, поважнее, чем дружба». Человек признает лежащую за поступком неравноценность мотивов и очищает, ужесточает внутреннюю иерархию своих мотивов. Можно сказать, что и сам человек с точки зрения его

«мотивационного скелета» становится более жестким, «одновершинным».
Подобная трансформация самосознания—также одна из излюбленных тем мировой литературы. Цезарь, перешедший через Рубикон н осознавший себя как Цезаря после этого поступка—наиболее емкий символ подобной трансформации. Образ отца Сергия из одноименной повести Л. Н. Толстого—другой яркий пример личности, сознающей поступок и принимающий заключенный в нем выбор.
Смятение. Относится к ситуациям, при которых признание факта поступка сопровождается внутренними колебаниями, неуверенностью в правильности сделанного выбора, возвратом отвергнутого и вновь утверждением своей правоты. Эю ситуация человека, для которого любой выбор оказывается недостаточно внутренне мотивированным, любой отказ—неоправданным.
Весь левый столбец таблицы, т. с. все три вышеуказанные ситуации характеризуют мотивационный вариант решения проблемы конфликтного смысла «Я». Взвесив свои мотивы на весах поступка, человек либо отвергает результат и активно стремится к отвергнутому мотиву, либо принимает его и укрепляет сознанием сделанный выбор, либо не может решить задачу на иерархизацию мотивов, хотя и пытается это сделать. На две первые ситуации указывал А. Н. Ле-онтьев: «Но вот наступает минута, когда человек как бы оглядывается и мысленно перебирает прожитый день, в эту-то минуту, когда в памяти всплывает определенное событие, его настроение приобретает предметную отнесснность: возникает аффективный сигнал, указывающий, что именно это событие и оставило у него эмоциональный осадок. Может статься, например, что это его негативна^ реакция на чей-то успех в достижении общей цели, единственно ради которой, как ему думалось, он действовал, и вот оказывается, что это не вполне так и что едва ли не главным для него мотивом было достижение успеха для себя. Он стоит перед «задачей на личностный смысл», но она не решается сама собой, потому что теперь она стала задачей на соотношение мотивов, которые характеризуют его как личность.
Нужна особая внутренняя работа, чтобы решить


такую задачу и, может быть, отторгнуть от себя то, что обнажилось» -[75, 206].
В целом, однако, к несчастью психологии, все три мотивациониых варианта решения проблемы личностного смысла «Я», отличающиеся осознанностью поступка и его внутренних следствий и характеризующие действительно зрелую, здоровую человеческую личность, не оказались в фокусе эмпирических психологических исследований: они и по сей день составляют почти исключительно предмет литературы и искусства. Собственно научный анализ оказался сосредоточенным вокруг проблем, возникающих в связи с пониманием видов самосознания, составляющих правый столбец нашей таблицы. Речь идет о тех решениях проблемы конфликтного смысла «Я», которые достигаются путем изменения действительности лишь в сознании субъекта. Поясним сказанное: мотивационный вариант решения предполагает сознание поступка и заключенного в нем выбора, последующее принятие или отвержение этого выбора в форме принятия или отвержения стоящего за ним мотива, следование санкционированному сознанием выбору. Это последнее предполагает реальную деятельность, новые поступки, утверждение своих мотивов, своего «Я» в делах.
Другой вариант решения предполагает, что осознание реального выбора, заключенного в уже свершенном поступке, избегается. Но поскольку полностью отрицать поступок нельзя, решение достигается за счет изменения содержания сознания, причем такого, которое позволило бы избежать конфликтного смысла «Я». Результатом такого варианта самосознания является не утверждающая себя в поступках деятельность в реальном мире, но особые внутренние действия, происходящие в эмоциональной и когнитивной сфере и направленные на сохранение непротиворечивого «Я-образа».
Проблемы, связанные с анализом этих особых внутренних действий личности, разрабатывались в психологии с двух, достаточно различных позиций. Речь идет о разработке представлений о защитных механизмах, осуществленной в психоанализе или с близких психоанализу позиций, и о разработке проблем когнитивного диссонанса в когнитивистской психологии.

Представление о психологической защите и защитных механизмах было намечено уже в работах 3. Фрейда [134, 135]. Первоначально «механизмы защиты выступали как средство разрешения конфликта между сознанием и бессознательным, как способ «канализирования» энергии либидо в социально приемлемые формы деятельности» [115, 28]. В поздней версии психоанализа «психологическая защита рассматривается как основная функция «Это», отвечающая целям интеграции- и адаптации» [115,291. Однако и в этой поздней версии учения 3. Фрейда необходимость защиты возникает вследствие недопустимости выхода инстинктивных (сексуальных и агрессивных) влечений в сознание и в реальную деятельность.
Позднее представления о защитных механизмах были развиты, прежде всего, в работах А. Фрейд [169] и других представителей психоанализа, подробна описана феноменология психической защиты [2301. В этих работах в общих чертах верно схвачена суть проблемы: самосознание человека вырабатывает особые приемы и способы переработки чувств, мыслей из-за (по причине) конфликта в движущих силах поведения и для интеграции «Я», обеспечивающей регуляцию, направленность этого поведения.
Известные и подробно раскрытые в марксистской литературе [54, 70] методологические ошибки психоанализа не позволили, однако, его представителям сделать эту постановку проблемы по настоящему эври-стнчной. Во-первых, в качестве движущих сил человеческого поведения рассматриваются не мотивы (в нашей терминологии), а неопредмеченные потребности. которые, в свою очередь, связаны с инстинктивным влечением. Последние же в своей не сублимированной форме всегда антагонистичны к требованиям социальной действительности, а раз так, то сознающему себя субъекту не оставляется право выбора мотива (вместе с этим и выбора жизненного пути) —влечения, идущие из Оно, должны быть вытеснены, подменены, изолированы, рационализированы—короче - говоря, побеждены или хотя бы отогнаны. Другими словами, в рамках классического психоанализа принципиально невозможно описать процесс сознательного взвешивания мотивационных детерминант. Во-вторых, сведение движущих сил поведения к инстинктоидным влечениям

снимает проблему поступка, так как влечение пытается прорваться, в сознание и до действия, и помимо действия—в сне, в мечтах, в иных превращенных формах. В результате нет никакой разницы между самосознанием личности, совершившей реальный поступок и вступившей тем самым в отношения с людьми, и самосознанием личности, бездействующей, но тем не менее раздираемой внутренними противоречиями.
В то же время психоаналитики обогатили психологическую фактологию тщательными и тонкими описаниями тех изощренных способов, которые использует сознающий себя субъект для избежания внутренней противоречивости.
Психологи когнитивистской ориентации подошли к проблеме анализа работы сознания и самосознания иначе. Если для психоанализа первичен мотивацион-ный конфликт, конфликт движущих сил, пусть и неадекватно понятых, то для представителей когнитивной психологии, прежде всего работающих в русле теории когнитивного диссонанса Л. Фестингера [167], первичной является когнитивная несогласованность самих содержаний сознания.
Теория когнитивного диссонанса, ее основные понятия, методология и экспериментальные приемы и конкретные экспериментальные результаты, полученные в ее русле, недавно подробно проанализированы в отечественной литературе [8; 132].
Главная идея теории когнитивного диссонанса Л. Фестингера состоит в том, что наличие в сознании двух психологически противоречивых знаний (установок, мнений) — когнитивный диссонанс побуждает человека к поиску их согласованности (консонанса) или иного варианта ослабления несогласованности. Соответственно эмпирически изучались условия, в которых диссонанс наступает, а также способы и формы ослабления диссонанса. В соответствии с общей когнитивистской ориентацией под условиями возникновения диссонанса понимались не варианты «диссонансов» человеческих деятельностей и их мотивов, которые отражаются в сознании, а условия диссонирования, противоречия самих отражений — когнитивных элементов в терминологии Л. Фестингера и его последователей.
В исследовании этого направления был сделан тем

не менее принципиальный шаг, позволяющий оценить значение полученных данных: анализ противоречий, возникающих в сознании, оказался связанным с поступком. Этот принципиальный шаг оказался сделанным не столько благодаря теории, сколько благодаря удивительно удачно разработанной экспериментальной схеме.
Инвариант этой схемы включает в себя следующие этапы [132. 281.
Вначале у группы субъектов измеряются мнения или установки по тому или иному вопросу. Затем испытуемых побуждают совершить поступок, противоречащий высказанному ими мнению или установке и т. д. Часть испытуемых соглашается совершить поступок, другая—не согласившаяся часть не участвует в дальнейшем эксперименте, и сам факт отказа содержательно не интерпретируется. В заключение эксперимента у тех, кто совершает поступок, вновь измеряют установки.
Отметим, что обязательным условием эксперимен-. та по изучению когнитивного диссонанса являются «создание у испытуемого чувства свободного выбора и последующий выбор испытуемого» [132, 29]. Согласно нашему определению, выбор — это одно из основных условий, превращающих действие в поступок. Другое условие — соотнесенность действия одновременно с двумя мотивами так, чтобы свершение его приближало к одному мотиву и удаляло от другого. Наконец, имеет значение важность самих мотивов.
Анализ конкретных экспериментов, тщательнейшим образом проделанный в монографии В. П. Тру-сова, показывает, что во многих экспериментах выполнялись эти условия. Так, разновидности экспериментальных процедур предполагали, что экспериментатор добивался от испытуемого согласия солгать, нанести болезненный удар током или словесно оскорбить другого испытуемого («жертву» — на самом деле подставного помощника экспериментатора), сталкивали испытуемого с непредвиденными негативными последствиями поступка. В качестве исходных установок, которые должны были оказаться в диссонансе либо с фактом поступка, либо с его следствиями, брались также достаточно важные, связанные с

общественно-политическими взглядами, моральными и нравственными-принципами. Единственно, что вызывает изумление и что не получает объяснения з контексте когнитивистской интерпретации результатов, это кажущаяся слабость мотива, побуждающего испытуемых к выполнению всех этих заданий.
Фактически таким мотивом было послушание, желание выполнить взятые на себя перед экспериментатором обязательства. «Почтение к науке, — комментирует И. С. Кон эксперимент С. Милгрэма, в котором испытуемые по просьбе экспериментатора с помощью электрического тока «обучали» других (подставных),—поглощенность технической стороной опыта (надо добиться, чтобы «ученик» выучил материал), наконец, частные обязательства приглушили их моральное чувство и самосознание» [57, 101].
Итак, в экспериментах по схеме когнитивного диссонанса испытуемые оказывались в ситуации совершения поступка с конфликтным смыслом. Совершая требуемые от них экспериментатором действия, они руководствовались мотивом «услужить» экспериментатору, нежеланием оказаться в роли наивных провинциалов, не понимающих правила научного поиска. Но действие оказывалось поступком и вступало в противоречие с их собственными установками и мнениями, т. е. трансформированными формами доэксперименталь-ных мотивов. Как уже говорилось, тех испытуемых, которые отказались оскорблять, лгать, наносить болезненные удары током, не рассматривали, т. е. не рассматривали тех, кто 'предвидел, почувствовал ситуацию выбора и сделал его — отказался от участия в опыте. Среди тех, кто остался, по-видимому, были и такие, кто в своем самосознании пошел по пути признания поступка и уже совершенного выбора, а затем по пути отказа от него (раскаяние) или, наоборот, по пути признания и усиления выявившихся в экспериментальной ситуации черт (ужесточения) — таких, наверняка, было мало, или, наконец, оказались перед дилеммой «каким же быть». Но и эти испытуемые также не подлежали анализу: у тех, кто осознал моральный выбор, заключенный в поступках, диссонанс между тем, какими они себя воспринимали до и после опыта, должен был существовать. Авторов экспериментов, однако, интересовали испытуемые лишь

в .той мере, в какой они демонстрировали борьбу с диссонансом в сознании (и его уменьшение), т. е. то, в какой мере они демонстрировали различные варианты психической защиты.
Эти способы уменьшения диссонанса содержательно-феноменологически близки к традиционно описанным механизмам психической защиты. Так, в ситуации, при которой испытуемых убеждали солгать об интересное™ на самом деле бессмысленно-скучного задания (причем испытуемые думали, что лгут будущему испытуемому), они впоследствии преувеличивали интересиость задания (рационализация). Как следствие собственной агрессии преуменьшались привлекательные качества жертвы (проекция), недооценивалась степень болезненности электрического удара (отрицание реальности—испытуемые до опыта убеждались в болезненности гораздо более слабого удара), отрицалась добровольность агрессии (хотя они вполне добровольно соглашались участвовать в опыте — на их глазах другие отказались) и т. п.
Подводя итог анализу экспериментальных исследований когнитивного диссонанса, В. П. Трусов отмечает, что «состояние когнитивного диссонанса побуждает человека к преобразованию «личностного смысла» противоречащих друг другу знаний о себе (своем «Я») и о своем поведении» [132, 59]. И далее заключает: «Весь объем проделанных экспериментов дает основание утверждать, что более глубоким источником диссонанса является противоречие между знанием «Я — хороший» и «Я могу показаться другим (и себе) плохим, так как я ответствен за плохой поступок» [132, 59]. Мы можем полностью присоединиться к этому выводу с той оговоркой, что, методическая схема и теоретические интересы не позволили описать авторам этих интереснейших экспериментов иной выход из ситуации диссонанса, связанный не с манипу-.ляцией состояниями сознания, а с интенциями к рс-•альным осуществлениям иных поступков.
Теперь мы можем описать типы активности самосознания, относящиеся к правому столбцу табл. 2.
Самообман. Относится к ситуациям, когда субъект стремится сохранить смысловую ценность мотива, реально отвергнутого в акте поступка, путем непризнания факта поступка.

Существуют по крайней мере две возможности добиться такого результата. Одна из них состоит в отрицании того, что возможность выбора существовала. Если выбора не было, то не было и поступка.
Отрицать возможность выбора можно, в свою очередь, двумя путями: представить себя не субъектом деятельности, но элементом технологии, за которую ты не несешь ответственность. В таком случае поступок в сознании превращается в операцию, в технологическую процедуру, ответственностью за которую обладает лишь тот, кто ею руководит, — в опытах по когнитивному диссонансу это экспериментатор, «наука» (ср. «низведение личности до положения агента» [57]). Ход самосознания в таком случае можно реконструировать следующим образом: «Да, я причинял боль испытуемым, но не потому, что я агрессивен, наоборот, я гуманный человек и по собственной инициативе никогда не причиню боль другому, но раз ученые спланировали такой опыт, они уж, наверное, все предусмотрели, они и несут ответственность за возможные издержки. Меня они использовали в технических целях, не я, так другой сделал бы для них то же самое». Другой путь отрицать возможность выбора — это в сознании представить поступок действием, продиктованным неконтролируемыми внутренними состо-яниями: усталостью, эмоциональным расстройством, опьянением и т. и. «Поскольку у меня не было намерения делать это и я совершил это под влиянием неконтролируемых факторов, я не несу за это ответственности и все это «не в счет».
В экспериментах по когнитивному диссонансу описываются оба этих способа отрицания ответственности, однако рассматриваются они как следствие влияния ситуации недостаточного оправдания своего поступка. Не усматривая достаточных оснований для лжи, жестокости, послушания, субъект вводит дополнительное -объяснение своим действиям. С нашей точки зрения, внутренняя логика испытуемых обратная: они выдвигают дополнительные объяснения своему поведению не потому, что оно им кажется малообоснованным, а потому, что они не хотят признать эту «малость» (конформное и безнравственное следование инструкции, просьбе, стереотипу) достаточным для себя мотивом, причем более сильным, чем

их исходные гуманистические или нравственные идеалы.
Вторая возможность непризнания факта поступка при сохранении ценности отвергнутого мотива — это субъективная трансформация взаимоисключающих следствий. Так, человек, делающий что-то во вред другому (но не желающий признать в себе вредителя), создает в себе веру, что он действует на пользу тому, кому вредит. Эту ситуацию можно видеть у некоторых родителей. Жестоко наказывая ребенка и . унижая его достоинство, такие родители верят, что они действуют так не только для того, чтобы подчинить ребенка, заставить его сделать что-то, но и на пользу ему, во имя его интересов и в целях воспитания.
Дискредитация. Относится к ситуациям, когда кон-фликтность смысла снижается путем расщепления абстрактного и конкретного содержания мотивации. Наиболее простой вариант такого расщепления — это признание конкретного объекта поступка «недостойным воплотителем» идеального содержания мотива. Так, в опытах с электроболевым подкреплением испытуемый может рассуждать так: «Я гуманный человек, но эти люди не достойны моего гуманизма — они же сами согласились • стать подопытными кроликами». Предавая интересы друга, человек может рассуждать в том духе, что хотя и дружба для него свята, этот конкретный друг не достоин его преданности. Когаи-тивисты называют такой способ преодоления диссонанса «преуменьшением привлекательности жертвы». Исследователи, работающие в контексте проблемы психологической защиты, описывают такой феномен как проекцию собственной неосознаваемой черты (агрессивности, «плохости») на другого человека. При этом срабатывает также механизм рационализации, подключающий память и воображение для обоснования «объективной» «плохости» жертв (вспомним басню Крылова «Волк и ягненок»).
Вытеснение. 3. Фрейд в ранних работах использовал этот термин как родовой для различных видов психологических защит, служащих для устранения из сознания неприемлемых влечений [115]. Мы используем этот термин для ситуаций, в которых из сознания изгоняется сам факт не только существования поступ-

ка, но и даже самого действия, в «теле» которого он существовал. Человек активно забывает тот факт, что он солгал, струсил, совершил предательство, тем самым консервирует свою нерешенную в сознании мо-тивационную дилемму. Такое вытеснение может быть частичным (вытесняется наиболее конфликтная часть поступка либо его эмоциональная окраска — ср. защитный механизм изоляции [115]), относительным (человек может вспомнить, если ему напомнить, но сам не делает этого) или абсолютным (поступок «забыт» начисто). Вытеснение, однако, является «наиболее примитивным и малоэффективным средством защиты» [115, 31], поскольку нерешенная дилемма так или иначе прорывается в сознание, заставляя личность увеличивать «слепое пятно» в своем внутреннем зрении.
В общении, людей, прибегающих к практике вытеснения, можно спутать с откровенными лицемерами. Совершив подлость, такой человек может как ни в чем не бывало подойти к жертве своего поступка, однако это не лицемерие — поступок действительно забыт, вытеснен из сознания.
Виды осмышления своего «Я», попавшие в левую сторону таблицы, в целом имеют принципиальное отличие от видов осмышления, обозначаемых в правой колонке. Подытожим эти отличия.
Самосознание, основанное на признании поступка, допускает негативное эмоционально-ценностное отношение к себе (допускает констатацию «Я—плох»). Самосознание, основанное на непризнании поступка, не допускает осознания негативного отношения к себе (не допускает констатации «Я — плох»).
При первом типе самосознания установление позитивного отношения к себе не является самоцелью, это отношение (конфликтный смысл) служит индикатором необходимости поиска новой информации о себе и решения проблемы собственной мотивационной структуры личности. При втором типе самосознания поддержание позитивного отношения к себе является самоцелью, конфликтный смысл служит сигналом для начала работы сознания по защите «Я» от новой информации о себе.
При первом типе самосознания конфликтный смысл инициирует новые поступки, с помощью кото

рых снимается конфликтность «Я-образа». При втором типе конфликтный смысл не инициирует новые поступки, но лишь запускает внутренние защитные механизмы. При первом типе самосознания личность с помощью поступков, реализующих признаваемую ею мотивационную структуру (идеальное «Я»), старается заслужить у самой себя позитивное отношение к себе. При втором типе самосознания личность удерживает положительное отношение к себе путем изоляции себя от собственных поступков.
Итак, единицами самосознания личности являются не образы сами по себе, и не самооценки в когнитивной или эмоциональной форме, и не образы + самооценки. Единицей самосознания личности является конфликтный смысл «Я», отражающий столкновение различных жизненных отношений субъекта, столкновение его мотивов и деятельностей. Это столкновение осуществляется путем поступков, которые, таким образом, являются пусковым моментом образования противоречивого отношения к себе. В свою очередь, смысл «Я» запускает дальнейшую работу самосознания, проходящую в когнитивной и эмоциональной сферах. Таким образом, единица самосознания (конфликтный смысл «Я») — это не просто часть содержания самосознания, это процесс, внутреннее движение, внутренняя работа.
Человек с развитым самосознанием, однако, далеко не всегда должен совершить реальный поступок для того, чтобы осознать самого себя. Обладая способностью к предвосхищению событий, человек обладает способностью и к предвосхищению смыслов «Я», открывающихся в результате поступков. Но такое предвосхищение требует от человека особого знания себя—знания своей личности со стороны тех структур, которые лежат в основе образования конфликтных смыслов.
Анализу этих структур личности, их двойной функции—не только побудительной, но и запретительной—посвящена следующая глава монографии.


Глава III
Исследование природы конфликтных смыслов
Анализируя проблему строения и функционирования единиц самосознания, мы рассматривали в контексте смыслообразующего фактора столкновение двух мотивов, образующих разные и противоречивые смыслы одного и того же действия. Но не только мотивы в строгом смысле последнего термина (идеальный или материальный предмет, побуждающий деятельность) придают направленность человеческой деятельности. Идеалы, социальные нормы, ценности, собственные личностные черты так или иначе детерминируют эту направленность личности. Таким образом, и в противоречии могут оказаться не только мотивы. А. Н. Леонтьев отмечал, что процесс соподчинения мотивов может проявляться в «несоизмеримо более сложных и «спрятанных формах» [75, 188], нежели простое противоборство мотивов. Возникает вопрос: какие же это личностные образования?
К проблеме природы конфликтного смысла можно подойти и несколько иначе.
Обычно мы пытаемся на основании известных характеристик личности высказать предположения о возможных действиях человека и, наоборот,по действиям судим о его личности. Возможен и другой, менее традиционный способ анализа:понять личность не через те или иные действия, а через отказ от каких-то действий. Вряд ли кто-то будет оспаривать, что отказ от сулящего выгоду, но бесчестного поступка или отказ от перехода на новое, более перспективное место работы не открывает чего-то в личности человека. Пока в фокусе анализа находится лишь единичный отказ — сделать это иногда трудно, но вот за анализом более или менее полной системы таких отказов явно проступает личность человека. Это и понятно, поскольку такие «минус»-действия—тоже человеческие поступки. Для некоторых сфер жизни об-
щества именно «отказы» имеют первостепенное значение. Так, люди соблюдают законы по разным причинам—одни потому, что уважают их, и потому, что принципы, зафиксированные в законе, совпадают с их собственными моральными и нравственными принципами, другие соблюдают законы из опасения возможных санкций со стороны общества. Важно, что в структуре личности и в сознании и тех и других существуют своего рода внутренние преграды на пути свершения противоправных действий. Можно утверждать и обр-атное: по крайней мере, те, кто сознательно нарушает законы, не имеют таких внутренних преград. На это фактически указывает видный советский криминолог В. Н. Кудрявцев, который пишет о зани-женности «порогов» сознания у правонарушителей и видит один из путей профилактики преступлений «в повышении величины порога накопления отрицательной информации» [64]. Затронутая проблема имеет, однако, более широкое значение, нежели то, которое возникает применительно к проблемам криминологии. Дело в том, что внутренние преграды могут препятствовать не только социально нежелательным, но и социально желательным действиям, их влияние может быть как позитивным, так и негативным с точки зрения эффективного функционирования личности и ее развития—в зависимости от того, что именно преграждается и что служит преградой.
В общем, абстрактном виде ситуацию внутреннего конфликта обсуждал К. Левин. Рассматривая три типа конфликтных ситуаций, К. Левин выделил среди них такую, в которой одному и тому же полюсу соответствует и положительный, и отрицательный вектор [199]. По Левину, примером может служить ситуация, в которую попадает человек, вынужденный выполнять неприятные для него действия за вознаграждение.
В цитированных исследованиях по изучению когнитивного диссонанса фактически воспроизводилась схема К. Левина. Явному и позитивному «вектору» (мотив послушания экспериментатору) соответствовал скрытый негативный «вектор»—представление о самом себе и морально-нравственные ценности. В когнитивистских исследованиях, однако, систематически не изучалась природа тех личностных образований,


которые потенциально могут служить преградой осуществления действий и образуют конфликтный смысл.
Какие же образования личности могут выступать в роли внутренних преград?
Представляется очевидным, что в роли этой внутренней преграды может выступить мотив другой значимой для субъекта деятельности. Однако это далеко не единственная возможность. Нами было высказано предположение, что те же личностные образования, которые побуждают или регулируют деятельность человека, могут при известных условиях выступать в качестве внутренних преград [116; 122]. В таком случае можно ожидать, что в этой роли могут выступить такие личностные образования, как идеалы, нормы, ожидаемые санкции, черты личности, самооценка.
Выяснить структуру внутренних преград и проверить, в частности, выдвинутые предположения можно разными путями: путем анализа биографии человека, с помощью клинических наблюдений, экспериментов, путем анализа проективной продукции, а также с помощью специальных квазиэкспериментальиых приемов. В этом последнем случае исследователь, апелли-руя с помощью специально сформулированных вопросов к сознанию, памяти и воображению испытуемого, получает возможность изучать объект по его косвенным проявлениям.
Настоящее исследование строилось именно таким способом. В задачу входили анализ состава внутренних преград или, иначе, выявление личностных образований, определяющих конфликтность личностных смыслов.
Мы исходили из того, что человеку, конечно же, трудно не только прямо сообщить, но и отчетливо осознать всю систему личностных препятствий при совершении тех или иных действий, при достижении тех или иных мотивов. Зато человек, по-видимому, может без особого труда оценить степень трудности преодоления той или иной конкретной преграды ради достижения чего-то для него важного. По характеру же ситуаций, которые могут оказаться трудными или легкими, можно судить не только об общем типе «преградных» ситуаций, но и косвенно—о стоящих за ними личностных образованиях.

МЕТОДИКА
Был собран банк вопросов, включающий 128 формулировок гипотетических преград (шкалы внутренних преград). Общая структура вопроса была следующей: насколько трудно ради чего-то для Вас важного совершить... (далее следовала формулировка преграды, т. е. описание специфических действий или обстоятельств, потенциально преградных для той или иной личности). Открытая форма вопроса «ради чего-то для Вас важного» без указания, ради чего именно, каждому испытуемому позволяла домысливать разные и значимые именно для него мотивы деятельности. Тем самым вопрос делался приемлемым для людей с разной мотивацией. Вопросы1 включали различные по характеру преграды, такие, как потенциально значимые мотивы, негативные санкции со стороны общества, идеалы личности, субъективные состояния и т. д. Часть вопросов отсылала испытуемых к конкретным действиям и обстоятельствам, т. е. внешней преграде (например: «Насколько трудно ради чего-то для Вас важного пойти в компанию, которой Вы неприятны?»). Другая часть вопросов отсылала испытуемых непосредетвенно к внутренней преграде («Насколько трудно сделать что-то, что противоречит Вашим идеалам человека?»). Испытуемые должны были выставить балл субъективной трудности на шкале от 1 (совсем не трудно) до 7 (непреодолимо трудно). Из описания методики ясно, что испытуемые могли непроизвольно или полупроизвольно завышать или, наоборот, занижать балл трудности и тем самым искажать действительный вес преграды. Нас, однако,не интересовали индивидуальные результаты и, следовательно, не беспокоили возможные искажения подобного рода. Предполагалось, что если тот или иной испытуемый и будет непроизвольно искажать данные, то это искажение должно носить систематический характер, т. е.. искажаться должны преграды определенного типа и в определенном направлении. Поскольку в качестве метода обработки планировался факторный анализ данных
' Часть вопросов была получена путем переформулирования вопросов из ряда опросников, другая часть содержала оригинальные вопросы.

большого числа испытуемых, эти искажения не должны были помешать выявлению факторной структуры, которая и была бы экспериментальным выражением структуры типичных преградных ситуаций и внутренних преград.
Испытуемые. Использовались несколько экспериментальных выборок. Первую составляли 154 человека обоего пола в возрасте от 19 до 35 лет, преимущественно студенты. Часть выборки (74 человека) составляли девушки-студентки гуманитарного вуза — их результаты анализировались и в составе общей выборки, и отдельно. Вторую выборку испытуемых составляли 134 человека обоего пола, в возрасте преимущественно 19—25 лет, студенты гуманитарного вуза. В эксперименте с ними использовалась современная версия шкал внутренних преград (88 пунктов), состоящая из вопросов, отобранных в результате анализа данных первой выборки. 40 человек из числа первой выборки отвечали на вопросы Шкал внутренних преград также по двум дополнительным инструкциям: 1) оцепите трудность описанных здесь ситуаций так, чтобы это соответствовало Вашему идеалу самого себя (инструкция на идеальное «Я»); 2) оцените трудность описанных здесь ситуаций так, чтобы у постороннего человека могло создаться о Вас наиболее благоприятное мнение (инструкция на социально-желательное «Я»).
Результаты оценки испытуемыми ситуации в баллах, указанных в Шкалах внутренних преград, анализировались на ЭВМ ЕС-1022 по программе главных факторов [136], подготовленной Г. П. Бутенко.
РЕЗУЛЬТАТЫ
Факторизация массивов данных разпых^ выборок испытуемых дала несколько отличающиеся результаты. Эти различия касались числа оправданных факторов, состава вопросов, объединенных в фактор,и объяснительной силы фактора (процента исчерпанной общности). Тем не менее факторная структура в целом оказалась практически инвариантной. Мы будет придерживаться в изложении этой инвариантной структуры (а не результатов од-

рой какой-нибудь факторизации), опираясь на данные, полученные при основной инструкции на трех выборках (первая выборка—154 человека, мужчи-|ры и женщины, вторая2 выборка—134 человека, |мужчины и женщины, третья выборка (часть пер-1вой) —74 человека, только женщины (студентки).
В результате первой факторизации выделились 10 факторов, исчерпывающих 89,8% общности, один фактор оказался неоправданным; в результате второй факторизации выделились 10 факторов, исчерпывающих 97% общности, в результате третьей факторизации выделились 10 факторов, исчерпывающих 83% общности.
Ожидание негативных общественных санкций
Первый фактор в первой выборке (12,9% общности) объединил вопросы, в которых внешней преградой выступали негативные общественные санкции, как своего рода наказание за поступок. Причем в большинстве вопросов предполагаемые санкции фигурировали в виде мнений, т. е. неодобрение, осуждение, непонимание. Вот часть вопросов: «... сделать что-то, за что Вас накажут», «...сделать что-то, что выставит Вас смешным в глазах других», «...совершить что-то, за что товарищи Вас не поощрят», «...сделать что-то, что не одобряется большинством людей», «...сделать что-то, что выставит Вас недальновидным в глазах других», «...нарушить установленный порядок так, что другие сочтут Вас выскочкой и хамом», «...продолжать действовать, если при этом кто-то думает о Вас плохо», «...совершить что-то, за что Вам будут мстить», «...делать что-то, если есть вероятность, что Вас не поймут», «совершить действие, в результате которого Вы окажитесь в одиночестве» и т. д. (всего 14 вопросов).
Как видно из перечисленных вопросов, в них не указывается конкретное содержание действия, а лишь его следствие — негативное мнение окружающих.
2 Эксперимент по второй выборке проводился с использованием отобранных по результатам первой факторизации и некоторых вновь сформулированных вопросов.

Подчеркнем, вопросы в целом относятся к ситуациям, поступкам, в результате которых о человеке могут подумать плохо, а не к ситуациям, требующим недвусмысленно-дурного поведения (эти вопросы оказались объединенными в другом факторе). Таким образом, внутриличпостную преграду можно определить как ожидание негативных общественных санкций, прежде всего негативного мнения о себе, причем безотносительно к собственной моральной оценке поступка. За этими ожиданиями стоит мотив поддержания благоприятного о себе мнения и избегания неблагоприятного. Можно также предполагать, что ожиданиям и мотиву соответствует и личностная черта—зависимость-независимость от мнения, оценок окружающих.
Ожидание негативных семейных санкций
В первой выборке этот фактор оказался девятым (IX в порядке убывания исчерпанной фактором общности—6,3%) и содержал 4 вопроса со значимыми факторными нагрузками: «...сделать что-то, за что Вас осудят близкие», «...сделать что-то, после чего Вас назовут неблагодарным сыном (дочерью)», «...принять решение, если оно не одобряется родителями», «...сделать что-то, что потребует разлуки с родными». Специфика этого фактора по сравнению с первым лежит в предполагаемом источнике осуждения—это родители, родные, близкие. Соответствующая внутриличностная преграда—ожидание осуждения со стороны семьи, мотив поддержания согласия с ними, зависимость от поддержки семьи.
Во второй выборке (134 человека) выделились три фактора, отражающих три вида ожиданий негативных санкций. Один из них (IV фактор, 10,3%)— это ожидание негативных семейных санкций.
Другой фактор (VI фактор, 8,67%)—предполагает ситуации, в которых человек поступает в ущерб своему здоровью и материальному благополучию и одновременно подвергается общественному осуждению как неумный, недальновидный. В фактор вошли семь

вопросов (со значимыми нагрузками): «...делать что-то, что угрожало бы Вашему здоровью», «...переехать в более неудобную квартиру», «...сделать что-то, что выставит Вас недальновидным в глазах других», «...совершить что-то, что нс принесло бы Вам успеха в глазах других людей», «...пойти на ухудшение питания», «...делать что-то, что отразилось бы на Вашей внешности в худшую сторону», «...совершить что-то, за что Вам будут мстить». Таким образом, в качестве внутренней преграды выступает потребность в материальном и. физическом благополучии "(здоровье, квартира, питание, внешность) вместе с ожиданием неодобрения поступков, идущих во вред этой потребности. Речь идет, по-видимому, о том, что можно было бы назвать потребностью в сохранении престижа и избегании урона престижу как в глазах окружащих, так и в собственных глазах.
Третий фактор (VII фактор, 8,22%)—это санкции, сопровождающиеся чувством стыда. Он объединил вопросы: «...оказаться в ситуации, вынуждающей Вас говорить неприличные вещи», «...сделать что-то, что выставит Вас жестоким», «...сделать что-то, на основании чего люди подумают, что Вы неверный муж (жена)», «...совершить действие, в результате которого Вы окажетесь в одиночестве», «...расстаться с близкими друзьями». Внутренняя преграда—ожидание такого мнения о себе, в результате которого возникает стыд за свой поступок.
В третьей выборке (девушки-студентки) также выделились три фактора, относящихся к ожиданию негативных санкций (негативного мнения). Состав вошедших в них вопросов, однако, отражает специфику контингента испытуемых—женщин. Так, один из факторов (III фактор, 9,23%) касается ожидания осуждения тех поступков, в результате которых испытуемые «подурнеют» как в смысле их физической привлекательности, так и в смысле «симпатичности» вообще. Фактор объединил вопросы: «...делать что-то, что отразилось бы на Вашей внешности в худшую сторону», «...сделать что-то, что выставит Вас недальновидным в глазах других», «...сделать что-то, что выставит Вас смешным в глазах других», «...сделать что-то, что не одобряется большинством людей», «нарушить установленный порядок так, что другие соч-

тут "Вас выскочкой и хамом». В данном случае внутренняя преграда — это потребность в поддержании своей привлекательности вместе с опасением понижения оценки этой привлекательности в глазах окружающих. Этот фактор сходен с VI фактором второй выборки, который обсуждался выше. Однако для смешанной выборки, благодаря «вкладу» мужчин, представления о престиже и характере ущерба себе, за который возможно осуждение, шире — это и здоровье, и квартира, и питание. У женщин факторные нагрузки соответствующих вопросов не достигают значимого уровня и недопустимым ущербом оказывается только тот, который касается их воспринимаемого образа.
Другой фактор (V фактор, 8,22%), полученный на женской выборке, относится к ожиданию негативных санкций со стороны семьи и близких и совпадает по составу вопросов и соответственно по интерпретации с IV фактором второй (смешанной) выборки.
Наконец, третий фактор, имеющий отношение к ожиданию негативных санкций у женщин, также связан с чувством стыда (VIII фактор, 6,84%). Однако если в смешанной выборке момент ожидания внешнего осуждения за «постыдные» (позорные) поступки был явно выражен, то у женщин стыд выступает как внутренняя санкция и характер вопросов, объединенных в фактор, не содержит ожиданий негативного мнения. Со значимой нагрузкой в фактор вошли три вопроса: «...остаться ночью в комнате .наедине с незнакомым человеком», «...оказаться в ситуации, вынуждающей Вас говорить неприличные вещи», «...беседовать с лицами противоположного пола на «щекотливые» темы».
Анализ вопросов, также получивших высокие, хотя и не достигшие значимого уровня, нагрузки по данному фактору, показывает, что стыд в данном случае связан с робостью, застенчивостью. Вот некоторые из этих вопросов: «...начать разговор с незнакомым человеком», «...познакомиться с новыми людьми и понравиться им», «...произвести благоприятное впечатление на незнакомых людей». Таким образом, внутренняя преграда в данном случае—стыдливость, застенчивость.

Гордость, самолюбие
Факторизация результатов второй общей выборки позволила выделить фактор, в котором речь идет о самолюбии и гордости как внутренней преграде, препятствующей совершению ряда действий (I фактор, 14,0%). В фактор вошли вопросы:
«...оказаться в зависимости от тех, кого Вы презираете», «...подавить незаслуженную обиду», «...смириться с отказом в просьбе, которая могла бы быть удовлетворена», «...смириться с высокомерием и грубостью», «...общаться с людьми, которые за Вашей спиной посмеиваются над Вами», «...просить о чем-то людей, от которых Вы зависите», «...общаться с людьми, которые относятся к другим с чувством морального превосходства», «...встретиться с человеком, которого Вы не хотели бы видеть», «...прибегнуть к помощи людей, которые нуждаются в Вас меньше, чем Вы в них», «...оказаться в ситуации, когда часто приходится преодолевать раздражение», «...долгое время подчиняться приказам других». . В первой выборке фактор «гордость, самолюбие» оказался расщепленным на два. В одном из них (II фактор, 12,6%) речь идет скорее о самолюбии (пойти в компанию, в которой Вы неприятны, публично отказаться от своих взглядов и т. д.), в другом (VIII фактор, 16,6%)—скорее о самолюбии—обидчивости (подавить незаслуженную обиду, смириться с отказом в просьбе, которая могла бы быть удовлетворена).
У женщин выделился фактор, близкий по содержанию самолюбию—обидчивости первой выборки. (VI фактор, 8,7%). В него вошли со значимой нагрузкой три вопроса: «...подавить незаслуженную обиду», «...смолчать, когда с Вами поступают несправедливо», «...быть вежливым с неразумными, ограниченными людьми». Выделился также фактор (IX фактор, 6,63%), близкий по содержанию «гордости, самолюбию», представленный двумя вопросами со значимой нагрузкой: «прибегнуть к помощи людей, которые нуждаются в Вас меньше, чем Вы в них», «делать что-то в условиях, когда нет достаточного времени на обдумывание».

Совесть
Третий фактор в обеих смешанных выборках (10,8 и 11,48%) оказался в целом одинаковым по составу вопросов. В этих вопросах речь идет о поступках, противоречащих совести и нравственным идеалам человека. При этом в первой выборке объединенные в фактор вопросы больше акцентируют роль конкретных поступков, а во второй — противоречие абстрактному идеалу. Так, в первой выборке этот фактор объединил 11 вопросов: «...отказать в помощи другому», «...нарушить данное другому обещание», «...совершить поступок, противоречащий Вашему идеалу человека», «...совершить поступок, который ставит под удар благосостояние других людей», «...солгать», «...оказаться тем, кому прислуживают», «...заставить людей делать то, чего они не хотят», «...сделать что-то, что противоречит тем качествам, которые Вы хотели бы у себя видеть», «... уделять гораздо меньше внимания детям», «...воспользоваться «запрещенными приемами» воздействия на своих знакомых», «...сделать что-то, противоречащее Вашим представлениям о смысле жизни». В результате факторизации второй выборки в этом факторе оказались 8 из 11 указанных вопросов, и кроме того: «...отказывать неприятному Вам человеку в помощи, в трудный для него момент», «...разглашать чужой секрет», «...сделать что-то, что не вяжется с Вашим мировоззрением». При этом во второй выборке максимальные факторные нагрузки получили вопросы, в которых речь шла о противоречии поступка «идеалу человека», «представлениям о смысле жизни», «мировоззрению». Таким образом, в сознании испытуемых бессовестный поступок—это поступок антисоциальный и одновременно противоречащий идеалу «Я». Знаменательно, что факторный анализ абсолютно однозначно различил ожидание негативных мнений как внешнюю социальную санкцию и совесть как личностную структуру, грозящую внутренними санкциями за безнравственный поступок (ср. вопросы, объединенные первым и третьим факторами).
У женщин также выделился фактор, отражающий роль совести как внутренней преграды (I фактор, 10,9%). В него вошли семь вопросов; при этом с наи

большими факторными нагрузками вошли вопросы,. в которых в качестве преграды выступают высокие (и абстрактно сформулированные) идеалы (мировоззрение, представление о смысле жизни, идеал человека). Отметим, что в этот фактор вошел также вопрос «уделять гораздо меньше внимания детям». Последнее свидетельствует, что материнская забота входит в сферу идеальных представлений наших испытуемых. Остальные вопросы этого фактора определяли конкретные ситуации, в которых совесть может оказаться преградой действию (солгать, поставить под удар благосостояние других людей, заставить других делать то, что они не хотят).
Робость
IV фактор (10,4%) первой выборки и II фактор (11,49%) второй выборки оказались практически идентичными по составу и последовательности вошедших в них вопросов и соответственно по интерпретации. В фактор объединились ситуации, требующие от человека активности в общении, а в качестве внутренней преграды выступала робость, застенчивость. Приведем эти вопросы по результатам второй факторизации: «...познакомиться с новыми людьми и понравиться им», «...произвести благоприятное впечатление на незнакомых людей», «...установить дружеские отношения ' со многими людьми», «развеселить людей», «начать разговор с незнакомым человеком», «совершить что-то, в результате чего Вы оказались в центре внимания», «...приспосабливаться к новым людям и новым условиям», «...оказаться в ситуации, требующей постоянно придумывать новые способы действия», «...повлиять на других так, чтобы они изменили о Вас свое мнение».
У женщин, взятых отдельно от мужчин, фактор «робость» не выделился, а соответствующие вопросы получили максимальные (но не достигающие значимого уровня) нагрузки по фактору VIII—«стыд». Таким образом, «робость» — это мужской фактор, а соответствующий женский — «стыдливость». Близкие по своим функциональным последствиям эти факторы, если они опираются на содержание объединенных

ими вопросов, по-видимому, несколько различны по природе. У мужчин, по-видимому, большое значение играет неуверенность в своих силах, в своей способности к социально смелому общению, у женщин — внутренние санкции (стыд) за «непристойное», т. е. излишне смелое поведение.
Слабоволие
В результате факторизации данных первой общей выборки выделился фактор (V фактор, 10,2%), предполагающий в качестве внутренней преграды слабость воли и способности к регуляции эмоциональных состояний. Вот эти вопросы: «...делать что-то, что потребует от Вас собранности и деловитости», «...придерживаться во всем безукоризненного порядка», «...делать что-то, что потребует сохранить ясность мысли в трудных ситуациях», «...сделать что-то, что потребует от Вас повышенной настойчивости и принципиальности», «...рассчитать Ваши действия на много шагов вперед», «...преодолеть грустное и мечтательное настроение», «...преодолеть плохое настроение и апатию», «...терпеть беспорядок», «...оказаться в ситуации, требующей постоянно придумывать новые способы действия», «...заниматься чем-то, что потребует безошибочности решения».
Факторизация данных второй выборки показала распадение этого фактора на два. Один из них (V фактор, 8,82%) объединил вопросы, которые содержали требование к организованности в деятельности (придерживаться во всем безукоризненного порядка, быть собранным и деловитым, сохранять ясность мысли в трудных ситуациях, проявлять повышенную настойчивость и принципиальность). Другой фактор (VIII фактор, 7,98%) охватил вопросы, подразумевающие наличие воли как условия преодоления сопротивления обстоятельств (в том числе и субъективных) действию: «...оказаться в ситуации, в которой постоянно не хватает времени на обдумывание», «...жить в месте, где тебя постоянно беспокоят», «...преодолеть плохое настроение и апатию», «...публично отстаивать свои взгляды», «...заниматься чем-то, что требует безошибочного решения», «...оказаться в

Ситуации, требующей вежливости с неразумными и
ограниченными людьми».
У женщин фактор «слабоволие» оказался вторым по величине исчерпанной им общности (II фактор, 10,42%), включая одновременно и вопросы, касающиеся организованности, и вопросы, касающиеся преодоления внутреннего сопротивления.
Потребность в свободе и творчестве
В первой выборке выделился фактор (VI фактор, 9%), объединивший вопросы, в которых указывались ситуации ограничения личной свободы или свободы творчества. Потребность в такой свободе соответственно выступила как внутренняя преграда. Вот эти вопросы: «...подчиняться ряду устаревших правил», «...долгое время подчиняться приказам других», «...совершать нудную механическую работу», «...кому-то прислуживать», «..-.отказаться от своего хобби», «...сотрудничать с людьми, отказывающимися применять современные методы работы», «...оказаться в ситуации, при которой придется тратить впустую большую часть времени», «...сделать что-то, чему предшествуют долгие и скучные формальные операции», «...действовать в согласии с другими, а не по собственному разумению». Этот же фактор выделился и при факторизации данных второй выборки (IX фактор, 7,18%), но с меньшим числом вопросов (4 вопроса).
На женской выборке выделился также фактор (VII фактор, 8,07%), объединивший четыре вопроса со значимой нагрузкой, из которых два указывали на бессовестные поступки (разглашать чужой секрет, выставлять другого смешным, поставить его в неловкое положение), а два других в качестве внутренней преграды предполагали потребность в творчестве и избежании рутины: «делать что-то, что требует нудных механических действий», «...работать с людьми, отказывающимися применять современные методы»). Эти вопросы объединились, по-видимому, по тому принципу, что «бессовестные» ситуации могут содержать в себе элемент нудности, рутинности, нетворче-

ского отношения к жизни. Разгласить чужой секрет, с этой точки зрения, так же скучно, как совершать нудные механические действия. Аргументы в пользу этой интерпретации можно найти в анализе взаимных корреляций факторов, который приводится ниже.
Потребность в благополучии
При первой факторизации выделился фактор (VII фактор, 6,9%), объединивший ситуации, разнородные по своему предметному содержанию. Их объединяет, однако, то, что все они представляют собой снижение «жизненного уровня», ухудшение условий существования человека: «...пойти на ухудшение питания», «...делать что-то, что угрожало бы Вашему здоровью», «...переехать в более неудобную квартиру», «...заниматься чем-то, что потребовало бы часто переключаться с одного дела на другое». В результате второй факторизации также выделился этот фактор с меньшим числом вопросов (X фактор, 4,78%): «...делать что-то, что отразилось бы на Вашей внешности в худшую сторону», «...оказаться в ситуации, где трудно соблюдать гигиену тела». Другие вопросы с тем же содержанием оказались включенными в уже описанный VI фактор. У девушек тот же фактор (X фактор, 5,31%) оказался представленным всего двумя вопросам: «ограничить круг знакомых только близкими друзьями», «...пойти на большие материальные затраты».
Боязливость
Только по данным женской выборки выделился фактор, объединивший вопросы, касающиеся угрожающих ситуаций (VI фактор, 8,97%):
«...преодолеть физическую боль», «...преодолеть свой страх», «...находиться в месте, где все время что-то происходит». Опасения, страх — та внутренняя преграда, которая делает эти ситуации «преградными».
Если учесть содержание вопросов, близко подходящих, но не достигающих в своих факторных на

грузках значимого уровня, то можно уточнить содержание этого фактора. Таким вопросами оказались те, которые вошли в фактор «слабоволие» и «робость» в смешанных выборках. Следовательно, страх как преграда относится не только к ситуациям физической угрозы, но и к ситуациям, требующим волевого планирования и управления действием (взяться за решение проблем, которые другие люди решить не смогли, проявлять повышенную настойчивость и принципиальность, повлиять на других так, чтобы они изменили свое мнение), к ситуациям, требующим активности в общении (сказать другому, что он, по Вашему мнению, думает неправильно), к ситуациям ухудшения жизненного благополучия (отказаться от любимых привычек, пойти на ухудшение питания). Речь идет, таким образом, не просто о ситуационном состоянии страха, но и о боязливости как личностной черте, предопределяющей возникновение страха, блокирующей волю и являющейся внутренней преградой для совершения поступков, в той или иной мере требующих бесстрашия.
Инвариантность внутренних преград
Сопоставление результатов факторных обработок данных трех различных выборок показывает, что эти результаты могут отличаться по двум параметрам. Во-первых, оказывается различным «вес» фактора (выражающийся величиной исчерпанной общности). Во-вторых, различаются нюансы содержания фактора, т. е. внутренних преград. В целом, однако, результаты демонстрируют своего рода содержательно-структурную инвариантность. Мы имеем в виду тот факт, что фактору, выделенному по одной выборке, можно поставить в соответствие содержательно близкий или функционально равноценный фактор (или факторы) на другой выборке. Этот факт отражен в табл. 3, которая показывает, что различия в результатах двух смешанных выборок лежат в большей дифференцированное™ результатов второй факторизации (за исключением фактора «гордость») .

Смешанная выборка 1 п— 154
Смешанная выборка 2 и =- 134
Женская выборка п =74
Гордость — самолюбие (II, 12,6%)
Гордость — самолюбие (I, 14,01 о/о)
Самолюбие — обидчивость (VI, 8,7%)
Самолюбие—обидчивость (VIII, 6,6%)

Гордость — самолюбие (IX, 6,63%)
Совесть (III, 10,8%)
Совесть (III, 11,48%)
Совесть (I, 10,97%)
Слабоволие (V, 10,2%)
Слабоволие — слабость волевого планирования (V, 8,83)
Слабоволие (II, 10,42%)

Слабоволие— слабость контроля эмоциональных состояний (VIII, 7,98%)

Обобщенные ожидания негативных санкций (I, 12,9%)
Ожидание санкций, вызванных падением престижа (VI, 8,67%)
Ожидание санкций, выражающихся в потере привлекательности (III, 9,23%)

Ожидание санкций, влекущих стыд (VII, 8,22%)
Стыдли- Боязли-
(VIII, 6,84%) (IV, 8,97%)
Робость (IV, 10,4%)
Робость (II, 11,49%)

Ожидание негативных семейных санкций (IX, 6,3%)
Ожидание негативных семейных санкций (IV, 10,3%)
Ожидание негативных семейных санкций (V, 8,22%)
Потребность в свободе и творчестве (VI, 9%)
Потребность в свободе и творчестве (IX, 7,18%)
Потребность в свободе и творчестве (VII, 8,07%)
Потребность в благополучии (VII, 6,9%)
Потребность в благополучии (X, 4,78%)
Потребность в благополучии (X, 5,31%)

Таблица 3
Содержательно-структурная инвариантность внутренних преград
В клетках таблицы — наименование фактора, в скобках указан номер фактора в порядке убывания величины исчерпанной общности и сама величина исчерпанной общности в процентах.

Так, слабоволие оказывается представленным во .второй факторизации двумя видами слабоволия: слабостью волевого планирования и контроля над эмоциональными состояниями. Обобщенные ожидания негативных санкций раздваиваются на два типа: ожиданий, связанных с негативной оценкой наносимого себе жизненного урона (падением престижа), и ожиданий, связанных с санкциями, влекущими стыд. Отметим, что исследование на обеих выборках проводилось с интервалом в три года и вторая версия пунктов Шкал внутренних преград несколько отличалась как по количеству пунктов (128 и 88 соответственно), так и по формулировкам. Поэтому полученное сходство в составе и содержании факторов можно считать очень хорошим. Структура внутренних преград у женщин также оказывается сходной со структурами, выделенными на смешанных выборках. Различия кроются в содержательной нюансировке некоторых внутренних преград. Так, например, в «стыдливости» и «боязливости» женщин есть содержательные моменты, сближающие оба эти фактора с «робостью» и «ожиданием санкций, влекущих стыд», в то же время эти два женских фактора отличаются как от соответствующих факторов смешанных выборок, так и друг от друга.
В целом полученные результаты свидетельствуют о неслучайности выделенных факторов и надежности их выделения.
Корреляции факторов
Дополнительную информацию о содержании выделенных факторов можно извлечь с помощью анализа корреляций между выделенными факторами. На таблице представлена матрица корреляций каждого из 10 выделенных на женской выборке факторов с каждым другим3. Прежде всего
3 Корреляции рассчитывались попарно для 10 рядов факторных значений, каждый испытуемый был представлен одним факторным значением в каждом из 10 рядов, в ряду, таким образом, было по 74 факторных значения. Факторные значения рассчитывались путем перемножения нормированной исходной

rt
можно отметить, что все значимые корреляции — положительные, за исключением корреляций с факторами V (ожидание негативных семейных санкций) и VII (потребность в свободе и творчестве). Большинство полученных корреляций хорошо согласуется с интерпретацией факторов и проливает дополнительный свет на их содержание. Так, выраженность слабоволия как внутренней преграды коррелирует лишь с двумя другими внутренними преградами—самолюбием—обидчивостью (0,51) и боязливостью (0,36).
«Боязливость», кроме того, положительно связана со «стыдливостью» (0,67), «ожиданием санкций, влекущих потерю привлекательности» (0,47), «самолюбием—обидчивостью» (0,42) и отрицательно—с «потребностью в свободе и творчестве» (—0,35). «Стыдливость» высоко положительно коррелирует с «ожиданием санкций, влекущих потерю привлекательности» (0,72), «боязливостью» (0,67), ниже — с «гордостью—самолюбием» (0,47), еще ниже—с «самолюбием—боязливостью» (0,24), отрицательно — с «потребностью в свободе и творчестве» (—0,48). Ожидание санкций высоко положительно коррелирует со «стыдливостью» (0,72), ниже, но также достаточно высоко — с «гордостью — самолюбием» (0,49), «боязливостью» (0,47), ниже—с «совестью» (0,29), отрицательно—с «потребностью в свободе» (—0,51), • «ожиданием негативных семейных санкций» (—0,38). Последнее можно понять так, что девушки, для которых важно общественное мнение о них, меньше зависят от мнения о них родителей, а также от мнения о них как воспитанных дочерях. Высокая корреляция (0,64) выраженности «ожидания санкций»,связанных с «потерей лица» и «потребности в благополучии» кажется вполне естественной. Представляется также интуитивно ясной негативная корреляция «потребности в свободе» с «совестью» (—0,49), ожиданием санкций (—0,51), «стыдливостью» (—0,48), «боязливостью» (—0,35), «потребностью в благополучии» (—0,42). Также представляются ин-
матрицы (28 оценок X 74 испытуемых) на матрицу факторных нагрузок (128 вопросов на 10 факторов). Полученные корреляции между 41акторами отражают, следовательно, связь факторов у данного контингента испытуемых, но не связь факторов как таковых, т. е. взятых абстрактно от испытуемых.

туйтивно ясными положительные связи женской «гордости—самолюбия» с «совестью» (0,65), «стыдливостью» (0,47), «обидчивостью» (0,50), «ожиданием негативных санкций» (0,49).
Для некоторых корреляций можно предложить лишь' приблизительное и весьма гипотетическое объяснение. Так, выраженность ожидания негативных санкций со стороны семьи положительно коррелирует лишь с такой преградой, как «потребность в свободе и творчестве» (0,51), и отрицательно — с «гордостью—самолюбием» (—0,62), «совестью» (—0,59), «потребностью в благополучии» (—0,56), «ожиданием санкций, влекущих потерю привлекательности» (—0,38), «стыдливостью» (—0,26). Можно предположить, что за этими корреляциями лежат тесные связи с родителями (причем последние доминируют в отношениях с детьми). Эти связи приводят к трем следствиям: повышают значимость оценки окружающими выполнения дочерней роли, повышают потребность к самостоятельности (которая фрустрируется родительским поведением), и следовательно, повышают вес этой потребности как преграды для выполнения несамостоятельных, нетворческих действий, и, наконец, одновременно с этим ослабляют регулирующую роль таких внутренних факторов, как совесть, гордость, ожидание санкций. Родители как бы восполняют функции этих преград в регулировании деятельности.
Столь же гипотетическое объяснение можно предложить для корреляций фактора «совесть» с другими факторами. Некоторые корреляции понятны: с «гордостью и самолюбием» (0,65), со «стыдливостью» (0,36), с «ожиданием санкций, влекущих потерю привлекательности» (0,28). Другие корреляции могут получить лишь гипотетическое объяснение. Речь идет о высоких отрицательных корреляциях «совести» с такими факторами, как «ожидание негативных семейный санкций» и «потребность в свободе и творчестве», и высокой положительной корреляции с «потребностью в благополучии». Возможно, что люди, имеющие выраженные внутренние нравственные преграды, меньше обращают внимание на то, что о них подумают как о детях своих родителей, и их меньше отпугивает рутинный характер работы, так как «бессо-
144

вестно» от нее уклоняться (сваливать на других). Что касается положительной корреляции «совести» с фактором «потребность в благополучии», то, возможно, это проявление общей тенденции жить в соответствии с идеалами (напомним, что «идеальная» сторона совести в женской выборке очень выражена). Совесть есть следование своим идеалам, но и благополучие также есть следование идеалам. Отметим, что фактор «потребность в благополучии» оказался высоко положительно коррелированным не только с «совестью», но и «ожиданием санкций», «гордостью — самолюбием», «стыдливостью», т. е. с факторами, характеризующими, если так можно выразиться, праведниц. Напротив, он оказался низко коррелирован со «слабоволием», «боязливостью», «обидчивостью», хотя в последнем случае значимая корреляция все-таки есть (0,24).
В целом полученные корреляционные данные поз-' воляют глубже понять структуру внутренних преград, хотя, как и любые корреляции, не позволяют еще ответить на вопрос о том, лежат ли за этими связями общие генетические корни, единое функциональное действие, причинно-следственная связь или случайные факторы, проявившиеся в эксперименте. Сами зависимости также нуждаются' еще в дополнительном подтверждении и анализе.
Корреляции внутренних преград с личностными факторами Р. Кэттэлла
Дополнительную информацию о содержании выделенных внутренних преград — интегральных качеств личности — можно получить путем коррелирования выделенных в эксперименте факторов с уже известными и хорошо описанными в 'психологии личностными чертами. Последнему условию удовлетворяют выделенные Р. Кэттэллом личностные черты [160]. Можно не соглашаться с Р. Кэттэллом в том, что личность сводится к набору независимо действу-. ющих, автономных черт, так же как можно не соглашаться с теми или иными конкретными представлениями о природе личностных черт, однако после более

чем тридцатилетних исследований Р. Кэттэлла и его многочисленных последователей трудно оспаривать само существование обнаруженных им -черт.
Для сопоставления внутренних преград с личностными чертами были рассчитаны корреляции между факторными значениями, полученными 74 испытуемыми-женщинами по 10 факторам Шкал внутренних преград с.оценками тех же испытуемых (выраженных в стенах) по 15 личностным факторам Кэттэлла (Шкала интеллекта не использовалась). Применялась форма А опросника 16 PF Кэттэлла.
На основании уже проведенного анализа можно было выдвинуть ряд гипотез о том, какие корреляции должны были бы быть обнаружены, если наша интерпретация факторов правильна.
Первый фактор женской выборки — «совесть» — и третий фактор женской выборки — «ожидание негативных санкций» — могут быть сопоставлены с фактором G Кэттэлла (чувство долга, сила супер-эго). По мнению Кэттэлла и его соавторов, этот фак-iop отражает соответствие человека 10 христианским заповедям. Однако исследования самого же Кэттэлла показывают, что люди, глубоко заинтересованные в обществе и выражающие гуманистические идеалы, могут иметь низкие значения по этому фактору. Также низкие значения могут быть получены у людей, занявших, по словам Кэттэлла, позу юношеского возмущения окружающим и отрицающих простые моральные принципы, которых они в действительности придерживаются. Анализ содержания пунктов опросника по шкале G позволяет понять, почему так происходит. Так, например, форма А опросника 16 PF содержит такие утверждения (соответствующие высокому значению фактора G): «Когда я вижу неопрятных, неряшливых людей, они вызывают у меня неприязнь и отвращение», «Я не считаю, что личная свобода в поведении важнее хороших манер и соблюдения правил этикета», неверно, что «Люди иногда считают меня легкомысленным, хотя и видят во мне приятного человека», «Меня очень раздражает вид неубранной квартиры», неверно, что «Порой я пренебрегаю добрыми советами людей, хотя и знаю, что не должен этого делать», «Принимая решение, я считаю себя

обязанным учитывать основные нормы поведения, что такое хорошо и что такое плохо». Как явствует из содержания утверждений, в факторе G речь идет о соблюдении социальных норм, одинаково распространяющихся и на самого субъекта, и на окружающих. Эти нормы, будучи интериоризованными, составляют основу правил поведения, соответствующую простейшим формам общественной морали, тому, что в обыденном языке называется правилами приличия. Совесть же связана с наиболее сложной и развитой формой морали, она включает в себя человеческие идеалы (а не только запреты) и направлена на самого субъекта. Моралиста раздражает вид неопрятного человека и неубранной квартиры, совестливый человек не испытывает подобных чувств в данной ситуации. Моралист, принимая решения, учитывает основные нормы поведения, т. е. оценивает поступок с точки зрения того, как это выглядит для других людей. Совестливый человек принимает в расчет прежде всего внутреннюю, нравственную основу поступка и ориентируется на согласие со своей совестью, даже если внешняя, социальная оценка поступка будет негативной. Следуя этой логике, можно предполагать, что кэттэлловский фактор G будет коррелировать не с фактором «совесть», а с фактором «ожидание негативных санкций».
Этот факт и был получен: корреляция «совести» и G практически отсутствует (0,08), корреляция ожидания негативных семейных санкций и G—значимая, хотя и не велика (0,278 р>0,05).
Мы не будем обсуждать подробно все полученные корреляции; часть из них может носить артефактный характер, так как в силу отсутствия отечественных факторных исследований опросника 16 PF использовался простой перевод американского оригинала. Укажем лишь на те корреляции, которые подтверждают нашу интерпретацию факторов Шкал внутренних преград.
Слабоволие отрицательно коррелирует с фактором С (эго-силой) (—0,41), доминированием (—0,26), положительно с фактором 0 (тревожностью) (0,23). Отметим, что согласно Кэттэллу, С- связан с эмоциональной дезорганизацией, уклонением от ответственности. Боязливость положительно коррелиру-

ет с фактором I (мягкосердечием) (—0,23). В описании Кэттэлла люди, характерные I+—чувствительны, зависимы, сверхосторожны, беспокоятся о состоянии своего здоровья. С этим же фактором I коррелирует и «ожидание негативных семейных санкций». Отметим, что небольшие величины корреляции факторов опросника 16 PF и факторов Шкал внутренних преград положительно характеризуют последние, поскольку это означает, что содержание вновь выделенных факторов не сводится к уже существующим описаниям факторов опросника 16 PF.
Идеальное,
социально-желательное и реальное «Я»
Мы не будем останавливаться подробно па сопоставлении результатов оценки внутренних преград по трем инструкциям, ориентирующим на ответы с точки зрения собственно идеала, социальной желательности и реального переживания трудности (данные по 40 испытуемым). Отметим лишь основной факт: при переходе от оценки трудности ситуаций, как они реально переживаются, к их трудности, которая должна бы быть у человека, с точки зрения общества (социальная желательность), и затем к такой трудности этих ситуаций, которой они должны бы обладать, если бы субъект достиг идеала самого себя, размерность факторного пространства уменьшается. Так, при основной инструкции выделились семь, при инструкции на' социальную желательность — шесть и при инструкции оценить в соответствии с «идеалом — Я» — четыре фактора.
При инструкции на идеальное «Я» «совесть» слилась с «ожиданием негативных санкций» и «ожиданием семейных санкций» (I фактор, 35%). Выделились также факторы «слабоволие» (II фактор, 29%), «гордость» (III фактор, 17%), «потребность в благополучии» (IV фактор, 13%).
Идеал, таким образом, оказывается семантически беднее, чем реально действующая структура внутренних преград.

Этот результат также свидетельствует о том, что выделенная структура внутренних преград отражает не идеализированные представления испытуемых о самих себе, но те реальные образования в их личностях, которые определяют конфликтные смыслы поступков.
ОБСУЖДЕНИЕ И ВЫВОДЫ
Итак, эмпирически выявлены 11 вну-тренних преград. Каждая из этих преград — черт личности — проявляется в определенных ситуациях, точнее, при необходимости определенных действий. Так, боязливость оказывается преградой для действий, требующих храбрости и отваги, робость—для действий, требующих смелости, слабоволие—для действий, требующих упорства, настойчивости и самообладания, гордость—для действий, требующих смирения, ожидание негативных санкций—для действий, несовместимых с оценкой окружающих, совесть оказывается преградой для безнравственных действий.
Каждой личностной черте, выступающей в виде внутренней преграды, соответствует другая черта, которая в тех же самых условиях не препятствует, а способствует совершению действия. Гордости соответствует смирение, робости—смелость, слабоволию— сильная воля, .потребности 'в творчестве — стремление к конформизму, совестливости — бессовестность, стыдливости — бесстыдство, стремлению к благополучию — непритязательность, боязливости—бесстрашие, ориентации на общественную мораль—аморальность, приверженности родственным связям — независимость, обидчивости — неуязвимость самолюбия.
Каждая внутренняя преграда ограничивает свободу выбора действия, создает в соответствующих ситуациях внутреннюю конфликтность, превращающую действие в поступок. Поступок, таким образом, это либо преодоление преграды, либо, под ее влиянием, отказ от действия.
Попробуем представить себе человека, который в структуре своей личности не обладает ни одной из выделенных внутренних преград.

Такой человек обладает сильной волей, смел, бесстрашен, аморален, непритязателен—может вынести любые условия жизни, он не обидчив — не уязвим для уколов самолюбия, может проявить смирение, бессовестен, бесстыден, его не удерживают родственные связи, он не чурается нудной, рутинной работы.
Образ, который получился в результате, напоминает Мефистофеля. Существу без внутренних преград все по плечу и все дозволено. «Бесы» Ф. М. Достоевского—попытка художественного анализа проблемы «человека без преград». Такой человек не совершает поступков, поскольку он не ограничен в выборе действий, не ограничен в выборе средств, ведущих к цели.
Напротив, чем более развита структура внутренних преград, тем чаще сталкивается человек с необходимостью поступка, хотя и внешне это часто не заметно. Для застенчивого подростка поступок может состоять в том, что он спрашивает, как пройти на незнакомую улицу. Для боязливого — поступком является посещение зубного врача, для гордо-самолюбивого—обратиться к человеку, по отношению к которому он был не прав.
Наличие определенных комбинаций внутренних преград определяет особенности личности человека. Одно дело—человек совестливый, стыдливый, гордо-самолюбивый и стремящийся к лучшей жизни, другое—безвольный, боязливый, самолюбиво-обидчивый, третье—ориентирующийся на общественное мнение, четвертое — имеющий «главной преградой» мнение родных и друзей.
• Внутриличностные преграды входят в самосознание личности двояким способом.
Во-первых, если внутренние преграды оказываются препятствием в осуществлении каких-либо важных жизненных целей, препятствием в достижении, мотивом, то и себя в целом человек осознает как препятствие на пути самореализации—«Я» приобретает негативный личностный смысл. Если личностные черты, и в частности личностные преграды, способствуют достижению мотивов, удовлетворению потребностей, «Я» приобретает позитивный личностный смысл. Так, например, если человек устоял перед соблазном тщеславия, не пошел против совести — он получает по

вод для самоуважения. Наконец, если одни внутренние преграды препятствуют, а другие способствуют удовлетворению потребностей, достижению согласия с собственным идеалом, «Я» приобретает конфликтный личностный смысл. Так, совестливый человек может мучиться из-за своей робости и боязливости, которые делают для него столь трудными поступки, согласующиеся с совестью.
Во-вторых, внутренние преграды оказываются средствами предвосхищения поступка. Действительно, вовсе не обязательно совершить бессовестный поступок для того, чтобы осознать слабость или силу этого своего качества. Поступок может быть совершен лишь в воображении, в фантазии. Возможно, что, например, агрессивные поступки, приписываемые «герою» в проективных (интерпретативных) тестах, отнюдь не являются свидетельством проекции латентной потребности в агрессии, но, напротив, есть лишь способ проверки действенности моральных, нравственных приципов, т. е. способ проверки «эластичности» преграды.
Выявление достаточно широкого, хотя, конечно, и не полного, списка внутренних преград позволяет по-иному взглянуть на эксперименты по изучению когнитивного диссонанса. Как уже отмечалось, в этих экспериментах сталкивались в основном два личностных образования: мотив послушания экспериментатору (или, в нашей терминологии, опасение негативных санкций со стороны экспериментатора — осуждения, насмешки и т. д.) и нравственные принципы человека (совесть). Можно, однако, предполагать, что таких столкновений может быть гораздо больше: практически для любых двух внутренних преград можно подобрать ситуацию, при которой человек должен преодолеть хотя бы одну из них. В противоречие могут вступить гордость и совесть, робость и учет общественного мнения, стыдливость и потребность в творчестве и т. д. В таких столкновениях и происходит осознание собственных личностных черт человеком, их узаконивание, либо, напротив, объявление им беспощадной войны. Выявление «списка» внутренних преград, столкновение которых приводит к конфликтным смыслам «Я», взвешивающим «вес» собственных черт, открывает, на наш взгляд, путь к эмпирическо-

му (экспериментальному, клиническому) изучению конфликтных смыслов различной природы.
Представление о внутренних преградах открывает, с нашей точки зрения, не только новые пути в изучении самосознания, но и ряд новых проблем в изучении мотивации.
Так, согласно логике развиваемых представлений человек, оказавшийся в ситуации выбора из двух действий (или, частный случай, выбора между действием и отказом от его) предпочтет то, при котором преодолевается менее выраженная внутренняя преграда. Так, часть испытуемых в опытах по когнитивному диссонансу отказывалась от дальнейшего участия в опытах (т. е. отказывалась лгать, наказывать и т. п.), часть же не сочла возможным отказаться. Но справедливо, по-видимому, и обратное утверждение:
субъективный вес внутренней преграды будет зависеть от побудительной силы мотива. На основе этого предположения нами была разработана методика измерения силы мотива [120].
Мы предполагали, что если заменить неопределенную формулировку инструкции «оценить трудность ситуации в перспективе действий ради чего-то жизненно важного» на определенную, т. е. с указанием, ради чего именно, то испытуемые будут оценивать субъективную трудность преград по-разному в зависимости от значимости (побудительной силы) мотива. Следовательно, сопоставление субъективных трудностей преград в перспективе достижения двух различных мотивов позволит оценить относительную силу последних. Не касаясь сейчас сложных методических проблем, связанных с самим формулированием измеряемых мотивов, отметим, что такие статистически значимые сдвиги в опенке трудности преград действительно удалось обнаружить. В то же время обнаружились ситуации, трудность преодоления которых не только не падала при переходе от неопределенной инструкции к определенной, но даже, наоборот, возрастала. Следовательно, теоретически преодолимые преграды оказываются непреодолимыми, если мотив действия слаб или нерелевантен преграде.
Внутриличностные преграды, их столкновение в поступке—реальном или только воображаемом.—являются основой отношения к себе—главной состав

ляющей смысла «Я». В сознании это отношение претерпевает двоякую трансформацию. Когнитивная трансформация отношения к себе выражается в субъективном наделении себя чертами, т. е. в самовосприятии, эмоциональная трансформация — в возникновении эмоций, чувств, направленных на себя самого. При этом способ осознания себя личностью, основанный на решении внутренних противоречий, порождаемых реальной деятельностью, диктует и особый характер процесса самосознания — его диало-гичность. К этим вопросам мы обратимся в последующих главах.
Глава IV
Когнитивная и эмоциональная составляющие смысла „Я"
СТРОЕНИЕ И ПСИХОСЕМАНТИКА КОГНИТИВНОЙ СОСТАВЛЯЮЩЕЙ СМЫСЛА «Я»
Согласно развиваемой концепции, смысл «Я» образуется как отношение (или столкновение) собственных качеств, свойств с мотивами и целями субъекта и приобретает с развитием личности свою глубину и многомерность благодаря переплетению деятельностей субъекта — в столкновениях одних потребностей и мотивов с другими, в столкновении потребностей и мотивов, в столкновении мотивов и целей с такими интегральными личностными образованиями, как совесть, воля или гордость, другими человеческими качествами. В результате у субъекта формируется отношение к самому себе. Это отноше-



лось под непосредственным влиянием личности Алексея Николаевича, а также под влиянием его мышления, опредмеченного им в его трудах. Понятийный аппарат, который развивал и которым пользовался А. Н. Леонтьев, оказался, таким образом, 'не просто усвоенным, но присвоенным, в чем читатель, знакомый с трудами А. Н. Леонтъева, без труда может убедиться. С нашей точки зрения, созданная А. Н. Леонтьевым понятийная система чрезвычайно теоретична, она создана не путем понятийного обозначения множества разнообразных эмпирических фактов, но выведена из единых теоретических предпосылок. В этом кроются ограничения созданной А. Н. Леонтьевым теории — ее нельзя «опускать» на эмпирию без промежуточного теоретического этапа, но в этом же одновременно кроется ее важнейшее достоинство, так как только хорошо логически согласованная и в известном смысле отвязанная от эмпирии теория позволяет движение «в идеальном плане» — получение новых теоретических знаний и гипотез путем оперирования с понятиями и дальнейшую их проверку в эмпирическом исследовании.
Вместе с тем углубление в проблему потребовало и отказа от некоторых принятых А. Н. Леонтьевым допущений, таких, как сведение психологического содержания потребности к ее мотиву, или выявление в человеке по основанию «биологическое — социальное» лишь двух групп качеств, характеризующих человека как индивида и как личность. Это не меняет, однако, того факта, что именно теоретические построения А. Н. Леонтьева положены в основу представленных в монографии исследований.
Автор считает также своим приятным долгом поблагодарить своих коллег по кафедре общей психологии факультета психологии Московского университета, на чьи научные труды он неизменно опирался в процессе работы над монографией, заведующего кафедрой профессора А. А. Бодалева, оказавшего автору поддержку на всех этапах проведения исследований и высказавшего много ценных критических замечаний относительно рукописи, своих коллег по Консультативному центру психологической помощи семье, чье мышление и стиль работы оказали немалое влияние на автора, студентов, писавших под ру-

ководством автора курсовые и дипломные работы, результаты которых использованы в данной монографии, Мануэля Кальвиньо, бывшего аспиранта автора, а ныне доцента Гаванского университета, вместе с которым проводилось исследование семантики личностных смыслов, Г. П. Бутенко и А. Г. Шмелева, оказавших неоценимую помощь в машинной обработке результатов, Е. Т. Соколову — неизменного критика и рецензента работы на всех этапах ее подготовки.
Москва, 1982

Глава I
Самосознание и его место в психической организации человека
Проблеме самосознания посвящено немало исследований в отечественной психологии. Эти исследования сконцентр-ированы в основном вокруг двух групп вопросов. В работах Б. Г. Ананьева [4], Л. И. Божович [21], Л. С. Выготского [29], А. Н. Леонтьева [75], С. Л. Рубинштейна [106], П. Р. Чаматы [137], И. И. Чесноковой [138], Е. В. Шороховой [142] в общетеоретическом и методологическом аспектах проанализирован вопрос о становлении самосознания в контексте более общей проблемы развития личности. В другой группе исследований рассматриваются более специальные вопросы, прежде всего, связанные с особенностями самооценок, их взаимосвязью с оценками окружающих [9; 76; 82; 108; 109]. Исследования А. А. Вода-лева по социальной перцепции заострили интерес к вопросу связи познания других людей и самопознания [20; 62; 84; 101; 103]. Немало опубликовано и философско-психологических [47; 69] и собственно философских исследований, в которых проанализированы проблемы, связанные с личностной ответственностью, моральным выбором, моральным самосознанием [36; 114; 131]. Работы И. С. Кона, в которых были удачно синтезированы философские, обще- и социально-психологические, историко-культур-ные аспекты, теоретические вопросы и анализ конкретных экспериментальных данных, открыли многие новые грани этой, пожалуй, одной из старейших про-

блем в психологии [56; 57]. Зарубежная литература по темам, имеющим отношение к психологии самосознания, чрезвычайно богата — достаточно указать лишь на несколько недавно изданных монографий, снабженных обширнейшей библиографией [190; 223;
235; 238]. Понятия «Я» и самосознания являются также одними из центральных в литературе, посвященной теоретическим и практическим аспектам психотерапии и психологического консультирования
[218; 219; 220]. Тем не менее не так давно А. Н. Ле-онтьев, характеризовавший проблему самосознания как проблему «высокого жизненного значения, венчающую психологию личности», расценивал ее в целом как нерешенную [75, 228], «ускользающую от научно-психологического анализа» [75, 230].
В чем же, собственно, состоит эта нерешенность, «ускользаемость» проблемы самосознания личности? Чтобы ответить на этот вопрос и тем самым сформулировать как общую проблему, так и более частные цели данного исследования, необходимо вкратце остановиться на тех феноменах, которые создают эмпирическую область исследований, и тех специфических рамках (точнее—научных парадигмах [66]),
в которых они изучаются.
ЭМПИРИЧЕСКОЕ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ В.ВЫДЕЛЕНИИ ФЕНОМЕНОВ САМОСОЗНАНИЯ
Психологическая реальность, состоящая в том, что человек способен сознательно воспринимать и относиться к самому себе, существует, конечно, до и независимо от научного исследования. Однако всякая попытка описания, а тем более систематизации явлений, относящихся к области самосознания, неизбежно опирается на явное или скрытое, подразумеваемое решение теоретических вопросов, таких, как проблема соотношения сознания и самосознания, сознаваемого и неосознаваемого, лич-_ности__и самосп^пянип, процесса и его продукта. Так, например, относится ли факт сознательного восприятия человеком его роста к области его самопознания, или именно к сфере восприятия, или к области

сознания, можно решить лишь, если теоретически определены и различены восприятие, сознание и самосознание. Сам факт от этого, конечно, не изменится, но от того, будет ли он включен в ту или иную сферу явлений, в конечном счете зависят последующие выводы. Но теоретические знания, в том числе в форме различении и определений, сами базируются на эмпирических фактах. Если бы теорию можно было построить до анализа этих эмпирических явлений, то сам этот анализ уже был бы не нужен.
Реальная научная практика разрывает, конечно, этот порочный круг. В этой практике те или иные явления включаются в научный анализ или исключаются из него по мере развития теоретических представлений либо как предмет исследования, либо как доказательство или опровержение научных гипотез.
ПРОБЛЕМА ВОЗНИКНОВЕНИЯ САМОСОЗНАНИЯ
Насколько различные феномены выбираются в качестве исходных при анализе самосознания, можно убедиться на примере решения проблемы того, как и когда у ребенка возникает самосознание.
П. Р. Чамата, специально проанализировавший эту проблему, выделил три точки зрения по этому вопросу [137]. Анализ показывает, что их даже больше, чем три.
Одна из этих точек зрения, высказанная, в частности, В. М. Бехтеревым, состоит в том, что простейшее самосознание в развитии ребенка предшествует сознанию, т. е. ясным и отчетливым представлениям предметов. Самосознание в его простейшей форме состоит в неясном чувствовании собственного существования [19]. Согласно другой точке зрения, которую в отечественной литературе аргументировали, в частности «ЛГ. С. Выготский [29] и С; Л. Рубинштейн [106], самосознание ребенка есть этап в развитии сознания, подготовленный развитием речи и произвольных движений, ростом самостоятельности, вызванным этим развитием, а также связанными с этими процессами изменениями во взаимоотноше-

ййях с окружающими. Речь идет о том этапе в развитии ребенка, когда он овладевает речью и характеризуется попытками самостоятельного действова-ния (2—3 года). П. Р. Чамата, опираясь на идеи И. М. Сеченова [112], А. Галича и А. Потебни [цит. по: 137], противопоставляет первым двум точкам зрения третью — самосознание возникает и развивается одновременно с сознанием. Смысл этой точки зрения, которую ясно сформулировал И. М. Сеченов, сводится к следующему. К ощущениям, вызванным внешними предметами, всегда «примешиваются» ощущения, вызванные собственной активностью организма. Первые — объективны, т. е. отражают внешний мир, вторые—субъективны, они отражают состояние тела — это самоощущения. Ребенок сталкивается с задачей разобщить, диссоциировать эти ощущения, а это, по И. М. Сеченову, и значит осознать их отдельно. Такое осознание оказывается возможным благодаря накоплению опыта активности во внешнем мире. Ребенок находится как бы в естественной экспериментальной ситуации: изменение условий видения, слышания, осязания по-разному влияет на составные части комплексных ощущений, тем самым делается возможной их диссоциация. П. Р. Чамата, развивая дальше эту точку зрения, подчеркивает, что самосознание, как и сознание, возникает не сразу, не с рождения, а по мере овладения собственным телом, «в процессе превращения обычных действий в произвольные действия» [137, '237]. Органы своего тела постепенно осознаются ребенком по мере того, как превращаются в своеобразные «орудия» его деятельности.
Анализ работ, в том числе уже цитированных авторов, показывает, однако, что фактически предполагается более, чем три возможных объяснения возникновения самосознания. Эти возможности иногда обозначаются как этапы в развитии самосознания, однако без достаточных аргументов того, почему эти этапы являются вехами в развитии одного и того же процесса. Другие авторы эти этапы склонны рассматривать как самостоятельные точки отсчета в. развитии самосознания.
Так, существует представление, согласно которому зарождение самосознания связано уже с внутри-

утробным развитием; важнейшую роль в этом играют тактильные контакты, подготавливающие чувство ограниченности собственного тела [191]. Хотя почти все авторы подчеркивают значение межперсональных отношений для развития самосознания, механизмы влияния взаимоотношения ребенка со взрослым и соответственно форма, в которой зарождается самосознание, и возраст его возникновения мыслятся различно. Авторы, рассматривающие развитие ребенка в психоаналитической традиции, понимают процесс зарождения самосознания как процесс субъективного отделения от матери; дискомфорт, вызванный теми или иными соматическими процессами, уменьшается у ребенка с появлением матери; соответственно ребенок начинает выделять из остального мира мать, а себя отделять от матери [183]. По данным зарубежных авторов, при хорошем материнском уходе осознание ребенком своей отделенное™ от матери возникает к концу первого года жизни [200]. Согласно последователям Ч. Кули и Дж. Мида, появление самосознания связано у ребенка с появлением у него способности встать на место другого, усвоить иную перспективу в восприятии и оценке собственных свойств [234]. Согласно другой точке зрения, скорее происходит обратное: ребенок переносит знания, полученные относительно других, на самого себя — в этом процессе и зарождается или оформляется его самосознание [103]. Возникновение самосознания связывается'также с выражением в отчетливой форме эмоционального отношения (желаний, чувств) к окружающему. Такой точки зрения придерживался В. Н. Мясищев [89]. Многие советские авторы подчеркивали также значение подросткового и юношеского возраста для развития самосознания, которое Э. Шлрангер считал главным новообразованием этого возраста [21; 29; 75;
106; 144]. Появление сознательного «Я», возникновение рефлексии, сознание своих мотивов, моральные конфликты и нравственная самооценка, интимизация внутренней жизни — вот некоторые феноменальные проявления самосознания в этом возрасте [57]. Этот период считается критическим, переломным или даже периодом собственно возникновения самосознания во всей его целостности. «Периодом возникновения

сознательного «Я»,—шишет И. С. Кон—как бы 'постепенно ни формировались отдельные его компоненты, издавна считается подростковый и юношеский возраст» [57, 270].
Итак, возникновение самосознания связывается V с тактильными ощущениями, свойственными челове-.ческому зародышу, с досознательным чувством собственного существования, с проходящим с первых недель жизни процессом дифференциации внешних и внутренних ощущений, с субъективным отделением 'ребенка от матери, наступающим к концу первого года жизни, с осознанием зарождающейся самостоятельности, обусловленной увеличением произвольности движений и возможностью речевого самовыражения, наступающей к двум-трем годам, с возможностью выразить свое эмоциональное отношение к окружающему, с переносом знаний, сформированных относительно другого человека, на' себя самого, происходящим по мере развития социальной перцепции, интеллекта и сознания ребенка, с возникновением эмпатической способности к усвоению чужой точки зрения и оценок окружающих и, наконец, с возникающей интимизацией, рефлексией и нравственной самооценкой, возникающей в подростковом возрасте.
Является ли истинной лишь одна какая-то точка зрения, или, может быть, речь идет о происхождении различных психических образований, или, наконец, выделенные формы самосознания и периоды их возникновения отражают этапы в его развитии? С тем, чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим еще раз упомянутые и некоторые другие феномены в контексте тех исследовательских парадигм, в которых они приобретают свою содержательную интерпретацию.
САМОВЫДЕЛЕНИЕ И «ПРИНЯТИЕ СЕБЯ В РАСЧЕТ» В ПЕРЦЕПТИВНЫХ И ДВИГАТЕЛЬНЫХ ПРОЦЕССАХ
Идеи И. М. Сеченова о диссоциации и последующем синтезе ощущений имеют принципиальное значение для подхода к проблеме более

общей, чем проблема самосознания,—к проблеме специфической природы чувственного отражения живыми организмами. Общий смысл этой проблемы можно сформулировать так: процесс отражения живыми организмами в отличие от неживых тел всегда происходит в условиях движения самих воспринимающих систем. При этом в потоке информации часть изменений связана с изменениями во внешних объектах, а другая часть вызвана движением самой воспринимающей системы. Для того чтобы отражение было адекватным, организм должен развить в себе способность отделять в потоке стимуляции то, что является стимульным инвариантом, соответствующим объекту, от того, что привнесено его собственной активностью, и использовать и то и другое для регуляции своего поведения.
Рассмотрим, к примеру, условия зрительного восприятия. Человек воспринимает 'стабильный мир, включающий объекты с константными свойствами и ориентацией. Этот мир не исчезает в нашем восприятии, когда поток стимуляции прерывается в результате мигания, он не исчезает, когда глаз «слепнет» в момент особых скачкообразных движений (саккад). При ходьбе, поворотах головы предметы не раскачиваются и не меняют ориентацию, хотя и их изображение на сетчатке глаза меняет ориентацию, размер, яркость. Обученная перцептивная система человека без труда справляется с проблемой выделения изменений в стимуляции, связанных с собственной активностью и с изменениями самих предметов. Это происходит за счет целого ряда специфических перцептивных механизмов. К ним относятся сравнение прогнозируемых результатов изменения ситуации вследствие движений с теми, которые реально наступили \ интеграция различных параметров воспринимаемого образа и сенсорной стимуляции по правилам инвариантности [79]. Так, например, для того, чтобы воспринять величину объекта константной, при ее изменении на сетчатке глаза, субъект должен вос-
' Согласно Г. Гельмгольцу и Э. Маху, такой прогноз возможен благодаря учету информации от собственных глазодви-гательпых команд, хотя и эта точка зрения иногда оспаривается [24].

принять пропорциональное изменение в расстоянии от него до объекта, вызванное его приближением (удалением) или приближением (удалением) самого субъекта. В обоих случаях восприятие собственного движения или. неподвижности есть условие адекватного восприятия величины объекта [125]. В. Эпш-тейн, собравший и проанализировавший целый класс таких процессов в зрительном восприятии, вслед за Вудвортсом предложил называть их «процессами принятия в расчет» [165]. Большую роль в выделении и учете собственной активности играет и более общий фактор: формирование имплицитного представления, своего рода неосознаваемой уверенности в существовании и стабильности окружающего предметного мира и субъективное «вписывание» себя в этот мир. Об этом хорошо сказал Н. А. Бернш-тейн: «Когда мы ходим, поднимаемся по лестнице, поворачиваемся вокруг себя, мы не только знаем, но и ощущаем со всей наглядностью и непосредственностью, что перемещаемся мы, в то время как пространство с наполняющими его предметами неподвижно, хотя и все рецепторы говорят нам обратное. Если можно так выразиться, каждый субъект еще с раннего детства преодолевает для себя эгоцентрическую, птоломеевскую систему мировосприятия, заменяя ее коперниканской» [17, 82]. Эта идея Н. А. Бернштейна развивается в современных исследованиях [24]. Можно сказать, что любой акт восприятия предполагает перцептивное самовыделение и субъективное пространственно локализованное присутствие воспринимающего.
Отметим, что подобные характеристики восприятия присущи и животным, по крайней мере высшим. •Об этом свидетельствуют как уже сам факт высокоразвитых сенсомоторных координации (они были бы невозможны, если бы животное не умело отделять, а затем синтезировать информацию о внешнем мире и о состоянии и положении собственного тела и его органов), так и более специальные факты, та.кие, как явление константности у животных. Б. М. Величков-ский обсуждает существование двух систем зрения [24, 240]. Одна из них связана с восприятием окружающего пространства, другая—с анализом деталей объектов в ограниченной пространственной обла-

сти. Как показывают эксперименты А. Хейна [цит. по: 24, 240], котята, которым в течение первых двух месяцев жизни надевали специальный воротник, не позволяющий им видеть собственное тело и большую часть окружения, после снятия депривационного устройства выявили нарушения в пространственной ориентации и так и остались функционально слепыми.
Сказанное по отношению к зрительному восприятию справедливо и в отношении других сенсорных модальностей, а также и по отношению к двигательной активности. Живое тело, как и всякое физическое тело, обладает механическими характеристиками и подчиняется физическим законам; оно также подчиняется телесным возможностям, биомеханике. В процессе своей двигательной активности живое тело подчиняет движение также и двигательной задаче. Обсуждая эту проблему и ее решение в рамках концепции Н. А. Бернштейна, А. В. Запорожец и В. П. Зинченко отмечают: «Задача построения движения в уникальной реальной предметной ситуации является фантастической по своей сложности. Чтобы решить ее, тело, обладающее психикой, вынуждено каким-то путем постичь сложную физику конкретной предметной ситуации и согласовать ее с телесной биомеханикой» [41, 73]. Согласно представлениям Н. А. Бернштейна, одним из ключевых моментов двигательной активности является знание организма о состоянии периферического двигательного аппарата [18]. Без этих знаний (сенсорной информации) команды из центральных звеньев нервной системы о производстве движений оказываются принципиально неэффективными. Взаимодействие .эффекторного и сенсорного звеньев в процессе управления движениями получило отражение в понятии рефлекторного кольца. Отметим, что положения, развитые Н. А. Бернштейном, относятся не только к человеку, но и к позвоночным животным вообще.
Самовыделение организма происходит не только в рамках восприятия внешних объектов и построения движений. Это самовыделение выступает и в форме ощущений, отражающих функциональное состояние отдельных органов, в том числе внутренних (интероцепция), а также в форме болевых ощущений.

Схема тела и самочувствие. Учет перцептивных следствий, наступающих в результате собственной двигательной активности, учет положения тела и его органов в пространстве, учет функционального состояния органов происходит постоянно. На уровне организма как целого возникают и формируются особые интегральные образования, облегчающие организму интерпретацию сведений о нем самом.
На основе информации о положении тела и его частей в пространстве (проприоцепция) и состоянии движения органов (кинестезия) формируется схема тела — «субъективный образ взаимного положения и состояния движения частей тела в пространстве» [25, 212]. Как показывают исследования, схема тела простирается дальше физических границ тела и включает предметы, долго находящиеся с ним в контакте, например одежду [25]. Схема тела — психическое образование, она может включать и элементы, физически отсутствующие, как, например, в случае образования «фантомной конечности» при хирургических ампутациях. Роль схемы тела не в том, чтобы отражать текущее пространственное положение организма и его частей, а в том, чтобы быть эталоном для сравнения поступающей информации с тем, что должно быть, и тем самым облегчать организацию движений [25,213].
На основе информации от интероцептрров, отражающих состояние внутренних органов и внутренней среды, возникают ощущения, диффузно отражающие общее состояние организма—«эмоционально окрашенное впечатление комфорта или дискомфорта, напряжения или разрядки, беспокойства или успокоения» [25, 47]. Эти ощущения формируют то, что можно назвать самочувствием организма. Определенный вклад в самочувствие вносят, по-видимому, и болевая, и температурная чувствительности. X. Хед обнаружил, что наряду с генетически поздней и более совершенной эпикритической чувствительностью существует также и примитивная и генетически ранняя протопатическая чувствительность. Если первая позволяет локализовать объект в пространстве, то «про-топатические ощущения не дают точной локализации ни во внешнем пространстве, ни в пространстве тела. - Их характеризует постоянная аффективная окрашен-

ность, они отражают скорее субъективные состояния, чем объективные процессы» [25, 51].
Итак, можно констатировать, что феномены выделения и принятия в расчет собственной активности, формирования схемы тела и явление самочувствия характеризуют широкий класс живых организмов, составляют существеннейший момент самой их активности.
СОЗНАВАЕМОСТЬ ПСИХИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ
^ Самая общая характеристика соз-наваемости (сознательности) психических процессов состоит в констатации двух феноменов: 1) человек может осознать то, что он воспринимает, то, что он вспоминает, о чем мыслит, /с чему внимателен, какую эмоцию испытывает; 2) человек может осознать, что именно он воспринимает, вспоминает, мыслит, внимателен, чувствует.^ Отметим, что сознаваемость психических процессов не означает ни то,что человек всегда сознает содержимое своего восприятия, мышления, памяти, внимания, ни то, что он всегда сознает себя в этом процессе. Речь идет лишь о том, что человек может осознать себя в этом процессе.
Как известно, философия Р. Декарта исходила из факта сознания себя субъектом в процессе его мышления, восприятия и т. д. как из первичного, далее не разложимого, самоочевидного постулата. Для современной психологии, однако, сам этот факт нуждается в анализе. Такой анализ может быть произведен относительно любого психического процесса, мы остановимся лишь на восприятии, чтобы иметь возможность выявить отношение феномена сознательности психических процессов к обсуждавшимся выше феноменам самовыделения и «принятия в расчет» самого себя в актах перцепции и движения.
Рассмотрим с этой точки зрения ситуацию восприятия, впервые систематически описанную Г. Страттоном [232]. Эта ситуация возникает в результате ношения специальных оптических приспособлений, инвертирующих изображение на сетчатке

относительно вертикальной оси, вследствие чего видимый мир «переворачивается вверх ногами». Многими исследователями было установлено наличие адаптации к' таким искажениям: несмотря на инвертирующие приспособления, испытуемые обучались не только ходить, но и ездить на велосипеде и фехтовать. Однако выявление того, что происходит с восприятием испытуемых, иными словами — в чем состоит механизм адаптации к инверсии поля зрения, составило трудную проблему [77; 80].
Выше мы специально подчеркивали, что феномены самовыделения и «принятия себя в расчет» в перцептивных и двигательных актах характеризуют не только человека, но и животных. Как же обстоит дело с адаптацией к инверсии поля зрения у животных? Интересные данные на этот счет приводит Дж. Фоли, который исследовал поведение макак при ношении ими инвертирующих линз [168]. Оказалось, что в первые минуты после инверсии поля зрения обезьяна совершает несколько неверно ориентированных движений, после чего впадает в состояние, напоминающее коматозное (животное не совершает никаких движений), которое длится 5—6 дней.. Впоследствии обезьяна начинает реагировать, но лишь на очень сильные раздражители, большую честь времени продолжая оставаться в неподвижности. Таким образом, даже такие высокоорганизованные животные не могут адаптироваться к инверсии поля зрения. Почему же так происходит?
Ответ кроется в той особой характеристике зрительных образов, которую мы обозначили как созна-ваемость. Человек способен отделить себя от своих зрительных образов, потому что он сознает, что мир существует независимо от него, но воспринимается им посредством его образов. Животное не сознает, что воспринимаемое им обязано своим феноменальным существованием его психическим процессам, оно не может отделить существование мира от образа этого мира. Для животного мир и образ мира — одно и то же. Вспомним известное высказывание К. Маркса: «Животное непосредственно тождественно со своей жизнедеятельностью. Оно не отличает себя от своей жизнедеятельности. Оно есть эта жизнедеятельность. Человек же делает самое свою жизнедея-

тельность предметом своей воли и своего сознания. Его жизнедеятельность — сознательная. Это не есть такая определенность, с которой он непосредственно сливается воедино» [1, 565]. Поэтому-то для обезьяны ее перевернутый «вверх ногами» образ мира равносилен перевернутости самого мира. Обезьяна не использует информацию, имеющуюся в этом новом образе, и для нее инверсия равносильна потере зрения. Человек использует эту информацию, как же он это делает?
Ответу на этот вопрос был посвящен цикл исследований А. Д. Логвиненко [77; 78; 80]. Он" обратил внимание на особое качество инвертированного зрения. Испытуемые научаются правильно действовать в мире, несмотря на инверсию поля зрения, и не замечают эту инверсию. Однако они замечают видимую перевернутость мира, когда экспериментатор специально обращает их внимание на ориентацию объектов. Испытуемые научались действовать в мире на основе инвертированных образов и не сознавать их конфликтующую с реальностью ориентацию. В некоторых исследованиях, также как. в исследовании А. Д. Логвиненко, была описана стадия полной перцептивной адаптации, состоящей не только в правильном действовании, но и в восприятии объектов в их нормальной ориентации вопреки искажающему действию оптического устройства. А. Д. Логвиненко описывает механизм такой адаптации, как построение «особой виртуальной позиции наблюдателя, из которой оптическое поле перцептивно «осмысливается» как пространство нормальной ориентации» [77, 252]. Другими словами, адаптация к инверсии происходит не в форме реинверсии видимого поля с «головы на ноги», а в форме мысленного переворачивания самого себя «с ног на голову», так что видимые объекты благодаря смене позиции наблюдателя вновь приобретают правильную ориентацию. Автор при этом подчеркивает, что инвертируется не схема тела целиком, т. е. человек не в буквальном смысле воспринимает себя «вверх ногами», но лишь точка зрения, оптическая позиция, которая как бы выносится из тела. При этом испытуемый в опыте А. Д. Логвиненко сознавал как свою виртуальную, так и реальную позицию и, более того,- мог относительно про-

извольно переходить от одной воспринимаемой ориентации к другой.
В цикле исследований [79; 118; 121] мы сформулировали ряд положений, относящихся как к восприятию в условиях оптических искажений, так и к человеческим сознательным образам вообще. Эти положения опираются на психологическую характеристику сознания, данную Л. Н. Леонтьевым, который специально подчеркивал, что сознание не есть бесструктурный «луч света», освещающий чувственные впечатле-.ния [74]. Сознание имеет свое собственное психологическое строение, раскрываемое через единство трех составляющих: чувственной ткани (ощущении), значений и личностных смыслов [75]. Применительно к обсуждаемой проблеме, т. е. к проблеме специфики сознательных образов, можно так сформулировать эти выдвинутые ранее положения.
Главной особенностью человеческих сознательных зрительных образов является их принципиальная рас-щепляемость. В своих образах, в актах восприятия вообще, человек может выделять то, что он видит (предметное содержание, реально стоящее за образом), и то, через что (как, с помощью каких зримых характеристик, признаков) он видит, и свою позицию как наблюдателя, связанную со схемой тела. Именно эта расщепляемость проявилась в опытах с инвертированным зрением: испытуемая сначала «расщепила» видимое поле (перевернутое) и нормально ориентированный, реально существующий мир, видимый сквозь инвертированное зрительное поле, что позволило испытуемой действовать в мире, несмотря на его видимую перевернутость, и не впадать в коматозное состояние, как это произошло с обезьянами в экспериментах Дж. Фоли. Затем испытуемая проводит дальнейшее расщепление: свою позицию наблюдателя она отделяет от схемы тела и привязанной к схеме тела инвертированной ориентации зрительного поля и вырабатывает виртуальную позицию, которая позволяет осмыслить, перцептивно освоить новую ориентацию зрительного поля.
Конечно, инвертированное зрение — особая, исключительная ситуация. Однако подобные явления в менее драматической форме происходят очень часто в нормальных ситуациях. Так, близорукий человек

без труда понимает, что размытость воспринимаемого не есть свойство объекта, но есть лишь свойство его образа, вызванное особенностями его зрения. Потеря пространственности в темноте не воспринимается нами как утрата пространственности реального мира, мы относим ее к условиям нашего наблюдения. Эта особенность нашего восприятия хорошо фиксируется в языке. Такие обороты, как «я вижу смутно, неотчетливо, расплывчато, у меня двоится в глазах» и т. д., прямо указывают на это сознательное разъединение того, что воспринимается, и того, как воспринимается, — реально существующего мира и способа и условий его восприятия. Иное дело, если человек говорит: «Предо мной предстало нечто смутное, неотчетливое, расплывчатое, двоящееся». Здесь те же самые характеристики относятся уже не к образу восприятия, а к самому воспринимаемому объекту. Человек может также расщеплять свои образы не только по параметру «значение — чувственная ткань», но и внутри его семантической структуры. Так, мы воспринимаем человеческое лицо как молодое — старое, мужское — женское, веселое — грустное, и это есть содержание восприятия, которому соответствует перцептивная форма (зрительные признаки), например, характеристики контура (овал лица), особенности кожного покрова (наличие морщин), мимические характеристики и т. д. Но перцептивная форма сама является содержанием, которому соответствуют свои признаки (особые характеристики распределения яркости). Такое поуровневое строение образа является как предпосылкой зрительных ошибок, так и предпосылкой возможности их исправления. Так, допустим, мы восприняли лицо, как лицо пожилого человека, но затем увидели, что это молодое лицо. Какой-то из использованных нами признаков для выявления содержания молодое — старое оказался в данном случае ложным, и эту ложность можно обнаружить, лишь отделив признак от того содержания, чьим признаком он является. При особом заболевании — зрительной агнозии на лица, наступающем вследствие правосторонних затылочных поражений, эта хорошо скоординированная семантическая система нарушается, больной видит отдельные детали лица: нос, глаза, очки и т. д., но не видит все лицо в целом, не узнает близ-

ких, самого себя в зеркале и использует для опознания человека дополнительную информацию—голос, одежду, иногда прическу, очки [55]. В случае агнозии, следовательно, принципиальная семантическая расщепляемость зрительных сознательных образов превращается в их патологическую расщепленность. Отметим также, что и способность видеть предметы как бы выходя за рамки собственного тела, т. е. с иной, мыслимой, виртуальной позиции, не является, по-видимому, характеристикой лишь инвертированного зрения. Такой способностью обладают, по крайней мере, некоторые художники.
Принципиальная расщепляемость сознательных образов—их важнейшая характеристика как сознательных, но это их Производное качество. В. его основе лежат две другие характеристики.
Первая из таких характеристик — это значимость, семантическая насыщенность зрительных образов. Семантика зрительных образов (как и человеческая семантика вообще) соотносит конкретные воспринимаемые явления не только с прошлым опытом^ восприятии данного конкретного индивида, но и с усвоенным им культурным наследием, выражающимся в его мировосприятии в целом, понимании природы вещей, владении целой системой значений, имеющих ' а'мо-дальную природу. Благодаря этому образ у человека всегда несет в себе содержание, выходящее за рамки его актуального или прошлого сенсорного опыта.
Вторая базисная характеристика зрительных образов состоит в том, что эти образы соотнесены не' только с активным, действующим субъектом, но и предполагают его удвоение в виде появления «феноменального «Я». Феномены, рассмотренные в предыдущем разделе, характеризовали способ существования активного субъекта. Таким субъектом является всякий достаточно развитый живой организм. Самовыделение и «принятие себя в расчет» необходимо для существования организма, и соответственно существование этих феноменов предполагает активного субъекта. Однако эти феномены не предполагают и не привносят никакого удвоения субъекта в виде появления особого психического образования—его феноменального «Я». Напротив, сознательные психические образы предполагают такое удвоение — субъект мо-

жет отнестись к ним как к его образам, а следова-тельно, и отделить их от себя. ,Тот, кто видит, понимает, относится — это реальный, действующий материальный субъект, обладающий психикой, но чтобы ему отнестись к образам внешнего мира не как к вещам, а именно как к его образам, он должен осознать себя, выделить свое феноменальное «Я».
Теперь можно провести границу между феноменами самовыделения и «принятия себя в расчет» в актах восприятия и движения (и соответствующих психических образований—схемы тела и самочувствия), с одной стороны, и феномена сознаваемости психических процессов — с другой.
Первые получают свою содержательную интерпретацию в рамках научной парадигмы «организм — среда». Являясь психическими, эти феномены отражают важнейшую черту активности живых организмов. Для самой жизнедеятельности этих организмов необходима обратная связь, информация о характере их активности. Однако использование этой информации не предполагает существования особого психического образования в виде феноменального «Я», зато предполагает формирование схемы тела и учета самочувствия. Эти психические образования, однако, не составляют «Я», они встроены непосредственно в психическую структуру организма. Можно сказать, что схема тела и самочувствие являются аналогами «Я» на уровне организма, так же как процессы самовыделения и «принятия себя в расчет» в актах перцепции и движения есть аналоги процесса самосознания.
Сознаваемость психических процессов раскрывается в рамках иной парадигмы: «индивид—вид». Вид, к которому принадлежит каждый конкретный человеческий индивид, как известно, характеризуется прежде всего не биологическими особенностями, а специфической социальной организацией, коллективным трудом, порождающим речь и сознание. Сознаваемость психических процессов предполагает проникновение выработанных в историческом процессе и усвоенных человеком значений в саму структуру этих процессов, в структуру человеческих образов. Сознательность психических образов я-вляется. также следствием «удвоения» субъекта — появления его феноменального «Я». Психологически сознательность чувст-

венных образов обеспечивается возможностью их феноменального расщепления: выделения того, что воспринимается и как воспринимается, а также отделения «Я» от воспринимаемого предмета и образа восприятия.
Сознательность чувственных образов, как и со-знаваемость психических процессов вообще — производная их характеристика. Сознательность образов производна от развития сознания и самосознания. Сознательность образов — следствие расширения сферы осознаваемого, общий механизм которого разработан А. Н. Леонтьевым [74]. Первоначально' осознается цель действия—имение потому, что значение цели часто выходит за рамки чувственно воспринимаемых качеств. Это значение кроется в системе отношений между индивидами — участниками коллективного труда, или, более широко, членами одного общества. Возможная «невидимость», «неосязаемость» достоинств цели, ее полезности для субъекта и требует •ее осознания в качестве цели, предполагающего сознание своей связи с другими людьми. Условия, в которых достигаются цели, осознаются по мере того, как они требуют дополнительных волевых усилий, т. е. по мере того, как они сами становятся целями. Аналогичный процесс происходит и в развитии сознательного восприятия человека. Первоначально сознается лишь предметное содержание образа, т. е. воспринимаемый предмет, на который направляется активность ребенка. Лишь в ситуации, когда те или иные субъективные условия мешают этому восприятию, начинают осознаваться сами эти условия и тот факт, что предмет и его образ не одно и то же.
Также вторичным является присутствие «Я» в психических процессах. Первоначально выделение «Я» должно быть подготовлено деятельностью и общением ребенка, оно должно стать необходимым для его общения и его деятельности.
Действующее «Я» и рефлексивное «Я»
Прежде чем продолжить обсуждение феноменов самосознания, необходимо более строго ввести еще одно различение, которое лежит в цент-

На стр. 143.


Наименование фактора
№ фактора
Совесть
Слабоволие
Ожидание санкций
Боязливость
Ожидание семейных санкций
Самолюбие, обидчивость
Потребность в свободе
Стыдливость
Гордость, самолюбие
Потребность в благополучии


I
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
Совесть
I
1,00
—14
29
—07
-59
05
—49
36
65
80
Слабоволие
II
—14
1,00
—15
36
12
51
—05
01
12
—20
Ожидание санкций1
III
29
—15
1,00
47
—38
26
-51
72
49
64
Боязливость
IV
—07
36
47
1,00
!8
42
—35
67
21
20
Ожидание семейных санкций2
V
—59
12
—38
18
1,00
02
51
—26
—62
—56
Самолюбие — обидчивость
VI
05
51
26
42
02
1,00
08
24
50
24
Потребность в свободе3
VII
—49
-05
—51
-35
51
08
1,00
—48
—39
—42
Стыдливость
VIII
36
01
72
67
—26
24
—48
1,00
47
66
Гордость — самолюбие
IX
65
12
49
21
-62
50
—39
47
1,00
—74
Потребность в благополучии
х
80
-20
64
20
-56
.24
—42
66
74
1,00

Таблица 4 Матрица корреляций между факторами
(женская выборка, п г= 74) 1 Полное название: ожидание санкций, влекущих потерю привлекательности. 2 Полное название: ожидание негативных семейных санкций.
8 Полное название: потребность в свободе и творчестве.
В клетках таблицы коэффициенты линейной корреляции Спирмана: в клетках, не расположенных по главной диагонали, ноль и запятнан после него опущены. Корреляции 0,29 и выше значимы на 95%-WM уровне значимости.____________________________________
ние может быть позитивным («Я» — условие, способствующее самореализации), негативным («Я — условие, препятствующее самореализации) и конфликтным («Я» — условие, в одно и то же время и способствующее, и препятствующее самореализации).
Вступая в сознание субъекта, отношение к себе семантически оформляется (когнитивная составляющая) и переживается (эмоциональная составляющая). В связи с этим возникает проблема, подлежащая эмпирическому анализу: каковы особенности существования и строения смысла «Я» в сознании и как зависят различия в семантике смыслов от их вне-сознательного содержания, т. е. от их характеристик как отношений субъектов к самому себе.
Указанная проблема входит составной частью в более общую проблему анализа личностных смыслов, которые по тому же основанию подразделяются на позитивные, негативные и конфликтные. Последняя проблема послужила предметом экспериментального анализа, проведенного нами совместно с М Кальвиньо [48, 126].
В основе разработанной нами экспериментально-диагностической процедуры [127] лежал принцип сопряжения классического проективного метода — Тематического Апперцептивного Теста (ТАТ) Г. Мюррея [210] и психометрической процедуры—Семантического Дифференциала (СД) Ч. Осгуда [211].
Первым шагом в этой диагностической процедуре являлся анализ рассказов испытуемых по таблицам ТАТ с целью выявления многократно повторяющихся от рассказа к рассказу тем и соответствующих им «ключевых понятий» (например, «работа», «родители», «любовь», «я сам»). Затем по контексту рассказов определялся гипотетический смысл того или иного ключевого понятия для испытуемого. Этот смысл формулировался в виде нескольких предложений констатирующего содержания (например, работа—это удовольствие, работа—это потребность). Затем формулировался семантически противоположный смысл (например, работа—это скучная обязанность, работа—это необходимость). После этого испытуемый шкалировал с помощью СД — вначале ключевое понятие (т. е. отдельно слово «работа», например.), а затем — полюса гипотетического смыслового конст

рукта, т. е. сформулированные предложения — констатации. Использовался вариант СД,разработанный В. Ф. Петренко и состоящий из тридцати пар прилагательных—антонимов, представляющих шесть выделенных факторов—«оценка», «сила», «активность», «упорядоченность», «сложность» и «комфортность» [95].
Процедура измерения близости полюсов конструкта к ключевому понятию состояла в расчете коэффициента линейной корреляции (/") Спирмана. Значимая корреляция между одним полюсом конструкта и ключевым понятием понималась как их сходство.
При анализе результатов мы считали, что тот или другой полюс конструкта коррелирует с ключевым понятием в том случае, если это справедливо для большинства сравниваемых пар, относимых к данному полюсу; в оставшихся парах корреляция могла и не достигать значимой величины. Ниже приводится пример корреляции ключевого понятия («Я») с позитивным (п оценочном смысле) полюсом конструкта.
Полюс
Ключевое
понятие
г
Уровень значимости, %
Я независима
я
0,34
нс значимо
Я достигну многого
я
0,46
1
Я достойна уважения
я
0,22
не значимо
Я уверена в себе
я
0,52
1
Я вызываю симпатию
я
0,76
0,1
Я нужна близким и друзьям
я
0,42
5
Я горда
я
0,50
1

Таблица 5
Определение близости полюсов конструкта к ключевому понятию
На основе применения ТАТ в описываемой модификации у 16 испытуемых был выделен 81 смысловой конструкт. Эти конструкты охватывали 287 противопоставлений (типа «работа—это удовольствие», «работа—это обязанность»). Конструкты относились к

девяти темам, обозначенным ключевыми понятиями:
я, другой человек, родители, мать, работа, замужество (женитьба), поступок, нравственность, жизнь. Каждый испытуемый делал в среднем 1346 суждений (единичных оценок), которые и послужили базой для расчета коэффициентов корреляции.
Анализ 81 конструкта показал, что в 72 из них (88,9%), по крайней мере, один полюс конструкта коррелирует с ключевым понятием и только в 9 случаях (11,1%) с ключевым понятием не коррелирует ни один из полюсов конструкта.
Этот результат свидетельствует о том, что если принять за меру семантической близости корреляцию оценок с помощью СД, то отдельно взятые значения, соответствующие выделенным с помощью ТАТ ключевым для испытуемого явлениям, событиям, людям и т. д., оказываются семантически близкими тем или иным содержательным определениям, в которых зафиксированы варианты личностных смыслов. При этом, как видно из приведенного и достаточно типичного примера, эти определения не подразумеваются словарным значением слова (ср.: Я достигну многого. Я горда. Я нужна близким и друзьям и т. д. — все это не подразумевается значением «Я»). Таким образом, личностный смысл может выражаться и в отдельно взятом значении, или, иначе, отдельно взятое значение может насыщаться личностным смыслом.
Чтобы проанализировать различные варианты личностных смыслов, была предпринята попытка их ти-пологизации. «Позитивным» полюсом конструкта мы всегда называли тот гипотетический смысл, который позитивен с оценочной точки зрения, безотносительно к тому, проявился ли в тексте рассказов он или семантически противоположный полюс. Таким образом, предложения типа «работа—это удовольствие», «Я горда»^ «Я достигну многого» принимались за позитивный полюс конструкта и соответственно предложения «работа—это обязанность», «Я часто унижаюсь», «Я вряд ли чего-то достигну» принимались за негативный полюс, безотносительно к тому, что выражал испытуемый в протоколах.
При типологизации нами учитывались наличие или о,тсутствие корреляции, будет ли коррелировать ключевое понятие с одним полюсом, с двумя полюсами, с

положительным или отрицательным полюсом конструкта, а также учитывался знак корреляции. Теоретически можно выделить 9 типов конструкта (рис.2). Подробно предложенная классификация обсуждалась нами ранее [126]. Здесь мы лишь отметим неко-


Рис. 2. Классификация смысловых конструктов (по В. ti. Столину, М. Кальвшьо, 1982}
Условные обозначения: (+)—позитивный полюс, (—)—негативный полюс, к — ключевое понятие; (+ /"—положительная корреляция, (—/•)—отрицательная корреляция, о г —отсутствие корреляции
торые важнейшие черты смысловых конструктов.
Общая черта однополюсных последовательных конструктов — это отсутствие семантической оппозиции позитивному или негативному смыслу данного явления. Субъект, конечно, может подобрать антонийические значения к каждой из групп определений, однако в его смысловой сфере то или иное содержание смысла переживается как единственно существующее, не дихотомизированное, не противопоставленное какому-то иному содержанию.
Двухполюсные конструкты характеризуются одновременной корреляцией ключевого понятия с обоими полюсами конструкта. К'последовательным двухполюсным конструктам относятся такие, в которых положительная корреляция с позитивным полюсом одновременно соседствует с отрицательной корреляцией с негативным полюсом (утверждающие конструкты) или, наоборот, положительная корреляция с негативным полюсом соседствует с отрицательной корреляцией с позитивным полюсом (отрицающие конструкты). Для двухполюсных противоречивых смысловых конструктов характерно наличие корреляций одного знака одновременно с обоими полюсами конструкта.
Смысловые конструкты описывают ту форму, которую приобретает личностный смысл в сфере сознания, и позволяют дифференцировать строение смыслов. В сознании значение существует не само по себе, а в системе ассоциаций, возможных для данного значения [72]. Ассоциативные связи значения как единицы сознания не тождественны ассоциативным связям, образующимся у данного значения тогда, когда оно становится переносчиком личностного смысла. В последнем случае эти ассоциативные связи как раз и могут быть представлены в виде смысловых конструктов. Так, если личностный смысл существует в форме однополюсного утверждающего конструкта, это означает, что человек в своем сознании исключает саму возможность иного осмышления явления, события, обстоятельства. Тот же самый смысл (напри-мер, позитивный смысл «Я»), включенный в двухполюсный конструкт, существует в сознании уже не сам по себе, а вместе с активным отрицанием противоположного смысла (например, негативного смысла «Я»). Двухполюсный противоречивый смысловой конструкт, включая тот же смысл, свидетельствует о нерешенности в сознании проблемы осмышления того или иного явления, о колебаниях и сомнениях человека. Наконец, отсутствие корреляций (то, что мы

обозначаем как «нейтральный конструкт») свидетельствует о том, что данное явление не включено в смысловую сферу человека.
Как уже указывалось, смысловые конструкты отражают ту форму, которую приобретает личностный смысл в сознании. Но личностные смыслы могут быть классифицированы безотносительно к их форме, к их строению в сознании лишь на основе того места, которое занимает данное явление по отношению к мотиву. Можно предполагать, что в зависимости от этой последней характеристики смысла (т. е. характеристики смысла не 'как явления сознания, а как момента деятельности) будут различаться и строение смысла (конструкты), и эмоциональный тон переживания данного смысла ('коннотат смысла), и его семантическая насыщенность (денотат смысла). Эта гипотеза и проверялась экспериментально [48]. При этом мы исходили из того допущения, что то или иное явление может быть не только условием деятельности и иметь позитивный, негативный или конфликтный смысл, но и само может являться мотивом и иметь смысл мотива.
В качестве испытуемых выступили 9 клиентов психологической консультации, проходившие курс групповой неврачебной психотерапии, в отдельных случаях использовались данные еще 6-ти испытуемых, не являвшихся клиентами консультации.
Заключение о смысловом статусе того или иного явления у данного конкретного испытуемого (клиента консультации) выносилось на основе следующих экспериментально-диагностических процедур. 1. Первичная беседа консультанта с клиентом, на которой излагались основные жалобы. 2. Наблюдения за клиентом в процессе занятий групповой неврачебной психотерапией (более 60 часов), проводимые одним из авторов исследования, присутствовавшим в качестве наблюдателя на всех занятиях группы (М. Каль-виньо). 3. Наблюдения и заключения, психологов-психотерапевтов, проводивших групповые занятия (В. В. Столин, А. Я. Варга). 4. Беседа с клиентом после проведения занятий. 5. TAT с последующей клинической беседой. 6. Методика управляемой проекции [117]. 7. Опросник 16 PF Кэттелла [160].

С оставшимися 6 испытуемыми проводилась более краткая процедура анализа, в которую включались:
клиническая беседа, ТАТ, опросник 16 PF Кэттэлла, методика управляемой проекции и экспертные оценки психотерапевта по экспериментально-диагностическим данным. Мы не будем здесь подробно останавливаться на результатах исследования, которые обсуждаются нами в другой работе [48].
В целом результаты показывают, что негативный смысл оценивается ниже и переживается как менее «активный», «сложный» и «комфортный», но столь же, если не более стабильный в сравнении со смыслами остальных трех категорий, т. е. мотивами, позитивными и конфликтными смыслами. Различия внутри трех последних категорий не выражены, хотя они также есть. Так, мотивы превосходят в оценках позитивные смыслы по всем факторам, хотя и статистические различия не достигают значимых величин. Конфликтные смыслы оказываются наиболее «сложными» и «сильными» и наименее «стабильными» в сравнении с мотивами и позитивными смыслами, хотя и здесь статистические различия не значимы.
Анализу были подвергнуты также различия в типах смысловых конструктов, которые можно наблюдать в зависимости от того, какой именно смысл (смысл мотива, позитивный, негативный или конфликтный) фиксирует данная лексическая единица.
Оказалось, что мотивы выражаются утверждающими конструктами: как однополюсными, так и двухполюсными, как последовательными, так и противоречивыми. Теми же утверждающими конструктами выражаются и позитивные смыслы, однако они не оформляются с помощью противоречивых конструктов. Негативные смыслы выражаются с помощью отрицающих конструктов, при этом они также всегда последовательные, хотя и могут быть как однополюсными, так и двухполюсными. Конфликтные смыслы выражаются всегда с помощью двухполюсных противоречивых конструктов, преимущественно утверждающих, хотя и возможны случаи отрицающих конструктов.
Таким образом, мотив с точки зрения его семантического строения в сознании всегда приобретает форму констатации какого-то позитивного смысла явле

ния, однако у разных людей это может как сопровождаться оппозицией противоположному смыслу явления, так и не сопровождаться такой оппозицией, эта констатация может быть как внутренне логичной, последовательной, так и противоречивой. В отличие от мотива позитивный или негативный смысл явления семантически всегда последователен, хотя может также у отдельных индивидов приобретать характер решенной дилеммы, а у других—единственно возможного. Конфликтный смысл — это либо борьба альтернатив, фиксирующая незаконченность выбора между двумя смыслами явления, либо сумма отрицаний; при этом отрицается и позитивный смысл явления, и его негативный смысл.
При анализе различий в денотатах смыслов мы применили своего рода статистико-феноменологиче-ский анализ. Были собраны все статистически значимые корреляции ключевого понятия с теми или иными, сформулированными по данным ТАТ предложениями, образующими полюсы конструктов, для всех восьми анализируемых тем-понятий.
Психосемантика смыслов «Я» оказалась наиболее богатой, что выразилось прежде всего в количестве значимых семантических связей. При этом для наших испытуемых «Я» всегда оказывалось одним из условий—позитивным, негативным или конфликтным. Характерно, что наибольшее число значимых семантических связей обнаружилось у ключевого понятия «Я» с предложением «Я одинок и никому не нужен». Это объясняется тем, что среди наших испытуемых не было ни одного семейно-благополучного человека.
Проведенное исследование показывает, что, как и другие личностные смыслы, смысл «Я» в зависимости от отношения субъекта к самому себе оказывается различным как в плане психосемантики (денотаты и коннотаты смыслов), так'и в плане особой структурной организации (смысловые конструкты). Выявленные различия имеют и прикладное значение. Для направленной коррекционной работы важно понять не только зону конфликта, но и то, как этот конфликт перерабатывается в сознании. Представления о типах смыслов, о их семантике, об оформляющих их смысловых конструктах как раз и позволяют диагностировать то, как сознающий субъект переосмышляет дей-

ствительность. Так, например, двухполюсный противоречивый утверждающий конструкт, «оформляющий» мотив, показывает, что явление обладает для субъекта и побуждающей и смыслообразующей функцией, в силу реальных жизненных процессов оно противоречиво, субъект переживает это противоречие и имеет позитивный полюс, к доминированию которого он мо-
я...
Позитивный смысл
Негативный смысл
Конфликтный смысл
... независимый
0,61; 0,52
0,45


...достигну многого
0,46; 0,58; 0,59




.. .достоин уважения
0,49
—0,45; —0,46
0,36
...уверен в себе
0,52; 0,48
—0,56; —0,55
0,47
.. .вызываю симпатию
0,76; 0,44
—0,42; —0,42
0,40
... нужен близким и
0,42; 0,55; 0,37
—0,45
0,47
друзьям






...горд
0,50; 0,53
—0,65; 0,45
0,47
... завишу от многих


0,74
0,44
.. .вряд ли чего до


0,68; 0,62
0,70 .
стигну






... не очень уважаемый
—0,53
0,57
0,36
...неуверен
—0,43
0,69; 0,40
0,50
...несимпатичен
—0,57
0,67
0,61
...одинок, никому не
—0,49
0,74; 0,41;
0,56
нужен


0,37; 0,65


... часто унижаюсь
—0,46; —0,41
0,36; 0,42
0,55
...несчастлив


0,38


...переменчив




0,47

Таблица 6 Психосемантика смыслов «Я»
В клетках таблицы статистически значимые коэффициенты корреляции ключевого понятия «^?» с предложениями, сформулированными по протоколам ТАТ (левый столбец таблицы).
жет стремиться, и это выражается в ряде специфических семантических компонент смысла и его эмоциональных (коннотативных) характеристиках. Если же смысл явления оказывается негативным и оформляется двухполюсным последовательным отрицающим конструктом — субъект как бы не видит «просвета», он говорит «нет» позитивному смыслу, но также «нет» и «негативному», субъект находится не только в де-
168

ятельностном, жизненном кризисе, но и в кризисе сознания, осмышления действительности. Если в контексте деятельности выступает он сам («Я»), то речь идет уже о кризисе самосознания, кризисе осмышления самого себя. Это выражается и в коннотатах— «Я» оказывается не «оцениваемым», не «сильным», не «активным», зато «стабильным», что в данном контексте означает «несклонным к позитивным изменениям». Этому эмоциональному фону соответствуют и семантические дополнения к значению «Я»: неуверенность, ожидание неуважения, представление о своей бесперспективности и т. п. Таким образом, учет характера смысла, его содержания и формы, в которой он существует в сознании, .может служить психологу подсказкой направления его психокоррекцион-ных, психотерапевтических усилий.
ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ СОСТАВЛЯЮЩАЯ СМЫСЛА «Я»
Уже при анализе когнитивной составляющей смысла «Я» фактически затрагивался вопрос о его эмоциональной составляющей: коннота-тивное (аффективное) значение отражает эмоциональный тон образа «Я». Однако выделенные Ч. Осгудом оси: оценка, сила, активность—универсальны; с их помощью можно охарактеризовать восприятие любого объекта или события. Эмоциональное отношение к человеку—другому или самому себе—специфично.
В психологии существует большое количество иногда недостаточно четко разделенных терминов, обозначающих этот аспект самосознания. К ним относятся самоуважение, самоприятие, самоотношение, эмоционально-ценностное отношение к себе, эмоциональный компонент самооценки. Советские авторы также употребляют разные термины. Так, И. С. Кон вслед за М. Розенбергом [57] говорит о самоуважении, определяя как итоговое измерение «Я», выражающее меру приятия или неприятия индивидом самого себя, положительное или отрицательное отношение к себе, производное от совокупности отдельных самооценок [57, 71]. И. И. Чеснокова использует термин

«эмоционально-ценностное отношение личности к себе», определяя его как «вид эмоциональных переживаний, в которых отражается собственное отношение личности к тому, что она узнает, понимает, «открывает» относительно самой себя, т. е. разнообразные ее самоотношения» [138, 109].
Эмоционально-ценностное отношение или самоуважение может также осмышляться с использованием различных психологических категорий. Можно сказать, что эмоционально-ценностное отношение личности к себе есть чувство, если последнее определять, по А. Н. Леонтьеву, как устойчивое эмоциональное отношение, имеющее «выраженный предметный характер, который является результатом специфического обобщения эмоций» [73, 555]. Можно использовать категорию отношения, как это делал В. Н. Мясищев, используя эту категорию как родовую по отношению к видам отношений—эмоциональному (привязанность, любовь, симпатия), моральному, этическому [91]. Можно использовать категорию социальной установки, как это делают М. Розенберг и И. С. Кон [57], можно также использовать и понятие установки в ином, нетрадиционном смысле, в котором оно используется, в частности, в работах А. Г. Асмолова [14]. Использование того или иного категориального аппарата само по себе, однако, не приводит к решению содержательных проблем.
Ниже мы затронем две проблемы, возникающие при анализе эмоциональной составляющей самосознания. Первая из них касается размерности эмоционально-ценностного отношения к себе.
Является ли отношение к себе одномерным? В большинстве исследований неявно предполагается, что эмоционально-ценностное отношение к -себе является одномерным; говорится о высоком или низком самоуважении, о высокой и низкой самооценке. С этой точки зрения сложностью обладает лишь сам объект отношения — образ «Я», но не отношение к нему. Но сложность, многомерность «Я» косвенно предполагают сложность отношения к «Я». При такой постановке проблемы эмоционально-ценностное отношение рассматривается как чувство, и вопрос о размерности—это вопрос о независимых составляющих этого чувства.

В подходе к этой проблеме мы опирались на представление о трех уровнях самосознания. Анализ размерности эмоционально-ценностного отношения требует рассмотрения его как чувства, но чувство—это категория, описывающая психическую жизнь индивида. В самом деле, можно не считать пятилетнего ре-- бенка обладающим личностным самосознанием, но никто не откажет ребенку в признании его способным на чувства. Хотя и в возникновении человеческих эмоций большую роль играют врожденные биологические механизмы, чувства — специфические предметные обобщения эмоций — воспитываются как и многие другие психические способности. При этом развитие чувств проходит тот же указанный Л. С. Выготским путь от интер- к интрапсихической функции. Сначала ребенок воспринимает чувства других людей, близких, и в общении с ними воспринимает саму структуру чувства. Для нас это положение оборачивается важным тезисом, имеющим непосредственное "отношение к экспериментальному исследованию. Размерность эмоционально-ценностного отношения к себе можно исследовать путем анализа размерности эмоционально-ценностного отношения к другому. Хотя по содержанию в каждом конкретном случае они могут не совпадать, сама структура отношения как чувства является инвариантом. Выявление размерности эмоционально-ценностного отношения, помимо прочего, — шаг в направлении разработки типологии самосознания.
Вторая проблема возникает при подходе к эмоциональной составляющей самосознания со стороны общения. •"
В свое время С. Л. Рубинштейн высказал идею о триединой структуре отношения человека к самому себе, хотя ему и не довелось подробно развить эту идею. Кроме непосредственного отношения к себе, можно выделить еще и отношение к себе, опосредованное отношениями с другими людьми. «Дело не только в том, что мое отношение к себе опосредовано моим отношением к другому (формула К. Маркса о Петре и Павле), но и в том, что мое отношение к самому себе опосредовано отношением ко мне другого» [107, 336]. Таким образом,^ самосознание трехголосо:
оно предполагает переживаемое отношение к себе, от-

•t
ношение к другому человеку и воспринимаемое (или ожидаемое) отношение другого.
Можно развить эту мысль дальше и задаться вопросом, кто он, этот другой, интроецированный в самосознание? В реальной жизни нас окружает множество реальных других людей, как происходит их обобщение? Мы предполагали, .что такое обобщение идет по двум линиям—обобщение того, что можно назвать не-Я, т. е. обобщение отсутствующих у себя качеств, свойств, особенностей, и тогда другой — это тоже человек, но непохожий на субъекта, и обобщение присущих самому субъекту качеств—тогда речь идет о похожем другом. Необходимо отметить, что сейчас речь идет об общей структуре функционирующего самосознания, а не о его генезисе. В генезисе самосознания, того его уровня, который мы обозначили как самосознание индивида, общение и взаимодействие именно с реальными другими является определяющим фактором. Однако это общение тоже приобретает свою интрапсихическую форму—реальное общение превращается в аутообщение, реальная «пер-сонологическая» структура, предполагающая более близких и более далеких субъекту партнеров по общению, превращается в его феноменальную структуру.
РАЗМЕРНОСТЬ
ЭМОЦИОНАЛЬНО-ЦЕННОСТНОГО
ОТНОШЕНИЯ
В словаре любого языка можно найти множество слов, обозначающих различные эмоциональные отношения к другому человеку и к себе: «Он мне (я себе) противен, я его (себя) ненавижу, люблю, боюсь, остерегаюсь, я им (собой) восторгаюсь, я им (собой) умиляюсь» и т. д. и т. п. Большинство из них относится и к ситуативным состояниям (эмоциям), и к стойким отношениям (чувствам) одновременно. Существует ли нечто общее в отношениях, обозначаемых той или иной группой слов? Ответ на этот вопрос можно искать двумя путями. В первом случае можно попытаться выделить базовые классы эмоциональных от

ношений так, чтобы элементы каждого класса содержали свои, не имеющиеся у элементов другого класса признаки. По этому принципу построена дифференциальная теория эмоций [46]. Считается, что фундаментальные эмоции—интерес, радость, удивление, горе, гнев, отвращение и др.—имеют каждая свой а) специфический внутренне детерминированный нервный субстрат, б) характерные мимические или нервно-мышечные выразительные комплексы и в) отличающееся субъективное переживание или феноменологическое качество [46]. С этой точки зрения несводимых друг к другу эмоциональных отношений должно быть никак не меньше фундаментальных *эмоций, так как почти каждая из них может при соответствующих условиях стать стойким эмоциональным отношением, чувством (ср. эмоция любви—чувство любви, эмоция вины—чувство вины и т. д.).
Другой путь — попытаться выделить некоторую или некоторые универсальные оси, психологические измерения, на которых оказалось бы возможным расположить внешне различные эмоциональные отношения так, как если бы 'в пределах данной оси они имели только количественные различия. Так, например, уже простое сопоставление отношений, передаваемых антонимическими парами «любить—ненавидеть», «дружить—враждовать», «относиться доброжелательно — относиться недоброжелательно», позволяет заметить некоторую общность, некоторую содержательную ось. Концы этой оси могут быть заданы парой «любить—ненавидеть», а остальные отношения расположатся между ними.
В ряде исследований межличностного поведения такая попытка ^была предпринята. Первой и наиболее известной «моделью» является разработанная Т. Лири ' двухмерная модель межличностных отношений [196]. Состоящий из восьми октантов круг интерперсональных отношений образовывался двумя осями «любовь—ненависть (неприязнь)» и «доминирование— подчинение». Любое поведение относительно другого человека характеризовалось как комбинация вкладов по соответствующим осям: так, учить есть пропорция любви и доминирования, а хвастовство—пропорция доминирования и неприязни.
Аналогичная ось («любовь—ненависть») была

выделена и в ряде исследований детско-родительских отношений [153; 224; 225], в исследованиях межличностной привлекательности [182]. Несомненно, что отношение человека к человеку в эмоциональном аспекте имеет знак и может быть позитивным или негативным, принимающим или отвергающим, с симпатией или антипатией, с любовью или с ненавистью. Однако действительно ли эмоциональное отношение одномерно, или внутри измерения «позитивное—негативное» можно выделить иные независимые оси (параметры измерения)?
Гипотеза, подлежащая экспериментальной проверке, состояла в том, что эмоциональное отношение человека к человеку неодномерно и состоит, по крайней мере, из двух измерений [119]. Одно из них охватывает непосредственное переживание приязни или неприязни к человеку и может быть обозначено как «симпатия—антипатия», другое относится к эмоциональным переживаниям в адрес другого, имеющим более оценочный характер, предполагающим сравнение и некоторое внутреннее обоснование и может быть обозначено как «уважение—неуважение». Проверке этой гипотезы было посвящено исследование, выполненное нами совместно с Н. И. Голосовой.
Эксперимент!
В качестве метода исследования использовалось шкалирование экспертами ситуаций диадического общения, структура и характер которых определялись экспериментатором заранее (метод репертуарных решеток [188]). 10 экспертов должны были представить реальные знакомые им пары людей, соответствующие заданным критериям.
Было использовано 20 ситуаций диадического общения. В 12 из них варьировались: длительность знакомства (продолжительное — непродолжительное);
знак отношений (позитивные — негативные); пол общающихся (мужчина—мужчина, мужчина—женщина, женщина.—женщина). Остальные 8 ситуаций относились к детско-родительским отношениям и варьировались по параметрам: а) пол родителя (отец, мать); пол ребенка (сын, дочь) и знак отношений (позитивные—негативные). Вот примеры ситуации:. «Двое Ваших знакомых мужчин, которые давно в

плохих отношениях», «Две женщины, Ваши знакомые, которые недавно познакомились друг с другом и сразу подружились», «Ваши знакомые мать и сын, у которых плохие отношения», «Ваши зна.комые отец и дочь, у которых хорошие отношения» и т. д.
Эти двадцать ситуаций шкалировались по семибалльной системе (от +3 до —3) по 40- специально подобранным шкалам с позиции сначала одного, а затем другого участника общения. Примеры шкал: «понимает—не понимает», «безразличен—заинтересован», «поощряет — порицает». Таким образом, исходный массив данных составлял 16000 оценок (40 шкал Х 10 экспертов X 20 ситуаций Х 2 точки зрения).
Полученный массив оценок был подвергнут процедуре факторного анализа центроидным методом с подпрограммой «Варимакс»-вращения.
Факторизация по шкалам всего массива в целом позволила выделить 7 факторов, объясняющих 80% дисперсии. Первый фактор (информативность 54%) представлен следующими шкалами. С одной стороны:
испытывает доверие (35)1, одобряет (35), восхищается (34), благожелателен (32), удовлетворен (25), вызывает чувство симпатии (24); а с другой стороны:
не доверяет, укоряет, ненавидит, неблагожелателен, чувствует негодование, раздражает. По смыслу шкал этот фактор можно обозначить как «симпатия — антипатия».
Во второй фактор (информативность 7%) вошли шкалы: стремится помочь (74), заинтересован (69), близок (67), сочувствует (60), жалеет (58), с одной стороны, и отстраняется, безразличен, далек, не сочувствует, равнодушен—с другой. Как видно из со-. держания шкал, речь идет о межличностной дистанции.
И Третий фактор (информативность 5%) представ-цлен только двумя шкалами: на одном полюсе—ищет Ипомощи у него (54), подчиняется ему (49), на дру-fOM — сам готов помочь, лидирует в отношениях с 1им. Этот фактор характеризует поведенческий ас-
' В скобках указана нагрузка шкалы по фактору: антони-1ы, характеризующие противоположный полюс фактора, входят : той же нагрузкой.

пект отношений и может быть обозначен как доминирование — подчинение.
Четвертый фактор (информативность 3%) также представлен двумя шкалами: «чувствует зависимость» (26) и «чувствует похожим на себя» против «чувствует независимость» и «чувствует непохожим». Этот фактор может быть обозначен как зависимость — независимость.
Пятый фактор (информативность 4%) представлен шкалами: завидует (38), покладист в отношениях с ним (22), считается с ним (16), признает достоинства (16), относится с восхищением (15). И противоположный полюс: испытывает чувство превосходства, относится с издевкой. По содержанию этот фактор может быть интерпретирован как уважение — неуважение.
Шестой фактор (информативность 4%) является объединением первого и пятого факторов, т. е. симпатия — антипатия и уважение — неуважение. Об этом свидетельствуют высокие корреляции с ними (с первым—0,61 и с птым—0,34) при незначительной корреляции самих указанных факторов. Таким образом, шестой фактор не представляет собой независимого по содержанию измерения и может быть понят как ось позитивное — негативное отношение.
Седьмой, низкоинформативный фактор (информативность 2,5%) представлен шкалами: понимает (32), чувствует безопасность (31), поощряет (31), испытывает дружеские чувства (26), ожидает сотрудничества (26), любит проводить время с ним (25), стремится к контактам (25) и на другом полюсе—не понимает, опасается, порицает, испытывает чувство враждебности, ожидает ссор, может обращаться только по делу,' избегает контактов. Этот фактор «склеивает» эмоциональные и поведенческие характеристики и может быть обозначен как дружелюбное сотрудничество против враждебной конкуренции.
Итак, получены семь факторов, три из них отражают собственно эмоциональное, а точнее, эмоционально-ценностное отношение. Два из них соответствуют гипотетическим: симпатия — антипатия, уважение — неуважение, кроме того, обнаружен третий фактор — межличностная дистанция (близость—отдаленность). Один из факторов отражает глобальную позитивную

или негативную эмоциональную оценку другого и является «склейкой» симпатии и уважения, с одной стороны, и антипатии и презрения—с другой. Два фактора соответствуют поведенческим параметрам межличностных отношений и соответствуют выделенному Лири «доминированию—подчинению» и выделенному Шефером «свободе—зависимости». Седьмой фактор, 'имеющий эмоционально-действенную природу, является склейкой отношения с симпатией и установкой на сотрудничество, с одной стороны, и отношения с антипатией с установкой на конкуренцию и враждебность — с другой.
Эксперимент 2
В задачу второго эксперимента входила проверка результатов первого эксперимента, состоящего в выделении трех осей эмоционально-ценностного отношения с использованием иной процедуры эксперимента, отличающихся по своему возрасту и статусу испытуемых и иной программой факторной обработки данных. Тем самым данный эксперимент должен ответить и на вопрос об универсальности выделенных факторов. В задачу этого эксперимента входил также отбор шкал для версии, пригодной в целях психопрофилактического и психодиагностического обследования.
Если в первом эксперименте испытуемые выступали в роли экспертов, оценивающих чужие отношения, то в данном эксперименте инструкция отсылала испытуемых к оценке их собственных отношений с другими (в семье, с друзьями). Вторым отличием был возраст и статус испытуемых. В первом эксперименте это были взрослые студенты (25—28 лет), во втором—подростки—52 школьника 7—8-х классов одной из московских школ.
Всего использовалось 6 ситуаций оценки (6 частных инструкций: отношение к испытуемому отца, отношение к испытуемому матери, отношение к испытуемому лучшего друга или подруги, собственное отношение к матери, собственное отношение к отцу и отношение к лучшему другу (подруге).
В эксперименте использовались шкалы, максимально связанные с тремя факторами эмоционально-ценностного отношения, обнаруженными в 1-м эксперименте, максимально выявляющие данный фактор

(т. е. с-низкими нагрузками по другим факторам), а также присутствующие в максимально большем числе ситуаций (по результатам факторизации внутри ситуации определенного типа, которые мы опустили в настоящем изложении). Всего таких шкал оказалось 18;
в каждый фактор были также добавлены по две новых пары антонимов, подобранных по словарю.
Полученные данные обрабатывались с помощью факторного анализа по методу главных факторов [136] с подпрограммой Варимакс-вращения. В изменении программы обработки заключалось третье отличие 2-го эксперимента от первого. Общая факторизация результатов была получена по данным всего массива (24 шкалы X 6 инструкций X 54 испытуемых =7776 оценок), затем проводилась вторично только по 18 окончательно отобранным шкалам. В результате общей факторизации были получены четыре фактора, объясняющих 95,5% дисперсии. Четвертый фактор оказался неоправданным, так как не содержал значимых нагрузок ни по одной из шкал. Полученные факторы совпадают и по шкалам в целом, и соответственно по интерпретации с факторами, полученными в 1-м эксперименте.
Для второй общей факторизации были отобраны 18 наиболее «работающих» шкал по 6 в каждом факторе. В результате повторной факторизации выделились 3 фактора, объясняющие 95% дисперсии. Выделенные в результате повторной факторизации факторы оказались теми же, и шкалы полностью совпали с отобранными. Результаты повторной общей ^факторизации представлены в табл. 7. Интересно отметить, что шкала 3 (относится с уважением — пренебрегает) оказалась в гораздо большей степени связанной с 1-м фактором «симпатия—антипатия», чем с фактором «уважение—неуважение». Как и следовало ожидать, в современном значении слова «уважает», в особенности для подростков, присутствует гораздо больше «симпатии», чем это следует из словарного значения
слова.
Для уточнения интерпретации факторов была использована процедура экспертной оценки. В качестве экспертов выступили 10 студентов 1—2-го курсов факультета психологии. Им предлагалось оценить, -что общего между шкалами, выделившимися в один фак-





Информативность:
фак-торы
№ п/п
Шкалы
36,5
22,5
36
Факторные нагрузки
к










S
f
1.
Испытывает дружеские чувства —
77
19
—44
V3
с


чувства враждебности






S
н
2.
Испытывает чувство расположе
72
16
—44
ЕС Я


ния — не расположен






1
3.
Относится с уважением — прене
67
35
—40
К


брегает






^
4.
Восхищается — ненавидит
67
38
—36
с
5.
Радушен — сух в общении
66
30
—44
о
6.
Жалеет — равнодушен
64
28
-42
OJ
К
7.
Признает достоинства — видит не
21
62
—16
S


достатки






и
РЗ
8.
Принимает каким есть — хочет из
10
62
—7
ш >^


менить






0)
к
9.
Относится с восхищением — отно
43
57
40
1


сится с издевкой






ф
10.
Одобряет — укоряет
57
56
23
S
д
11.
Покладист в отношениях — склонен
13
55
41
и


не соглашаться






га
ш
12.
Ценит высоко — ценит низко
44
53
—45
>,










5
13.
Близок — далек
43
29
—72
?.
14.
Заинтересован — безразличен
49
29
—72
1 S
15.
Принимает участие — безучастен
39
24
—70
' о
Л S
16.
Сочувствует — не сочувствует
40
24
—69
i- Я
и щ
17.
Чувствует своим, душевно связан—
44
32
—66




чувствует чужим, посторонним






с; ю
18.
Стремится помочь — отстраняется
47
28
-66

Таблица 7 Результаты второй общей факторизации
тор, и обозначить их парой антонимов, обобщающих все шкалы данного фактора. Результаты оценки 9-ти экспертов представлены в табл. 8.
Как видно из табл. 8, оценки экспертами выделенных шкал крайне единообразны и соответствуют нашей интерпретации данных факторов. Характерно также четкое различение всех трех факторов.
Ортогональность, т. е. независимость -выделенных факторов, заложена уже в самой процедуре фактор-

ного анализа. В целях дополнительной проверки независимости трех. указанных факторов подсчитывался коэффициент сопряженности (ф) между компонентами эмоционального отношения, определенными в соответствии с выделенными факторами, по каждой ин-
3 н
о. и)
с
(J
^
т
Экспертные обозначения

фактор 1 «симпатия — антипатия»
Фактор 2 «уважение — неуважение»
Фактор 3 « близость— отдаленность»
1
Симпатия — антипатия
Склонен видеть положительное — склонен видеть отрицательное
Близость — отдаленность
2
Симпатия — враждебность
Уважение — пренебрежение
Близость — равнодушие, формальность
3
Симпатия — неприязнь
Уважение — пренебрежение
Понимание — непонимание
4
Симпатия — антипатия
Эмоциональная оценка, но более объективная, чем в первой группе шкал
Свой — чужой
5
Симпатия — антипатия
Уважение — презрение
Эти шкалы характеризуют степень близости
6
Симпатия — равнодушие
Ценит—не ценит
Интимность, отчужденность, формальность
7
Симпатия — антипатия
Уважение — презрение
Близость — отдаленность
8
Симпатия — антипатия
Уважение —дискредитация
Дистанция между людьми
9
Симпатия — неприязнь
Уважение — презрение
Интимность —формальность

Таблица 8 Экспертные обозначения факторов
струкции считался коэффициент сопряженности [13] положительных, нейтральных и отрицательных оценок между любыми параметрами из трех факторов, т. е. уважения и симпатии, уважения и близости и т. д. Из 162 коэффициентов значимыми оказались только 4, что несомненно свидетельствует о независимости выделенных факторов.

Обсуждение результатов
Итак, эмоциональное (эмоционально-ценностное) отношение не одномерно. Выделены три оси эмоционально-ценностного отношения человека к человеку: «симпатия—антипатия», «уважение— неуважение», «близость—отдаленность». Эти оси эмоционально-ценностного отношения не совпадают с осями, или параметрами, поведенческого аспекта взаимоотношений. Этот вывод следует из того факта, что в первом эксперименте факторы эмоционального отношения выделились одновременно с поведенческими факторами: «доминированием—подчинением», «зависимостью — независимостью» и «сотрудничеством — конкуренцией».
Следует отметить надежность выделения данных осей эмоционального отношения. Они получены при использовании двух различных-^ экспериментальных приемов (экспертные оценки чужих отношений, оценка собственных отношений), различных испытуемых (взрослые студенты и школьники-подростки) и двух различных методов факторного анализа (центроид-ный метод и метод главных факторов). О надежности выделенных осей свидетельствует и повторная факторизация окончательно отобранных шкал.
Полученная трехмерная структура, таким образом, обладает и универсальностью. Она применима как к анализу восприятия подростком отношений в семье, так и к анализу взаимоотношений в ситуациях дружеского общения, общения сексуальных партнеров.
Опираясь на полученные результаты, можно по-новому взглянуть на эмоциональную сторону человеческих взаимоотношений. Так, любовь предполагает выраженность позитивных полюсов всех трех измерений: симпатии, уважения, близости. Кроме непосредственного эмоционального переживания в адрес другого человека любовь подразумевает положительную оценку другого, признание его прав, свобод, достоинств. Об этом свидетельствуют народные пословицы («совет вам, да любовь»), на этом основывается советское брачное законодательство, узаконивая равные права супругов и требуя их уважения.

С. Л. Рубинштейн в свое время различал два вида любви: «любовь, к ближнему» и «любовь к дальнему». О первой он писал так: «Здесь снимается вопрос о том, к чему и к кому, какого морального облика человеку возникает любовь, снимается приверженцем к родственным, семейным привязанпостям, для которого всякие этические оценки, качества .остаются по ту сторону добра и зла. Здесь происходит отказ от всякой избирательности: кто мне близок, тот и хорош». В другом случае происходит утверждение существенности только «образа человека, абстракции, идеала, противопоставленного самому реальному человеку» [107, 376]. Речь идет о третьем измерении любви «близости — отдаленности». «Гармонический идеал любви» для С. Л. Рубинштейна состоял в том, чтобы в ближнем увидеть идеал в его конкретности, т. е., в наших терминах,.уважать близкого тебе человека.
Трехмерная структура эмоционального отношения позволяет также понять отличие любви от других видов позитивного отношения человека к человеку. Так, например, отношение с симпатией и' уважением, но без эмоциональной близости возможно к человеку при сравнительно поверхностных контактах. Отношение с симпатией и близостью, но без уважения можно встретить у родителей, которые тепло и заботливо относятся к своим детям, но в тоже время считают их недостаточно способными, развитыми, волевыми, самостоятельными и т. д. Аналогично дифференцируются и негативные отношения человека к человеку. Так, отношение с антипатией, неуважением и эмоциональным отдалением — полное эмоциональное отвер-жение — возможно к ненавистному и одновременно презираемому врагу, к которому не только испытывается острая неприязнь, но которому также отказывается в каких бы то ни было достоинствах и в каком бы то ни было внутреннем сходстве или сродстве с субъектом отношения. Отношения с антипатией, но близостью можно встретить в семьях с глубоко нарушенными взаимоотношениями между кровными родственниками, это отношения, отягощенные взаимными обидами и унижениями, наполненные мстительными чувствами. В этих отношениях можно выделить «уважение», если субъект отношения усматривает в объекте какие-то достоинства — хотя бы стойкость

и волю к реализации «злых намерений», или неуважение — если объекту отношений отказывается в каких бы то ни было достоинствах.
Таким образов, полученные данные позволяют гораздо точнее и дифференцированное описать эмоциональное (эмоционально-ценностное) отношение человека к человеку, чем если опираться на представления об одномерном «позитивно-негативном» характере отношений. Тем самым появляется возможность и более дифференцированной диагностики нарушений во взаимоотношениях людей, что имеет значение для решения психокоррекционных, психотерапевтических задач.
Эмоционально-ценностное отношение к себе также может быть представлено как содержащее три указанные оси. Об этом свидетельствует, в частности, опрос 87 испытуемых-экспертов (студентов-филологов) с инструкцией оценить отношения известных им героев литературных произведений, отношение героев к самим себе, а также авторское и читательское отношения к героям.
Теоретический анализ также позволяет убедиться в справедливости выделения трех осей эмоционально-ценностного отношения применительно к самосознанию. Так, возможность уважать себя в большей или меньшей мере самоочевидна. Симпатия — антипатия в отношении к самому себе также может варьировать от ярко выраженного нарциссизма до аутоагрессии, причинения себе физического ущерба. Известны также попытки интерпретировать неврозы в терминах «падения» любви, компонент симпатии в которой не ставится под сомнение. «Невротики — это люди, — пишет И. Е. Вольперт, — которые, можно сказать, болеют из-за недостатка любви — либо к самим себе (неврастения), либо любви других к себе (истерия), либо из-за недостатка способности любить себя и других (психостения)» [27, 106]. Возможна также и различная степень дистанцирования по отношению к себе — от полного самослияния до отстранения, отчуждения своего сознаваемого «Я». На эту способность личности не раз указывал, в частности, И. С. Кон [57].

Глава V
Отношение к себе в структуре внутреннего диалога
Уже в самом факте существования самосознания заложена его двойственность, диалогизм «Я». «О чем бы я ни думал,—пишет У. Джеме,— я всегда в то же самое время более или менее сознаю самого себя, свое личное существование. Вместе с тем ведь это Я сознаю, так что мое самосознание в целом является как бы двойственным — частью познаваемым и частью познающим, частью объектом и частью субъектом...» (34, 144). Конечно, делая самого себя объектом своего анализа, субъект как бы отстраняет свое «Я» превращает его в объект наподобие других объектов. «Отношение «Я — мое» — все равно, идет ли .речь о самопознании, самоконтроле, оценке результатов своей деятельности или констатации принадлежности чего-то к своему «Я» — есть отношение субъектно-объектное; превращая определенную совокупность своих свойств в объект познания, индивид рассматривает их как бы со стороны и стремится овладеть ими так же, как он овладевает прочими вещами» (57, 14). Однако, делая свои поступки, намерения, чувства и мысли объектом собственного сознания, констатируя и оценивая, субъект, естественно, не может оставаться беспристрастным судьей. Накапливается контраргументация, в том числе и апеллирующая к ошибкам и пристрастности самого анализа. Субъект вновь превращается в объект анализа, но уже с позиций того своего «Я», которое непосредственно перед этим осмышлялось и оценивалось.
Другой предпосылкой диалогического строения самосознания является уже неоднократно упоминавшийся факт вовлечения субъекта в различные и пересекающиеся, т. е. противоречивые отношения. Возмож

ность рефлексии, возможность критики и несогласия с самим собой возникает отнюдь не в силу каких-то имманентных свойств бестелесного «духовного Я». Эта возможность создается реальной вовлеченностью в различные системы связей, которые и определяют возможность различных точек зрения субъекта на мир и в том числе на себя самого;
И наконец, третьей предпосылкой диалогического строения самосознания является тот способ, в котором происходит его формирование. Этот способ —человеческое общение, опыт которого закрепляется в его сформированной структуре.
Диалогическое строение самосознания, однако, в разной степени выражено в различные периоды индивидуального развития человека, как и различно оно выражено в разные исторические периоды.
Маленькие дети говорят о себе в третьем лице, т. е. как бы переносят обращение к ним взрослого. Ребенок, действует ли он ради контакта со взрослым или ради овладения предметным миром, оценивает себя по тем параметрам, которые так или иначе продиктовал ему взрослый — его проводник и наставник в мире социальных отношений и человеческих дея-тельностей. Самоотношение ребенка до определенного периода также является, так сказать, линейной функцией от отношения к нему взрослого, прежде всего родителей: неприязнь, отдаленность, неуважение к ребенку переходят в дефект самоотношения вплоть до неприязни к себе — к своему телу, чертам характера [223]. В самосознании ребенка, однако, происходит оборачивание этой логики; на самом деле он негативно относится к себе потому, что так относятся к нему другие, взрослые, но сам воспринимает это отношение других ка^ следствие его «объективной плохости». Ширли Самюэль, автор монографии по развитию детского самосознания, открывает книгу стихами Р. Лэйнга,. в которых отражена указанная особенность детского самосознания.
Моя мать любит меня —
Мне хорошо.
Мне хорошо потому, что моя мать любит меня.
Я хороший потому, что мне хорошо.
Мне хорошо потому, что я хороший.
Моя мать любит меня потому, что я хороший.

Моя мать не любит меня.
Мне плохо.
Мне плохо потому, что она не любит меня.
Я плохой, потому что мне плохо,
Мне плохо потому, что я плохой.
Я плохой потому, что она не любит меня.
Она не любит меня потому, что я плохой.
Внешне самосознание ребенка диалогично- — он сам оценивает себя как хорошего или плохого, однако внутренне, по своей психологической, содержательно-генетической структуре этот диалог есть лишь форма усвоения родительского монолога. Замена непосредственной оценки взрослого на внесенную тем же взрослым внутреннюю систему самооценок не меняет дело. Ведь соответствующие нормы и образцы справедливы для ребенка еще не в силу его собственного социального опыта и не в силу сознательной приверженности этим нормам, но единственно в силу авторитетности и значимости тех лиц, которые эти нормы проповедуют и активно внедряют в его сознание. Иногда и взрослый человек выказывает черты этого инфантильного самосознания ребенка: чужое негативное мнение, неприязненное отношение непосредственно маркирует собственные черты как «плохие», и уже из них выводится и плохое мнение о себе окружающих и собственный недостаток самоуважения.
В процессе развития ребенка меняется и его самосознание. Расширение контактов с окружающими, появление новых «значимых других», овладение собственным поведением приводят к разрушению прежде линейного отношения оценки и самооценки, отношения и самоотношения.
Отметим, что на то, как рано в индивидуальном развитии самосознания ребенка возникнут элементы диалога, влияет сам стиль отношений взрослых и детей, который не есть, естественно, нечто раз и навсегда данное. Об этом свидетельствуют, в частности, исследования Е. В. Субботского [129]. В них показано, что предоставление ребенку-дошкольнику права контролировать взрослого по тем же параметрам, которые применимы к его деятельности, и одновременный отказ взрослого от социального контроля за действиями ребенка (в игровой ситуации детского сада) приводят к быстрому развитию независимого поведе-

ния, т. е. поведения, при котором ребенок может, опираясь на ранее разработанную программу, противопоставить свой поступок мнению взрослого. Другими словами, речь идет о предпосылке возникновения диалога со взрослым и, следовательно, диалога в самосознании ребенка.
В подростковом и юношеском возрасте, как пока-' /зывают, в частности, исследования А. А. Бодалева, ;происходит резкое расширение объема и глубины восприятия другого человека: способности, интеллект, воля, жизненные планы упоминаются гораздо чаще, чем у детей 11 лет [20]. Одновременно самосознание, рефлексия своего «Я» становятся главным моментом развития психики.
Подросток стремится к общению, но чувство собственной уникальности и боязнь быть непонятым и осмеянным, равно как ощущение «обидной» нереали-зованности собственных потенций, часто делают его плохим партнером по диалогу. Волнующее открытие собственного внутреннего мира детерминирует и редукцию диалога его самосознания к монологу. Юношеский дневник, при всей его интимности и внешней диалогичности, представляет собой прежде всего монолог, рассчитанный на пока не найденного собеседника, который поймет и оценит еще не открытую сложность и прелесть внутреннего мира его автора. У маленького ребенка диалог по своей сути — монолог другого, взрослого; юношеская редукция диалога к монологу предоставляет слово рождающемуся «Я». С вступлением в пору личностной зрелости в самосознании человека явственно звучит диалог.
Ребенок не осознает конечных мотивов своих поступков, рефлексия мотива и тем более мотива в отношении к потребности — достояние зрелой личности. Конфликтные смыслы ставят под сомнение мотивы, их соответствие потребностям, сами потребности, черты и тем самым актуализируют внутренний диалог. Другие люди также начинают восприниматься не только как оценщики и образцы, но как потенциальные участники этого внутреннего диалога. Поиск близости — в любви, в дружбе — это и есть поиск партнера по диалогу, перед которым не страшно обнажить свои сомнения.
Этой необходимости и возможности внутреннего

диалога, "аутокоммуникации должна соответствовать и внутренняя структура самосознания, равно как и структура его продукта —• образа «Я». В чем же состоит эта структура?
Существует целый ряд интереснейших фактов, которые наталкивают на некоторые гипотезы об аспекте в строении самосознания, обеспечивающем внутренний диалог.
Одна группа фактов, издавна описываемых клиницистами, относится к явлениям так называемого раздвоения личности [197].
Один из таких случаев, описанных Азом и Жане, приводит У., Джеме в своей «Психологии» [34, 175].
Леония Б., сорока пяти лет, с трех лет «страдала припадками сомнамбулизма». Начиная с 16 лет она часто подвергалась гипнозу не столько в лечебных, сколько в демонстративных целях. «Первичная», т. е. нормальная жизнь Леонии протекала в деревне, среди обычной крестьянской обстановки, «вторичная» — «в гостиных и приемных докторов». В первичной жизни Леония Б. — «сосредоточенная, грустная особа, спокойная, неподвижная, чрезвычайно кроткая с окружающими и крайне робкая: при взгляде на нее и в голову не придет, какую личность она скрывает за собой». Превращение наступает в состоянии гипноза. «Ее глаза, правда, закрыты, но острота других чувств заменяет ей зрение. Она весела, шумна, подвижна, иногда просто невыносима. Она сохраняет свой добрый характер, но обнаруживает чрезвычайную наклонность к резкой жестикуляции и к иронии В высшей степени любопытно послушать ее после посещения гостями сеанса, на котором ее гипнотизиро вали. Она дает характеристику каждого из них, передразнивает их жесты, претендует на знание их смешных сторон и страстишек и про каждого рассказывает целую историю». В своей вторичной жизни Леония называет себя Леонтиной. Леонтина очень хорошо помнит все, что касается жизни Леонии, причем даже такие вещи, о которых Леония даже не подозревает. Про свое первичное «Я» она говорит: «Это добрая женщина — не я: она слишком глупа». Себе Леонтина приписывает «все ощущения, поступки, вообще все, пережитое ею в состоянии сомнамбулизма, связывая эти части довольно продолжительной своей

жизни в одну историю». Леонии она приписывает все пережитое в часы бодрствования.
Интересно, что если гипноз уже загипнотизированной Леонии продолжался, возникала третья личность. «После возобновленных пассов и повой потери сознания пациентка делается совершенно новой личностью, приходя в состояние, обозначенное мною Леонией 3-й. Она становится серьезной и степенной — вместо того, чтобы резвиться, как дитя, она начинает медленно говорить и мало двигаться. Свое тождество с Леонией 1-й она и в этом состоянии отрицает. «Это — не я, — по-прежнему говорит она, — она добрая женщина, только глупа». Она отрицает также свое тождество с Леонией 2-й: «Как вы можете находить во мне какое-либо сходство с этим полоумным существом? — говорит она. — К счастью, между нами нет ничего общего».
Случаев, подобных описанному П. Жане, в совре-„...,/менной психиатрии накоплено достаточно много; один из наиболее интересных и подробно описанных — случай Евы Уайт — цитируется и комментируется И. С. Коном [57]. Общие черты этих случаев: контрастность «первичного» и «вторичного Я» по ряду черт (скромность — социальная смелость, консерватизм — радикализм и т. д.), осведомленность «вторичного Я» о «первичном» вплоть до деталей и нюансов, «забытых» «первичным Я», пренебрежительное отношение «вторичного ^Я» к «первичному».
В своем исследовании психологии и психопатологии одиночества О. Н. Кузнецов и В. И. Лебедев со-' брали множество интересных и релевантных обсуждаемой проблеме фактов. Они проанализировали ситуации, связанные с географической, социальной и сенсорной изоляцией, а также с экспериментально созданной сенсорной депривацией.
Появление (или усиление) аутообщения, диалогической речевой активности, вплоть до выделения «двойников» — общая характеристика нарушений самосознания людей, находящихся в ситуации изоляции или депривации. Собранные О. Н. Кузнецовым н В. И. Лебедевым данные позволяют также констатировать и еще один факт, чрезвычайно важный для нашего обсуждения. Характер выделяемых двойников у психически больных и у здоровых, оказавших-

ся в условиях сурдокамеры, закономерно отличается. «Не совсем также ясно, — пишут О. Н. Кузнецов и В. И. Лебедев, — почему чаще всего экстериоризу-ется, выносится наружу все то, что чуждо больному, к чему он относится со страхом и отвращением, против чего протестует вся его сущность» [65, 218]. В отличие от этого в условиях сурдокамеры «испытуемые экстериоризовали из себя двойника в виде собеседника (оппонента), друга и помощника» [65, 214]. Подобными же характеристиками обладали двойники и у некоторых путешественников, в одиночку переплывавших океан [65, 219].
В связи с отмеченным фактом интересную параллель можно провести с наблюдениями М. Газаниги над нейрохирургическими больными, у которых по медицинским показаниям рассечены межполушарные. комиссуры (мозолистое тело) [172]. Оказалось, что такие больные обладают как бы двумя сознаниями, соответствующими левому и правому мозговым полушариям. При этом в одних случаях отношения между этими сознаниями вполне кооперативны и дружелюбны. Так, например, если больному, предъявляли красные или зеленые вспышки света так, чтобы информация поступала в правое полушарие, то вначале он не мог дать правильный ответ. Мозговые зоны, ответственные за речь, лежат в левом полушарии, а за цветоразличение — в правом, поэтому даже правильно различив цвет вспышки, больной лишь случайно мог подобрать правильное название цвета. Однако вскоре больные научались отвечать правильно. При этом использовалась особая тактика: после того как больной ошибался (ошибалось левое речевое полушарие, в которое не поступала информация от зрительного правого), он морщил лоб и покачивал головой (обратная связь об ошибке от правого полушария, которое видит, но не говорит левому, которое говорит, но не видит), а затем исправлял ошибку. В других случаях два сознания вели себя как антагонисты:
так, больной одной рукой мог замахиваться, а другой — перехватывать свою руку.
Описанные факты относятся либо к патологическим, либо к экстремальным состояниям. Но, следуя логике Л. С. Выготского, в патологии разрываются швы, сшитые в норме. Другими словами, и в нормаль

ных, обычных условиях в структуре самосознания должны быть элементы, лежащие в основе внутреннего диалога в его персонифицированной форме.
Задачей исследования, которое излагается ниже, как раз и являлась попытка -экстериоризовать внутренний диалог и раскрыть структуру, позволяющую его существование. Кроме того, нас интересовало, как в структуре этого диалога строится отношение к себе.
Гипотеза состояла в том, что в самосознании выделяются два партнера по диалогу. Один из них подобен' самому субъекту: это как бы сам субъект с теми его свойствами, которые воспринимаются им самим и окружающими, другой партнер — характерен всем тем, чего нет в воспринимаемом «Я» субъекта. Предполагалось также, что отношение к себе существует и развивается в виде диалога с этими партнерами.
В соответствии с этой гипотезой была разработана методика управляемой проекции [117]. Основная методическая идея состояла в том, чтобы предъявить испытуемому под именем вымышленного лица его собственное словесное описание (портрет), а также сло-,весный портрет его вымышленной противоположности, а затем «заставить» испытуемого вступить с ними в диалог. Последнее достигалось путем предложения испытуемому решить задачу на «проницательность» — ответить на ряд вопросов об описанных в портретах людях, а также предположить, какие отношения сложились бы у него с этими людьми и у них между собой.
Процедура. Испытуемому предъявлялись два словесных портрета, один из которых — портрет самого испытуемого (персонаж А), а другой — портрет его вымышленной противоположности (персонаж В). При этом важны два условия: портрет подобного персонажа (персонаж А) должен быть достаточно обобщен, чтобы испытуемый не мог уверенно узнать в нем себя, и в то же время достаточно похожим на него, чтобы испытуемый все-таки почувствовал это сходство.
Л^юррей при описании ТАТ указывал, что «герою», т. е. персонажу, с которым идентифицируется испытуемый, как правило, приписывается тот же пол, возраст, социальный статус, которым обладает сам ис-

пытуемый [210].. Вследствие этого, если нам необхо-" димо, чтобы испытуемый идентифицировался со сло-весно описанным персонажем, надо придать ему (персонажу) те же возрастные, половые и социально-ролевые признаки, которыми обладает и сам испытуемый. Это же требование вытекает из следующего факта: при свободных самоописаниях по методике «Кто я есть» чаще всего встречаются определения возраста, социальной роли, пола и профессии. В обоих портретах три признака были одинаковыми — пол, возраст, социальный статус (студент), четвертый же — будущая профессия — различался: в портрете А указывалась будущая профессия — историк, близкая нашим испытуемым (филологам), а в портрете В — профессия вычислитель-математик, далекая от профессии испытуемого. Кроме того, в портреты вводились личностные характеристики персонажей. Для этого испытуемые предварительно отвечали на опросник 16 личностных факторов Кэттэлла. На основе обработки данных опросника традиционным способом в портрете А указывались личностные особенности, характеризующие самого испытуемого, а в портрете В — противоположные. Так, если испытуемы?:
характеризовался низким значением фактора С, т. е. как эмоционально неустойчивый, легко теряющий равновесие, то это же указывалось и в портрете персонажа, А., а персонаж В характеризовался как устойчивый, спокойный, выдержанный. Текст портрета был кратким; занимал, в зависимости от числа значимых по анкете факторов 2—4 машинописные строки. Для большей убедительности портрет подписывался вымышленными инициалами.
С каждым испытуемым экспериментатор встречался дважды: первый раз — для заполнения опросника Кэттэлла, повторно — после обработки результатов, для выполнения трех экспериментальных заданий.
В первом задании испытуемых просили выполнить тест на «проницательность» — умение понимать других людей — качество, важное для их будущей профессии. Для каждого из вымышленных персонажей испытуемый должен был письменно ответить на два блока вопросов, относящихся к мотивам учебы и мотивам общения с лицами противоположного пола,

Ради чего эта девушка поступила в вуз? *. Какие причины побудили ее поступить именно в этот вуз? Что она ждет от своей будущей специальности и что ^ее привлекает в ней? Как она оценивает свои профессиональные перспективы? Каково, по Вашему мнению, будущее этого человека? Будет ли она стремиться к профессиональному успеху и достигнет ли его? Что эта девушка ищет в общении с молодыми людьми? Что ее привлекает в друге? Каким она представляет себе мужа? Как она оценивает себя: что она могла бы дать своему другу, какой была бы женой? Какой мужчина мог бы лучше всего выполнить для нее роль мужа?
После ответов за персонажей испытуемый должен был ответить на те же вопросы, но за себя. '
Во втором задании испытуемым предъявлялась модифицированная шкала «локус контроля» Роттера [222], содержащая альтернативы типа «Многие несчастья в жизни людей объясняются невезением» или «Людские невезения — результат их собственных ошибок». Испытуемый последовательно выполнял задание за обоих персонажей, а затем — за себя, при этом он выбирал из двух предположений то, с которым согласился бы данный персонаж (или, в последнем случае, он сам). В третьем задании испытуемого просили указать, какие взаимоотношения сложились бы у него с обоими описанными людьми и у них между собой, а также — какие чувства испытывали бы все трое друг к другу.
Работа с «живыми» текстами ответов на вопросы о мотивах, отдельные из которых представляли собой целые сочинения, равно как и с ответами на «открытые» вопросы о чувствах персонажа и испытуемого друг к другу, потребовала дополнительной процедуры анализа соответствующих текстов, которая заключалась прежде всего в выборе основных смысловых единиц — категорий контент-анализа и их эмпирических индикаторов, присутствующих в текстах ответов.
Эмоционально-ценностное отношение к другому и к самому себе можно выявлять по трем обсужденным
' Поскольку в наших опытах участвовали в основном девушки, текст вопросов приводится в «женском» варианте.

выше осям: симпатии—антипатии, уважению—неуважению и близости — отдаленности. Пилотажный эксперимент показал, однако, что в текстах ответов испытуемых довольно трудно разграничить высказывания, касающиеся симпатии, и высказывания, касающиеся близости. Поэтому мы упростили задачу и приняли за исходную схему анализа двухмерную систему координат с осями симпатия — антипатия и уважение — неуважение. Соответственно имелось восемь категорий анализа: симпатия, антипатия, уважение, неуважение, симпатия и уважение, симпатия и неуважение, антипатия и уважение, антипатия и неуважение. Одинаковый набор категорий использовался для анализа отношения к персонажам, выраженного как спонтанно (1-е задание), так и по инструкции (2-е задание), однако из-за отличия в лексике при выражении эмоционально-ценностного отношения в обоих случаях конкретные индикаторы категорий различались.
При анализе спонтанного отношения к персонажам, проявлявшегося в контексте приписывания мотивов, при ответе на приведенные выше вопросы критериями симпатии служили: прямые выражения благожелательности, позитивного эмоционального отношения, сочувствия.и солидарности; оправдания приписываемых персонажу действий, мотивов, слабостей; приписывание персонажу сомнений, размышлений и т. д.;
приписывание характеристики «любящий» предполагаемому мужу персонажа; развернутость ответов вплоть до сочинений на 4—5 страницах и т. д. Об антипатии свидетельствовали: прямые выражения неприязни; домысливание качеств, помыслов и обстоятельств, негативно характеризующих персонаж; использование кавычек, как правило, многократное;
приписывание стремления к достижению, но с негативным прогнозом («будет стремиться к достижению успеха, но не достигнет»); обвинение гипотетического мужа в эгоизме и т. д. Об уважении говорили: прямые указания на общественно ценные качества, достижение профессиональных мотивов своими силами и самостоятельность в выборе профессии; выражение зависти или восхищения; подчеркивание стремления к достижению и положительный прогноз («будет стремиться к достижению профессионального успе

ха и обязательно его достигнет»); приписывание предполагаемому мужу сходства с персонажем, как правило, в энергичности, целеустремленности и т. и. О неуважении свидетельствовали указания: на случайность поступления в вуз, несамостоятельность в выборе профессии, слабость, беспомощность и неадаптивность, отсутствие стремления к достижению при отрицательном прогнозе («не будет стремиться к профессиональному успеху и не достигнет его»); приписывание предполагаемому мужу доминантных качеств или отсутствие предпочитаемых качеств («подойдет любой мужчина»).
Соответствующие комбинации свидетельствовали о выраженности эмоционального отношения по обоим координатам. Так, если испытуемая заявляла, что персонаж будет стремиться к успеху и обязательно его достигнет, но будет использовать при этом все доступные, т. е. дозволенные и недозволенные средства, то это свидетельствовало об уважении и антипатии. Если же испытуемая, указывая на несамостоятельность персонажа в выборе профессии, отсутствие цели и смысла обучения в вузе, в то же время оправдывала его или видела благоприятные изменения для него в будущем, это свидетельствовало о неуважении и симпатии и т. д. Единицей счета служил текст ответов одного испытуемого на вопросы о мотивах данного персонажа (текст приписывания мотивов). Каждый такой текст по преобладанию высказываний тех или иных категорий квалифицировался как выражающий один из четырех типов эмоционально-ценностного отношения: симпатию и уважение, симпатию и неуважение, антипатию и уважение, антипатию и неуважение.
При анализе отношения, выраженного в ответ на инструкцию, отнесение высказываний испытуемых к одной из восьми вышеназванных категорий производилось на основе их очевидной семантической близости. Например, высказываниями, синонимичными утверждению о симпатии, мы считали те, в которых констатировались близость, понимание, теплое дружеское отношение, желание общаться, доверие, стремление к контакту и т. п. Высказывания, которые относились к симпатии и неуважению, как правило, были составными: «симпатична, но она не личность»,' «понравилась бы, но осуждала бы ее зависимость от . . .». К этой же

категорий относились высказывания о снисходительности, жалости, сочувствии и сожалении и т. п. Аналогичным образом устанавливалось соответствие между высказываниями испытуемых и остальными категориями. Как и в предыдущем случае, единицей счета служил текст, но в данном случае тот, в котором испытуемые непосредственно выражали, . оценивали свои взаимоотношения с обоими персонажами и у последних между собой.
Испытуемые. В опыте участвовали 90 человек — все студенты, по профессии будущие филологи. По проведении эксперимента из дальнейшего анализа было исключено 18 протоколов, т. е. все протоколы студентов-мужчин [14] и неполные протоколы (4). Таким образом, анализировались результаты 72 девушек в возрасте от 20 до 23 лет.
РЕЗУЛЬТАТЫ
Хотя мы и предполагали, что описанные в словесных портретах люди (персонажи А и В) окажутся небезразличными для наших испытуемых, все же пристрастность, с которой они писали о персонажах, превзошла наши ожидания/В целом 96% испытуемых спонтанно выразили то или иное отношение к персонажам в процессе ответов на вопросы о мотивах учебы и общения. По характеру отношения к персонажам А и В всех испытуемых оказалось возможным разделить на четыре группы.
Испытуемые первой и самой многочисленной группы (28 человек) к персонажу А (их собственный словесный портрет) выразили симпатию и неуважение, а к персонажу В (портрет с противоположными личностными качествами) — уважение и антипатию. Отношение к персонажам варьировало от одного индивидуального случая к другому в рамках обеих осей — «симпатии — антипатии» и «уважения — неуважения». Инвариантным, однако, оставались большая близость и симпатия к А-персонажу и большее уважение к В-пер-сонажу.
В качестве примера рассмотрим протокол Марины К., 20 лет.
Словесный портрет персонажа А Инга А., 22 года, студентка исторического факультета.

Несколько неудовлетворена собой, считает, что не способна достцнь всего, что представляется важным. Вместе с тем веселая и активная. Часто зависит от внешних обстоятельств.
Вопросы и ответы
1. Ради чего эта девушка поступила в вуз? — Возможен случайный выбор факультета. Скорее всего — сила инерции. Нужно высшее образование, так как это вроде бы принято, если человек хорошо учится в школе.
2. Какие причины побудили ее поступить именно в этот вуз? — Возможность общения, интересные люди. Кроме того, решение поступить именно в университет может быть принято из-за частичной неудовлетворенности собой, желанием доказать себе свою полноценность.
3. Что она ждет от своей будущей специальности и что ее привлекает в ней? — Будет преподавать и проявлять свою общественную активность. Но она вообще-то о будущей профессии не очень думает.
4. Как она оценивает свои профессиональные перспективы? — Вряд ли рассчитывает на что-то' большее, чем место рядового преподавателя в вузе.
5. Каково, по Вашему мнению, будущее этого человека? — Это как повезет. Смотря, что в ней победит — неудовлетворенность собой или активность.
6. Будет ли она стремиться к профессиональному успеху и достигнет ли его? — Возможно, что будет. Достигнет ли — см. пункт 5.
7. Что эта девушка ищет в общении с молодыми людьми?— В общении с мужчинами ищет: а) поклонения, чтобы преодолеть свой комплекс 'неполноценности; б) приятного и легкого общения.
8. Что ее привлекает в друге? — Преуспевающий, веселый, добрый (это уже непременно).
9. Каким она представляет себе мужа? — Все те качества, что в пункте 8, плюс качества хорошего семьянина и приличная внешность.
10. Как она оценивает себя: что она могла бы дать своему другу, какой была бы женой? — Считает, что в основном создала бы ему нормальный семейный очаг, но боится мелких дрязг, боится оказаться недостаточно терпеливой.
11. Какой мужчина лучше всего мог бы выполнить для нее роль мужа? — Такой, который'взял бы ее в руки, не будучи при этом деспотом, сильный, добрый, знающий, что хорошо и что плохо.
Словесный портрет персонажа В
Лариса В., 22 года, студентка ВМК.
В целом удовлетворена собой, считает, что способна достичь того, что представляется ей важным в жизни. Сдержанна, склонна к рассудительности. Хорошо контролирует эмоции, заботится о своей общественной репутации.
Ответы 2
1. Чтобы получить высшее образование, хорошую специальность, сделать карьеру.
2 Текст вопросов опущен, вопросы те же, что и для персонажа А,

2. Считает что, окончив университет, получит большие возможности в жизни.
3. Интересная работа, хорошее материальное положение, престижность.
4. Хочет занять некий руководящий пост, но не слишком большой.
5. Всего добьется, чего хочет.
6. См. пункты 4, 5.
7. Сразу видит потенциального мужа, с остальными общается очень спокойно, как с подругами.
8. Положительность при достаточно высоком интеллекте.
9. Хороший семьянин, престижная работа.
10. Она собирается установить в семье спокойные, дружеские отношения. Будет верной женой, но обедать они будут в столовой.
11. Спокойный, рассудительный, общественно активный товарищ.
Анализ протоколов показывает, что в ответах на вопросы о мотивах проступает не слишком высокая оценка персонажа А. Выбор вуза случаен, это «сила инерции», «желание доказать себе свою полноценность». Ясно, что здесь испытуемая следует за первыми двумя строчками портрета (неудовлетворена собой, считает, что неспособна достичь всего, что представляется важным), однако существенно дополняет, обогащает этот портрет, придает свою интерпретацию «неудовлетворенности». В самом деле: неудовлетворенным и сомневающимся может быть и человек с объективно высокими показателями в учебе, работе, творчестве; также из портрета никак не следует «случайность», «инерция» в выборе профессии. Одновременно в тексте ответов проявляется заинтересованность, симпатия. Так, в будущем персонажа испытуемая оставляет возможность везения, счастливого случая. Да и амбиции не так уж малы — «место рядового преподавателя в вузе». Симпатия проявляется и в приписывании персонажу А высокой семейной самооценки (создала бы ему нормальный семейный очаг), и характеристике «подходящего» мужа (взял бы ее в руки, не будучи при этом деспотом. Сильный, добрый ...). Симпатия, близость проявляется и в том, что испытуемая, указывая на стремление А к семейному счастью, упоминает ее страхи, опасения (боится мелких дрязг, боится оказаться недостаточно терпеливой).
Ответы про персонаж В — более кратки и резки, нет объяснений, основанных на внутрисубъективной логике персонажа, т. е. межличностная дистанция меж

ду персонажем В и Я больше, чем между А и Я. Ответы испытуемой дорисовывают образ целеустремленного, холодного, расчетливого человека, который «всего добьется, чего хочет». Уважение к этим качествам соседствует, однако, с антипатией, что проявляется в сарказме (хочет занять руководящий пост, но не слишком большой), приписывании даже некоторой циничности и безэмоциональности в общении с лицами противоположного пола (сразу видит подходящего мужа). Испытуемая дискредитирует персонаж В как хозяйку (будет верной женой, но обедать они будут в столовой). А и В оказываются контрастными в профессиональной мотивации (инерция, случай против целеустремленного движения к специальности, карьере). Они контрастны и в мотивации общения — «поклонение», «развлечение» против поиска мужа. Контраст наблюдается и в потребностях, лежащих за брачными намерениями. Для А — найти защитника и руководителя (который взял бы ее в руки), В—сама «собирается установить» в семье отношения. В то же время есть и общее, и прежде всего в качествах потенциального мужа: это должен быть человек профессионально преуспевающий и хороший семьянин. В то же время для А он должен быть еще и добрым и веселым, а для В — интеллектуальным.
Для сравнения приведем ответы испытуемой от первого лица (т. е. ответы на те же вопросы, но адресованные непосредственно к ней).
1. Инерция.
2. Случайность. И потом •— здесь лучше.
3. Буду где-нибудь корректором.
4. Никак особенно.
5. Прозябать.
6. Не буду, но случайность — великая вещь.
7. Возможность поговорить с умным человеком.
8. Интеллект, легкий характер, готовность прийти на помощь.
9. Туманно. Главное — добрый и не кретин как в интеллектуальном, так и в сексуальном отношениях.
10. Страшно подумать. Во всяком случае, иногда буду хорошо кормить и рассказывать всякие сказки.
11. Не знаю, см. пункт 9.
Несмотря на краткость и некоторое кокетство, в ответах «за себя» можно явно усмотреть сходство с ответами за персонаж (А). В обоих случаях упоминается «инерция», «случайность», расчет на везение, доброта


Рис. 3. Образцы выполнения испытуемыми задания охарактери
зовать отношение в триаде. А, В, Я:
а) испытуемая Е. Л. — пример нетранзитивности отношений Я, А, В;
уважительно-неприязненное чувство и проекцию ожидания неприязни и равные отношения Я к В трансформируются в неравные отношения А
персонаж; в. г) испытуемые Н. Н. и Т. С. — к В
б) испытуемая К. С. — иллюстрирует ожидание неуважения, собственное попытки контакта на А-персонаж; в. г) испытуемые Н. Н. и Т. С. — к В

и поддержка будущего мужа, способность к ведению домашних дел (иногда буду хорошо кормить). Ожидаемый у мужа интеллект сближает этот ответ с соответствующим ответом в В-протоколе.
Итак, в ответе об персонаже А проявляются близость, симпатия и некоторое неуважение; в ответе за В-персонаж — большая отдаленность, уважение, некоторая неприязнь (антипатия). Между А- и Я-протоколами наибольшая близость.
Проиллюстрируем также выполнение испытуемой третьего задания, т. е. ответ на вопрос, какие отношения сложились бы у всех трех девушек друг с другом (А, Я, В).
Экспериментатор рисует треугольник с вершинами Я, А и В и просит охарактеризовать отношения между тремя девушками.
Испытуемая характеризует сторону АВ: «Отношения по типу «привет-привет». Затем сторону ЯВ: «Отношения на уровне «здравствуй-здравствуй». Про свои отношения с А (ЯА) пишет: «отношения больше чем приятельские, почти дружеские». Вновь возвращается к АВ-отношениям: «А уважает В, но может посмеиваться над ней за ее методичность», «В в целом любит А, но считает -ее безалаберной». Затем вновь об А: «А «любит» В снизу». И наконец добавляет: «В «любит» А сверху». Слово «любит» в кавычках.
Как видно из цитированного протокола, выполнение задания «предсказать отношения» дает новую и весьма существенную информацию. Если анализ ответов на вопросы о мотивах вскрывает статику эмоционально-ценностного отношения испытуемой к двум персонажам, олицетворяющим «Я» и «не Я-черты», то последнее задание раскрывает диалогическую суть этих взаимоотношений (рис. 3).
Проанализируем протокол третьего задания еще раз. Сначала испытуемая констатирует поверхностность контактов между собой и В и между А и В, и дружеский характер отношений между собой и А. Свои отношения она в дальнейшем не раскрывает, но вновь возвращается к А- и В-отношениям. Оказывается, что все-таки они «могли бы дружить», но «при доминировании В», они все-таки, хотя и в кавычках, любят друг друга, но «снизу» и «сверху».
Другие протоколы испытуемых этой группы во мно

гих существенных чертах сходны с описанным. Варьирует лишь степень симпатии и неуважения к А и уважения и антипатии к В. Так, про А пишут: «Вуз дает ей точку опоры и стимул развития, стимул — особенно важно, так как ей, видимо, необходимо какое-то руководящее начало». «Будущее Лены — бесцветно, она ничего не добьется, так как слишком неуверена в себе и неспособна долго работать над чем-либо». «Она вряд ли будет стремиться к профессиональному успеху, так как это не в ее натуре. Достижения, стремления предполагают ясно поставленные цели и методы работы, а этого у нее быть не может. Естественно, она и не достигнет профессионального успеха . . . » , «Ей нужно, чтобы рядом с ней был человек, на которого она могла бы положиться и который мог бы посоветовать в трудных ситуациях». «Ей подошел бы мужчина с трезвым логическим складом ума, который бы разбивал некоторые ее нелепые представления и помогал бы выявлять некоторую общую линию поведения, дать ей некоторый кодекс». «Ей подошел бы муж трезвый и любящий, чтобы прощать ее недостатки; он будет непременно покровительствовать ей, считать ее ребенком . . .».
Про В пишут: «Именно этот вуз выбрала в соответствии со своими интересами, которые рано сформировались». «В будущей специальности привлекает возможность показать себя, работать в соответствии со своим призванием». «Считает, что ничего невозможного для нее нет и ее мечты залетают весьма высоко». В некоторых протоколах антипатия почти отсутствует, в других, как в цитируемом ниже отрывке, с уважением явственно соседствует антипатия. «В вуз поступила потому, что математика — ее призвание, цель ее жизни, и она ее добьется ... Она станет ученым, но при этом может не устроить свою личную жизнь. Для того, чтобы стать любимой, ей не хватает элементарной женской слабости .. . Мужа она себе представляет любым, лишь бы он был ее мужем ... он вполне может быть посредственностью».
Характеризуя взаимоотношения в триаде, испытуемые пишут, что отношения между Я и А «очень хорошие», «взаимно дружеские», отношения взаимопонимания на основе сходства натур», «отношения доверия», «с симпатией». В то же время как в отноше-

ниях Я к А, так и в отношениях А к Я часто присутствует элемент жалости, сожаления по поводу слабости, снисходительность. Так, одна испытуемая пишет про свое отношение к А: «Вызывает большую симпатию, более близка, чем В, она не ходячая добродетель, но и не личность». Отношения между Я и В чаще всего характеризуются как натянутые, вынужденно деловые:
«нормальные, вряд ли близкие», «с уважением, но без любви», «вряд ли мы были бы друзьями», «деловые отношения», «взаимонегативные чувства». Также в чувствах Я к В и В к Я предполагается антипатичность: «Вряд ли я ей нравлюсь», «она мне неприятна». Отношения между А и В сложнее. Они могут быть как дружескими, так открыто враждебными. Отношение В к А, как правило «сверху», т. е. с доминированием, но может разниться по тону. Так, испытуемые пишут: «Она (В) ее (А) презирает, так как нет стремления к успеху», «покровительствует», «испытывает мо-ра'льное превосходство, считает ребенком, пренебрежение, некоторое сочувствие, в общем — свысока», «считает не личностью». Отношения А к В также колеблются от протокола к протоколу, от восхищения и подобострастия, до неприязни и отвержения. «Она для нее идеал, равняется на нее и слушается советов», «испытывает чувство благоговения», «завидует», «испытывает негативные чувства». Различные, иногда противоречащие друг к другу варианты отношений встречаются в одном и том же протоколе. Ниже мы еще вернемся к интерпретации этой амбивалентности и к интерпретации отношений в триаде в целом.
Испытуемые второй группы (14 человек) выразили к А-персонажу симпатию и уважение, а к В — антипатию и неуважение.
В качестве примера приведем протокол испытуемой Т. Д., 20 лет.
Словесный портрет персонажа А
Марина А. Студентка исторического факультета, 20 лет.
Независимая, резкая, отважная, иногда агрессивная. Часто испытывает беспокойство в ситуациях неопределенности. Инициативна и старается выбирать ситуации, где можно проявить эти свои качества. Часто неудовлетворена собой.
Ответы
1, 2. Поступила в вуз, чтобы получить образование по привлекающей ее специальности.

3. Специальность может быть делом ее жизни и давать ей отдохновение.
4. Продвижение за счет своих сил.
5. Может многого достичь: дом, семья, лучше, чем у всех, за счет работы.
6. Будет стремиться к успеху и достигнет его, будет пользоваться общепризнанным уважением.
7. Реализации всех своих планов и желаний.
8. Верность и возможность на него положиться.
9. Умеющим отвечать за себя и помогать другим в трудную минуту.
10. Могла бы быть прекрасной женой: хорошая домохозяйка, понимает внутреннее состояние мужа и умеет выводить из апатии, может помочь и поддержать, весела и не убивает мужа своим унынием, интересна и одевается со вкусом.
11. Мужчина, отвечающий ее требованиям (см. выше), который старше ее и может ценить ее заслуги и прощать ее слабости (см. выше).
Словесный портрет персонажа В
Ирина В., студентка ВМК., 20 лет.
В целом удовлетворена собой. Может добиться того, что считает для себя важным. В то же время зависит от других, от группы, пассивна и нуждается в поддержке.
Ответы
1. Все поступают.
2. Родители+ модное заведение.
3. Хочет устроиться в жизни получше.
4. 5. Все очень к месту: довольна тем, что имеет, всего достигнет, если помогут родители. т
6. Будет стремиться, возможно достигнет, если удачно выйдет замуж.
7. Удовлетворения желания, поощрения самолюбия.
8. Его социальное положение и связи.
9. Хорошо устроен и ездит за границу.
10. Отличная жена, обеспечит мужу отличный с обывательской точки зрения дом. Хорошо готовит, поддерживает важные знакомства, красива — можно демонстрировать друзьям.
11. Похожий на нее, практически мыслящий, непонимающий ее сущности и похожий на нее своими стремлениями (т. е. имеющий то же credo).
Анализ ответов на вопросы о мотивах'показывает в высшей степени уважительное отношение к А и презрительное отношение к В-персонажу. А поступила в вуз ради специальности, которую сама выбрала и которая может стать делом ее жизни. Она будет достигать всего своими силами, достигнет заслуженного успеха. В, напротив, поступила в вуз из-за конформизма (все поступают), работа как таковая ее не интересует, ее успехи зависят не от нее самой, а от помощи родителей или будущего мужа. Также с уважением

испытуемая говорит о мотивах общения и семейных перспективах А^персонажа и с нескрываемой издевкой о мотивах и достоинствах В в семейной сфере. Сквозь весь тон ответов про А проступает симпатия, близость, а про В — антипатия. Это очевидное отношение не нуждается в комментариях.
Протокол ответов испытуемой «за себя»3, приводимый ниже, показывает: многое из того, что испытуемая пишет про А-персонаж, совпадает с ее самоописанием.
Я действительно больше всего в жизни люблю филологию и считаю, что лучше всего ее преподают в университете. Она будет смыслом моей жизни, это единственное, что меня не обманет и не подведет в жизни. У меня есть определенные способности и умение помногу работать. Если повезет, я займу хорошее место и буду наслаждаться работой; в личное счастье я не очень верю. Да, я стремлюсь к успеху, это будет база для интересной работы.
Я люблю, когда меня балуют.
Друг может помочь и поддержать. Это человек, который понимает, что во время депрессии в меня надо вселять уверенность и желание жить. Со мной может быть интересно человеку и в то же время хлопотно из-за моих причуд; я хорошо готовлю и умею создать в доме уют. Он должен быть старше меня и спокойнее, он должен ценить человеческие отношения выше материального процветания.
Как видно из текста, сходство Я- и А-ответов несомненно.
При прямой оценке отношений в триаде испытуемая характеризует отношение Я к А как «хорошее знакомство». Про свое отношение к А пишет: «Симпатия. Могу поддерживать дружеские отношения». От А к себе она также ждет симпатии. Отношения Я с В—«терпим друг друга». Про свое отношение к В также пишет: «Презираю. Трудно приспособиться к общению с ней». Отношения А и В — знакомство. А относится к В «с презрением, не уважает, избегает». В — «не понимает таких людей как она, но может учиться у нее, если это приносит какие-то выгоды».
В протоколах других испытуемых той же группы повторяется, с различным вариантами, та же струк-
3 Мы приводим эти ответы в форме связного рассказа, как это и было реально в протоколе испытуемой.

тура отношении: симпатия и уважение к персонажу А, олицетворяющему собственные черты и антипатия и неуважение к персонажу В, олицетворяющему противоположные личностные черты. Эти отношения могут быть более или менее выраженными; иногда уважение или презрение проявляется лишь в одной из сфер—чаще профессиональной—и почти не звучит в сфере общения и семьи. Но в целом структура отношения остается инвариантной.
Испытуемые третьей группы (14 человек) отнеслись к персонажам парадоксальным образом. К персонажу А, чей словесный портрет был их собственным портретом, они выразили антипатию и неуважение, к персонажу В — напротив, симпатию и уважение. При чтении протоколов создалось впечатление, что испытуемые опутали портреты: увидели свое сходство с персонажем, наделенным «не Я-чертами», и отличие от персонажа ,с их 'собственными чертами.
Проиллюстрируем сказанное 'протоколами испытуемой Т. Г., 22 года.
Словесный портрет персонажа А
Софья А., 21 год, студентка исторического факультета.
Эмоционально неустойчива, легко раздражается, расстраивается. Находится под влиянием чувств, в отношениях с людьми — недоверчива, плохо сотрудничает.
Ответы
1. В наше время поступление в вуз можно объяснить просто тем, что так положено делать, особенно в семье с «аспирантами». Она пока еще (после окончания школы) не представляет себе самостоятельной жизни, работы. Ей нужен диплом для престижа.
2. В этом вузе работают на руководящих должностях ее родители.
3. Специальность она выбрала случайно — по тем только соображениям, что «история легче, чем, скажем, физика». Единственно, что привлекает, это то, что она в минимальной степени может общаться с другими.
4. Профессиональные перспективы она оценивает по тем возможностям, которые имеют ее родители в подыскании ей неплохого места. Единственное, что требуется, работа спокойная, без общения с людьми.
5. Она будет работать, как все, зарабатывать — как все;
ее личная жизнь сложится все-таки под влиянием родителей.
6. Профессиональный успех ей в принципе не нужен, она будет просто добросовестно работать, чтобы никто не придрался к ней.
7. Сознание того, что она кому-то нравится.
8. Заботливость, готовность на отказ от многого ради нее, ради ее прихотей.

9. Уважающий^ ее как равноправного партнера, способный обеспечить ее материально, удовлетворить ее физически; внешне — нс то, чтобы красивый, но привлекательный.
10. Она не уверена, что может быть для него внимательной, преданной женой, она знает, что слишком поглощена собой, своими проблемами.
11. Человека, который согласился бы дать ей независимость, перед которым не надо было бы отчитываться в каждом своем поступке. Он должен верить, что она ему не изменит.. Очень важный фактор — его материальное состояние.
Портрет персонажа В.
Татьяна В., 21 год, студентка ВМК.
Уравновешенная, выдержанная. Легко приспосабливается к группе, быстро забывает о неудачах.
Ответы.
1. Желание продолжать изучение интересующих ее вопросов.
2. Она уже относительно давно любительски интересуется этими проблемами, считает, что развитие этой области науки имеет большие перспективы.
3. Возможность сказать, что-то свое, новое.
4. Научно-исследовательская работа.
5. Она многого добьется, не разочаруется в своих планах.
6. Профессиональный успех ей необходим для того, чтобы доказать окружающим, что она не случайный человек на своем месте. Она достигнет его. Каждое стремление к успеху будет для нее еще одним испытанием возможностей, каждое достижение — доказательством своих знаний, способностей.
7. Она хочет нравиться им своей женственностью, но необходимо для нее, чтобы признали ее как партнера — не только физически, но и в интеллектуальном плане.
8. Его умственные способности глубокие, многосторонние знания, верность принципам.
9. Она не представляет себе замужество без любви, но, по ее представлению, муж и она должны иметь разные круги друзей, свои собственные самостоятельные миры.
10. Она уверена, что сможет создать спокойную, уравновешенную семейную жизнь; будет всегда откровенной перед мужем.
11. Способный и готовый удовлетворить ее физически, интеллектуально, материально. Он должен стараться ставить ее потребности перед своими.
Анализ протоколов показывает явно выраженное презрение к персонажу А и уважение к персонажу В. Особенно это относится к профессиональной сфере. Отвечая на вопросы об персонаже А, испытуемая пользуется уже отмеченными раньше клише: «А несамостоятельна в выборе профессии — за нее решили родители. Испытуемая при этом громоздит одно «презрительное» объяснение на другое. Так, если выбор предопределен родителями, которые работают в этом

вузе, то он не случаен. Однако испытуемая к несамостоятельности добавляет: «Специальность она выбрала случайно, по тем только соображениям, «что история легче, скажем, физики». Кавычки, которые здесь совершенно неуместны, подчеркивают презрительное отношение испытуемой к персонажу. Затем испытуемая все же приписывает собственную мотивацию персонажу А—стремление избежать общения, также подчеркивающую «неполноценность» персонажа. В описании испытуемой персонаж А—конфор-мистка (у нее все, как у всех), без стремлений к профессиональному успеху.
В отличие от А персонаж В—достойная уважения личность. Она давно интересуется избранной специальностью, стремится к творчеству, непременно многого добьется. О мотиве доказательства себе своих способностей, умений, потенций у В персонажа испытуемая пишет с явной симпатией.
Описания персонажей А и В в сфере общения и предполагаемых семейных отношений отличаются гораздо меньше. Хотя и здесь испытуемая, без сомнения, яа стороне В, создается впечатление, что испытуемая не может испытать презрение и антипатию к А, хотя и старается это сделать. Так, испытуемая приписывает А низкую семейную самооценку («Она не уверена, что может быть для него внимательной, преданной женой, она знает, что слишком поглощена собой...»), в то же время она характеризует персонаж А со стороны ее чувств, .мыслей, сомнений. Последнее является признаком близости. Некоторые приписанные мотивы скорее могут вызвать симпатию у читателя к персонажу (сознание того, что она кому-то нравится). В целом мотивация брака у персонажа А выглядит инфантильно-эгоистической: в мужчине она ищет «готовность на отказ от многого ради нее», она хочет уважения и равенства с мужем, но одновременно ждет от него «обеспечения», «материального и физического удовлетворения». Независимость она хочет получить по соглашению — в этом явно проявляется инфантильная модель отношений, построенная по типу детско-родительских.
Сопоставление мотивации брака, приписанной А и В персонажам, однако, показывает, что эгоистичность—не специально приписанная характеристика

для выражения неуважения и антипатии к персонажу А, а скорее'модель отношений самой испытуемой. Действительно, такую же мотивацию испытуемая приписывает и персонажу В. И здесь подходящий муж— тот, который дозволит иметь «разные миры», но одновременно способен и готов удовлетворить ее «физически, интеллектуально, материально», а также «ставить ее потребности перед своими». Таким образом, собственные черты, представления о брачных отношениях, которым испытуемая, по-видимому, не видит никакой альтернативы, она приписывает обоим персонажам.
Итак, отношение к А включает в себя презрение и антипатию, прежде всего в профессиональной сфере, и антипатию, презрение, одновременно с близостью и некоторой симпатией—в сфере общения и семьи. Отношение к В—с уважением и симпатией.
Для сопоставления приведем ответы испытуемой «за себя».
1. Учеба в вузе — лучшая возможность развивать, углублять знания; увлечения подкреплять теоретической базой.
2. Направленность своих увлечений, прежде всего, по-моему, в этом вузе и самые благоприятные условия для проверки своих увлечений и углублений знаний.
3. Привлекает, прежде всего, то, чтобы иметь возможность передавать другим, заинтересованным в этом людям, все, что ты сама знаешь; будущая специальность должна полностью использовать знание, способности.
4. Педагогическая работа на соответствующей кафедре вуза, но прежде всего самостоятельная научная работа.
5. Будущее зависит прежде всего от самого человека; если ему хватает силы характера — будущее не будет для него крушением идеалов.
6. Стремление к успеху — обязательно для утверждения себя, для самого себя, для близких людей; достижение успеха— очень вероятно.
7. Убедиться, что можно так много значить, быть нужным другому. Иногда довольно часто — средство сатисфакции и превосходства.
8. Его внутренняя сила, принципиальность, заботливость и преданность, знание и способности его.
9. Человек, которого можно не только любить, но и уважать за его жизненную позицию. Хороший, равноправный собеседник, товарищ в беде, лучший друг.
10. Откровенность, уважение, помощь во всем, умение поддержать ровную, спокойную обстановку и в критические моменты, понимание слабостей временных.
11. Если муж, то он вместе с тем и тот единственный мужчина, вполне удовлетворяющий во всех отношениях.

Легко заметить отличие ответов «за себя» от ответов за персонажей. Испытуемая более «закрыта»— она не употребляет первого лица, пишет сентенциями, старается дать «правильные» ответы. На первое место выдвигает «углубление знаний» и желание «передавать знание другим», что в ее устах звучит как фальшивые, выученные мотивировки. Все же с персо-•нажем В испытуемую роднит стремление к самоутверждению через профессиональный успех, которое, однако, в ответах от своего имени превращается в следование общечеловеческому правилу. В ответах на вопросы о мотивах общения и представлениях о браке мотив самоутверждения также упоминается, но тут же уступает место «правильным» мотивам. Если «физическое и материальное удовлетворение» неоднократно упоминается, то в ответах «за себя» используется лишь «глухая» формулировка: «удовлетворяющий во всех отношениях». Примечательно, что среди своих достоинств как будущей жены испытуемая называет «умение поддержать ровную, спокойную обстановку и в критические моменты». При этом единственный значимый., по Кэттэллу, фактор С-, т. е. испытуемая, судя по ее же ответам на опросник Кэт-тэлла,— эмоционально неустойчива, легко теряет эмоциональное равновесие. Не это ли несовпадение реального и идеального является одним из факторов «неузнавания» себя в портрете А?
Характеризуя отношения в триаде, испытуемая пишет про отношения Я к В: «Очень дружеские». Свое отношение к В: «уважение». Отношение В к Я: «чувство превосходства». Отношения испытуемой с персонажем А, олицетворяющим ее же собственные черты, характеризуются ею как «очень далекие». К ней персонаж А испытывает неприязнь. Характерна фраза, описывающая собственное отношение испытуемой к персонажу А: «Старалась равнодушно, серьезно не воспринимать». А относится к В «с уважением», В — «не понимает, хочет втянуть в свое общение, покровительство».
Другие испытуемые третьей группы, приписывая мотивы А и В персонажам, демонстрируют сходный паттерн отношений. Персонаж В (с «не-Я» личностными чертами)—уважается и в большинстве случаев к нему также явно выражена симпатия. Персонаж

А (с «Я»-чертами) — не уважается и к нему чаще всего демонстрируется антипатия. Однако сквозь тексты протоколов приписывания мотивов и описания взаимоотношений в триаде явно проступает двойственность. Так, антипатия к персонажу А выглядит несколько натянуто, похоже, что она — результат нежелания симпатизировать (ср. «старалась равнодушно, серьезно не воспринимать»). Двойственность особенно проявляется в ответах на вопросы о сфере общения и будущей семьи. Как правило, персонаж А оценивается как потенциально «плохая жена», однако часто при этом предполагаемому мужу приписываются многие достоинства. Антипатия соседствует с близостью. В уважительном отношении к персонажу В также сквозит некоторая нарочитость, натянутость. Всем текстом ответов про персонаж В они как бы заявляют: «Вот этот человек достоин уважения и вполне мне подходит».
Характеризуя отношения в триаде и касаясь взаимоотношений с персонажем А, испытуемые в большинстве случаев оценивают их как «чисто деловые», «терпимые — вежливость, предупредительность», «поверхностные», «очень далекие» и лишь в двух случаях как «дружеские». Характеризуя свое отношение к персонажу А, пишут: «дружить не могла бы», «...не люблю таких людей, мне они не нравятся», «среднее между симпатией и неприязнью», «могла бы дружить, хотя А—легкомысленна», «...не люблю, индиферент-на». Отношение, которое испытуемые ожидают получить в ответ, также в основном негативно. Отношения Я с В—напротив, дружеские; также позитивны оба вектора отношений.
Характеристика отношений персонажей между собой наиболее интересна. В целом это отношения либо холодно-формальные, либо даже враждебные. Характерно, что гипотетические партнеры по общению не равны в своих отношениях. Персонаж В относится к А презрительно, хотя возможны как симпатия, так и антипатия. Хорошо это отношение выразила одна из испытуемых: «возможна дружба с А, но с чувством превосходства». Соответственно и А «может дружить с В, но не на равных, испытывает чувство ущемленности от В». Эту амбивалентность одна из испытуемых выразила так: «А относится к В либо

как к опоре, либо, если считает себя выше, то не любит и завидует».
Испытуемые четвертой, малочисленной группы (6 человек), к обоим персонажам выразили уважение и симпатию. В качестве примера рассмотрим протокол испытуемой С. С., 20 лет.
Словесный портрет персонажа А.
Антонина М., 20 лет, студентка исторического факультета.
Общительна, легко устанавливает контакты, беззаботна, весела, несколько мечтательна, склонна недооценивать себя, легко расстраивается, подвержена частым сменам настроения.
Ответы.4
Я, Антонина, с 7-го класса мечтала поступить в театральное училище, но, к сожалению, не прошла третьего тура. Люблю театр и вообще хотела бы получить серьезное театральное образование. В дальнейшем хотела бы работать в области, связанной с искусством. Неудача, которая постигла меня при поступлении в театральное училище, разуверила меня в моих театральных способностях. И я,, поддавшись уговорам родственников и знакомых, не теряя времени поступила на исторический факультет, на отделение «история изобразительного искусства», так как люблю живопись, и в надежде на то, что в будущем, работая искусствоведом, смогу каким-нибудь образом приблизиться к работе в театре. (Работать с театральными художниками, писать статьи о декорациях, о художественном оформлении театральных постановок).
Антонина способный человек, она считает, что будет неплохим искусствоведом, но достичь успеха, создать хорошие, серьезные работы по искусству она могла бы только работая в театре, т. е. выполняя любимое дело.
Я думаю, что Антонина не раз будет возвращаться к мысли о том, что будущее ее место в театре, на сцене, но это только мечты, сожаления, которые она будет ощущать особенно остро после просмотра талантливой -пьесы, блестящей игры актеров. В будущем же она будет искусствоведом, думаю, что неплохим, и будет работать в каком-нибудь небольшом музее, а вечерами ходить в театр просто зрителем.
У Антонины много знакомых, в том числе мужчин. В общении с мужчинами, как и с другими людьми, она ищет интеллектуального общения, но в то же время предпочитает, чтобы было весело, легко и не создавались трудности. Думаю, что в общении с мужчинами ей легче и интереснее, чем с подругами.
В друге ее привлекают ум, полная откровенность и доверие, умение поддержать в трудную минуту и особенно общность интересов. Надо, чтобы друг в чем-то был лучше ее, чтобы она могла на него равняться.
Муж должен быть красивым, умным, должен уметь быть нежным и заботливым. Думаю, что она не придает очень боль-
4 Испытуемая ответила на вопросы в виде связного текста и при ответе за персонаж А использовала первое лицо.

шого значения материальному достатку, но это ей не помешало бы в жизни.
Она считает себя способной горячо, искренне любить, создать в семье обстановку доверия и дружбы, думает, что была бы мужу хорошим другом и любящей женой, но иногда вдруг она начинает в этом сомневаться.
Ей подошел бы человек с техническим образованием, симпатичный (в смысле внешности), четко представляющий себе, что ему нужно в жизни, коммуникабельный человек, который бы был морально сильнее ее, менее эмоциональный, • чем она, который был бы для нее авторитетом.
Словесный портрет персонажа В.
Валентина К., 20 лет, студентка ВМК.
Склонна к самоанализу, не стремится к широкому общению, знает, чего хочет, уверена в себе. , Ответы
Валентина поступила в институт для того, чтобы получить высшее образование. Точные науки она любила больше, чем гуманитарные. Поступила на факультет ВМК, так как родители ее кончали этот факультет, она много знала об этой специальности, успела ее полюбить и хотела продолжить дело своих родителей. Она старается стать хорошим, знающим специалистом, творчески относящимся к делу. Она достигнет больших профессиональных успехов, будет ученым, если не выйдет замуж. Если же она выйдет замуж, она посвятит свою жизнь семье, будет хорошей женой и матерью, на работе будет серьезным, знающим специалистом.
В общении с молодыми людьми ищет духовной близости, общих интересов, интересного собеседника, хорошего товарища, приятного времяпрепровождения (экскурсии в музей, театр, кино, па выставку, ненавязчивость собеседника в разговоре о чем-либо). В друге привлекает честность, порядочность, недопустимость фальши в отношениях.
Мужа представляет себе обаятельным, серьезным человеком, любящим, заботливым, нежным, хорошим другом.
Она могла бы дать мужу свою любовь, доверие, дружбу, была бы верной, заботливой женой, хорошей матерью.
Ей подошел бы человек порядочный, обаятельный (внешне и внутренне), с чувством юмора, любящий детей.
Ответы, испытуемой «за себя»
Я поступила в вуз, так как хочу получить высшее гуманитарное образование, очень люблю литературу, русский язык, хочу стать знающим лингвистом, общаться с интересными людьми. От своей специальности жду много интересного. Буду хорошим специалистом и буду работать с полной отдачей, если буду увлечена своей будущей профессией. Работа в вузе представляется мне интересной, в школе — нет. Если буду стремиться к профессиональному успеху, то обязательно достигну — уже проверено.
В общении с мужчинами, как и со всеми людьми, меня привлекает возможность узнать что-нибудь новое, интересное, красота, ум. В друге привлекает взаимопонимание, общность интересов, экстравагантность (внешность, образ мыслей).
Своему другу могла бы дать верную дружбу, взаимопонимание, была бы .любящей женой.

Мужа представляю себе человеком с чувством юмора, интеллигентным, любящим, понимающим, сочувствующим и уважающим мои привязанности.
Как показывает анализ протокола, испытуемая относится к персонажу А с симпатией и сочувствием, с уважением к ее личности. Испытуемая употребляет первое лицо в ответах за персонаж А, вообразив «театральную неудачу», старается найти иной позитивный вариант жизненного пути своей героини. Испытуемая многократно характеризует персонаж А «изнутри», указывая на ее чувства, мысли. Симпатия проявляется и в характеристике персонажа А как будущей жены, и в характеристике ее мужа.
Отношение, выраженное к персонажу В в целом, совпадает с выраженным к А. Это выражается в описании профессиональной сферы и сферы общения и семьи.
Единственное различие, пожалуй, кроется в большей отдаленности самой испытуемой от персонажа, большей межличностной дистанции.
Характеризуя отношение в триаде, испытуемая устанавливает абсолютно симметричные связи между всеми тремя вершинами треугольника (Я, А, В). Каждую из сторон нарисованного экспериментатором треугольника она подписывает так: «знакомство, дружба, товарищеские отношения». Чувства, которые испытывает каждый из трех участников возможного общения к каждому, также одни и те же: «чувство доброжелательности, товарищеские отношения». В самоописании испытуемая открыта, хотя и лаконична, к себе демонстрирует отношение, сходное с тем, которое демонстрирует к персонажам, можно заметить и сходство в содержании приписанного другим и себе.
АНАЛИЗ И ОБСУЖДЕНИЕ РЕЗУЛЬТАТОВ
Итак, по характеру спонтанно выраженного отношения к персонажам испытуемых удалось классифицировать в четыре группы5. Как мы уже отмечали, пристрастность, с которой испытуемые
5 Оставшиеся 10 испытуемых представляют собой индивидуальные случаи, не вошедшие ни в одну из выделенных групп.

писали о"персонажах, отчетливость эмоционально-ценностного отношения, выраженного к ним, на первый взгляд кажутся неоправданными и неожиданными и, особенно если сопоставить эту эмоциональную насыщенность описаний со скупостью исходной информации, заключенной в портретах. Объяснение кроется в самом характере процедуры. В портрете может оказаться значимой для испытуемого всего одна какая-нибудь черта, всего несколько слов, да и сам портрет может состоять из одной строки (ср. портрет персонажа А испытуемой Т. Г. из III группы — использован фактически только фактор С~). Но если эта черта значима для испытуемого, входит в его «Я-концеп-цию», то в ответах об этом персонаже он как бы наращивает плоть на тот скелет, на который лишь намекает портрет. В результате чем больше испытуемый приписывает персонажу, тем реальнее он для него становится. В конце концов испытуемый начинает ссылаться на то, что он сам же приписал как на якобы объективно присутствующее в портрете—с этим фактом мы не раз сталкивались при анализе протоколов испытуемых. Апогея этот процесс достигает тогда, когда испытуемый додумывает взаимоотношения з триаде, т. е. в конце эксперимента.
Ситуация напоминает известный миф о Пигмалионе и Галатее: как и у скульптора Пигмалиона, по мере работы над статуей Галатеи просыпается чувство к ней, так и наши испытуемые, описывая персонажи, постепенно одушевляли их и начинали испытывать к ним чувства. Разница, однако, в том, что возникающее чувство отнюдь не всегда оказывалось любовью—не так-то легко сделать Галатею прекрасной и привлекательной.
В нашу задачу, однако, не входило изучение творческих способностей наших испытуемых. Напротив, задачей было понять «проницательность» испытуемых и их творчество как форму, в которой выражается их самоотношение. В какой мере отношение к синтезированным псевдодругим, приписанные им особенности, прогноз взаимоотношений с ними выражают самосознание испытуемых? При этом центральный для нас вопрос—это вопрос о том, является ли отношение, выраженное к персонажам, проекцией отношения к себе, и если да, то как можно понять струк

туру проекции и структуру лежащего за ней отношения к себе?
Понятие проекции, введенное в научный обиход Фрейдом, первоначально подразумевало «приписывание другим людям социально неприемлемых желаний, в которых человек как бы отказывает сам себе» [159, 45]. Позднее содержание этого понятия расширяется и углубляется в работах самого Фрейда, его последователей (Анны Фрейд, в частности) и в многочисленных экспериментальных исследованиях, лишь косвенно связанных с психоанализом. История развития этих представлений подробно проанализирована в советской литературе [23; 115]. Это расширение понимания феномена проекции можно свести к нескольким положениям. 1. Проецироваться может и черта, которая не является социально неприемлемой. 2. Проецируемая черта может быть не только неосознаваемой, изгоняемой из сознания, но и сознаваемой. 3. Проекция не всегда есть форма защиты целостности «Я», — она может выполнять и другие функции.
Экспериментальные исследования феномена проекции и ее механизмов получили в конце 60-х гг. новый импульс благодаря обобщающей работе Д. Холмса, предложившего новую классификацию видов проекции [178].
В основе этой классификации лежат два независимых основания (измерения). Одно из них охватывает то, что проецируется. Холмс предположил, что есть две возможности. Первая — субъект проецирует свою собственную, имеющуюся у него черту (в широком смысле, т. е. мотив, чувство, поведение) на другое лицо. Вторая—субъект проецирует па другого черту, которая отличается от его собственной. Второе измерение относится к осознанию черты и также предполагает два полюса: проецируемая черта осознается либо неосознается. В результате образуются четыре вида проекции (см. табл. 9).
В соответствии с типологией Холмса, комплимен-тарная проекция состоит в том, что субъект приписывает другому лицу черту, отличающуюся от той, которой он сознательно обладает, но дополнительную к ней. Так, человек, испытывающий страх (и осознающий это чувство), воспринимает другого как угрожающего (сам факт проекции, конечно же, не осоз-

Осознание субъектом собственной черты
Тип



Проецируется имеющаяся у субъекта черта
Проекцируется иная черта
Субъект не осознает свою черту
Симилятивная
Проекция Панглосса — Кассандры
Субъект осознает свою черту
Атрибутивная
Комплиментарная
Таблица 9 Измерения и типы
(no Holmes D., 1968)
проекции



нается). Атрибутивная проекция появляется в том случае, когда субъект приписывает другому черты,которыми он сам сознательно обладает. Так, например, в одном эксперименте было показано, что оценка испытуемыми степени счастливости людей, изображенных на фотографиях, позитивно коррелировала с их самооценками собственного счастья (Goldings, цит.по:
178). Симилятивная проекция проявляется в том случае, когда индивид приписывает другому индивиду черту, идентичную той, которой он обладает, но обладание которой не сознает. В психоанализе особое внимание уделялось именно этому виду проекции, которой приписывалась функция защиты субъекта от осознания в себе нежелательной характеристики. Проекция Панглосса и Кассандры подразумевает, что субъект проецирует на другого субъекта черту, противоположную той, которой он бессознательно обладает. Вариант Панглосса: субъект имеет неосознанные негативные чувства, но видит мир позитивно; вариант Кассандры — субъект имеет неосознанные позитивные чувства, но видит мир негативно. Холмс приводит обширные экспериментальные доказательства существования проекции осознаваемых черт; что же касается проекций неосознаваемых черт, то таких экспериментальных свидетельств не обнаруживается.
Как же выглядят полученные нами данные в контексте предложенной Д. Холмсом классификации проекций?

Главным эмпирическим показателем для нас является отношение испытуемого, спонтанно выраженное к обоим персонажам. С формальной точки зрения, однако, это отношение вообще не может интерпретироваться как проекция. В самом деле, какой бы тип проекции мы ни взяли, обязательным моментом является субъективная смена «хозяина» той черты, которая проецируется. Черта может осознаваться или неосознаваться, она может быть приписана-другому в своем собственном обличий или в обличий комплиментарной черты—в любом виде черта меняет своего хозяина—в этом и состоит суть феномена проекции.
В отличие от этого отношение, которое спонтанно выражают испытуемые к персонажам,—это их -отношение, не переданное ими другим лицам.
Наша точка зрения тем не менее состоит в том, что отношение испытуемого к персонажам является проекцией. Феномен проекции проявляется, однако, в нашей экспериментальной ситуации в несколько ином ракурсе, недостаточно эксплицированном в литературе, посвященной этому феномену.
Термин «черта», используемый Холмсом в его классификации проекций, имеет широкое значение. Это и мотив, и потребность, и свойство индчвида, и его чувство. Чувство—интенциональное психическое переживание; кроме своего субъекта (хозяина чувства) всегда есть и его объект. Так, чувство страха имеет своего субъекта и одновременно имеет объект: то, чего или кого страшатся.
Ситуации, рассматриваемые под углом зрения проекции, обычно состоят в том, что чувство прежде всего меняет субъекта, а уж как следствие-—меняется и объект. Так, страх проецируется в виде чувства враждебности другого субъекта; враждебность по сравнению со страхом направлена в противоположную сторону — объектом ее становится сам субъект (проектант). Специфика ситуации нашего исследования состоит в том, что рассматривается черта (чувство), субъект и объект которой совпадают, поскольку речь идет об эмоционально-ценностном отношении к самому себе. Если подменить только объект этого специфического чувства (отношения к себе), но в условиях, сохраняющих и субъекта, и само чувство, то

ситуация окажется проективной. Она будет эквивалентна той ситуации, при которой меняется субъект чувства и как следствие — его объект (ситуация, в которой субъект проецирует отношение к себе в виде отношения к нему другого человека).
В каких же условиях можно направить отношение человека к самому себе на другого человека так, чтобы сам характер этого чувства не изменился от этой подмены?
По-видимому, для этого необходимо, чтобы человек воспринимал другого как воплощение его самого, как свою копию и заменителя, т. е. необходимо, чтобы человек идентифицировался с этим другим.
Представление об идентификации играет ключевую роль в некоторых проективных техниках, в частности, у автора Тематического Апперцептивного Теста—Г. Мюррея [210]. В схеме анализа проективной продукции Мюррея определить «героя» — это определить персонаж, с которым идентифицируется испытуемый. Идентификация проявляется в заинтересованности в персонаже, эмоциональной насыщенности повествования о нем, полноте описания мыслей и чувств, сходстве половозрастных и социальных характеристик героя и автора, ссылке на собственный опыт. При этом Мюррей указывал, что субъект может одновременно идентифицировать себя с двумя героями—положительным и отрицательным.
Представления об идентификации развиваются и в современных социально-психологических работах [174]). Имеется в виду так называемая перцептивная, в отличие от ролевой, идентификация, состоящая в восприятии сходства между своими и чужими характеристиками. Такая идентификация будет позитивной (желательной), если тот, с кем идентифицируются, репрезентирует собой желательный компонент «Я-концепции». Если же тот, с кем идентифицируются, представляет собой нежелательный аспект «Я-концеп-ции», то и идентификация будет негативной, нежелательной.
В нашем эксперименте эти другие люди «синтезированы» так, чтобы репрезентировать «Я» и «не Я» личностные черты. Отношение к персонажу со сходными личностными чертами будет проективным в той мере, в какой испытуемый осознанно или неосознан

но переживает себя тождественным персонажу, идентифицируется с ним. Возможна как позитивная идентификация: «Да, я такой же, как он», так и негативная идентификация: «Нет, я не желаю быть на него похожим». В любом варианте отношение к другому превращается в самоотношение, аутокоммуни-кацию: «Я отношусь к нему, но ведь он—это я, я отношусь к себе в его лице».
Напротив, отношение к персонажу не будет проективным в строгом смысле термина, если испытуемый не идентифицируется с ним .(ни положительно, ни отрицательно), но лишь выносит суждение, пользуясь некоторыми стандартами или стереотипами оценок. Конечно, и в этом случае отношение к персонажам характеризует самого испытуемого, поскольку из факта отсутствия идентификации следует, что испытуемый либо страдает дефектом самовосприятия, либо имеет разные критерии оценок для себя и для других людей, судит их и себя разными мерками.
Таким образом, ответ на вопрос о том, является ли выраженное спонтанно отношение к персонажам проекцией собственного отношения к «Я» и «не Я» личностным чертам, зависит от ответа на вопрос, идентифицируется ли испытуемый с персонажами.
Хотя и окончательный ответ на этот вопрос требует дополнительных исследований, можно привести ряд доводов в пользу идентификационной гипотезы.
Начнем с аргумента «от противного». Допустим, испытуемый выражает свое отношение к персонажам не на основе позитивной или негативной идентификации с ними, а как бы объективно оценивает их по каким-то личностным чертам, указанным в портретах. Одни из этих черт вызывают симпатию, другие—уважение, третьи—антипатию, четвертые— неуважение. В таком случае портреты, взятые в целом по группам, и соответственно сами испытуемые, стоящие за портретами, должны явно различаться по личностным чертам. Для проверки этого следствия из «антиидентификационной» гипотезы мы построили групповые личностные профили первых трех групп рис. 4) по 15 личностным факторам. Сходство всех трех профилей очевидно. Коэффициент подобия Гр [160], основанный на статистике %2 и рассчитанный для групп с противоположными отношениями к пер-

сонажам по обоим координатам (вторая и третья группы), составляет 0,58 (сходство значимо на уровне 0,1%). При анализе «с другой стороны», т. е. при поиске значимых различий между средними значениями того или иного личностного фактора (вторая и третья группы) обнаружена только одна значимая разность в 1,3 стена по фактору С (уровень значи-



Рис. 4. Групповые профили по 15 личностным факторам опрос-пика Кэттэлла.
Условные обозначения: пунктирная линия — группа 1 сплошная линия — группа 2, штрихпунктирная линия — группа 3

мости 5%), что дает весьма незначительное преобладание характеристик «эмоционально неустойчив» в портретах персонажей А третьей группы. Таким образом, один и тот же по указанным в нем личностным чертам портрет вызывает у разных испытуемых противоположные эмоциональные отношения: симпатию и уважение в одном случае и антипатию и презрение—в другом. Следовательно, испытуемые не судят о персонажах на основе каких-то объективированных критериев, т. е. наше допущение не верно. Остается вторая гипотеза—особенности отношения испытуемых к персонажам связаны с переживанием своей тождественности им и определены отношением к собственному «Я».

Существуют и более прямые аргументы в пользу идентификационной гипотезы.
Во-первых, часть испытуемых первой, второй и четвертой групп открыто заявила о своем сходстве с персонажем А. «За себя я отвечать не буду, я такая же, как она»—так ответила одна из испытуемых на предложение экспериментатора ответить на вопросы от собственного лица. В текстах «за себя» и за персонаж А часто встречаются идентичные обороты речи, идентичные сюжетные повороты.
Во-вторых, испытуемые .второй группы ожидают к себе от персонажа В точно такое же отношение, какое они ожидают от В в направлении к А. Собственное отношение к В также в основном сходно с отношением А к В. Этот вывод
следует из анализа при-
писывания взаимных чувств в гипотетической ситуации знакомства всех трех лиц (Я, А, В) (рис. 5).


Рис.5. Совпадение отношения
к В (Я к В и А к В) и ожидаемого отношения от В (В к Я и В к А) у испытуемого и персонажа А

К себе, как и к А, испытуемые ожидают неуважение (45% всех высказываний об отношении В к Я), амбивалентны в ожиданиях симпатии (31% всех высказываний свидетельствует об ожидании симпатии и 20,5% — об ожидании антипатии), и только одно высказывание (3,5%) свидетельствует об ожидании уважения к себе. Почти идентично распределились ожидания от персонажа В в адрес персонажа А. Так же обстоит дело и с испытуемыми второй и четвертой групп. Таким образом, испытуемые этих групп отождествляют себя с А персонажем в отношении к третьему лицу—персонажу В.
В-третьих, аргументом в пользу идентификационной гипотезы является сходство в ответах на опросник Роттера «за себя» и «за персонаж А». Линейная корреляция ответов по пунктам опросника Роттера в трех позициях в целом по первой группе (гг=728) по-
казал следующее. Ответы «за себя» положительно коррелируют с ответами за персонаж А (г=0,33, уровень значимости 0,1%), не коррелируют с ответами за персонаж В (r=—0,05); между ответами за персонаж А и В — отрицательная корреляция (r=—0,28, уровень значимости 0,1%). Хотя корреляция и не высока (по-видимому, сказывается искажение в ответах «за себя» в сторону социальной желательности), данные показывают, что, отвечая за персонаж А, испытуемые черпают информацию в собственных интенциях на ответы и предполагают противоположность персонажей по характеру локуса контроля.
Итак, относительно большинства испытуемых (первая, вторая и четвертая группы) есть основания утверждать, что они более или менее идентифицируются с похожим на них персонажем А. В таком случае их отношение к персонажу А является проекцией'их отношения к себе.
Как же, однако, обстоит дело с тем меньшинством испытуемых (третья группа), которые как бы путают портреты—выражают симпатию и уважение к противоположному и антипатию и презрение к сходному персонажу? Выше мы уже отмечали, что само отношение к персонажам не выводимо из их личностных черт, но характеризует самоотношение испытуемого. Но с кем все-таки идентифицируются испытуемые? Если с персонажем В, с которым они имеют на самом деле контрастные черты, то их отношение к себе также характеризуется симпатией и уважением. Возможен и другой вариант: испытуемые только желают быть такими, какими они видят людей с «не Я-черта-ми», и энергично не хотят быть такими, какие они есть. При этом на более глубоком, неосознаваемом уровне они идентифицируются именно с похожими на них персонажами.
Мы попытались проверить, какая из этих двух гипотез справедлива.
Из принятого нами тезиса о том, что отношение к персонажам характеризует самоотношение, можно вывести важное следствие. Допустим, субъективное сходство с персонажами А и В варьирует от испытуемого к испытуемому внутри группы. В таком случае степень сходства персонажа и выраженность эмоционально-ценностного отношения к нему должны кор

релировать в большей мере по отношению к тому персонажу, с которым испытуемый идентифицируется. Другими словами, если испытуемые проецируют некоторое эмоциональное отношение к себе в форме отношения к данному персонажу, то в той мере, в какой они воспринимают себя сходными или несходными с ним, должна усиливаться или ослабляться проекция этого отношения. И наоборот, если выраженность отношения к персонажам будет находиться не более чем в случайной связи с воспринимаемым сходством, действительная идентификация отсутствует. В этом случае речь может идти не более чем об отношении к некоторому символу, идеалу (или антиидеалу), с которым субъект не может почувствовать свое тождество.
Совпадение в ответах на шкалу Роттера «за себя» и «за персонаж» можно принять за меру сходства и выразить количественно эту меру в виде разности коэффициента локуса с собственной позиции и с позиции персонажей. Тогда имеем две разности Я—А и Я — В, абсолютные величины которых являются мерами сходства испытуемого с тем или иным персонажем. Чем меньше разность, тем более сходным с персонажем воспринимает (или представляет) себя испытуемый. Если проранжировать исгытуемых по величине этих разностей и скоррелировать полученные ранги с рангами выраженности отношения к персонажам, то можно получить ответ на поставленный вопрос. Выраженность одного или обоих компонентов отношения к персонажу должна коррелировать со степенью сходства того персонажа, который является действительным объектом проекции.
Для получения количественной меры эмоционально-ценностного отношения к персонажам мы воспользовались методом экспертных оценок.
Десять экспертов оценивали тексты ответов испытуемых первой и третьей групп с точки зрения выраженности симпатии и уважения. Ранговые корреляции средних экспертных оценок и сходства (точнее, несходства) испытуемых с персонажами в ответах на шкалу Роттера приведены в табл. 10, где показано, что для первой группы, испытуемые которой идентифицируются с похожими персонажами, симпатия коррелирует со сходством к похожему персонажу А.





Симпатия
Уважение
Группа
Сходство (не- ~————————————~— ———————————————— сходство) с персонажем |; Л к В к А к В
Первая
А-Я
в-я
—0,40
—0,36
—0,30
—0,13
Третья А—Я —0,47 . —0,80 В—Я —0,09 0,11

Таблица 10
Ранговые корреляции показателей сходства (несходства) ответов на шкалу Роттера «за себя» и «за другого» с выраженностью симпатии и уважения к персонажу (экспертные оценки)
А — Я — разность показателей ответов на шкалу Роттера с позиции А-персо-
нажа и самого испытуемого (Я)! В — Я — разность показателей ответов на шкалу Роттера с позиции В-персона-
жа и самого испытуемого (Я).
Корреляция — 0,40 значима на уровне 5%, корреляция — 0,80 значима на уровне 1%, остальные корреляции не значимы.
Негативная корреляция появляется вследствие того, что испытуемые ранжировались по величинам разностей показателей локуса контроля «за себя» и «за персонаж» (А—Я и В—Я), т. е. по мере несходства. Чем больше несходными являются показатели ло-кусов контроля, тем меньше выраженность симпатий. Для испытуемых третьей группы, которые сознательно идентифицируют себя с противоположным персонажем, сходство с ним не коррелирует ни с одним из компонентов эмоционально-ценностного отношения, зато уважение значимо коррелирует со сходством с похожим персонажем. Результаты, следовательно, свидетельствуют в пользу справедливости первой гипотезы о том, что на неосознаваемом уровне испытуемые все же идентифицируются со сходным персонажем, и, следовательно, отношение к нему выражает собственное неосознаваемое отношение к себе. В пользу этой гипотезы можно привести и дополнительные свидетельства, показывающие, что испытуемым этой группы не удается на глубинном уровне идентифицироваться с противоположным персонажем.
Ответы на шкалу локуса контроля с собственной позиции находятся практически в одинаковой поло

жительной линейной корреляций с В- и А-отйетамй - (соответственно 0,19 и 0,21; уровень значимости— 0,1%). Количество сходных фразеологических оборотов в Я- и В-ответах на вопросы о мотивах приблизительно одинаково с числом сходных оборотов в Я-и А-ответах (53 и 47% от общего числа сходных оборотов). В отличие от этого, например, во второй группе это количество распределяется явно в пользу А-и Я-сходства (82 против 18%). В отношении к третьему лицу А испытуемый и персонаж В оказываются различными. Так, например, от В к А испытуемый ожидает в основном неуважение, затем симпатию, а уж потом антипатию. В то же время собственное отношение к А прежде всего антипатично.
Итак, отношение к себе проецируется в форме отношения к другому, т. е. в форме отношения к персонажам. Испытуемые идентифицируются со сходным персонажем и делают это либо сознательно, либо неосознаваемо. В первом случае в отношении субъекта к персонажу так или иначе проявляется симпатия, во втором — отношение и к сходному персонажу не только неуважительно, но и антипатично. Результаты анализа можно свести в табл. 11, воспользовавшись ' выделенными Д. Холмсом осями.
Сознаваемость отношения к себе
с с
>1
о.
(-4
Объект отношений


«Я»-черты «не Я» черты отношение Я к Л отношение Я к В
Сознаваемое
I
симпатия — неуважение антипатия — уважение
Сознаваемое
II
симпатия — уважение антипатия — неуваже-^.. ние
Сознаваемое
IV
симпатия — уважение симпатия — уважение
Неосознаваемое
III
антипатия — неуваже- симпатия — уважение нис



Таблица 11
Типы отношения субъекта к имеющимся у него («Я»-черты) и отсутствующим («не Я»-черты) личностным чертам

В табл. 11 отражен характер отношения к персонажу в терминах «симпатия — антипатия», «уважение — неуважение».
Отметим, что типы проекции, полученные в клетках таблицы, лишь аналогичны, но не идентичны предложенным Д. Холмсом. Различие, как уже указывалось, состоит в том, что подмена происходит на полюсе объекта, а не субъекта. Можно считать, что речь идет о новом проективном показателе, применимом именно к исследованию самосознания.
Описанная экспериментальная процедура позволяет выявлять, однако, не только то, как испытуемые относятся к своим двойникам и антидвойникам. Существуют по крайней мере еще четыре экспериментальных показателя, характеризующих самосознание субъекта: 1) испытуемые приписывают персонажам отношение к себе; 2) испытуемые приписывают персонажам мотивы, потребности, жизненные планы, черты личности; 3) испытуемые непосредственно выражают отношение к себе, отвечая на вопросы о мотивах от собственного лица; 4) испытуемые ожидают отношение к себе со стороны персонажей, предполагают взаимоотношения между ними и между собой и каждым персонажем.
Первые два показателя являются проективными в традиционном смысле термина. Поскольку испытуемые идентифицируются с персонажами, то и приписанная им самооценка характеризует самих испытуемых. Третий показатель—прямое самоотношение— не является проективным в строгом смысле термина, испытуемые говорят про себя и могут до известной степени дозировать и регулировать «самоподачу». Наконец, четвертый показатель наиболее выпукло-раскрывает диалогическое строение самосознания, включая в себя проекции обоих типов: и со сменой объекта, и со сменой субъекта.
Охарактеризуем данные, основанные на анализе некоторых из этих показателей.
Приписывание самооценки
Собственное отношение к 'персонажам, спонтанно проявляющееся в ответах на вопросы о мотивах, выпукло и отчетливо. Весь текст как

бы подчеркивает: «вот человек, достойный уважения и симпатии», или «вот человек, уважения не достойный и симпатии не вызывающий». Самоотношение, приписываемое персонажам, менее выпукло, скорее можно говорить лишь о приписывании самооценки.
Испытуемые первой группы приписывают схожим персонажам (А) — низкую, а несхожим персонажам высокую самооценку, которая в изображении испытуемых превращается часто в самоуверенность, высокомерие.
Испытуемые второй группы приписывают сходным персонажам, как правило, высокую самооценку, которую те и заслуживают, по их мнению. Если же упоминаются моменты, характеризующие самооценку А-персонажа невысоко, то испытуемые как бы убеждают читателя, что самооценка А занижена. Приписывание самооценки В — сложнее. Наиболее типичный вариант — это приписывание В-персонажам высокой самооценки, которую, по мнению испытуемых, те не заслуживают. Так, одна испытуемая пишет о персонаже В: «Она считает, что в перспективе добьется высокого положения; это высокомерный человек, думающий о себе лучше, чем есть на самом деле». Другая испытуемая, отмечая достаточно высокую самооценку В-персонажа как будущей жены, дает такой комментарий: «Ей подошел бы любой мужчина без патологии». Вот еще характерные отрывки: «В отношении к себе Людмила совершенно спокойна, возможно, она считает свои отношения с другом (мужем) одолжением со своей стороны. Достойную роль мужа для нее выполнил бы человек, полностью перестроивший ее взгляд на жизнь, хотя, с ее точки зрения, это ей не подошло бы». Иногда испытуемые как бы предполагают, что незаслуженно высокая самооценка в будущем станет более адекватной. Так, испытуемая пишет: «Она считает, что добьется высокого положения, но в перспективе будет удовлетворена существующим положением». В некоторых случаях испытуемые приписывают В-персонажу просто низкую самооценку, например, «свои профессиональные перспективы оценивает трезво».
Испытуемые третьей группы приписывают А-п.ер-сонажу либо низкую самооценку, либо неадекватную высокую.

Так, одна испытуемая пишет про А-пер-сонаж: «Себя оценивает низко, ничего дать другу не может, будет раздражительной женой». Иногда низкая самооценка приписывается косвенно, через такие характеристики, как отсутствие стремлений к профессиональному успеху, к творчеству, приземленность и конформизм. В других случаях испытуемые указывают на неадекватную самооценку: «Эта девушка будет любить себя в науке, а не науку в себе»; «Будущее этого человека между неудачником и средним человеком, т. е. она думает, что успех может прийти сам собой, как объективная закономерность достигнутых вершин». Иногда собственное отношение испытуемого к персонажу и приписанная ему самооценка выглядят как одно целое. Испытуемый как бы старается сказать: «Ну что, кроме презрения, заслуживает этот человек, который жалок, чувствует себя таким, хотя иногда еще на что-то надеется». Вот яркий пример такого текста: «Она ищет в будущей специальности не возможности эспериментировать, не творческий момент, а стабильность, прочную основу. Она не переоценивает свои профессиональные перспективы. В будущем скорее всего будет работать в библиотеке, чтобы иметь много свободного времени (для того, чтобы отдаваться своим мелким поверхностным увлечениям). Они ей нужны для того, чтобы считаться интересным человеком в компании. Она не способна к профессиональному успеху и не будет к нему стремиться. В общении с мужчинами она стремится понравиться тому, с кем общается. Она могла бы выйти замуж за нелюбимого человека, лишь бы он дал ей «твердую почву», которую она хочет обрести во всем. Мужа она представляет сильным и умным, но вряд ли она может понравиться такому мужчине».
В-персонажу, напротив, приписывается высокая самооценка, спокойная уверенность в себе, своих профессиональных успехах, в личном счастье. По мнению испытуемых, эта высокая самооценка адекватна и заслужена, она совпадает с мнением окружающих и самого испытуемого о персонаже.
Испытуемые последней, четвертой, группы приписывают обоим персонажам высокое и заслуженное интегральное самоуважение (включающее и уважение, и симпатию, в нашем понимании), хотя и само

оценки по отдельным параметрам могут быть невысоки.
Если принять тезис о том, что испытуемые либо сознательно, либо неосознанно идентифицируются с похожим персонажем А, то все варианты приписывания самооценок укладываются в выделенные Д. Холмсом типы.
Испытуемые первой группы проявляют атрибутивную проекцию, приписывая сходным персонажам» низкую самооценку, которой они в действительности и сознательно обладают. Высокая самооценка, проявляющаяся в форме самоуверенности, высокомерия, приписываемая этими испытуемыми В-персонажам,— комплиментарная проекция, т. е. приписывание самооценки, отличной от той, которой они сознательно обладают.
Испытуемые второй группы также в отношении сходного персонажа выказывают атрибутивную проекцию, а в отношении несходного—комплиментар-ную. Только содержание проекции различно: сходному персонажу приписывается высокая и заслуженная самооценка, а несходному—неадекватная, незаслуженно завышенная.
Испытуемые третьей группы приписывают сходным персонажам самооценку, которой неосознанно обладают (либо низкая, либо неадекватно высокая). В терминах Холмса—это симилятивная проекция. Их приписывание высокой самооценки В-персонажу, с которым они идентифицируются, есть проекция иной, чем у них самих самооценки; причем последняя не осознается—это проекция Панглосса,
Наконец, испытуемые последней, четвертой, группы приписывают самооценку, которой обладают сами, обоим персонажам, т. е. проявляют в обоих случаях атрибутивную проекцию.
Диалогичность самосознания
Выше мы пытались показать, что отношение к сходному персонажу, наделенному Я-чер-тами, является проекцией отношения испытуемого к самому себе, причем, проекцией, создаваемой сменой объекта отношения. Самооценка, которой наделяет

испытуемый персонажи, также является проекцией, понимаемой традиционно. Анализ, однако, показывает, что невозможно полностью понять полученные данные и адекватно представить себе строение самосознания, если понимать проекцию как монологическую активность субъекта.
Рассмотрим, в частности, атрибутивную проекцию. Этот вид проекции больше, чем другие, послужил предметом экспериментальных исследований [161], поскольку относительно несложно смоделировать в эксперименте условия, соответствующие ее проявлению. В основном используются две схемы. Испытуемому внушают какое-то состояние, например враждебность или тревожность, с помощью так называемой фальшивой обратной связи. Это достигается тем, что экспериментатор управляет индикационным устройством, экран которого виден испытуемому и на котором якобы объективно регистрируются состояния испытуемого, либо это достигается с помощью сообщения испытуемому якобы объективных результатов тестовых испытаний. Затем ему предлагается оценить других людей по степени тревожности, враждебности. Те, кому внушали, например, тревожность (и кто, следовательно, ее осознавал), оценивают, как правило, других как более тревожных, чем те, кому тревожность не внушается. В другой экспериментальной ситуации экспериментатор из большого числа людей предварительно отбирает тех, кто обладает какой-то чертой (тревожностью, низкой самооценкой и т. п.), и сравнивает их реакции на других людей с реакциями тех, кто такой чертой не обладает.
Существуют два возможных объяснения атрибутивной проекции.
Одно из них, предложенное Брамелем [157], основано на теории когнитивного диссонанса Фестингера [167]. Предполагается, что диссонанс увеличивается, если человек сознает обладание нежелательными чертами, поскольку это несовместимо с позитивной самооценкой. Проекция этой черты на похожих других людей позволяет уменьшить диссонанс, поскольку если подобные ему и положительно оцениваемые другими люди обладают этими же чертами, то эти черты не так уже плохи и присущи ему не в столь уж большой степени. Уменьшая диссонанс, проекция вы

полняет защитную функцию. Такое объяснение применимо, естественно, к негативным чертам.
Другое объяснение основано на идее стимульной генерализации [1591. Оно предполагает, что атрибутивная проекция есть просто проявление тенденции считать других похожими на нас, поскольку все мы люди. В рамках этого объяснения постулируется, что чем более сходен объект проекции по таким параметрам, как возраст, пол, социальный статус, внешность, профессия, тем больше будут проецироваться собственные черты и чувства субъекта на этот объект. При этом проецируемые" черты не обязательно должны быть негативными.
Не касаясь вопроса о степени экспериментальной подтвержденности каждого из гипотетических механизмов (этот вопрос подробно проанализирован в литературе [161; 178]), отметим, что ни один из этих механизмов не может объяснить полученные результаты. Действительно, атрибутивная проекция проявилась в трех группах испытуемых, но входит в совершенно различные структуры самосознания, выполняет различную функцию в самосознании индивида. Это проявляется хотя бы в том факте, что и к похожему персонажу (а следовательно, и к себе), и к непохожему испытуемые относились по-разному.
Истинный смысл полученных данных проясняется лишь в том случае, если мы рассмотрим их не просто как проекцию каких-то черт субъекта на других людей, а как проекцию процесса аутокоммуйикации, протекающего в самосознании субъекта.
Э. Фромм, автор известного трактата о любви, выделил в родительской любви два вида [170]. Один из них—это материнская любовь. Ее главная черта— безусловность. Мать любит не за что-то, а потому что. Потому, что это ее ребенок, потому, что он мал и беспомощен, потому, что он нуждается в ней. Безусловная любовь, по Фромму, отвечает одному из самых глубоких стремлений в человеке — быть любимым без всяких заслуг, просто за то, что ты есть. Другой вид родительской любви — отцовская любовь—отличается как раз условностью. Ее можно заслужить будучи примерным сыном или дочерью. Согласно Фромму, зрелая личность становится для себя и собственной матерью, и собственным отцом.

Оба вида люб-ви присутствуют в человеческой совести. Материнская часть совести говорит: «Я буду любить тебя, что бы ты ни сделал». Отцовская часть совести говорит человеку: «Ты поступил дурно, и для того, чтобы я любил тебя, ты должен исправиться».
Уже в самой структуре эмоционально-ценностного отношения к себе или к другому присутствует эта двухголосость самосознания. Вспомним три измерения, выделенные в структуре этого чувства-отношения: симпатия и близость предполагают безусловную любовь, уважение—условную сторону любви и принятия, связанную с оценкой. Если интерпретировать идею Фромма, которую, впрочем, несколько в иной форме высказывал уже Л. Фейербах более широко, то материнская и отцовская часть совести как бы два внутренних собеседника, один из которых близок и пристрастен, он всегда за, а другой, отличающийся, олицетворяет объективную оценку.
Поэтому отношение к себе — это всегда есть и ответ этим своим собеседникам.
Ситуация нашего эксперимента позволяет проявиться диалогической природе самосознания.
Попробуем реконструировать этот процесс.
Вот так мог бы выглядеть диалог применительно к испытуемым первой группы.
Я достойна сочувствия и понимания (симпатии, «материнской любви»), но во мне и со мной что-то не так, я не достойна уважения («отцовской любви»). Ты (А) похожа на меня, ты достойна симпатии, но увы, так же как я не достойна уважения. Я симпатизирую тебе, я могу быть дружной с тобой, но увы, мы не компенсируем наши одинаковые недостатки. Ты (В) не похожа на меня, с тобой все в порядке, ты достойна уважения, но вряд ли ты станешь уважать меня, скорее всего, ты будешь меня презирать. За это я не люблю тебя. Мы будем врагами.
Диалог испытуемых второй группы иной.
Со мной все в порядке. Я достойна симпатии и уважения. Ты (А) похожа на меня. Ты достойна симпатии и уважения. Ты заслуженно уверена в себе. С тобой мы друзья. Но может быть, мы обе это все выдумали, и оснований уважать себя у нас нет? Ты (В) другая, и ты тоже считаешь, что с тобой все в порядке. Но этого не может быть—ты просто неверно оце

ниваешь себя. Ты неприятна мне. С тобой мы враги.
Вот диалог испытуемых третьей группы.
Во мне и со мной что-то не так. Но я не хочу этого знать. Со мной все в порядке. Я вовсе не похожа на тебя (А), хотя и может так показаться. Ты не имеешь права на уважение, к тебе трудно почувствовать симпатию. Я — не ты, с тобой мы враги. Я — она. Вот с ней (В) 'все в порядке. Она идеальна во всех отношениях. Я — это она. Она — это я. С ней мы Друзья.
Диалог испытуемых четвертой группы можно представить так.
Со мной все в порядке. Я достойна симпатии и уважения. Я проверила себя. Ты (А) похожа на меня. Твое чувство собственного достоинства оправдано. Мы можем быть друзьями. Ты (В) — другая, иная, чем Я. И тем не менее ты мне интересна. У меня вызывает симпатию и уважение твое «Я». Ты справедливо оцениваешь себя высоко. Мы можем быть друзьями.
Конечно, приведенные диалоги лишь литературный прием, позволяющий охватить суть процессов, трудно поддающихся сухому и строгому описанию.
ИТОГИ ИССЛЕДОВАНИЯ
Проведенный анализ показывает, что испытуемые с одними и теми же личностными чертами оказываются глубоко различными 'по характеру эмоционально-ценностного отношения к себе. Это отношение к себе проявляется прежде всего в форме отношения к другому, олицетворяющему Я-черты. Те или иные личностные черты в силу причин, которые здесь не обсуждались, становятся особенно важными в рамках субъективной Я-концепции. Наличие этих черт, объективно нейтральных, субъективно переживается как основание для уважения или неуважения, симпатии или антипатии к себе. Структура самоотношсния, однако, не сводится к осознанному или неосознанному переживанию симпатии и уважения к себе. Эта структура раскрывается в диалоге с выделенными «Я» собеседниками, один из которых является сходным, подобным субъекту, а другой —

отличающимся от него, объективно другим. Выделение этих других .партнеров по самосознанию соответствует реальному различию в процессе общения моментов безусловного и условного принятия. Таким образом, для характеристики самоотношения субъекта необходимы, по крайней мере, три типа отношений, составляющих минимально диалоговую единицу: отношение к себе, отношение к другому и ожидаемое отношение от него. Учет этих составляющих внутреннего диалога позволяет выделить уровни самоприятия субъекта.
f Форма самоприятия, соответствующая наиболее i развитой личности, предполагает отношение к себе с (t симпатией и уважением, такое же отношение к другому (отличному) и ожидание взаимной симпатии и ; уважения от него.
В менее развитом варианте для поддержания уважения и симпатии к себе личности необходимо отделять себя от другого, относясь к нему без уважения и симпатии, и ожидать враждебного к себе отношения.
Отсутствие уважения к себе, сознательно переживаемое и сочетаемое с антипатией к отличающемуся другому и ожиданием презрения от этого другого, также характеризует противоречивый этап в развитии личности.
Наконец, бессознательное неприятие себя, сочетающееся с преувеличенным пиететом в адрес другого, олицетворяющего не Я-черты, неузнавание себя в сходном другом характеризуют глубоко конфликтную личность.
Конечно, сделанные выводы носят во многом гипотетический характер, только дальнейшие экспериментальные и клинические исследования позволят их подтвердить или опровергнуть. В заключение хочется высказать еще одно предположение.
В начале анализа диалогического строения самосознания мы цитировали вопрос, заданный Кузнецовым и Лебедевым, авторами монографии об одиночестве: почему больные психозами выделяют «злых» двойников, в то время как путешественники или испытуемые в сурдокамере «выделяют» из своего сознания «хороших» двойников — друзей и помощников. Почему также после перерезки мозолистого тела од

ни пациенты (с расщепленным мозгом) сотрудничают, а другие борются сами с собой? Почему «вторичная» личность в случаях, описанных Жане и другими, то посмеивается, то издевается над первичной?
Возможно, что ответ на все эти вопросы как раз и лежит в особых взаимоотношениях между «Я» и -'<не-Я», которые' формируются жизнью у каждого человека. Может быть, целостная, интегрированная личность с развитым самоотношением, предполагающим уважение другого и ожидание уважения от него в трудных условиях одиночества, не может выделить из своего сознания никакого иного другого, кроме как помощника и друга. Возможно также, что личность, предполагающая насмешку, презрение от другого, выделит в условиях отсутствия реального общения насмешника, а личность, отвергающая свое «Я», неадекватно воспринимающая себя, в этих трудных условиях почувствует свою нереальность, «сделанность» и выделит из сознания злых демонов, которые скажут ей то, чего она боится — то, какой она является?
Глава VI
Самосознание и проблема психологической помощи
Развиваемая в нашей стране система психологической 'помощи (психологическая служба) выдвигает новые требования к психологическому знанию. Логическая непротиворечивость, способность в целом верно объяснять явление становятся лишь необходимыми, но не достаточными критериями эффективности психологической теории. Недостаточной также оказывается способность теории быть только средством проектирования новых экспериментов, новых исследований. Важнейшим качеством теории оказывается возможность на ее основе планировать и осу-

ществлять конкретное вмешательство в развитие личности, в человеческие взаимоотношения с целью оказания психологической помощи.
Задача этой заключительной главы — рассмотреть, а точнее, наметить состояния самосознания, требующие психологической помощи человеку в его развитии'как личности и как социального индивида, а также роль самосознания в эффективности самих методов .психологической помощи человеку.
Хотя, говоря о состояниях самосознания, мы будем иметь в виду, в частности, и некоторые нарушения в его развитии, или оптимальном «обслуживании» человека как личности и как индивида, т. е. те или иные нарушения в его строении или функционировании, все же термины «нарушение», так же как «аномалия», «патология», оказались не подходящими для обозначения предмета нашего анализа в целом. Так, например, если человек сознает пустоту и бессмысленность собственной жизни и самого себя в ней — это нельзя назвать нарушением самосознания, наоборот, в таком случае возможно, что самосознание-то как раз и оказывается адекватно действующим, поставляющим личности верную информацию о нем самом и его жизни. В то же время переживание бессмысленности себя и своей жизни нельзя считать и нормальным, хотя бы уже потому, что это тягостное переживание, а также потому, что смысл может и должен быть отыскан. С другой стороны, если для человека характерна «внутренняя слепота», он не сознает смысла и значения своих поступков для себя самого и окружающих, это, конечно, не нормально с точки зрения этических и нравственных ценностей, но в то же время может быть вполне закономерно в рамках развития данной личности. Употребляя термин «состояние самосознания», мы имели в виду, что то, что открывается субъекту в нем самом (или ускользает от его самосознания), и то, что он при этом чувствует по поводу самого себя, есть особое состояние его «Я», отражающее этап в его развитии как личности и как социального индивида.
В литературе описано множество феноменов, относящихся к характеристике состояний самосознания, и в частности к его ослаблению, дисфункции, искажению. Эти описания, однако, строятся зачастую со

столь различных теоретических позиций, что создается впечатление, что они относимы к разным подвидам homo sapiens. Объединить эти описания, можно лишь избрав определенную теоретическую схему. Таким наиболее общим ориентиром для нас послужило различение трех целостностей, которыми одновременно является человек, — целостности его как личности, как социального индивида и как активного живого организма.
СОСТОЯНИЯ САМОСОЗНАНИЯ ЛИЧНОСТИ
Анализируя проблему строения личности, А. Н. Леонтьев наметил три типа личностных конфликтов, природа которых коренится в особенностях мотивационной сферы личности [75, 226]. Один из них состоит в том, что различные, связанные внутри себя группы мотивов, могут представлять собой независимые, разъединенные сферы, что создает «психологический облик человека, живущего отрывочно — то в одном «поле», то в другом» [75, 220]. Другой конфликт возникает у человека с внутренне ие-рархизированной мотивационной сферой, объединенной единым мотивом-целью. Соотнося свои действия с мотивом, такой человек может обнаружить несоог-ветствие своих действий собственному мотиву-цели, а то и'противоречие ему. И наконец, третий конфликт возникает в результате открытия человеку всей глубины содержания (или пустоты, отсутствия содержания) того мотива, который он сделал целью своей жизни.
Все три типа конфликтов порождаются реальной жизнью человека и кристаллизуются в ее мотивационной сфере. Самосознание человека, отражая эти конфликты, как бы вбирает их в себя, что, в свою очередь, может привести к изменению самой феноменальной данности «Я», к особым состояниям самосознания.
Разъединенность мотивационной сферы может породить и расщепленность самосознания личности.
По-видимому, в юности некоторая расщепленность образа «Я» — неизбежный и необходимый для раз-

вития момент. Об этом пишет, в частности, И. С. Кон, обсуждая проблему внутренней последовательности, цельности «Я-образа» [57]. Возможность расщепления самосознания кроется в объективном несовпадении требований к человеку и ожиданий от него в разных жизненных сферах, в которых он играет различные социальные роли. Отношения со сверстниками и мотивы общения с ними отличаются от отношений в семье, с близкими, собственные внутренние мотивы-цели отличаются от того, чему подросток реально посвящает свои силы и энергию.
Взрослый человек может сжиться с этой расщеп-ленностыо и обладать как бы двумя самосознаниями. Каждому самосознанию могут соответствовать своя «Я-концепция», свое эмоционально-ценностное отношение к себе, свои особенности аутодиалога. Такое строение личности и самосознания оказывается, однако, препятствием в выполнении личностью ее главной функции — служить способом (органом) интеграции психической и социальной жизни индивида. Чтобы этот дефицит личностной структуры обнаружился, достаточно столкновения необъединенных мотивов в одном поступке.
Обнаружение того, что прошлые действия, равно как и актуальные намерения и планы, не соответсг-вуют жизненной цели, приводит к их обессмыслива-нию. Мы уже обсуждали эту ситуацию применительно к отдельному поступку. Иное дело, когда целый отрезок, а то и вся прожитая жизнь теряет свой смысл, так как становится очевидной ее оторванность от собственной жизненной цели. Вместе с утратой смысла жизни утрачивается и смысл «Я». Собственные качества и черты оказываются столь же ненужными и отчужденными, как и дела, которые этими чертами «обеспечивались». Возникает феномен, который можно было бы назвать феноменом потерянного Я». Это хорошо выражено в стихах чешского поэта В. Незвала:
Понять никак не в силах из-за боли,
Кем был вчера, и кем сегодня стал.
Я болен: от неверия устал.
Страдания мои сродни неволе [92, 120].
Наконец, обнаружение бессодержательности, пу--стоты собственней жизненной цели сталкивает чело-

| века с проблемой недостаточной нравственной, цен-i ностной обоснованности собственного существования. ! Возникает феномен «неоправданного Я».
• Происхождение этих трех феноменов — расщеп-; ление самосознания, потеря себя и переживание неоправданности своего «Я» — отнюдь не сводится к не-: которой вну-рипсихической «механике» самосознания, ; к нарушениям в его работе; Напротив, эти феноме-. ны — результат адекватной работы самосознания. В самом деле, формальный анализ не позволяет ответить на вопросы о том, почему личность не находит такой жизненной цели, которая соединила бы разобщенные мотивационные сферы. Почему то, к чему реально приходит человек в своей жизни, не устраивает его, что наполняет содержанием или, напротив, опустошает его жизненную цель? Постановка этих вопросов выводит анализ в сферу морального сознания и нравственной деятельности — предмет не только психологии, но и этики, литературы, искусства.
Вопросы, связанные с нравственной ценностью мотива и с той его функцией, которая касается не вообще смыслообразования, но внутреннего нравственного оправдания и обоснования своего «Я» человеком, ста-
• вятся в отечественной литературе в основном философами-этиками [36; 50; 131]. Мы уже касались таких категорий морального сознания человека, как;мо-ральный долг, ответственность, честь, достоинство,совесть. Каждая из этих категорий подразумевает не только способ оценки собственных поступков, но имеет характер внутреннего мотива. Как феномены самосознания долг, ответственность, честь, достоинство, совесть конкретизируют для социального индивида и для личности такие нравственные ценности общества, как добро, справедливость, человечность. Эти феномены являются, таким образом, формой выражения важнейшей черты мотивационной сферы человека, т. е. касаются того факта, что своим высшим, нравственным содержанием мотивы выводят человека за рамки его индивидуального существования, его частной адаптации и приспособления к существующим условиям, выводят за рамки определенных его уникальным бытием потребностей и связывают человека с проблемами эпохи, общества. Для философов-марксистов аксиомой является то, что «эта связь но-

сит, вб'-первых, классовый, во-вторых, исторический характер» [50,-93]. Кроме того, категории морального создания предполагают, что мотивирующая и регулирующая функции морального сознания являются для человека формами «самозаконодательства», т. е. переживаются человеком как часть его самого, его сущности, он принимает на себя обязательство не просто разделять общественные ценности, но и конкретизировать моральные требования применительно к специфическим условиям конкретных ситуаций его собственной жизни. Моральные категории предполагают также свободу воли человека, свободу выбора им линии собственного поведения. Все это в максимальной форме выражено в совести. «Нравственные требования к человеку, — пишет О. Г. Дробницкий, имея в виду прежде всего совесть, — образуются не только системой наличных отношений и потребностей общества, но и его историческими возможностями, что и выражается в «беспредельности» его нравственной задачи. Критическое отношение к себе, отдача себя служению «высокой идее», открытость личного сознания историческим проблемам эпохи, включая и потребность изменения существующих условий, преодоление человеком своих границ как частного лица, возвышение над собой и нелицеприятный суд над своими действиями и составляют специфические признаки собственно совести, если ее отличать от иных внутренних мотивов» [36, 67].
За состояниями расщепленпости самосознания, «потерянного Я» и в особенности «неоправданного Я» стоят, таким образом, проблемы нравственной мотивированное™ человеческой деятельности, дефицита моральной мотивации. Это находит свое отражение в работах авторов, ориентированных на поиски психотерапевтической помощи человеку, в частности авторов экзистенциального и «гуманистического» направлений (Л. Бивсвапгер, Р. Лэйнг, В. Франкл, А. Маслоу, К. Роджерс, Э. Фромм). Так, В. Франкл вводит понятие стремления к смыслу жизни и утверждает, что именно этот поиск является главной силой жизни человека. Фрустрация поиска смысла (экзистенциальная фрустрация) приводит к нусогенному неврозу, т. е. неврозу, вызванному утратой смысла жизни, экзистенциальным вакуумом. Выход из этого

состояния лишь в нахождении цели и следовании ей — такой цели, которая могла бы придать смысл существованию человека, позволить ему найти его и оправдать свое существование. «Я считаю, — пишет В. Франкл, и его слова имеют тем большую силу, что они во многом плод осмышления им своего опыта как узника Освенцима, — опасным заблуждением предположение, что в первую очередь человеку требуется равновесие, или, как это называется в био-, логии, «гомеостазис». На самом деле человеку требуется не состояние равновесия, а скорее борьба за какую-то цель, достойную его. То, что ему необходимо, не есть просто снятие напряжения любыми способами, но есть обретение потенциального смысла, предназначения, которое обязательно будет осуществлено» [133, 121]. Сходную мысль формулирует А. Маслоу, определяя «самоактуализирующуюся» личность: «Самоактуализирующиеся люди, все без исключения, вовлечены в какое-то дело, во что-то, находящееся вне них самих. Они преданы этому делу, оно является чем-то очень ценным для них — это своего рода призвание...» [85, НО]. При этом имеются в виду такие непреходящие ценности, которым человек посвящает свою жизнь, как истина, добро, красота и другие моральные и этические ценности. Проблемы, связанные со смысловым «вакуумом», особенно характерны для современного капиталистического общества, не случайно поэтому им уделяется так много места в философских, психологических и психотерапевтических работах западных' авторов. Это находит свое выражение также и в том, что в определении «зрелой», «самоактуализирующейся», «полноценно-функционирующей», «эффективной» личности самыми различными авторами вводится качество мотивации, состоящее в соотнесении деятельности отдельного человека с человеческими ценностями и придающее нравственный смысл его существованию [205].
Деиндивидуация
Если три предыдущих состояния самосознания прежде всего связаны с мотивационно-ценностным (или мотивационно-нравственным) аспектом личности и являются отражением особенностей этой сферы в самосознании данного человека, то в явлении или со-

стоянии- деиндивидуации речь идет прежде всего об утрате чувства свободы выбора и моральной ответственности. В современных западных социально-психологических работах деиндивидуация рассматривается как явление, вызванное нивелированием отличительных характеристик индивида, анонимностью и социальной безответственностью [164]. Большинство авторов при этом исходят из проверки гипотезы о том, что такие условия приводят к такому, в нашей терминологии, состоянию сознания, при котором индивид оказывается более агрессивным и склонным меньше му-чаться угрызениями совести, не обращает внимания на действия других, или не помнит, что они делают, и сам предполагает, что другие не «воспринимают» его действий, сознает себя «неотличимым» от других [164]. П. Зимбардо добавляет к этому изменение временной перспективы (растянутое настоящее и отдаленное прошлое и будущее), возбуждение (такое, которое возникает на танцах или при иных ритуалах), физическую вовлеченность в действие, ориентацию на проприоцептивную обратную связь и действия других, скорее чем на «'когнитивную» обр1ГГную связь, изменение состояния сознания наподобие того, как это происходит во сне или при наркотическом или алкогольном опьянении [240]. В анализе деиндивидуации наметились два теоретических подхода [164]. При одном из них состояние деиндивидуации рассматривается как приятное индивиду и дающее выход его «разрушительным» тенденциям. При другом, напротив, деиндивидуация рассматривается как неприятное состояние; индивид старается избежать этого состояния, и его антинормативное поведение как раз и служит этой цели — таким способом индивид вновь индивидуализируется.
Проведенные многочисленные эмпирические исследования в основном явно или неявно базировались на первом подходе. Использованная экспериментальная схема близка схеме опыта в рамках изучения когнитивного диссонанса:'создаются условия деиндивидуации, которые играют роль независимых переменных, например, испытуемых лишают отличительных признаков в одежде — на них одевают халаты и капюшоны, или даже всех одевают в одинаковые джинсы и рубашки, их предупреждают, что никого ни с кем

не будут знакомить, их «жертва» не видит их или они не видят «жертву», экспериментатор убеждает испытуемых, что возьмет всю ответственность на себя, испытуемые (в отличие от контрольных) не видят себя в зеркале, или не видят экспериментатора, или даже помещаются в темную комнату. В контрольной группе создаются соответственно условия, препятствующие деиндивидуации: отличимость, знакомство, 0'братная связь через зеркало, визуальная связь с «жертвой», указание на личную ответственность, воспринимаемость экспериментатором. Изучаются в основном различия в проявлениях агрессии, конформизма, «дегуманизации жертвы», степени принятия риска и самораскрытия 'в деиндивидуированной и обычной группах. Не вдаваясь в подробный анализ экспериментальных данных', отметим, что уже сам выбор зависимых переменных недостаточно обоснован:
в одной плоскости рассматриваются и неоправданная жестокость, и степень самораскрытия, т. е. спо-• собность поделиться своими интимными переживания-мия с другими. В целом общий итог этих исследований состоит в том, что указанные условия для некоторых испытуемых действительно приводят к увеличению степени агрессивности (точнее — жестокости), делают их менее согласными с мнением большинства, менее скромными.
Как уже указывалось, другой подход к явлению деиндивидуации основан не на признании «деструктивных», разрушительных импульсов, высвобождение которых позитивно переживается человеком, но на признании стремления к самовыделению и уникальности, которое, однако, может принять деструктивные формы. В основе этой точки зрения в большей, части лежат не экспериментальные данные, а клинические наблюдения и теоретические взгляды Э. Фромма, А. Маслоу, К. Хорни и других представителей «гуманистической» психологии.
' Такой анализ, однако, необходим для сколько-нибудь окончательных выводов, так как в одних исследованиях агрессия, например, измеряется с помощью силы электроудара, которую допускает испытуемый в наказание «жертве» (и испытуемый сам верит в реальность этого действия), зато в других, «опровергающих» выводы первого, агрессия измеряется как количество и интенсивность бросаний бумажных шариков и шариков от пинг-понга испытуемыми друг в друга [163].

С нашей точки зрения, действительное понимание феномена деиндивидуации требует привлечения более глубоких представлений о личности и ее самосознании. Условия, в которых возникает этот феномен, это условия редукции социальных связей, являющихся основой существования социальных индивидов. Социальный статус, ответственность перед коллективом, оценка себя со стороны глазами другого члена коллектива и по параметрам, принятым коллективом в совместной деятельности, — основные условия функционирования социального индивида и его самосознания. Ослабление этих условий, введение анонимности, сведение статуса лишь к роли исполнителе воли экспериментатора, отсутствие потенциальной оценки и совместности деятельности приводят к ослаблению индивидных регуляторов самосознания. Но одновременно с этим повышается роль внутренних, моральных регуляторов: способности к моральной самоидентичности, моральной ответственности, умения увидеть ситуацию моральной" ответственности в данных конкретных условиях, способности регулировать свое поведение той частью «Я-концепции», которая включает честь, достоинство, совесть. Слабость этого личностного уровня самосознания и проявляется у некоторых испытуемых в виде неоправданной жестокости, «дегуманизации» жертвы. Совсем иной смысл могут иметь усиление самораскрытия и ослабление тенденции соглашаться с мнением группы. Для человека, у которого робость, застенчивость являются важной внутренней преградой, препятствием в самоактуализации, условия деиндивидуации представляют возможность продемонстрировать себе и другим свою уникальность, свое «Я». Для человека, у которого потребности в самостоятельности, независимости, творчестве являются «преградами» для слепого подчинения, ситуация унификации внешности, мнений, оценок может вызвать протест в виде усиления тенденции несоглашаться с группой. Оба этих явления относятся скорее не к деиндивидуации, но к индивидуации.
Состояние деиндивидуации, как состояние самосознания, характеризует, таким образом, лишь изменение в самосознании и поведении, спровоцированное ослаблением индивидного уровня общения и деятельности, и коренится в слабости личностного уровня са

мосознания, нравственных аспектов «Я-образа» и саморегуляции.
Фальшивое «Я»-
«Я» приобретает смысл в соотношении с .мотивами и с главным мотивом-целью и в контексте той иерархии, в которой организуется мотивационная сфера. Но эти мотивы, как и сознаваемые связи и соподчинения между ними, могут быть мнимыми. «Я», осмышляемое относительно мнимых мотивов, приобретает фальшивый личностный смысл. Фальшивое «Я» — всегда результат решения проблемы конфликтного смысла.
В одних случаях благодаря переплетению жизненных обстоятельств, неоднозначности статусов и ролей^ двусмысленности общения личность оказывается запутавшейся в собственных намерениях, чувствах, представлениях о себе. В результате может наступить психогенная деперсонализация, как это описано, в частности, Н. В. Ивановым [44]. Не находя в себе тех чувств, мыслей, желаний, которые должны были быть, обладай он в действительности теми мотивами, которые приписывает себе, человек ощущает фальш, отчужденность своего «Я» и в то же время опасается открытия иного «Я». В других случаях фальшивое «Я» оказывается в определенном смысле нужным, выгодным личности. Так происходит, например, при возникновении ипохондрического невроза.
А. Кемпински выделяет несколько элементов механизма возникновения ипохондрического невроза [51, 59]. Во-первых, ипохондрические симптомы «чаще всего появляются в таких ситуациях, когда возможность организация плана активности бывает ограниченной» [51, 71]. Это ситуация выбора, который может быть сделан в пользу борьбы, преодоления преграды, одновременно и страха, недомогания, неуверенности либо в пользу ухода от борьбы, от активности. Но уход—тоже не полное бездействие, это тоже акция, имеющая своей мотив. «Роль больного, — пишет А. Кемпински, — с некоторых точек зрения может считаться общественно выгодной, ибо освобождает его от многих общественных, нередко трудных обязанностей... целенаправленность невроза состоит . именно в выгодах, исходящих от принятия роли боль-

ного. Такие выгоды, как, например, улучшение отношений в супружестве, умелое отстранение от общественных, трудных для больного обязанностей, более удобный образ жизни и т. д., достигаются подсознательно...» [51, 73]. Угроза позитивному образу «Я» проистекает именно из высшего личностного уровня самосознания: если бы оно работало адекватно и «беспристрастно», то пришлось бы признать и жизненный неуспех, а иногда и катастрофу, и собственный не очень честный способ справиться с ситуацией. («Иногда своей позицией больной как бы мстит своим близким — родителям, супругу. «Вы- были ко мне безжалостными, теперь смотрите, как я страдаю» [51, 73].). Не дать возможность самому себе осознать ситуацию можно только, если действительно заболеть, — что и происходит при ипохондрическом синдроме, который есть «болезнь действительная, а не мнимая». При этом человек использует те специфические связи, которые существуют между высшим, личностным и органическим уровнями самосознания. Отстранение от реальной активности приводит к усилению того компонента ощущений, возникновением которого заведуют рецепторы внутренних органов и вегетативная нервная система. Смещение (Кемпински говорит «интервенция») сознания с экстроцептивных к интроцептивным ощущениям может действительно нарушить баланс между автономной и сознательной регуляцией функций. Происходит также снижение порогов болевой рецепции. К тому же, если в развитии человека были какие-то нарушения в картине собственного тела, эти нарушения также используются как предпосылки возникновения невротического заболевания. Речь идет о больных, «которые с детства в результате слабого здоровья, а чаще заболеваний, внушенных слишком заботливыми родителями, обращали особое внимание на свое тело», а также о больных, «для которых тело, благодаря его красоте или стройности, было постоянным источником гордости или повышенного к нему интереса» [51, 76]. Различают сен-согенную и идеогенную ипохондрию [49]: в первом случае невроз «запускается» сбоем органического уровня самосознания, иногда спровоцированным органическим заболеванием, во втором — невротическому искажению первоначально подвергается именно

высший, личностный уровень, привлекающий себе «на помощь» органические ощущения, «обусловленные постоянным прислушиванием к деятельности «пораженного органа» или физиологическими изменениями в деятельности различных органов и систем» [49, 52]. При этом и здесь, так же как и в случае психогенной деперсонализации, промежуточный уровень самосознания — самосознание индивида — остается относительно сохранным.
Не всегда, конечно, образование фальшивого «Я» приводит к болезни. Но и помимо болезненных явлений следование одним мотивам в жизни и другим в осмышлении своего «Я» приводит к формированию защитных тактик, сужающих, ограничивающих и ослабляющих возможности самосознания и тем самым обедняющих развитие личности. Этих защитных тактик мы уже касались применительно к проблеме осознания поступка. Осмышление самого себя относительно мнимых мотивов заставляет субъекта систематически прибегать к тактике самообмана, дискредитации, вытеснения. В результате, как уже указывалось, наблюдаются такие феноменальные черты самосознания, как боязнь негативной самооценки и одновременное ожидание негативного отношения от других, самоценность поддержания позитивного самоотношения и в то же время неспособность к поступкам, приносящим личности чувство истинного самоуважения. Фальшивое «Я» оказывается мощным препятствием личности для понимания, оценки и переработки собственного опыта; фактором, искажающим восприятие как себя самого, так и социальной действительности. Именно эти феноменальные свойства, обозначаемые такими терминами, как самоидентич-пость, самотождественность, генуинность, незащищенность, конгруэнтность «Я» опыту, рассматриваются многими теоретиками личности как критерий личностной зрелости, эффективности [205]. К. Хорни высказала некоторые идеи, позволяющие понять онтогенетические предпосылки образования фальшивого «Я». Согласно К. Хорни, если детская потребность в защищенности и общении (признании и принадлежности) фрустрируется родительским поведением — подавлением, безразличием, отсутствием уважения к ребенку и т. д.— это приводит к «первичной трево-

re» — чувству изолированности и беспомощности ребенка. Первичная тревога и является тем субъективным фактором, который подталкивает ребенка к поиску косвенных путей удовлетворения потребности в общении и безопасности. Можно сказать, что ребенок ищет новые мотивы, удовлетворяющие этим потребностям. Так, ребенок может пытаться заслужить хорошее отношение покорностью и примерным поведением, разжалобить родителей болезнью, попытаться в будущем заставить любить себя, изменить свой собственный образ, образ ребенка, которого не любят и т. д. Каждая из этих стратегий может стать, согласно К. Хорни, более или менее постоянной характеристикой личности, превратившись в невротическую потребность [180]. Происходит нечто подобное «сдвигу мотива на цель», точнее потребности на неадекватный ей мотив и образование квазипотребности. Их противоречивость заложена уже в самой их природе:
любовь нельзя купить, или вынудить, или обманом присвоить. Феноменально эти потребности отличаются от нормальных своей ненасыщаемостью, компульсив-ностыо (навязчивостью, нерегулируемостью), нереа-листичностыо. Эти неадекватные мотивы — квазипотребности, однако, не осознаются. Осмышление себя происходит относительно иных, мнимых мотивов, образуется фальшивое «Я». Конечно, описанный механизм касается лишь предпосылок возникновения фальшивого смысла «Я». С формированием самосознания, происходящим в юношеском возрасте, личность получает возможность выбора: пойти по пути подчинения этим предпосылкам, превращения их в действительные составляющие своей личности, или по пути их трансформации, освобождения от них.
Межперсональные защиты
Формирование фальшивого «Я» приводит к внутренней активности личности по сохранению образа «Я» и позитивного отношения к себе, состоящей в перестройке и искажении внутрипсихической действительности. Но человек действует с реальными людьми и в реальных обстоятельствах, поэтому возникает вопрос о том, как фальшивый смысл самого себя отражается на других людях, на общении с ними, т. е. в интерпсихических процессах. Этому вопросу соответ

ствует поворот, который произошел в анализе защитных механизмов. Первоначально они рассматривались лишь как интрапсихическая активность, позднее были обнаружены феномены, функционально тождественные защитным процессам, но имеющие интерпсихическую природу. Такие интерпсихические, или интерперсональные защиты были обнаружены в сфере семейного общения [193, 231].
Мы уже обсуждали феномены транзакции и мета-комплиментарных взаимоотношений, однако мы подчеркивали лишь одну сторону этих процессов — их влияние на формирование самосознания ребенка. Существует и другой аспект в анализе этих процессов — выявление запускающих их факторов. Среди них одним из главнейших является мотив сохранения своего «Я-образа», часто фальшивого, путем изменения личности другого человека.
Беспомощное «Я»
Общая предпосылка работы самосознания на любом" из трех его уровней состоит в восприятии различий в изменениях самого себя и окружения, вызванных внешними причинами и собственной активностью. Если эти различия не воспринимаются, тогда человек может впасть в две ошибки: либо воспринять все с ним происходящее как результат его собственной активности, либо как результат действия внешних сил.
Управляемость событий, подвластность их человеку есть их объективная характеристика. Однако из повседневной жизни известно, что одни и те же события и себя в отношении к ним люди воспринимают по-разному: одни воспринимают себя хозяевами собственной судьбы, другие воспринимают собственную судьбу как следствие множества не зависящих от них обстоятельств.
Дж. Роттер, американский психолог бихевиораль-ной ориентации, ввел в псхологию понятие веры (обобщенного ожидания) во внутренний или внешний контроль над подкреплением [222], которое фигурирует в литературе как «локус контроля».
Люди, обладающие внутренним локусом, считают, что их достижения прежде всего зависят от их личностных качеств, таких, как компетентность, целеуст-

ремленность или уровень интеллектуальных способностей. Для них. не случайности, или внешние условия, а собственные рациональные действия определяют успехи и неудачи. Врач с таким убеждением будет считать, что исход операции не столько зависит от «счастья», сколько от его подготовленности и умения. . Люди с внутренней стратегией характеризуются чувством ответственности за свои решения.
Напротив, люди с внешней стратегией убеждены, что их успех или неудачи прежде всего зависят от внешних сил, на которые они не могут оказывать влияния. Руководитель, придерживающийся такого убеждения, будет полагать, что последствия его решений обусловлены не столько его компетентностью, сколько влиянием внешних факторов.
Было предположено, что существует континуум, крайними точками которого являются индивиды с ярко выраженными внешними или внутренними стратегиями. Остальные люди занимают промежуточные позиции между этими крайностями. В соответствии с тем, какую позицию занимает на континууме индивид, ему приписывается определенное значение локуса контроля.
Инструментом определения локуса контроля служат, как правило, опросники. Среди них наибольшей известностью пользуется шкала Роттера (Internal-External Scale). Это шкала составлена из альтернативных суждений типа:
а) из моего опыта следует, что если должно что-то произойти, то это произойдет;
б) я убедился, что принять решение о выполнении определенного действия лучше, чем положиться на случай.
Выбор первого варианта ответа свидетельствует о представлении субъекта о том, что источник, управляющий успехом или неудачей, лежит вне его активности; выбор второго варианта свидетельствует об убеждении в подвластности результатов собственным усилиям.
Корреляционные исследования, обобщенные, в частности, Фаресом [215], показывают, что люди с внутренним локусом проявляют большую активность в поисках информации, чем люди с внешним локусом, они более конструктивны в ситуациях, когда рушат

ся их первоначальные намерения; их поступки в большей.мере зависят от предыдущих успехов или неудач, они описывают себя как более сильных, активных, независимых, целеустремленных и успешных.
Внутренний локус отрицательно коррелирует с симптомами невротизма, тревожностью, депрессией и слабого самоуважения и положительно — с творческими задатками, академической успеваемостью детей и способностью откладывать удовлетворение.
Как уже говорилось, феномен локуса контроля интерпретируется в рамках теории социального научения как обобщенное ожидание относительно характера контроля (управления) «подкреплением». С нашей точки зрения, этот феномен может быть понят в рамках представлений о самосознании. Смысл «Я» образуется отношением, связыванием собственных личностных черт с мотивом, феномен локуса контроля от- " ражает степень субъективной включенности «Я» в деятельность. В таком случае внутренний локус — это максимальное связывание мотивации и собственных черт (в том числе и в. их действенном проявлении, т. е. как соответствующих им действий), внешний локус — отсутствие такого связывания. Мотив существует в сознании как желание, стремление, интерес к чему-то — как представление о «потребном будущем», собственное «Я» существует как образ, и отношение к нему, связь между ними переживаются как возможность (невозможность) достичь исполнения желаний, стремлений путем «использования» самого себя.
С этой точки зрения феномен «выученной беспомощности» у женщин, в частности в сфере некоторых профессиональных достижений [215], отражает такую утрату связи «Я» лишь с определенной мотивацией. Другой случай частичного субъективного исключения «Я» из собственной деятельности, разрыва связи между «Я» и мотивацией был обнаружен нами в сфере совсем иной деятельности — связанной с поиском спутника жизни.
В исследовании, проведенном нами совместно с С. В. Пузовой [128], изучалось отношение к себе, ожидаемое отношение к себе и отношение к другому у клиентов клуба знакомств, организованного в Москве врачом-психотерапевтом А. П. Егидесом [37].
Особенностью этого клуба является организация заочного знакомства на базе взаимного знакомства членов клуба с «досье» друг друга. В основе досье лежат ответы каждого члена клуба на открытый оп-росник, разработанный А. П. Егидесом и предполагающий пространное самоописание. Это самоописание делается заведомо в расчете на другого человека, т. е. преследует с точки зрения клиента клуба цель его саморепрезентации. Вопросы касаются многих сторон жизни и личности клиента, но прямо не касаются их самооценки и отношения к себе. Последние проявляются в ответах спонтанно. Таким образом, анализируя ответы, можно понять, какие аспекты отношения к себе репрезентируются при самооценке. Кроме того, досье снабжены набором фотографий.
Так как выбор членами клуба друг друга для очной встречи производится на основе знакомства с досье друг друга, то сама ситуация выбора оказывается естественным полевым экспериментом. Количество выборов того или иного члена клуба другими членами клуба противоположного пола оказывается зависимой переменной, а те или иные характеристики их анкет («досье») — независимыми переменными. В качестве такой переменной (а точнее, группы переменных) мы и рассматривали отношение клиентов клуба знакомств к себе и их физическую привлекательность, выраженную на фотографии.
Для исследования нами были выбраны в случайном порядке тексты анкет 10 мужчин и 10 женщин в возрасте от 28 до 31 года (примерно 20% выборки из общего числа членов клуба этой возрастной группы), ранее не находившихся в браке и не обладающих физическими недостатками.
Отношение к себе, ожидаемое отношение к себе и отношение к другому выявлялись путем контент-анализа по специально разработанной схеме, оценка внешней (физической) привлекательности производилась 20 экспертами (по фотографиям). В результате выяснилось, что мужчины выбираются женщинами практически без учета их физической привлекательности, но в явной связи с тем, как они сами относятся к себе и какого ждут отношения к себе от читательниц их «досье». Относительно выбора женщин мужчинами на первом месте оказалась как раз по

ложительная корреляция между выбором и физической привлекательностью женщин. Однако физическая привлекательность оказалась положительно связанной с симпатией к себе именно у мужчин, но не у женщин. Выбор женщины мужчиной связан с ее физической привлекательностью, и женщины знают это, но их до сих пор «не выбрали», поэтому в своем самосознании женщины данной группы разорвали связь между своей женской привлекательностью и отношением к себе. Хотя они и знают, что удачное знакомство и замужество зависят от самой женщины, от того, как она выглядит, для себя они делают исключение—от них, от их привлекательности, выбор никак не зависит.
Отметим, что такой частичный внешний локус контроля (убежденность в отсутствии влияния собственной привлекательности на выбор) сосуществует с сильной мотивацией на брак, о чем свидетельствует сам факт вступления в клуб. Путь к этому мотиву оказывается, однако, прегражденным отсутствием субъективной связи между его достижением и собственной активностью, ведь быть привлекательной — это тоже особая активность. Этот выбор перекликается с результатами уже изложенного исследования студенток. Так, для первой из описанных групп характерен внешний локус контроля, низкое самоуважение, обнаружение у себя слабости профессиональной мотивированности и одновременно «зависть» к действенной профессиональной мотивации, приписываемой непохожим другим.
На сегодня нет достаточных данных относительно того, почему личность частично или полностью разрывает связь между собственной мотивацией и своим «Я», как оно воспринимается и переживается. Возможно, что это связано с непреодолимым разрывом между «Я-идеальным» и «Я-реальным», описанию которого много внимания уделил К. Роджерс [220"). Недостижимость собственного идеала делает «Я» беспомощным.
Можно также предполагать, что наличие множества противоречащих друг другу внутренних барьеров, делающих любое действие субъекта потенциально конфликтным, а мотив—недостижимым, также вносит вклад в формирование «беспомощного Я».

состояния
САМОСОЗНАНИЯ ИНДИВИДА
Мы не будем останавливаться подробно на состояниях самосознания индивида, требующих психологического или психолого-педагогического вмешательства; многое уже рассматривалось в предыдущих главах.
«Я»-образ может включать социально неприемлемое содержание в виде асоциальных идеалов или, наоборот, отсутствия таких внутренних барьеров, как оглядка на общественное мнение. Такое «асоциальное Я» может формироваться благодаря вовлечению индивида—ребенка или подростка—в антисоциальную деятельность взрослых, а также в силу ряда других причин, изучаемых криминологами [10; 81].
«Я»-образ может быть мистифицированным, включать неадекватно завышенный уровень притязаний, или неадекватную самооценку, или неадекватное негативное эмоционально-ценностное отношение к себе.
«Я»-образ может включать «спутанную идентичность»—половую, возрастную, ролевую, что, в свою очередь, может быть следствием неадекватного воспитания.
Самосознание взрослого может быть основано на инфантильной идентификации с родителями или одним из них. Противоречия, возникающие вследствие неосознанной идентификации с родителями и реальной неспособности воплотить в себе родительские черты, приводят к невротизации личности и последующей невротизации стиля взаимоотношений в собственной семье и невротизации детей — это было недавно подробно описаяо А. И. Захаровым [42].
Когнитивные структуры, обеспечивающие процесс самосознания, могут быть недостаточно расчлененными, бедными и тем самым могут не давать возможности субъекту адекватно сознавать себя в изменяющихся условиях жизни и собственного развития, в сложной системе человеческих взаимоотношений.
Наконец, эмоциональная структура отношения человека к самому себе как в смысле размерности (см. гл. IV), так и в смысле готовности к диалогу (см. гл. V) может быть недостаточно сформированной.

Характер нарушений могут также носить состояния органического уровня самосознания, что может выражаться в признании у себя наличия мнимых дефектов и соответствующем негативном самочувствии либо, наоборот, неадекватном преувеличении в самосознании (причем не только в оценке, но и в восприятии) собственных телесных достоинств.
Любое из названных состояний самосознания может входить в «синдромы», в которых ведущи-ми будут нарушения в работе высшего личностного уровня самосознания. Относя их к состояниям самосознания индивида, мы имели в виду прежде всего их обусловленность процессами, в которых отношение «взрослый—ребенок» является ведущим, а само состояние во многом оказывается детерминированным не логикой саморазвития личности, но той системой влияний, включая и совместные деятельности, которым подвергается человек в процессе его формирования как социального индивида. Мы также имели в виду тот факт, что любое отдельно взятое состояние сознания индивида (кроме разве что явной антисоциальной направленности) еще не предрешает развития личностного уровня самосознания. Так, заниженная в каком-то аспекте самооценка, завышенный уровень притязаний, путаница в идентичности, «когнитивная простота» и «эмоциональная уп-лощенность» еще не предрешают меры включенности нравственных идеалов в собственную мотивацию, способности к истинному (а не фальшивому) самопознанию (можно ведь сознавать, что обладаешь заниженной или завышенной самооценкой, что никак не можешь самоопределиться, что ты «простоват» или эмоционально скуден), способности связывать свое «Я» со своей мотивацией и сохранять свою личность в деиндивидуирующих условиях. Иное дело, если, скажем инфантильная идентификация с родителями вместо частной характеристики самосознания превращается в основной принцип интеграции психической и внешней социальной жизни индивида. В таком случае речь уже идет о личностном нарушении самосознания. Тем не менее все эти состояния самосознания прямо или косвенно могут приносить немалое беспокойство человеку.
В каком же отношении находятся самосознание,

его конкретные особенности и состояния к проблеме оказания психологической помощи? Забегая вперед, укажем: это отношение двояко—самосознание является и непосредственным объектом психологического вмешательства, и одновременно тем посредником, на которое это вмешательство опирается.
ПСИХОТЕРАПИЯ И САМОСОЗНАНИЕ
Психотерапия (т. е. психологическое лечение) в медицинском значении этого термина—это «теория и практика использования психических средств с лечебной целью» [105, 5]. Психотерапия также подразумевает, что не только воздействие является психологическим по своей природе, но и то, на что воздействует психотерапевт, также относится к психической сфере больного — это его воображение, воля, мышление, эмоции.
Психотерапия в соматической клинике и клинике психозов содержит эти два психологических момента — психическое воздействие и психические процессы, на которые воздействуют, причины же нарушений в психическом состоянии лежат в соматических заболеваниях, соответственно и психотерапия играет лишь служебную, вспомогательную роль. Психотерапия в клинике неврозов подразумевает уже третий психологический момент—конечные причины нарушений также оказываются вне биологических, организмических связей, но относятся скорее к связям психологического характера, хотя и следствия этих причин — симптомы — могут иметь и телесную. выраженность. Современное значение термина «психотерапия» оказывается, однако, еще более психо-логизированным. К трем психологическим реалиям добавляется четвертая—уже сам симптом оказывается не медицинским по своему характеру.
Формулируются требования необходимости выхода психотерапии за рамки клиники и обращения «к разнообразным социальным ситуациям», происходящим в «гуще жизни», в семье, на производстве» [105]. При этом имеются в виду такие субклиниче

ские аномалии, как «отдельные астено-невротические реакции», начинающийся алкоголизм, «истерический стиль реагирования», «душевная выхолощенность», «жестокость», «неуживчивость на работе и в семье» [105, 9]. В этом значении, включающем все четыре указанных психологических момента, т. е. (1) целенаправленное психологическое воздействие, основанное на природе социального взаимодействия [192] (на природе человеческого общения); (2) психические процессы или состояния, на которые направлено это воздействие; (3) психологические причины, приведшие к возникновению (4) симптомов немедицинского характера, т. е. нарушений в социальном поведении, взаимоотношениях, развитии личности,— в этом значении психотерапия оказывается всецело психологическим делом.
В таком понимании психотерапия сближается с другими формами целенаправленного психологического воздействия, такими, как психологическое консультирование, воспитание, обучение. В современной западной литературе консультирование и психотерапия часто употребляются синонимично, одновременно с этим в психотерапию включают и техники, основанные исключительно на обучении или переобучении. Психотерапию, содержащую все четыре указанных момента, мы предложили называть неврачебной, или немедицинской [123]. Неврачебная психотерапия оказывается наиболее общим и наиболее психологическим вариантом терапии, психотерапия неврозов предполагает, что, по крайней мере, некоторые симптомы имеют не психологический, но ор-ганизмический, телесный характер, психотерапия соматических больных и больных психозами предполагает, что причины, по крайней мере отчасти, лежат в соматических нарушениях.
Психологическое консультирование в таком случае оказывается ослабленным видом психотерапии, ориентированным на частные, ситуативные проблемы и трудности в деятельности и развитии человека, за которыми, впрочем, проступают более общие психологические причины.
Хотя и различные по своему объекту виды психотерапии имеют много общего в средствах, формах, методах проведения, в дальнейшем мы будем иметь

в виду лишь наиболее психологические виды, так называемую психотерапию неврозов и психотерапию и консультирование здоровых с медицинской точки зрения людей.
В современной психотерапии существует множество различных школ, направлений, техник воздействия. Многие из них оказываются эффективными в устранении одних и тех же психических нарушений, нарушений в развитии, поведении или взаимоотношениях человека. Одновременно с этим неудачным может оказаться применение даже самой совершенной техники. Этот факт заставляет предполагать, что существует некоторый неспецифический терапевтический фактор, который присущ самым разным психотерапевтическим техникам и который проявляется в каких-то ситуациях. «Поскольку психиатры,— пишет Т. Шибутани,— принадлежащие к различным школам, достигают примерно одинаковых успехов, можно сделать вывод, что методики, основанные на разных доктринах, не оказывают значительного влияния на выздоравливание» [140, 435]. Какова же природа этого неспецифического воздействия? Можно предполагать, что эффективность психотерапии зависит прежде всего от индивидуальности психотерапевта. Другое предположение—эффективность психотерапии кроется в особом характере отношений, складывающихся между психотерапевтом и пациентом (клиентом). И наконец, можно предполагать, что причины эффективности кроются в индивидуальных характеристиках самих пациентов: некоторые из них по своим индивидуальным характеристикам способны к изменению и развитию и им достаточно любого внешнего «толчка» в направлении этого развития, а другие не способны к такому развитию.
Каждое из объяснений охватывает некоторый существенный момент в выявлении причин эффективности психотерапевтического процесса, и все же любое из этих объяснений само по себе недостаточно.
Точка зрения, которую мы высказывали ранее [123; 124] и намерены развить на страницах этой книги, состоит в том, что неспецифическая эффективность различных психотерапевтических техник объясняется особым сочетанием всех трех указанных факторов, причем сочетанием, которое -никак не сво

дится к их механической суммации по принципу эффективность = идеальный психотерапевт+универсаль-но-оптимальный терапевтический контакт+особо податливый пациент. Эта точка зрения состоит в том, что неспецифический терапевтический эффект будет проявляться в той мере, в какой психотерапевтический процесс укрепляет или достраивает структуры самосознания и тем самым активизирует и оптимизирует его работу. Продолжением этого тезиса является то утверждение, что всякая психотерапевтическая техника, достигающая позитивного результата, неизбежно направлена помимо любых других целей и на усиление самосознания .клиента. Соответственно терапевтический эффект—в конкретном случае взаимодействия пациента и терапевта — будет зависеть от того, насколько избранный метод (при данных особенностях индивидуальностей пациента и терапевта и данной специфике подлежащей терапии проблемы) соответствует задаче усиления активности самосознания пациента. Эта точка зрения имеет, естественно, своих исторических предшественников. В 1921 г. Э. Джонс предложил классификацию психотерапевтических методов лечения неврозов, базирующуюся на «критерии самодеятельности». Этот критерий «основывается на степени той активности, которую удается вызвать у пациента с целью получить его содействие в задаче самостоятельного' изменения им своего психического состояния» [35, 45]. Это стремление, пишет далее Э. Джонс, которое не является чуждым ни одному психотерапевтическому методу, не во всех методах, однако, выступает с одинаковой отчетливостью на передний план. Даже самый прогресс психотерапии как науки Э. Джонс связывает с выявлением значения этой самодеятельности, с перемещением акцента с «личного влияния» врача на самодеятельность больного.
Э. Джонс выделил три большие группы методов. Методы, основанные на внушении, куда входит гипноз, внушение наяву, во сне, убеждение (рациональная психотерапия), воспитание воли и отвлечение от болезненных^ симптомов, обладают максимальной активностью врача и минимальной самодеятельностью больного. Психоанализ, напротив, вызывает максимальную самодеятельность больного. Промежуточное

полажение занимают так называемые методы перевоспитания.
За прошедшие более чем шестьдесят лет с момента публикации книги Э. Джонса появилось так много различных психотерапевтических методов, что сегодня, пожалуй, было бы труднее выстроить их в ряду по «критерию самодеятельности», чем во времена Э. Джонса.
Отметим, что отечественную психотерапию характеризует сознательное стремление к включению личности больного, его сознания и самосознания в процесс лечения. «Ведущее значение в отечественной психотерапии придается побуждению больного к активному, сознательному соучастию в борьбе защитных сил организма против патологических факто-роа» [42, 67]. В той или иной степени эти цели психотерапии эксплицированы в работах В. Н. Мясищева, С. И. Консторума, М. М. Кабанова, И. Е. Вольперта, В. Е. Рожнова, Ф. В. Бассина, В. К. Мягер, А. И. Захарова и др.
Направленность психотерапевтических усилий на укрепление сознания и самосознания пациента характеризует и современные зарубежные психотерапевтические направления, хотя и эта направленность не всегда явно эксплицирована. Однако даже беглого взгляда на существующие в современной психотерапии школы и направления достаточно, чтобы убедиться, что их классификация, основанная на степени использования потенциальной мощности человеческого самосознания, вполне возможна. При этом отметим, что чем в большей степени психотерапевтическая система апеллирует к собственной активности самосознания клиента, тем в меньшей мере структурирован, «технизирован» сам процесс психотерапии, тем в большей мере он превращается из профессионального ремесла в искусство общения.
Так, в цели психотерапии «гуманистического» направления (Л. Бинсвангер, В. Франкл, А. Маслоу, Дж. Бугенталь, К. Роджерс) входит оказание помощи пациенту в поиске смысла жизни и самого себя, достижении самоидентичности (аутентичности, генуин-ности), обретении способности к выбору и ответственности. «Основная задача психологического воздействия как это представляют сторонники «гуманистиче

ской психологии»,—отмечает Л. А. Петровская,— это оказание помощи личности в достижении аутентичного существования. Наиболее существенным на этом 'пути оказывается расширение самосознания, то есть сферы осознания самого себя» [99, 22]. При этом психотерапевт отказывается от каких бы то ни было манипуляций пациентом и его сознанием; глубокое человеческое общение и личность психотерапевта оказываются основными «средствами», помогающими пациенту осознать самого себя, смысл своей жизни, своих поступков. Можно сказать, что психотерапевты этой ориентации стремятся-усилить высший личностный уровень самосознания. Психоанализ и родственные ему направления исходят из совсем иной модели человека, методологические и идеологические основания которой подвергнуты в марксистской литературе обстоятельной критике [54; 69; 70]. Однако и в психоанализе, как психотерапевтической системе, фактически реализуется цель усиления личностного уровня самосознания. Если гуманистическая психотерапия в основном апеллирует к настоящему и будущему человека, то психоанализ—к его прошлому, но в целях освобождения от этого прошлого. Переводя неосознаваемые импульсы, коренящиеся в специфических условиях развития человека, в сознание, субъект достигает контроля над ними, т. е. большей власти над самим собой, уверенности в себе. В терминологии 3. Фрейда, Эго должно занять место Ид [1S4], т. е. бессознательные импульсы должны быть ограничены сознательным контролем. Знаменательно, что хотя и понятия, в которых до сознания субъекта доводятся его собственные неосознаваемые переживания, неосознаваемые причины затруднений или психических травм, были подвергнуты критике не только противниками, но и сторонниками и продолжателями Фрейда, сам психотерапевтический принцип овладения собственной психикой путем анализа генезиса тех или иных симптомов, болезненных проявлений, реакций и т. п. явно оказался продуктивным и вышел за рамки фрейдизма — достаточно вспомнить основные положения психотерапии, развитой в рамках патогенетической концепции В. Н. Мясищева [90].
При этом если в гуманистической психотерапии в общем предполагается равенство личностей психоте-

рапевта и, клиента в процессе общения, а также фактически и самостоятельность пациента в открытии самого себя, то психоанализ предполагает доминирующую роль психотерапевта, который с помощью интерпретации продвигает самосознание пациента. Впоследствии, в частности в работах К- Хорни, не только переносится акцент на социальные детерминанты внутренних конфликтов, но и придается большее значение процессу самосознания пациента; самоанализ во многом занимает место психоанализа [181].
Гуманистическое и психоаналитическое направления в психотерапии сближаются и еще в одном пункте. Фактически представители обоих направлений опираются на одни и те же закономерности диадиче-ческого общения, проявляющиеся в психотерапевтическом контакте. Психоанализ описывает существенные моменты этого процесса общения в терминах сопротивления, перенесения и контрперенесения [195].
Так, например, психоаналитически перенесение (трансференция) означает процесс бессознательного распространения установок клиента, сформированных ранее в отношении к каким-то значимым личностям, на психотерапевта. Как правило, .рассматривается бессознательное отождествление консультанта .с кем-то из родителей или с сексуальным партнером. В экзистенциальной психотерапии подчеркивается, что за перенесением лежит скорее общая незрелость опыта, в результате которой одним и тем же способом воспринимаются и родители, и супруг, и психотерапевт. В современных 'пособиях, написанных практикующими психотерапевтами и консультантами, отнюдь не стоящими на позициях психоанализа, также' используются эти понятия [158]. Это объясняется прежде всего тем, что они действительно отражают существенные моменты в процессе терапевтического общения:
а) возникновение первоначального контакта, основанного на доверии к консультанту (психотерапевту) и симпатии к клиенту; б) развитие и углубление этого контакта, основанное на формировании (или переносе) таких чувств у клиента к терапевту, которые не выводимы только из того, что один человек ищет помощи, а другой 'пытается ее оказать, т. е. не выводимы из объективно существующих отношений и специфических качеств .терапевта; .в) возникновение ответ

ных чувств у психотерапевта (позитивных или негативных), свидетельствующих о гораздо большем значении клиента для психотерапевта, чем этого требует его психотерапевтическая роль; г) сопротивление процессу психотерапии со стороны клиента, состоящее в бессознательном нежелании касаться важных для него проблем и осуществляемое различными способами. И психоанализ, и гуманистическая психотерапия, и многие другие направления так или иначе используют или учитывают эти реальные моменты психотерапевтического общения.
Следуя дальше в порядке убывания потенциальной активности самосознания пациента"и нарастания структурированности самого психотерапевтического процесса, можно выделить методы групповой психотерапии. Показательны в этом плане концепция и опыт психотерапии К. Роджерса.
В своих теоретических воззрениях К. Роджерс близко примыкает к гуманистическому направлению в психологии и психотерапии. Для него, как и для многих других авторов этого направления, основной целью психотерапии является достижение такого изменения самосознания клиента, при котором последний достигает более полного понимания и принятия самого себя (в терминологии Роджерса, конгруэнтности «Я» опыту), большей ответственности за свою жизнь и свои поступки. Во многом сходится К. Роджерс с другими психологами этого направления и в понимании характера психотерапевтического контакта. Так, согласно К. Роджерсу, небходимыми и достаточными условиями эффективности действий психотерапевта являются его установки на вчувствование в переживания клиента (эмпатия), теплое, принимающее отношение к нему и на аутентичное поведение в отношении к клиенту (стремление быть самим собой в процессе психотерапии) [220]. Роджерс, однако, внес новый мощный фактор в терапевтический процесс, отличающий его школу от других направлений гуманистической психологии. Этот фактор — использование закономерностей общения группы людей, не связанных общей предметной задачей. По сути дела Роджерс открыл и впервые подробно описал эти закономерности, хотя и не создал их полного научного объяснения.

Водной из своих монографий К. Роджерс описы-
^ вает основные.этапы и содержательные моменты группового общения [22]. Эти моменты и этапы группового общения описаны применительно к группам встреч, включающим в целом здоровых людей, в основном с проблемами одиночества, неспособностью к глубоким чувствам и т. п. При этом собственный тарапевтический стиль Роджерса, судя по его же описаниям, отличается принятием, внимательностью, вдумчивостью, отсутствием или малым включением специальных вспомогательных приемов. Однако проведение групп другими терапевтами с другим составом участников и большим объемом включения вопомогательных техник выявило существенную универсальность выделенных К. Роджерсом моментов группового процесса. Наш собственный опыт участия и руководства . группами с различным составом (.'пациенты клиники неврозов, клиенты психологической консультации, студенты), равно как и опыт коллег по консультативной работе, также убеждает нас в универсальности многих из 'выделенных К. Роджерсом моментов группового общения.
Возникает впечатление, что поверхностная вежливость спонтанно и закономерно сменяется поверхностными рассказами.о прошлом «бывалых людей», которые тем самым начинают занимать .ведущее положение в группе и навязывать ей себя, что препятствует самовыражению других участников в настоящий момент, но совершенно необходимо, так как «запускает» возникающее «здесь и теперь» раздражение злоупотреблением внимания группы. Это раздражение проявляется в агрессии на говорящего, а чаще—на ведущего за то, что он плохо руководит группой, и эта агрессия тем закономернее, чем менее директивной является позиция «фасилитатора». Если же ведущий играет более активную роль, то агрессия на него возникает вследствие этой активности — как реакция на попытку доминирования. Отсутствие ответной агрессии со стороны ведущего приводит к тому, что кто-то берет на себя его «защиту». Последнее усиливает момент «здесь и теперь» и содействует выражению своих чувств. Все вместе приводит к большему ощущению безопасности и выявлению того факта, что возможно как альтруистическое, так и агрессивное по

ведение и никаких «страшных» последствий последнее не принесет. Увеличение безопасности приводит к попыткам «снятия масок», желанию проверить эту безопасность и раскрыться, а также к требованию «раскрытия» от другого, так как другой, если он одновременно не откровенен, начинает восприниматься как пугающий. Раскрытие касается прежде всего впечатлений, .возникающих непосредственно в группе, т. е. касается чувств в адрес и оценок других людей, что, в свою очередь, накаляет атмосферу, делает ее рискованно-привлекательной. Оценки и мнения в собственный адрес могут оказаться новыми и неожиданными, так как делаются мало знающими тебя людьми, никак с тобой в реальной жизни не связанными, и на основе здесь же совершаемых поступков. В то же время эти оценки, выражение симпатии и антипатии приводят к усилению конфронтации, возникновению отношений за пределами группового процесса, усилению интереса и доверия к самому групповому процессу.
Эти этапы группового процесса и его логика представляются более или менее универсальными. По нашим наблюдениям, события в процессе общения членов конкретной группы разворачиваются подобно описанным в той мере, в какой соблюдаются следующие условия. 1. Люди собраны вместе в замкнутом пространстве. 2. У них нет достаточно эксплицированной общей деловой цели, даже совместного занятия. 3. Они не могут уклониться от общения (по крайней мере, на начальном этапе—расположение участников группы по кругу лицом к лицу). 4. В группе отсутствует заранее заданная иерархическая структура, в частности структура лидерства. 5. Другие не знают или не хотят знать социальный статус каждого из участников, что создает каждому невозможность психологически опираться на этот статус. 6. Никто заранее не знает в достаточной мере индивидуальных особенностей друг друга. 7. Каждый обладает возможностью никогда после группы не видеть другого и не зависит от него. 8. В группе есть человек (ведущий), который имеет хотя бы некоторый групповой опыт, знает «правила игры», в частности технику облегчения участниками группы выражения их ощущений, переживаний, мнений.

По нашим наблюдениям, установки ведущего, хотя они и играют большую роль в терапевтическом эффекте группы, также мало сказываются на закономерностях самого процесса общения. Известны случаи, когда клиенты, прошедшие группу и не имеющие никакой теоретической, да и по сути дела практической подготовки, а также имеющие установки, резко отличающиеся от гуманистических установок Роджерса, сами создавали подобные группы, причем процесс общения во многом был сходен с описанным.
По-видимому, существенным моментом проявления этих закономерностей в процессе группового общения в описанных условиях является действие некоторых универсальных детерминант, кроющихся как в межиндивидных, так и внутрииндивидных связях.
Можно предполагать, что к межиндивидным детерминантам относятся, в частности, следующие.
Организационный вакуум должен быть заполнен. Люди, собранные вместе и никак не организованные в группу, пытаются создать такую организованность.
Деловой вакуум должен быть заполнен. Отсутствие эксплицированных общих целей и задач требует создания какой-то цели, объясняющей, зачем люди здесь собрались. Поскольку такую цель в этих условиях подобрать очень трудно, неосознанной целью группы становится заполнение организационного вакуума.
.Если организационный вакуум не может быть заполнен на основе общей деловой цели, как это происходит в коллективе [100], то единственным основанием для создания структуры группы оказываются симпатии и антипатии, высказанные участниками группы друг другу. Показано, что высказанная симпатия является наиболее мощным фактором, детерминирующим межперсональную аттракцию (привлекательность) в ситуации поверхностного знакомства [182]. Привлекательность, в свою очередь, ведет к образованию коалиций, конфронтации и выплескиванию процесса общения за пределы специально организованного общения.
Коалиции и конфронтации в условиях отсутствия естественных социальных связей и поощрения искренности со стороны ведущего приводят к легкости в выражении негативных чувств.

К внутрииндивидным детерминантам можно отнести, по крайней мере, следующие.
1. Безусловная значимость для каждого человека проявленных в его адрес симпатий и антипатий.
2. Значимость мнения большинства.
3. Значимость общественного осуждения и отвер-жения.
4. Значимость эмоциональной поддержки в условиях отвержения большинством или даже кем-либо.
5. Эмоциональное удовлетворение от смелости рисковать (самораскрываться).
6. Неожиданность, новизна, а следовательно, и привлекательность мнения о себе, высказанного малознакомым человеком на основе конкретных «здесь и теперь» проявлений в группе (в естественных социальных отношениях такое высказывание мнений малознакомыми людьми не принято).
7. Благодарность за неосуждение поступков, которые уже осуждены самим собой или могли бы быть осуждены другими (в жизни вне группы или в процессе общения в группе—например, некооператив-ность, агрессия).
8. Гордость за себя, если удается добиться признания вопреки негативному первому впечатлению.
9. Радость от узнавания нового—новых людей, самого себя в новых обстоятельствах.
Все высказанное приводит нас к выводу о том, что основные психологические механизмы, используемые в психотерапевтических группах типа групп встреч лежат в индивидном самосознании и индивидном уровне общения.
При этом особой организацией «встречи» эти механизмы изымаются из контекста естественного и типического социального общения. Такое «изъятие» делает эти механизмы и закономерности наиболее выпуклыми, а поведение членов группы — диагностичным. Полученные знания и возникающие феномены могут быть использованы для развития членов группы. При правильном управлении процессом общения в группе можно действительно расширить индивидное самосознание, т. е. увеличить у участников группы знание о том, какими они воспринимаются, какие их формы поведения вызывают симпатию и приязнь, а какие— неприязнь и осуждение у окружающих, можно дей-

ствительно дать возможность участникам группы пережить радость узнавания друг друга. Могут происходить и более глубокие, личностные процессы, связанные с открытием того, как человек добивается признания, какими мотивами руководствуется в общении с людьми, насколько он умеет понимать и сочувствовать. Способность быть самим собой, самоуважение также могут увеличиваться в результате общения в группе. Но все это может происходить в группе при условии соответствующего руководства.
Обычно группы встреч связывают с недирективной позицией лидера и неструктурированностью самого процесса. На самом деле процесс этот, как мы старались показать, как раз жестко структурирован—самими спонтанно проявляющимися закономерностями общения в данных условиях. Позиция ведущего, даже того, кто внешне «ничего не делает», также отнюдь не исключает, а, наоборот, предполагает руководство. Отсутствие запрета может быть воспринято как поощрение. Кроме того, ведущий знает, что произойдет с группой через несколько занятий, а группа не знает, и это неизбежно отражается, в частности, в его меньшей тревожности, большей уверенности. Поэтому, когда из хаоса и скованности первых занятий, агрессии на «неумелого» ведущего вырастает нечто совсем иное— интересное и необычное, группа приписывает это особому профессиональному мастерству ведущего. В результате ведущий приобретает очень большой авторитет и доверие у группы. Задача управления группой облегчается, иногда достаточно еле заметных знаков удовольствия или неудовольствия на лице ведущего, чтобы группа воспользовалась или отказалась от той или иной инициативы какого-то члена группы. В таких условиях установки ведущего и, главное, его моральные и нравственные ценности действительно начинают играть важнейшую роль. Процесс приводит к действительному развитию личностного самосознания и усилению аутентичности и ответственности за свои поступки, если ведущий действительно добр, сердечен, нравствен, .полон уважения к человеку и его человеческому достоинству, не ищет упоения властью.
Сам же процесс общения в группах встреч, как и механизмы, его запускающие, еще не гарантируют

этого прогресса в личностном развитии. Так, ситуация группы увеличивает степень анонимности по сравнению с естественным общением и соответственно снижает требуемую ответственность за поступки. И выражения симпатии, и выражения антипатии могут облегчаться ведь просто потому, что они делаются анонимным лицом анонимному лицу и никто не обязывает всерьез оплачивать авансы симпатии или всерьез отвечать за выражение негативного мнения о человеке. Использование группового мнения, группового анализа чьих-то личных проблем или поступков — вещь также неоднозначная. Существует мнение, что группа всегда права, так как группа в целом лучше видит, лучше понимает, более справедлива, чем каждый отдельный участник. Группа действительно очень жизнеспособный организм и действительно чаще всего права. Однако влияние группового давления может быть столь значительно, что член группы начинает соглашаться с ней не потому, что она права, а потому, что.она группа. А это как раз тот самый конформизм, избавление от которого мыслится как одна из целей для членов группы. Как показывают наблюдения психотерапевтов, групповое напряжение, высокий накал эмоциональности могут стать самоцелью, эквивалентом .наркотика. Все эти негативные возможности, так же как и позитивные, потенциально заложены в групповом общении, и от ведущего зависит, какие будут актуализированы.
Если методы, основанные на учете закономерностей общения в группе, актуализируют и укрепляют самосознание индивида и связи индивидного и личностного уровней самосознания, то другая группа методов делает акцент на организмическом, телесном самосознании, и его связях с высшими уровнями.
К таким методам принадлежит, в частности, биоэнергетика—терапевтическая система, являющаяся разновидностью психоаналитического подхода, развитая А. Лоуэном на основе идей В. Рейча [202].
Основная терапевтическая цель биоэнергетики родственна многим другим направлениям—это помощь человеку в поиске и осознании скрытых причин конфликтов и страхов в овладении собственным поведением и состояниями. Однако к такому поиску биоэнергетика подходит со стороны тела, учитывая реаль-

йый фак*г связи эмоциональных компонентов и мышечной телесной-активности. Неуспех непосредственного анализа конфликта, согласно А. Лоуэну, часто является следствием недостаточной эмоциональной насыщенности, излишней рациональности процесса анализа. Специальные двигательные и дыхательные упражнения призваны помочь человеку осознать связь между тем, как он дышит, двигается, держит себя, и тем, что он чувствует в собственный адрес, какие эмоции тормозит. Это высвобождает дополнительную энергию, необходимую для процесса самосознания. В результате биоэнергетических процедур человек «понимает, что напряжение каждой его мышцы отражает определенный конфликт, является преградой и помехой к полной свободе самовыражения. Напряжения связаны со страхом, гневом или печалью. Чувствуя напряжение, человек сознает конфликт, который к нему приводит. Таким образом, контакт с телом эквивалентен осознанию опыта собственной жизни» [202, 267]. Человек также начинает понимать, что означают его согнутая спина, опущенные плечи и голова и другие проявления осанки.
Использование связей телесного и более «высоких»—индивидного и личностного—уровней самосознания не является, естественно, прерогативой исключительно психоаналитически ориентированных направлений в психотерапии.
Этот принцип находит свое отражение, в частности, в аутотренинге и его модификациях. Одним из достоинств аутотренинга,по мнению московского психотерапевта Н. Н., Петрова, в сравнении со многими другими как раз и является большая самостоятельность клиента, «в силу чего достигнутые результаты связываются с большей внутренней работой и осознаются как достижения данной личности» [98, 67]. В варианте этого метода, предполагающем инструктора, роль последнего состоит как раз в помощи клиенту в структурации самосознания, в акцентации внимания на поиске причин, облегчающих или затрудняющих обучение. Последние «сначала могут расцениваться как телесные, физиологические... в дальнейшем занимающийся начинает видеть за этими трудностями свои психологические особенности...» [98, 69—70].

Методы, основанные на апелляции к разуму и логике пациента (клиента), кроме своего внушающего эффекта, несут в себе также тот важный момент, который состоит в вооружении самосознания пациента средствами самоанализа. Так, например, транзактный анализ как психотерапевтическая процедура фактически сводится к овладению соответствующими представлениями как средствами исследования и понимания собственного общения, его механизмов, своей роли в нем [177]. Отметим, что кажущаяся простота и «ненаучность» многих теоретических представлений в психотерапии отчасти предопределены их особой функцией — служить средствами осознавания клиентом собственного поведения.
Психотерапевтические методы, основанные на гипнозе, казалось бы являются той точкой континуума, в которой активность сознания и самосознания сводится до нуля и подменяется самосознанием терапевта, напрямую передающим своему клиенту нужное в лечебных целях содержание.
Современные исследования, изложенные, в частности, в недавно опубликованной у нас монографии известного французского психотерапевта Л. Шертока, позволяют, однако, усомниться в этом тезисе [139]. Межличностные отношения, установившиеся между врачом и больным, желание или нежелание больным успеха внушающего воздействия имеют большое значение при применении этой психотерапевтической техники.
Менее всего природа психотерапевтического воздействия, направленного на усиление и совершенствование сознания и самосознания, проявляется в бйхевиоральной психотерапии, по крайней мере в ее декларируемых целях. Последние включают в себя задачу усилить или затормозить те или иные реакции человека, имеющие характер болезненных симптомов, на определенные стимулы [187]. Так, например, десен- . сибилизация направлена на подавление конкретного страха и состоит в том, чтобы условно-рефлекторно связать некоторый пугающий раздражитель с мышечной релаксацией, которая, в свою очередь, связывается, например, посредством аутотренинга с чувством психологического комфорта и спокойствия. Однако уже внутри бихевиорально ориентирован-

ной психотерапии намечается осознание того факта, что эффективность поведенческих методов кроется зачастую не в самих по себе процедурах выработки новых условных связей, а в тех общих изменениях в сознании и самосознании личности, которые являются косвенными следствиями этих процедур. В основе действенности поведенческих процедур лежит сознание человеком «собственной эффективности», последнее же оказывается тем, что очень напоминает житейскую «самоуверенность» [150; 194].
Итак, самосознание и его конкретные состояния, такие, как «раздвоенность», потеря себя, неоправданность собственного «Я», чувство собственной беспомощности, фальшивость самосознания и «Я-образа», деиндивидуация, так же как когнитивная или эмоциональная незрелость, некритичное включение чужеродных элементов в «Я-образ», спутанность идентичности и инфантильная идентификация — все эти явления, или состояния самосознания являются предметом психологического, психотерапевтического воздействия. Это воздействие, однако, не только предполагает самосознание как подлежащий коррекции процесс или структуру, но и опирается на самосознание человека.
Отмечая, что трансформация прошлого опыта из определяющего развития личности в определимое этим развитием становится возможной благодаря работе самосознания — «нового внутреннего движения в системе индивидуального сознания», А. Н. Леонтьев подчеркивал, что самосознание не производит, а опо-средует эти «перевороты в прошлом личности». Производятся же эти перевороты реальной жизнедеятельностью субъекта. Выше мы как раз и пытались рассмотреть роль поступка как фактора, запускающего самосознание субъекта. Но поступки совершаются в реальных жизненных обстоятельствах, под давлением социальных условий, реальных задач и реального общения. Можно сказать, что сама жизнь является главным «корректором» самосознания. Психолог, однако, работающий в рамках психологической службы и выступающий как консультант или психотерапевт, не обладает, естественно, возможностями непосредственного вмешательства в сами обстоятельства жизни того человека, который обратился к нему за помощью. Психолог не может создать для своего клиен

та новую жизнь, которая изменит его самосознание, приведет к развитию личности и переоценке ее прошлого. Ход психологического вмешательства имеет противоположное направление: изменить самосознание так, чтобы сделать человека готовым к новым поступкам, а уж новые поступки закрепят изменения в самосознании.
Важно подчеркнуть, что различные психотерапевтические методы апеллируют к различным уровням самосознания и к различным аспектам межуровневых связей. При этом генеральной целью психотерапии, конечно, в разном объеме в зависимости от характера проблемы, индивидуальности клиента и возможностей терапевта является усиление личностного уровня самосознания. Хотя эта цель не всегда признается и отчетливо формулируется, она так или иначе присутствует в большинстве практически работающих психотерапевтических систем, можно сказать, что са- • ма реальность личности и общения поворачивает практические усилия в этом направлении. Это и понятно в свете тех представлений о личности, которые развиваются в советской психологии, ив частности в концепции А. Н. Леонтьева: «Дело в том, что на этом уровне (на уровне личности. — В. С.) прошлые впечатления, события и собственные действия субъекта отнюдь не выступают как покоящиеся пласты его опыта. Они становятся предметом его отношения, его действий и потому меняют свой вклад в личность ... Возникающая переоценка прежнего, установившегося в жизни, приводит к тому, что человек сбрасывает с себя груз своей биографии. Разве это не свидетельствует о том, что вклады прошлого опыта в личность стали зависимыми от самой личности, стали ее функцией?» [75, 217]. Самосознание личности, подготавливающее новый уровень деятельности, и является тем процессом, который освобождает личность от фатальной зависимости от ее же собственного прошлого, который позволяет личности достичь новой интеграции прошлого опыта, наличных черт, способностей, ценностей и устремленных в будущее планов.

Заключение
Итоги исследования и новые проблемы
Несколько центральных идей лежат в основе изложенного в этой книге материала. Одни идеи оказалось возможным подвергнуть более или менее детальной эмпирической проработке, другие—только теоретически намечены, в то же время какие-то важные аспекты проблемы самосознания вообще опущены.
Анализ феноменов самосознания, т. е. тех явлений, в которых раскрывается генезис самосознания, его строение и функции,показал,что как возникновение, так и развитие и функционирование самосознания не могут быть поняты как лежащие на одной прямой, связывающей телесное самовыделение и высшие нравственные проявления самосознания. Происхождение самосознания, как и его развитие, гетеро-генно и полимодально, разные системы отношений, включающие человека как природное существо, как объект и субъект общественных отношений и человеческих деятельностей, порождают и разные аспекты его самосознания, выражающиеся в разнообразных и не сводимых друг к другу феноменах.
Различия в активности человека, включенного в эти разные системы отношений, как и различия в природе феноменов самосознания, потребовали введения представлений об уровневом строении самосознания. Идея о трех уровнях самосознания послужила методолого-теоретической основой исследования и в какой-то мере его предметом. На каждом из уровней самосознание выступало как механизм обратной связи, необходимый для интеграции активного субъекта и его деятельности. Однако системы, в которых заключена активность, как и сами свойства человека, включенные в эту систему, различны на трех уровнях. Соответственно и самосознание осуществляет обратную связь, отличающуюся по своему содержанию и функциям на этих трех уровнях: это отражение субъекта в системе его органической активности, в системе его коллективной предметной деятельности

и детерминированных ею отношениях и в системе его личностного развития, связанного с множественностью его деятельностей. При ведущей роли личностного уровня возможны тем не менее сложные взаимоотношения между процессами и их результатами, относимыми к разным уровням.
Соответственно этим трем уровням можно различить и единицы самосознания. На уровне органического самосознания такая единица имеет сенсорно-перцептивную природу, на уровне индивидного самосознания — представляет собой воспринимаемую оценку себя другими людьми и соответствующую самооценку, свою возрастную, половую и социальную идентичность, на уровне личностного самосознания такой единицей является конфликтный смысл, путем столкновения в поступке одних личностных качеств с другими проясняющий для личности значение ее же собственных свойств и сигнализирующий, об этом в форме эмоционально-ценностного отношения к себе. Такие традиционные нравственные категории, как совесть, долг, и такие личностные качества, как сила воли, мужество, стремление к творчеству, обнаруживаются личностью в себе самой не просто путем оценки себя как объекта, но путем осмысления себя в ситуациях, когда эти качества или их отсутствие выступают как преграды на пути ее же собственной активности или, наоборот, как условия, облегчающие ее деятельную самореализацию.
Поступок, как уже в свершившейся форме, так и в сЬорме предвидения его внешнесоциальных и интимно-личностных последствий, оказывается важнейшей категорией самосознания. Признание или не признание факта свершения поступка — важнейшая детерминанта, определяющая весь характер личностной работы по сознанию своих мотивов и их принятию или • отвержению.
Конкретный эмпирический анализ показал, что поступок, как действие, предполагающее выбор чего-то и отказ от чего-то ценного и значимого, детерминирован не только объективно, ситуацией его свершения, но и субъективно, самим строением личности. Последнее может быть понято не только как иерархия мотивов, побуждающих к деятельностям, но и как иерархия преград, препятствующих тем или иным деятель-

ностям, поведенческим актам и способам самореализации.
Эмоционально-ценностное отношение личности к себе, являющееся результатом и интегратором механизмов личностного самосознания, обладает сложной психологической структурой. Как чувство, оно обладает размерностью, включающей оси симпатии, уважения и близости. Феноменально отношение к себе проявляется в виде внутреннего диалога между «Я» и «не-Я», похожим и отличным от самого субъекта, и результирует в переживаемое (сознаваемое или неосознаваемое) эмоционально-ценностное отношение к себе.
Отношение к себе, к своему «Я» существует и в другой форме — в форме личностной психосемантики как в ее денотативном, предметном, так и в аффективном аспектах. В контексте психосемантической структуры сознание «Я» приобретает форму личностных конструктов, своего рода кирпичиков когнитивной системы, репрезентирующей субъекту самого себя.
Самосознание личности, будучи производным от совокупности ее деятельностей и межличностных общений, само, в свою очередь, становится фактором, определяющим общение и деятельность. В самом общении и лежащих за ним потребностях людей также можно выделить три уровня, соответствующих понятиям «организм», «индивид» и «личность». Это ставит ряд интересных вопросов о межуровневых влияниях, с одной стороны, и о межуровневом «неравноправии» в общении — с другой.
Анализ психологической литературы и собственные наблюдения, полученные в ходе консультативно-коррекционной работы, позволили прийти к выводу, что самосознание играет важнейшую и неоднозначную роль в контексте психологического консультирования и неврачебной психотерапии. С одной стороны, нарушения в структуре самосознания и его функционировании являются одной из причин психологических проблем и кризисов у людей, обращающихся за помощью к психологу, с другой стороны, самосознание является основным посредником и помощником как самой личности, так и психолога в решении этих проблем.

Хотя и эта проблема только намечена в монографии, она позволяет оценить всю важность для практической психологии, как и для других прикладных областей знания, комплексного научного изучения самосознания, включающего обще-, социально-, дифференциально-, генетикопсихологический анализ, равно как и привлекающего данные смежных областей: философии, 'педагогики, социологии, этнографии, биологии и медицины, а также богатейший материал художественной литературы.


Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru