логотип сайта  www.goldbiblioteca.ru
Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Гаррисон Гарри Максвелл., Джон Холм. Король и Император

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

Гарри Гаррисон, Джон Холм
Король и Император

Крест и Король – 3



Аннотация

Шеф Сигвардссон, король Англии, сумел не только победить грозу Европы — неудержимых викингов, но и заставил их безоговорочно признать его превосходство. Но корона Севера — не конечная цель его жизни. Наследнику богов не пристало упиваться властью, собранной в его руках при помощи могущественных языческих и христианских реликвий. И вот взгляд Шефа, а вслед за тем и его армия устремляются на Юг, туда, где правит несокрушимый Император.


Стамфорд, март 875 года от Рождества Христова

— Это же просто деревня, — возмущался кое кто. — Несколько хижин на обочине. Столица Севера! Да это даже не столица болот. Никогда там ничего не было и не будет.
Обитатели Стамфорда, как немногие старожилы, так и гораздо более многочисленные пришельцы, с легкостью переносили насмешки соседей. Они могли себе это позволить. Неважно, какая у города была собственная история, ведь он сделался главной резиденцией короля Севера, бывшего когда то соправителем Англии, до этого ярлом, еще до этого — карлом распавшейся ныне Великой Армии, а в самом начале — чуть ли не трэлем в болотной деревне. Теперь его звали Единый Король, каковым он и стал, а к имени и титулу — король Шеф — его норманнские подданные добавляли прозвище Sigrsaell, а английские — Sigesaelig, что означало на обоих языках одно и то же:
Победоносный. Этому королю ничего не приходилось повторять дважды. Коль скоро он объявил, что столица будет находиться в захудалом Стамфорде, значит, так тому и быть.
После его легендарной победы над братьями Рагнарссонами в великой битве при Бретраборге в 868 году по христианскому летосчислению, последовавшей за его победой в поединке со шведским королем у Священного Дуба в Упсале, Шеф, Единый Король, стал сюзереном всех мелких королей скандинавских земель — Дании, Швеции и Норвегии. Пополнив свой флот за счет вице королей, среди которых самыми выдающимися были его боевой товарищ Гудмунд Шведский и Олаф Норвежский, Шеф с новыми силами вернулся в Британию, не только восстановив власть над Восточной и Средней Англией, которые сами склонились под его господство, но и быстро внушив благоговейный трепет мелким правителям Нортумбрии и южных графств, а потом принудил к подчинению еще и шотландцев, пиктов и валлийцев. В 869 году король Шеф предпринял морскую экспедицию вокруг Британских островов, выйдя из лондонского порта и направившись на север вдоль английского и шотландского побережья, нагрянув как туча на беззаботных пиратов Оркнейских и Шетландских островов и заставив их призадуматься и устрашиться, а затем повернул на юг и снова на запад, пройдя сквозь бесчисленные острова шотландцев, вдоль не знающих закона западных берегов до самого Края Земли.
Только там он вновь встретил закон и порядок, убрал когти и поплыл на восток в сопровождении дружественных кораблей короля Альфреда, правителя западных саксов, пока не вернулся в родную гавань.
С тех пор обитатели Стамфорда могли смело похвастаться тем, что дают приют королю, чья власть простирается от самого западного острова Сцилла до кончика мыса Нордкап, за две тысячи миль к северо востоку.
Власть была неоспорима и лишь номинально делилась с королем Альфредом; границы его скудных владений король Шеф неизменно чтил, свято соблюдая договор о совместном правлении, который они заключили в годину бедствий десять лет назад.
Но жители Стамфорда не смогли бы объяснить — да не особенно и задумывались над этим, — почему самый могущественный со времен Цезаря король Севера выбрал место для своего дома в болотах Средней Англии. Зато королевские советники много раз заговаривали с ним на эту тему. Ты должен править из Винчестера, говорили одни, натыкаясь на хмурый взор единственного глаза короля, — ведь Винчестер оставался столицей Альфреда на Юге.
Править надо из Йорка, предлагали другие, оставаясь под защитой крепостных стен, которые король сам когда то взял приступом. Лондон, твердили третьи, долгое время находившийся в запустении, так как там не было ни короля, ни двора, а теперь ставший центром оживленной торговли со всем светом, от богатых пушниной северных краев до винодельческих земель Юга, набитый судами с хмелем, медом, зерном, кожами, салом, шерстью, железом, жерновами и уймой прочего добра; и все купцы платили пошлины представителям обоих королей — Шефа на северном берегу и Альфреда на южном. Нет, говорили многие приближенные к Шефу датчане, править надо из древней цитадели королей Сквольдунсов, из Глетраборга, ведь там находится центр твоих владений.
Король не соглашался ни с кем. Будь это возможно, Шеф выбрал бы город в самом сердце болот, ведь он и сам был дитя болот. Но большую часть года до города Или, да и до Кембриджа, было попросту не добраться. В Стамфорде хотя бы проходила Великая Северная дорога римлян, которую по приказу короля заново вымостили камнем. Именно здесь Шеф решил воздвигнуть Wisdom hus, Дом Мудрости, который должен был увенчать дела его правления и стать новым Святилищем Пути в Асгард: не просто заменить старое Святилище в норвежском Каупанге, но превзойти и затмить его. Здесь будут собираться жрецы Пути, делиться своими открытиями и учиться сами.
Одним из законов жрецов Пути было правило, что они должны сами зарабатывать себе на хлеб, а не жить на церковную десятину и подушную подать, как священники христиан. Тем не менее король назначил в святилище опытного казначея — бывшего христианского монаха отца Бонифация — и велел ссужать деньги всем нуждающимся жрецам Пути с тем, чтобы расплатились, когда смогут, своей работой, знаниями или звонкой монетой.
Теперь со всего Севера приходили сюда люди Пути, чтобы научиться молоть зерно на водяных и ветряных мельницах, и расходились по своим землям, научившись молоть, а также ковать железо с помощью опрокидывающихся молотов и воздуходувных мехов. Они узнавали, как применять новые машины там, где раньше пользовались лишь мускульной силой рабов. Отец Бонифаций, с разрешения короля, но без его ведома, нередко давал деньги таким посетителям, покупая на них долю в прибылях от новых мельниц и кузниц на срок в пять, десять и двадцать лет.
Серебро, которое текло в сундуки короля и в сундуки Пути, раньше привлекло бы десятки тысяч почуявших добычу викингов. Но теперь на Севере лишь изредка можно было увидеть бородатых пиратов, болтающихся на прибрежных виселицах в назидание себе подобным. Королевские корабли патрулировали моря и подходы к гаваням, а несколько городов и фьордов, которые остались приверженцами прежнего обычая, один за другим подверглись визитам объединенного флота, в котором собрались силы слишком многих вицекоролей, чтобы у кого то возникло желание ему сопротивляться.
Жители Стамфорда не знали, да и не желали знать, что сама незначительность и безвестность их города была для короля лучшей рекомендацией. В конце концов тот признался своему старшему советнику Торвину, жрецу Тора, стоящему во главе Святилища Пути:
— Торвин, место для новых знаний там, где нет древней истории и древних традиций, которым люди подражают и которые чтут, но которых не понимают.
Я всегда говорил, что важно не только новое знание, но и старое знание, о котором никто не помнит. Однако хуже всего — это старое знание, ставшее священным, не вызывающим сомнений, настолько общеизвестное, что о нем уже никто не задумывается. Мы начнем все сначала, ты и я, в таком месте, о котором никто не слышал. Там не будет витать дух чернил и пергамента!
— Не вижу ничего плохого в чернилах и пергаменте, — возразил жрец. — Особенно из телячьих кож. У Пути есть свои книги древних сказаний. Даже твой стальных дел мастер Удд научился записывать свои открытия.
Король нахмурился, подбирая слова:
— Я ничего не имею против книг и письма как ремесла. Но люди, которые учатся только по книгам, начинают думать, что в мире ничего больше нет. Они делают из книг свою Библию, и таким вот образом старые знания превращаются в устаревшие мифы. Мне нужны новые знания или старые, но позабытые.
Поэтому у нас в Стамфорде, в Доме Мудрости, мы будем придерживаться такого правила: любой, будь то мужчина или женщина, человек Пути или христианин, любой, кто сообщил нам новое знание или показал, как с пользой применить старое, получит награду большую, чем за долгие годы добросовестного труда или за годы грабежей с викингами. Мне больше не нужны молодцы Рагнарссонов. Пусть люди проявят свою доблесть по другому!
В 875 году от Рождества Христова — а хронисты Пути, хоть и отвергли христианского Бога, придерживались христианского летосчисления — столицу построили, и политика Шефа стала приносить свои плоды: иногда сладкие, а иногда горькие.

Глава 1

Высоко в небе белели маленькие облака, гонимые сильным юго западным ветром. Тени их скользили по яркой зелени свежей травы, по жирнокоричневым пятнам пахотной земли, по спинам тяжеловозов, неторопливо ведущих свои борозды по весенним полям. В просветах сияло солнце, горячее и долгожданное в просыпающейся от зимней спячки Англии. Просыпающейся, как уверовали многие, от долгой ночи и приветствующей новый день, новый расцвет при юном короле и его еретическом, но счастливом правлении.
На рыночной площади Стамфорда толпилось не меньше двух тысяч человек, собравшихся с окрестных полей, чтобы поглазеть на обещанную невидаль.
Таны и керлы явились с женами и детьми; они откидывали капюшоны, подставляя лица солнцу; иные с опаской — не хлынет ли дождь — снимали свои грубые накидки. На простых невыразительных лицах светились радость, удивление и даже восторг. Ведь в этот день им предстояло увидеть такого удальца, с которым не могли бы сравниться ни Ивар Бескостный, ни его брат Сигурд Змеиный Глаз. Сегодня человек должен был прыгнуть с высокой башни Дома Мудрости.
И взлететь!
По крайней мере, так говорили. Всей толпе посчастливится увидеть этот полет, чтобы было о чем потом рассказывать детям и внукам. Но с не меньшей радостью они посмотрят и на падение летуна. Подкрепляясь хлебом и доброй кровяной колбасой, все с одинаковым интересом ожидали любой исход.
Пение рожков заставило зрителей разбрестись по обе стороны площади, освободив дорогу для вышедших из дворца короля, его гостей и свиты. Во главе, вслед за отрядом ратоборцев, неистово дувших в сохранившиеся с незапамятных времен гигантские рога зубров, с нарочитой церемонностью выступали два короля — Шеф, а также его гость и соправитель Альфред Саксонский. Те, кто не видел их прежде, растерянно смотрели на две разительно контрастирующие фигуры, замирая в недоумении — кто же из двоих полновластный король, а кого только терпят в качестве соправителя, — пока более осведомленные соседи не шипели им на ухо подсказку. И действительно, Альфред в своих царственных одеждах выглядел как настоящий монарх: в алом плаще поверх небесно голубой туники, с золотым венцом на светлых волосах, левая рука величаво возложена на золотую рукоять старинного меча.
Идущий рядом с ним человек тоже носил алые цвета, а плащ его был соткан из такой тонкой шерсти, что казался не менее мягким снаружи, чем со стороны роскошной шелковой подкладки. Но под плащом были надеты простые сермяжные штаны и рубаха. Король шел без меча и вообще без оружия, он вышагивал, заткнув большие пальцы за пояс, словно возвращающийся с поля крестьянин. И все же при внимательном взгляде становилось ясно, что это вполне мог быть тот самый человек, которого северяне величали Ивароубийца и Сигурдоубийца, человек, который собственными руками убил обоих братьев — Ивара Бескостного и Сигурда Змеиный Глаз, равно как и шведского короля Кьяллака Сильного. А еще разбил под Гастингсом Карла Лысого с его франкскими копейщиками в год Господа нашего 866 й.
Возраст короля приближался к тридцати годам, и телосложением он оставался настоящим кузнецом оружейником: широкие плечи, могучие руки, длинные ноги и такая узкая талия, что он мог бы поменяться поясом со своей женой — будь он женат. Но выглядел король намного старше своих лет. В черных волосах поблескивала седина, особенно заметная на висках и в короткой стриженой бороде. Правый глаз короля закрывала черная повязка, а непокрытая ею плоть казалась ввалившейся и изможденной. Лоб бороздили морщины. Это были следы затаенной боли, а может быть и раскаяния. Поговаривали, что король вышел из схватки с последними Рагнарссонами один одинешенек, заплатив за жизнь и победу потерей всех своих друзей. Злые языки заявляли, что его удача осталась на том поле битвы, где лежали его мертвые товарищи.
Другие, более информированные, утверждали: его собственная удача так велика, что перетягивает к себе удачу других, и он приносит смерть всем, кто подошел слишком близко.
Как бы там ни было, король ничем не подчеркивал свое положение и богатство. Он не носил ни короны, ни дорогих украшений, не нуждался в искусных ювелирах. Правда, на бицепсах у него висело с десяток золотых браслетов, незамысловатых и грубо обработанных: видимо, не для показухи, а в качестве своеобразных денег.
Вместе с королями двигались их приближенные: камергеры, телохранители, оруженосец Шефа, норманнские вице короли, английские ольдермены, стремящиеся находиться поближе к власти. По пятам за Шефом размашистым шагом шел человек, вызвавший уважительный шепоток среди деревенских жителей, — ростом ближе к семи футам, чем к шести, такой, что может запросто швырнуть груз в двадцать, даже в двадцать пять стоунов весом.
Его голова и плечи возвышались над всеми людьми, кроме разве что самых могучих телохранителей из отборного королевского отряда. Это был викинг Бранд, носящий ныне титул ратоборца всей Норвегии, а не только его родного Галогаланда. Уже и в английскую глубинку дошли передаваемые шепотом слухи о том, что он родственник троллей и свойственник марбендиллов из морской бездны. Лишь немногие знали, что на самом деле произошло, когда за королем шла охота по всему Северу, а расспрашивать мало кто осмеливался.
— Но где же человек, который должен лететь? — взволнованно допытывался сельский житель у своего городского родственника. — Где человек, одетый птицей?
— Он уже в Доме Мудрости со жрецами, — отвечал городской всезнайка. — Он боится, что его оперение, его одежду из птичьих перьев, помнут в давке.
Пошли за королями, и ты сам все увидишь.

* * *

Толпа за процессией сомкнулась и проследовала за ней по заново мощенной Великой Северной дороге. Но люди шли не к городским стенам, которых в гордом своим величием Стамфорде попросту не было, так как его линия обороны проходила далеко в море, где стояли военные корабли с катапультами, разгромившие в свое время и викингов, и франков. Они шли к деревянным хижинам простого люда, за которыми на лугу раскинулось огромное каре спален, мастерских, кузниц, конюшен и складов, которые и представляли собой английское Святилище Пути, осененное высокими крыльями ветряных мельниц. В центре возвышалась построенная по приказу Шефа каменная башня, затмевавшая все сооружения христианских королей: шестьдесят футов в высоту и сорок в ширину, а ее каменные блоки были так массивны, что окрестные керлы даже не верили, будто бы их поднимали обычные люди с помощью талей и противовесов, и рассказывали страшные сказки о заколдованных демонах.
Короли и свита прошли в высокую, обитую железом дверь. А сгрудившиеся зеваки раздались и встали в предписанный для них полукруг.
Поднявшись по лестнице. Шеф впервые обогнал своего соправителя и подошел к зубцам башни. Торвин уже ждал его, одетый, как всегда, в простые, но сверкающие белизной одежды жреца Пути. На шее Торвина висел серебряный молоточек как знак посвящения Тору, а за пояс был заткнут настоящий молоток с двумя бойками, свидетельствуя о ремесле своего хозяина.
Позади него, в окружении других жрецов, стоял человек, который собирался лететь.
Шеф задумчиво пошел ему навстречу. Одежда мужчины была из простой домотканой шерсти, но не обычные рубаха и брюки, а что то плотно облегающее, словно выкроенное и сшитое из одного куска. Но эту одежду почти скрывала его накидка. По прежнему молча, Шеф пригляделся. Тысячи и тысячи перьев, не просто воткнутых в шерстяную или льняную ткань, а прочно пришитых стволом к стволу. Накидка была жилками привязана к запястьям и лодыжкам, крепилась также к линии плеч и вдоль позвоночника, однако свободно свисала по бокам.
Человек птица, встретив взгляд короля, вдруг широко раскинул руки и расставил ноги. Накидка приняла форму — форму паутины или паруса.
Шеф кивнул, уловив замысел.
— Откуда ты?
Человек птица отвесил поклон Альфреду, стоявшему на шаг позади Шефа.
— Из земель короля Альфреда, мой государь. Из Уилтшира.
Шеф воздержался от расспросов, почему человек явился к нему из другого королевства. Ведь только один король платил серебром за новые знания, и так щедро, что изобретатели тянулись к нему из всех северных стран.
— Как у тебя появилась такая мысль?
Человек птица выпрямился, словно приготовил свою речь заранее.
— При рождении, государь, я был крещен христианином. Но уже много лет назад узнал об учении Пути. Я услышал историю о великом кузнеце, Велунде Мудром. Я решил, что если Велунд смог подняться в воздух и улететь от врагов, то и я смогу. С тех пор я не жалел усилий, чтобы сделать такое оперение; это последний образец из многих перепробованных мною. Ведь в сказании о Велунде говорится: «Смеясь, наверх он взмыл, полетел в одеянье из перьев». А я верю, что слова богов правдивы, правдивей, чем сказки христиан. Взгляни, я изготовил себе амулет в знак моего предназначения.
С этими словами человек очень осторожно показал пару серебряных крыльев, висевших на Шейной цепочке.
В ответ на это Шеф вытащил из за пазухи свой амулет — лесенку с одной тетивой вместо двух, kraki, знак его небесного патрона, а возможно и отца, мало кому известного бога Рига.
— До сих пор никто не носил крыльев Велунда, — заметил он, обращаясь к жрецу Торвину.
— И очень мало кто носит лесенку Рига.
Шеф кивнул:
— Успех многое меняет. Но скажи ка мне, человек Велунда, что, кроме сказания, заставляет тебя верить, будто ты сможешь полететь?
Человек птица, казалось, удивился.
— Разве не очевидно, государь? Птицы летают. У птиц есть перья. Будь у людей перья, и они бы летали.
— А почему же они не сделали этого раньше?
— У них не было моей веры.
Шеф снова кивнул и неожиданно вспрыгнул на самый верх башенного зубца, застыл на узкой полоске камня. Телохранители обеспокоенно дернулись в его сторону, но путь им заградила туша Бранда.
— Полегче, полегче, — проворчал тот. — Король не из Галогаланда, но он все таки немножко моряк. Он ясным днем не свалится с ровного места.
Шеф посмотрел вниз и увидел две тысячи задранных вверх лиц.
— Назад, — крикнул он, разводя руки. — Отойдите. Дайте ему место.
— Думаете, я упаду? — спросил человек птица. — Хотите испытать мою веру?
Взгляд Шефа скользнул мимо него, отыскав в толпе среди поднявшихся на башню стоящую рядом с Альфредом женщину — Годиву, жену Альфреда, известную также под именем леди Уэссекс. Подруга детства Шефа и его первая любовь, она оставила его ради человека, в котором было больше доброты. Ради того, кто не стремился использовать других людей в своих целях. Годива смотрела с укоризной.
Шеф отвел взгляд и взял человека птицу за плечо, стараясь не смять перья.
— Нет, — ответил он. — Вовсе нет. Но, если они не отойдут от башни, им будет плохо видно. Я хочу, чтобы им было что рассказать своим детям и внукам, а не говорить просто: «Он так быстро летел, что я ничего не видел». Я желаю тебе удачи.
Человек птица гордо улыбнулся, осторожно шагнул сначала на приступку, затем встал на краю рядом с Шефом. Толпа ахнула от изумления. Летун стоял, расправив оперенье на сильном ветру, который, как отметил Шеф, задувал сзади и прижимал перья к спине. Итак, человек птица считал, что накидка подобна парусу, который понесет его, словно кораблик, по ветру. Но что, если накидка окажется не парусом, а?..
Человек птица присел, собрался с духом и стремглав ринулся вперед, крикнув во весь голос:
— Веди меня, Велунд!
Его руки колотили по воздуху, а накидка волнами полоскалась над ним. Один взмах, и Шефу пришлось опустить взгляд, а потом... Удар о камни, и со двора донесся дружный стон толпы. Посмотрев вниз, король увидел тело, лежащее футах в шестнадцати от основания башни. К нему уже бежали жрецы Пути, жрецы Идуны Целительницы. Среди них Шеф узнал щуплую фигурку еще одного друга детства, бывшего раба Ханда, носившего, как и он сам, собачью кличку вместо имени. Теперь Ханда считали лучшим лекарем и костоправом Британии. Должно быть, лекарей поставил там Торвин. Значит, он тоже разделял дурные предчувствия Шефа.
Лекари внизу закричали:
— Он сломал обе ноги и сильно расшибся. Но позвоночник цел.
Годива вместе с мужем тоже заглядывали через стену.
— Он смелый человек, — сказала она, и нотка осуждения прозвучала в ее голосе.
— Мы окажем ему самую лучшую медицинскую помощь, — пообещал ей Шеф.
— А сколько денег ты ему дал бы в случае удачи, если бы он пролетел, скажем, целый фарлонг? — спросил Альфред.
— Ну, за фарлонг я заплатил бы ему сто фунтов серебра.
— А сейчас ты заплатишь ему что нибудь как компенсацию за увечья?
Шеф упрямо поджал губы, так как почувствовал, что на него давят, требуют проявить щедрость и поощрить благие намерения. Он знал, что Годива рассталась с ним из за его безжалостности. Но сам он не считал себя безжалостным. Он просто делает то, что должен делать. Он должен заботиться обо всех своих подданных, а не только о тех, кто рядом с ним.
— Он смелый человек, — произнес Шеф, отворачиваясь. — Но еще он дурак.
Этот человек способен лишь на слова. А в Святилище Пути признают только дела. Не так ли, Торвин? Он прочел твою книгу преданий и превратил ее в свой молитвенник, в Библию, как у христиан. Чтобы верить в нее, но не задумываться над нею. Нет. Я пошлю к нему лучших лекарей, но ничего не заплачу.
И снова со двора донесся голос:
— Он пришел в себя и говорит, что ошибся, взяв куриные перья, ведь курицы роются в земле. В следующий раз он будет брать только перья чаек.
— Запомните, — произнес Шеф, обращаясь ко всем и отвечая на невысказанные упреки. — Я буду тратить королевское серебро только на дело.
Ведь оно может нам понадобиться в любой момент. Подумайте, сколько у нас врагов.
Он вытянул руку наперекор ветру, указывая на юг и на восток.

* * *

Если бы птица или человек птица, повинуясь жесту короля, пролетели тысячи миль над морями и землями, пересекли Ла Манш (который называли Каналом или Узким морем), а потоми всю Европу, они достигли бы места давно подготавливаемой встречи. Долгие томительные месяцы участники добирались туда по разбитым дорогам и штормовым морям, приготовив свои осторожные вопросы на языках Византии и Рима.
— Допустим, что наш император в его неизреченной мудрости окажется готов рассмотреть некие соображения; а затем, допустим, попытается употребить то слабое влияние, которое он имеет на его святейшество папу римского, чтобы убедить того изменить некоторые формулировки; тогда (коль скоро мы сделали такое чисто условное допущение, или, пользуясь вашим необычайно выразительным и гибким языком, приняли такую hypothesis, гипотезу) окажется ли возможным, что и ваш basileus, басилевс, в свою очередь переменит свое мнение по известным вопросам? — пускали пробный шар римские католики.
— Уважаемые коллеги, оставим на минутку в стороне ваши прелюбопытные гипотезы, но если бы наш басилевс мог, не отступая от канонов православия и не попирая прав патриарха, рассмотреть хотя бы предварительное и краткосрочное соглашение, затрагивающее упомянутую область интересов, нам бы очень захотелось узнать, какую позицию займет ваш император в животрепещущем вопросе о миссионерах в Болгарии и недостойных попытках предыдущей римской администрации оторвать наших новообращенных от их новой веры и вернуть под эгиду Рима, — отвечали им греки.
Очень медленно эмиссары находили общий язык, лавировали, прощупывали друг друга, возвращались за новыми указаниями. И столь же медленно повышался ранг послов, на смену простым епископам и вторым секретарям приходили архиепископы и митрополиты, а вместе с ними появлялись и полководцы — графы и стратеги. Присылались все новые представители, но быстро становилось ясно, что как бы ни были велики их полномочия, они не осмеливаются самостоятельно решать судьбы своих империй и церквей. В конце концов не осталось другого выхода, кроме как устроить встречу на самом высшем уровне, встречу четырех главных властителей христианского мира: папы римского, константинопольского патриарха, римского императора и басилевcа греков.
Организация встречи растянулась на месяцы, так как выяснилось, что греческий басилевс только себя считает подлинным наследником Цезаря и поэтому претендует называться «римским императором», в то время как папа римский, наоборот, горячо протестует против прибавки к его титулу уточнения «римский», полагая себя наместником самого святого Петра и, следовательно, папой всех христиан, независимо от их местонахождения. Наконец протокол встречи был согласован и удалось обговорить не только все допустимые формулировки, но и все недопустимые тоже. Участники будущей встречи притирались друг к другу деликатно и осторожно, как спаривающиеся дикобразы.
Даже место встречи потребовало многократных обсуждений. Но в результате встреча состоялась у моря такой синевы, что и не снилось языческим королям Севера: на берегу Адриатики, омывающей Италию и Грецию, там, где один из могущественнейших римских императоров когда то построил дворец для отдыха, в Салонах Диоклетиана, которые проникшие в регион славяне уже переименовали в Сплит.
Под конец, после нескольких дней изнурительных церемоний оба высших полководца потеряли терпение и выгнали всех своих советников, переводчиков и секретарей. Теперь они сидели на балконе, любуясь морем. Здесь же стоял кувшин с терпким тягучим вином. Все серьезные вопросы были решены, в данный момент целая армия переписчиков золотыми и пурпурными чернилами готовила нужное количество копий обширного договора. Единственное препятствие могло возникнуть лишь со стороны церковных иерархов, которые уединились, чтобы поговорить о своем. Каждому из двоих его светский коллега и спонсор дал строжайшие указания избегать осложнений. Ведь у церкви, растолковал император Бруно своему ставленнику папе Иоанну, могут быть неприятности похуже, чем расхождения по поводу истинной природы принятого на Никейском соборе Символа Веры.
Итак, императоры сидели себе, прислушиваясь, не возвращаются ли церковники, и обсуждали свои личные дела, как монарх с монархом. Возможно, каждый из них впервые так свободно и непринужденно говорил на эти темы.
Беседа шла на латыни, которая ни для одного из них не была родным языком, зато позволяла общаться без посредников.
— Итак, у нас много общего, — задумчиво протянул греческий басилевс.
Выбранное им тронное имя, Василий 1, свидетельствовало о полном отсутствии воображения, что при его биографии было неудивительно.
— Нос illе, — согласился Бруно, император римлян, как он себя называл, хотя на самом деле это были франки, итальянцы и, в большинстве своем, германцы.
— Так оно и есть. Мы люди новые. Конечно, у меня много знатных предков. Но я не из рода Шарлеманя.
— Ну, я тоже не из династии Льва, — подхватил басилевс. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но, по моему, из рода Карла Великого уже никого не осталось.
Бруно кивнул:
— По мужской линии никого. Некоторых, например Карла Лысого, убили свои же вассалы за неудачливость в войнах. Об остальных мне пришлось позаботиться самому.
— И сколько их было? — поинтересовался Василий.
— С десяток. Мне было тем проще, что они не отличались друг от друга даже по именам. Луи Заика, Луи Германский. У каждого по три сына, но имена все те же: одни Карлы, Луи да Карломаны. Ну и еще кое кто. Однако не совсем верно, что из рода Шарлеманя никого не осталось. У него есть праправнучки. Когданибудь, когда я улажу остальные дела, я женюсь на одной из них.
— И твое положение упрочится.
Выражение на непреклонном, закаменевшем лице Бруно стало еще более суровым. Он встал со стула и потянулся за оружием, с которым никогда не расставался, невзирая ни на какие дипломатические протоколы, — копье с наконечником в форме листа, в котором сиял заново инкрустированный золотой крест, с ясеневым древком, едва заметным под золотыми и серебряными накладками. Бруно расправил гориллообразные плечи, стукнул древком копья в гладкий мраморный пол.
— Нет! Мое положение уже не может быть прочнее. Потому что именно я — владелец Святого Копья, копья, которым германский центурион Лонгинус пронзил сердце нашего распятого Спасителя. Кто держит это копье, тот и есть наследник Шарлеманя, по праву большему, чем право крови. Я обрел это копье в битве с язычниками и снова вернул в христианский мир.
Бруно почтительно поцеловал копье и с нежностью поставил его рядом с собой. Телохранители, насторожившиеся на своих постах, расслабились и слегка улыбнулись друг другу.
Басилевс задумчиво кивнул. Он узнал две вещи: во первых, этот странный выходец с франкских окраин верит в собственные басни, а во вторых, все, что о нем рассказывали, оказалось правдой. Такому человеку не нужны телохранители, он и сам может за себя постоять. Как это похоже на франков, выбрать своим королем самого сильного в поединках, не стратега, а просто воина. Впрочем, этот может оказаться и стратегом тоже.
— А ты, в свою очередь поинтересовался Бруно, — ты... э э, лишил трона своего предшественника Михаила Пьяницу, как его прозвали. Я знаю, что у него не осталось детей, которые могли бы начать смуту.
— Ни одного, — отрывисто подтвердил Василий, и его бледное лицо с черной бородой залила краска.
Лев считается вторым сыном Василия, но на самом деле он прижит от Михаила Пьяницы — сообщили Бруно его шпионы. Василий убил своего повелителя за то, что тот наставил ему рога. Но грекам в любом случае необходим император, который способен сохранить трезвость, пока выводит войска на битву. На греков нападают славяне и болгары, а с востока по рекам подбираются викинги. Не прошло и двадцати лет, как флот викингов угрожал Константинополю, который они называют Византией. Почему Василий оставил Льва в живых, неизвестно.
— Итак, мы новые люди. И никто из старых не бросит нам вызов. Но у нас много врагов. У нас и у всего христианского мира. Скажи ка мне, — попросил Бруно, и его лицо напряглось, — в ком ты видишь самую страшную угрозу нам, Христу, Церкви? Я имею в виду твое личное мнение, а не мнение твоих полководцев и советников.
— Для меня это простой вопрос, — сказал Василий, — хотя мой ответ может показаться тебе неожиданным. Ты знаешь, что твои враги, варвары с Севера, которых вы зовете викингами, поколение назад привели свои корабли к самой Византии?
Бруно кивнул.
— Когда я узнал об этом, то очень удивился. Не думал, что они смогут пройти через Внутреннее море. Но твой секретарь сказал мне, что они этого не делали, они каким то образом провели свои корабли по рекам Востока. Ты считаешь, величайшая опасность исходит от них? Я так и думал...
Поднятая рука остановила его.
— Нет. Я не считаю, что эти люди, при всей их кровожадности, являются главной опасностью. Знаешь, ведь мы купили их с потрохами. Простой люд думает, что неприятеля остановила Дева Мария, но я то помню переговоры. Нам пришлось отдать им немножко нашего золота. Мы разрешили им бесплатно посещать наши городские бани! Тут уж они не устояли. Мне они кажутся жестокими и жадными детьми. Это несерьезно. Нет, подлинная опасность исходит не от этих бесхитростных язычников, деревенских недорослей.
Она исходит от приверженцев Мухаммеда, — Василий потянулся за вином.
— Я пока не встречал ни одного, — признался Бруно.
— Они появились из ничего. Двести пятьдесят лет назад эти поклонники ложного пророка вышли из пустыни. Разрушили Персидскую империю.
Отобрали у нас все африканские провинции и Иерусалим. — Басилевс наклонился поближе. — Захватили южный берег Внутреннего моря. С тех пор на этом море не прекращается война. И пока мы ее проигрываем. Знаешь почему?
Бруно покачал головой.
— На галерах все время нужна вода. Гребцы пьют ее больше, чем рыбы. Тот, кто владеет береговыми колодцами, владеет и морем. А значит, и островами.
Они заняли Кипр, остров Венеры. Потом Крит. Покорив Испанию, они дотянулись до Балеарских островов. Сейчас их флот снова тревожит Сицилию.
Если они захватят и ее, что тогда будет с Римом? Видишь, мой друг, они угрожают и тебе. Давно ли их армия стояла у ворот вашего Святого города?
Распахнувшиеся двери, шум голосов и топот ног возвестили императорам, что беседа папы и патриарха закончилась и пора снова соблюдать церемониал переговоров. Бруно терялся в поисках ответа. "Василий — человек Востока, — думал он, — как и папа Николаус, которого мы убили. Он не понимает, что предназначение находится на Западе. Он не знает, что народ Пути — уже не те жадные недоросли, которых подкупали во времена его отца. Они страшнее даже арабских последователей лжепророка, потому что их пророк живет с ними, этот одноглазый, которого мне следовало убить, когда мой меч был у его горла.
Но спорить, наверно, не стоит. Басилевсу нужны мои береговые базы, а мне — его флот. Не для войны с арабами, просто чтобы перевезти моих копейщиков через Ла Манш. И пускай он даже обстряпает сперва свои делишки. Ведь у него есть то, чего нет у людей Пути..." Императоры встали, церковники подошли к ним, все улыбались.
Поклонившись, заговорил кардинал Гюнтер, тот, что некогда был кельнским архиепископом. Родной для него и Бруно нижненемецкий диалект не понимали ни папа, ни патриарх, ни греки, ни итальянцы. Одновременно с ним кто то из людей патриарха завел речь на простонародном греческом, очевидно с такой же целью.
— Все решено. Они согласились, что мы имеем право добавить к формулировке Символа Веры слова «и Сын» — совсем другое дело! — если только не будем выводить из этого заключение о двойном сошествии Святого Духа. Нашему дурачку итальянцу заявили, что он должен отозвать своих епископов с болгарских земель и позволить святому Кириллу обучать славян письму и чтению. Мы сошлись на том, что следует осудить предыдущего патриарха Фотия Книжника. Все решено.
Бруно повернулся к Василию, чей секретарь тоже закончил отчет. Властители одновременно улыбнулись, протягивая друг другу руки.
— Мои базы в Италии, — сказал Бруно.
— Мой флот освободит Сицилию. А потом и все Внутреннее море, — ответил Василий.
А потом Атлантику, подумал Бруно, но придержал язык. В конце концов, он сможет отделаться от греков и их басилевса раньше. Как только Бруно или его агенты раскроют секрет оружия, благодаря которому Константинополь неприступен с моря. Секрет, которого не знает никто на Западе, ни римляне, ни германцы, ни люди Пути. Секрет греческого огня.

Глава 2

Халим, эмир на флоте возлюбленного Аллахом ибн Тулуна, халифа Египта, недавно добившегося независимости от дряхлого Багдадского халифата, не испытывал тревоги, выводя в море сотню своих галер в самые темные часы перед рассветом. В ту пору, когда острый глаз уже сможет отличить белую нить от черной, его муэдзин призовет верующих на молитву, выкрикнув традиционный зачин:

Аллах велик!
Нет бога, кроме Аллаха,
И Мухаммед — пророк Его.

И так далее, напев, который Халим услышал и подхватил сорок тысяч раз, с тех пор как стал взрослым мужчиной и воином. Он и его люди расстелят на качающихся палубах свои молитвенные коврики, и начнут rakat, предписанный обряд молитвы. Лишь гребцы не бросят весел, будут поддерживать стремительный бег арабских галер. Потому что гребцы — христиане, рабы, захваченные в плен во многих выигранных битвах. Халим не сомневался в исходе нынешней. Воины у него сытые и отдохнувшие, гребцов заменили новыми и дали им вволю воды. К концу лета разрозненное сопротивление румейцев будет, как всегда, подавлено. На этот раз вся Сицилия вернется под власть его повелителя и под власть Dar al islam, Дома Покорных воле Аллаха.
В тот самый момент, когда началась salat, ритуальная молитва, Халим услышал крик впередсмотрящего:
— В море корабли! Корабли с огнями!
Неожиданность разозлила Халима, но не удивила и не встревожила.
Христиане, эти приверженцы ложных богов, за долгие годы изучили обычаи противников и время от времени пытались использовать свои знания. Но они просчитались, надеясь выиграть преимущество таким способом. Во время битвы за веру пропустить час молитвы вполне допустимо, это даже ставится в заслугу.
Молитва подождет. А если румейцы пытались застать воинов Аллаха врасплох, они тем самым лишь приблизили свой неминуемый конец.
Халим крикнул кормчему, чтобы разворачивал галеру в сторону приближающихся огней, услышал, как надсмотрщик приказал гребцам левого борта поднять весла, а затем набирать ход для таранящего удара. Корабль Халима был построен по образцу древних галер, которые владычествовали на просторах Средиземного моря — невежественные румейцы называли его Внутренним — еще во времена эллинских философов, задолго до того, как пророк Иешуа, сын госпожи Марьям, взбудоражил мир своими идеями. Узкий и длинный, с невысокими бортами корабль нес в укрепленной передней части обитый железом таран, а над скамьями гребцов проходили мостки, чтобы воины могли перебегать к нужному борту.
Но Халим полагался не только на таран. Его повелитель Ибн Тулун по происхождению был не араб, а тюрк из степей Центральной Азии. На каждую галеру он поместил по дюжине своих соотечественников. Выстроившись вдоль бортов, тюрки подтягивали тетивы своих луков: это были наборные луки Центральной Азии, с деревянными планками в середине, с сухожилиями на внешней стороне — той стороне, куда лук выгибается, когда не натянута тетива, — с жесткими роговыми пластинами на внутренней стороне, проклеенные и собранные с фанатической аккуратностью. Халим не раз видел, как их стрелы разили не успевших приблизиться румейцев, ведь те из своих слабеньких деревянных луков за сотню ярдов не могли пробить даже слой прочной кожи.
Когда огни стали ближе, Халим понял, что идущие на таран корабли выглядят не так, как он ожидал. Их носовые части были красного цвета, невиданно высокие, и вдоль бортов виднелись не румейские распятия, а позолоченные картинки — иконы.
Значит, это не сицилийский флот и не флот их римского святого отца, это Красный флот византийцев, о котором Халим знал только понаслышке. Он почувствовал, как что то шевельнулось в его сердце — не страх, невозможный у приверженца истинной веры, и даже не удивление, но какое то мучительное недоумение: откуда здесь взяться византийскому флоту, за пятьсот миль от баз, много дальше самого дальнего перехода галеры? И озабоченность — о такой новости его повелитель должен узнать без промедления.
И узнает. Халим подал рулевому знак не идти на атакующий корабль лоб в лоб, а слегка отвернуть, уповая на лучшую, чем у противника, маневренность, и, когда суда сблизятся, пройти напролом вдоль ряда вражеских весел, одновременно разя врагов смертельными залпами тюркских лучников, каждый из которых может выпускать по стреле в секунду и никогда не промахивается.
Халим пробежал на мостик правого борта и обнажил саблю — не для рубки, а чтобы воодушевить своих людей.
В его плане есть одно опасное место. Пока он будет разворачиваться, греки, если поторопятся, могут разогнаться и ударить тараном в борт, пробив его ниже ватерлинии, сразу же отгрести назад и стряхнуть с себя тонущую галеру, команде которой придется барахтаться в воде, а прикованным гребцам — в отчаянии идти на дно.
Но рабы тоже знали об этом. Когда до белого носового буруна византийского корабля не осталось и пятидесяти ярдов, гребцы правого борта затабанили, а на левом борту изо всех сил налегли на весла. Затем оба борта обменялись быстрыми взглядами, чтобы попасть в такт, и галера рванулась вперед, как будто гребцы целый день отдыхали. Лучники подняли луки и наметили цели среди видневшихся над планширом греков.
Что то странное возвышалось в середине византийского судна. Халим не мог разглядеть детали, но видел куполообразную металлическую конструкцию, освещенную не только лучами восходящего солнца, но и горевшим под ней пламенем. Над морем, перекрывая плеск весел и пение труб, разнесся громкий, напоминающий рев огромного зверя звук, перешедший в пронзительный сверхъестественный свист. Халим увидел, что два грека бешено качают рычаг, а еще двое разворачивают над бортом какой то хобот.
Греческие корабли и греческий огонь. Халим слышал об этом оружии, но никогда не видел его в действии. Из тех/кто видел, немногие уцелели, чтобы рассказать о нем. И все таки Халим знал одну полезную вещь — если тех, кто разводит греческий огонь, убить или как нибудь отвлечь, оружие становится не менее опасным для самих греков.
Халим отчаянно выкрикнул приказ тюркским лучникам, горько сожалея, что не может предостеречь всю сотню галер, ринувшихся вслед за ним, чтобы атаковать, как теперь было видно, всего то два десятка греческих кораблей.
Когда полетели первые стрелы, Халим перевел дух, но на греческом корабле свист уже перешел в оглушительный визг, там отдали какой то приказ. Халим увидел, что хобот смотрит прямо на него, увидел вырвавшийся клуб дыма и ослепительное сияние. И вдруг огонь охватил все вокруг, выжигая глаза и обугливая кожу, так что Халима со всех сторон сжали тиски мучительной боли.
Пытаясь закричать, он набрал полные легкие пламени. Уже проваливаясь в тот костер, что недавно был его флагманской галерой, Халим услышал одновременный агонизирующий вопль сотни рабов и в последнем проблеске сознания воспринял его как приветствие входящему в рай воину Аллаха.

* * *

Посланные на поиски суда Тулунидов, тщательно прочесав место, где какихто три дня назад находился их флот, не смогли обнаружить никаких объяснений загадочного исчезновения, кроме обугленных обломков и обезглавленного трупа мусульманина, который выжил в огне, но предпочел смерть христианскому крещению. А также одного раба, все еще прикованного к своему бревну, которое он с яростью отчаяния вырвал из тонущей галеры. Несчастный сошел с ума от жажды, но то, о чем он хрипел, заставило поисковые суда без промедления повернуть к египетскому берегу.
Вести о катастрофе не смогли обогнать флот, который ее вызвал. Через неполных две недели Махмун ибн Халдун, главнокомандующий правоверных на недавно завоеванном острове Мальорка, мог лишь угрюмо наблюдать с берега, как византийский флот, небрежно отмахнувшись от попыток противодействия со стороны сухопутных сил, проходит вдоль стоящих в сотне футов от береговой черты кораблей некогда могучего флота вторжения и не спеша плюется своим пламенем Иблиса. Армия Махмуна высадилась несколько месяцев назад, чтобы завоевать весь остров, и на галерах оставались только вахтенные да охрана на случай вылазок противника. Когда на горизонте показался вражеский флот, немногочисленная морская стража тут же забыла о воинском долге, стремглав помчавшись на челноках к берегу. Махмун потерял немногих, казненных за отступление без приказа оказалось больше. И все таки главной потерей были корабли.
Однако Махмун не слишком отчаивался. В тылу у него лежал большой и плодородный остров с приведенным к полной покорности населением. Закрома ломились от зерна, оливок, вина и мяса, и при необходимости можно было неограниченно долго продержаться на том, что давал сам остров. А главное, у него было то, что для любого араба важнее даже дыхания: у него была вода.
Плюющиеся огнем византийцы скоро вынуждены будут подойти к берегу за водой. Ни один галерный флот без нее долго не обходится. Должно быть, запас воды у них уже кончается, ведь они сделали такой долгий переход со своих баз на греческих островах.
"Но что то здесь не так, — отметил про себя Махмун. — Если греки действительно совершили переход через все Средиземноморье, запас воды у них не просто кончается, он должен был уже кончиться много много дней назад.
Значит, все было по другому. Они недавно подходили к какому то берегу. По моим сведениям, это невозможно. Значит, сведения неверны. Именно здесь и кроется опасность, — решил Махмун. — Где же греки брали воду? На Сицилии? По моим представлениям, Сицилия плотно обложена силами Тулунида, халифа Египта".
Махмун мог испытывать только презрение к варвару Тулуну и его соотечественникам, понабежавшим неизвестно откуда тюркам, сторонникам вероломных потомков Абдуллы. Сам Махмун происходил от Омейядов из племени курейши, он и его близкий родственник — халиф Кордовы — были потомками Абд эр Рахмана, счастливо спасшегося во время резни в Персии, когда там свергли власть Омейядов. И тем не менее, пусть египтяне любят его не больше, чем он их, все таки удивительно, что до него не успели дойти хоть какие то слухи о событиях на Сицилии: ведь не в обычае у белотелых приверженцев пророка Иешуа, которого они ошибочно называют Христом, действовать так стремительно.
Ему необходимо узнать свежую информацию. Каким бы ни было истинное положение дел, эти суда на глади залива Пальма, вне всяких сомнений, вскоре постараются найти тот или иной неохраняемый источник пресной воды. Вне всяких сомнений, они надеются, что он, Махмун, не в состоянии охранять каждый фут береговой линии этого скалистого острова. Но на этот раз их очередь ошибаться.
Безучастно отвернувшись в последние минуты гибели флота, Махмун заметил какую то заварушку во внешнем кольце своей стражи. Неизвестный юноша боролся сразу с двумя стражниками и сердито кричал. Сердито, но не испуганно. Махмун подал знак начальнику стражи пропустить незнакомца. Если тому есть что сказать, пусть говорит. Если же он зря потратит время командира правоверных, его посадят на кол, чтоб остальным неповадно было.
Махмун заметил, что сердито одергивающий свою одежду юноша, судя по чертам лица, тоже принадлежит к племени курейши. Ныне большая часть армии состояла из потомков берберов, обращенных в веру испанцев, даже гутов.
Махмуну пришлось запретить насмешки над пожирателями свинины, настолько были к ним чувствительны сыновья бывших христиан. Но этот юноша не касался нечистой щетины, был таким же поджарым и смуглолицым, как сам Махмун. И разговаривал он как истинный араб, независимо и без обиняков.
— Командир, люди на тех кораблях — не греки, хоть и стреляют греческим огнем. Вернее, не все они греки. Многие из них — франки.
Махмун задрал бровь:
— Как тебе удалось это разглядеть? Я и то не увидел, а я достаточно зорок, чтобы видеть Всадника на Звезде.
Он подразумевал звезду в Поясе Ориона и совсем маленькую звездочку рядом с ней, различить которую может только самый острый глаз.
Юноша улыбнулся с дерзкой снисходительностью:
— У меня есть вещь, благодаря которой я становлюсь зорче тебя.
Начальник стражи, державшийся рядом с юношей, шагнул вперед, опасаясь, что смельчака того и гляди посадят на кол.
— Господин, этот юноша — Мухатьях, ученик Ибн Фирнаса.
Махмун, теребя бороду, задумался. Его самого пятьдесят лет назад назвали в честь великого халифа, который основал в Багдаде огромную библиотеку и обитель учености. Образованных людей он очень уважал, и не могло быть сомнений, что Абу эль Касим Аббас ибн Фирнас на всю Кордову славен своими знаниями и многочисленными учеными опытами. Уже спокойней Махмун предложил:
— Тогда покажи нам, в чем мудрость твоего наставника.
Снова улыбнувшись, юный Мухатьях вытащил из рукава предмет, похожий на завернутую в кожу длинную бутылку.
— Знайте же, — сказал он, — что мой наставник с годами утратил ясность взора и мог видеть только то, что находится дальше вытянутой руки. Он долгие годы постигал науку, как плавить стекло и какие минералы для этого брать.
Однажды ему посчастливилось открыть, что, глядя через прозрачный камень особой формы, он видит то, что прежде было слишком близко для его глаз. И уже не случайно, а намеренно он потратил много дней на опыты и определил форму стекол, которые действовали так же, как тот камень, — отдаляли предметы и вернули ему радость общения с книгами.
— Но эти стекла отдаляют предметы, — заметил Махмун, — а нам надо наоборот.
И снова юноша улыбнулся, искушая главнокомандующего наказать его за самоуверенность.
— А вот что открыл я, Мухатьях. Если взять не одно, а два стекла и смотреть через них друг за другом, то далекое покажется близким.
Махмун задумчиво взял кожаную трубку из рук юноши, не обращая внимания на его встревоженный взгляд и торопливые пояснения. Он поднес ее к глазам, подержал и опустил.
— Я вижу только крошечных букашек.
— Не так, могущественный господин, — впервые юноша проявил невыдержанность. Вот так всегда с этими учеными, хмуро подумал Махмун.
Их больше всего страшит не угроза смерти, а то, что не получится похвастать своими достижениями. Он позволил юноше взять у себя из рук кожаную бутылку, тот перевернул ее и приставил к глазу горлышком.
— Вот, господин. На палубе переднего судна я вижу грека с кудрявой бородой, он стоит около религиозной картинки.
Лицо Махмуна исказилось отвращением, он благочестиво сплюнул, чтобы очиститься от скверны, каковой являются изображения и статуи богов.
— А рядом с ним стоит светловолосый франк, весь в металлических доспехах.
Они спорят и указывают руками в разные стороны.
— И что они говорят?
— Но мое приспособление только для того, чтобы видеть, а не чтобы слышать.
— Ладно, — Махмун подал знак начальнику стражи. — Переведи юношу из его полка в свой. Если мне понадобится его искусство, я пошлю за ним. А если и нет, все равно в испанской армии умных людей меньше, чем храбрых. Мы должны беречь его. И вот что, Мухатьях, если ты заранее скажешь мне, где греческий amiral собирается пристать к берегу за водой, я наполню твой рот золотом. Но если ты ошибешься, золото будет расплавленным.
Он отвернулся, созвал к себе тысячников — командиров полков. Юноша принялся настраивать свою зрительную трубу, то прижимая к самому глазу, то чуть отстраняя.

* * *

Время от времени прерывая свой невнятный рассказ, местный крестьянин испуганно озирался по сторонам. У него были причины бояться. Когда он увидел, что из за мыса выходит флот огромных красных галер, которые, как он знал, до основания сожгли суда мусульманских захватчиков, он понял, что моряки ищут пресную воду, и быстро сообразил — кто бы они ни были, враги Мухаммеда должны оказаться друзьями. Поэтому, когда греки высадились и встали лагерем, Педро подкрался поближе, убедился, что в стане высятся распятия и иконы, затем робко и осторожно вышел к постам, чтобы предложить свои услуги — он надеялся на вознаграждение, которое спасет его от голодной смерти. И надеялся на отмщение безжалостным смуглолицым захватчикам, которые забрали его жену, сына и дочерей.
Однако крестьянин Педро вовсе не рассчитывал встретить таких загадочных и грозных союзников. Уроженец Мальорки не сумел объясниться ни с греческими моряками, ни с немецкими воинами. Его передавали с рук на руки, пока не нашелся говоривший на латыни священник. С трудом и с запинками он и крестьянин смогли понять друг друга, ведь диалект Мальорки — не что иное, как древняя вульгарная латынь, которую безграмотные местные жители искажали бог весть сколько поколений.
Подобные трудности Педро предвидел. Но он и думать не мог, что встретит таких людей, как, например, сердитый воин, уставившийся на священника и его измученного собеседника.
Агилульф, рыцарь ордена Копья, старинный боевой товарищ самого императора Бруно, ныне откомандированный на войну с маврами, возвышался на целый фут и над священником, и над крестьянином. Его рост казался еще большим из за железного шлема с забралом и черным, указывающим на немалый чин плюмажем. Однако крестьянина сбивал с толку не сам человек, а его амуниция. Казалось, Агилульф с головы до пят сделан из железа. Кроме шлема, на нем была кольчуга до колен, поножи, а внизу — латные сапоги.
Железные бляхи усеивали рукавицы и железным было окаймление длинного щита, всаднического щита классической формы, который в атаке защищает левую ногу копейщика; но Агилульф носил его и пешим, словно тяжесть щита ничего для него не значила. Как и жара. Под железом на нем была кожаная одежда, чтобы сочленения лат не впивались в тело, и белье из конопли, хорошо впитывающей пот. А послеполуденный зной на Балеарских островах даже весной был таков, что пот заливал ему все лицо и стекал на бороду. Но Агилульф, казалось, этого не замечал, словно обращать внимание на неудобства было ниже его достоинства. Крестьянину, который в жизни своей не видел больше железа, чем пошло на обивку лемеха его примитивного деревянного плуга, этот германец казался выходцем из другого мира. Нарисованный на щите крест служил слабым утешением.
— Что он говорит? — вмешался Агилульф, которому надоели их медлительные переговоры на непонятном языке.
— Он говорит, что в полумиле отсюда есть ручей, где мы можем набрать сколько угодно воды. Но еще он говорит, что мусульмане знают об этом ручье и тоже им пользуются. И что они нас наверняка уже видели. Главные силы захватчиков стоят меньше чем в десяти милях. Он говорит, они налетают как ветер. Так он и потерял свою семью: в деревне никто даже не знал, что на берег высадились враги.
Агилульф кивнул. Он не выказал страха, который ожидал увидеть крестьянин.
— Он знает, сколько у мусульман людей?
Священник пожал плечами.
— Говорит, «тыща по десять тыщ». Это может означать все, что больше сотни другой.
Агилульф снова кивнул.
— Ладно. Дай ему хлеба и бутыль вина и отпусти. Я думаю, что в этих горах прячется еще много таких, как он. Объяви: когда мы разобьем врага, за головы мусульман будет выдаваться награда. Пусть крестьяне добивают разбежавшихся.
Агилульф отвернулся и приказал отрядить людей за водой. Греческие моряки, которые на суше чувствовали себя неуютно, стали, как обычно, спорить, убежденные, что из леса вот вот выскочит орда ghau, газиев, и всех зарежет.
Агилульф выждал момент и объяснил свой план командиру греков.
— Конечно, они на нас бросятся, — заговорил он. — На рассвете. Мои арбалетчики и твои гребцы несколько минут смогут держать фронт. А потом я с моими рыцарями и послушниками Ордена нападу на них сзади. Жалко, что у нас нет лошадей, наша атака была бы стремительней. Но результат все равно будет тот же самый.
Командир греков поглядел вслед удаляющемуся закованному в сталь человеку. Франки, подумал он про себя. Неотесанные, безграмотные, провинциальные еретики. С чего это они вдруг сделались такими самоуверенными? Они идут с Запада, как приверженцы Мухаммеда пришли с Востока двести лет назад. И еще неизвестно, кто из них хуже — франки или не пьющие вина и делающие обрезание?

* * *

На рассвете, когда его люди вышли на исходный рубеж, Махмун не стал скрывать приготовлений к атаке. Он сосчитал вражеские корабли: не будет и двух десятков. Как ни набивай на них людей, они, самое большее, могут нести две тысячи человек. У Махмуна десять тысяч. Пришло время отомстить за гибель флота. Махмун знал, что греческий огонь нельзя перенести на землю. А больше он ничего не боялся. Он позволил муллам созвать верующих на утреннюю молитву, salat, не заботясь, что их услышит противник, и первым приступил к обряду. Затем обнажил саблю и приказал своим тысячникам начинать битву.
Солнце взошло, и полчища правоверных устремились вперед, используя тактику, которая приносила им победу за победой над армиями христиан: в Испании, во Франции, на Сицилии, у ворот самого Рима. Неровная волна бегущих воинов с мечам и копьями, без привычных на Западе щитов и тяжелых доспехов, но испытывающих презрение к смерти и воодушевленных мыслью, что павший в бою за веру вечно будет наслаждаться с гуриями рая.
Махмун знал, что христиане заготовили какую нибудь хитрость. Иначе бы они не осмелились стать лагерем на суше. Он видел много их уловок, все они были бесполезны. И когда неожиданно из за частокола высунулась вереница голов в шлемах и ряд нацеленных арбалетов, Махмун не был захвачен врасплох.
Главнокомандующему не доводилось раньше слышать металлического клацанья взводимых арбалетов, и он не без интереса наблюдал, как его передние воины падали, сбитые с ног ударами выпущенных с близкого расстояния арбалетных болтов. Оружие против доспехов, понял он, извечный порок тактики франков: стремятся убить врага, а сами умирать не хотят. Что бы это ни было за оружие, перезаряжать его придется долго. А правоверные уже рвались вперед, добрались до невысокого частокола, начали рубить и колоть оборонявшихся.
Махмун услышал, как его муллы выкрикивают ритуальные проклятья на головы тех, кто создает ложных богов. Он не спеша двинулся вперед, ожидая, что сопротивление сейчас будет сломлено.
Начальник стражи тронул его за руку, молча показал назад. Махмун нахмурился. Вот оно что, еще одна уловка! Из каменистой лощины на его левый фланг, охватывая его войска широкой дугой, словно отрезая ему путь к отступлению — это он то отступит! — надвигались враги.
Железные люди. Стальные отблески на их оружии, доспехах, щитах, даже на руках и ногах. Их было немного. Всего то две шеренги длиной ярдов по двести.
Они медленно приближались. Отчего они выглядят так странно? Потеребив бороду, Махмун понял, что они одинаково вооружены и одинаково держат свое оружие, даже выровняв его под одним и тем же углом: короткую пику в правой руке и продолговатый щит в левой. Неужели среди них нет ни одного левши?
Как можно заставить людей шагать таким строем, словно они не люди, а механизмы, такие же единообразные, как лопатки попа, водяного колеса? Не веря своим глазам, Махмун убедился, что каждый воин выбрасывает свою ногу вперед одновременно с товарищами, так что весь строй двигался как одно целое, будто многоногая тварь. До Махмуна доносился зычный голос, выкрикивающий что то на варварском языке франков, многократно повторяемое «Links! Links! Links und links!» При каждом слове франки дружно топали левыми ногами. Махмун опомнился, послал гонцов вернуть часть людей, атакующих частокол, собрал вокруг себя полк стражи и, обнажив саблю, лично повел его в атаку на железных воинов. Через несколько мгновений его люди вернутся, окружат вышедших на открытое место франков, накинутся на них со всех сторон. Тяжело дыша, потому что пережил уже пятьдесят зим, он подбежал к неторопливо надвигающейся шеренге, ударил по железному воину своей саблей из лучшей толедской стали.
Оказавшийся напротив него немец, не рыцарь и не риттер, а простой послушник Ордена Копья, не обратил внимания на удар и лишь подставил под него навершие шлема. Он думал только о том, чтобы держать шаг, не выбиться из строя, выполнить приемы муштры, вбитые в него фельдфебелем. Шаг левой, ударь человека перед собой щитом, отбрось его назад. Шаг правой, коли пикой.
Но не перед собой, а справа от тебя. Идущий слева от тебя bruder Манфред убьет человека перед тобой, а ты убьешь человека перед bruder'oм Вольфи, что идет в строю справа от тебя. Коли в подмышку, когда он замахивается оружием.
Шаг левой, бей щитом, шаг правой, коли пикой.
Махмун нанес один единственный удар по неверным и погиб — от удара, который он так и не заметил. Его полк стражи перебили и затоптали, даже не сбившись с ноги. Волна газиев, вернувшихся от частокола и обрушившихся на железных людей, не прорвала строй и не заставила его отступить, она была встречена в упор и скошена как косой. В ответ на боевые кличи и призывы к Аллаху слышались только хриплые голоса фельдфебелей:
— Левой! Левой! Эй, там, выровнять строй! Сомкнуться, сомкнуться! Вторая шеренга, пики вниз, Хартман, коли его еще раз, он только ранен. Правое плечо вперед!
Когда пыль над полем грозной сечи поднялась столбом, Мухатьях, который и не подумал идти вслед за Махмуном и его гвардией навстречу славной смерти, услышал, как удивительные франкские воины машины размеренно ухают, словно грузчики, которым достался тяжелый груз. За частоколом франкские арбалетчики приготовили второй залп, а легковооруженные греческие моряки высыпали наружу, чтобы гнать деморализованного и окруженного противника на смертоносные шеренги железных людей.
Обязанность ученого — обретать знание и передавать его, размышлял Мухатьях, прыгая среди камней и редких в горах кустарников. Некоторые из худородных воинов последовали его примеру, в основном берберы и готы. С дюжину их он собрал вокруг себя, для защиты от местных крестьян, которые не упустят случая отомстить за разоренные поля и угнанные в рабство семьи. Ему подчинялись, благодаря его одежде и чистейшему арабскому выговору курейшита.
Где нибудь на острове должна найтись лодка. Он сообщит новости своему учителю Ибн Фирнасу. И самому халифу Кордовы. Но лучше сначала переговорить с учителем. Мудрее будет появиться не в качестве беглеца с поля боя, а в качестве человека, рисковавшего жизнью, чтобы узнать истину. На безопасном удалении Мухатьях обернулся, достал подзорную трубу и устремил взор туда, где Агилульф руководил бесстрастным уничтожением множества воинов, стиснутых среди врагов так, что не поднять руки, защищаясь от пики и топора.
Железные франки, подумал Мухатьях. И греческий огонь. Чтобы противостоять всему этому, недостаточно одной только смелости газиев.

* * *

Далеко на севере король Шеф в своем сне ощутил предупреждающий укол и ледяную волну, затопившую его высокую кровать с матрасами. Он заметался во сне, как пловец, пытающийся выскочить из воды при виде акулы. И так же безуспешно. За долгие годы Шеф научился распознавать, какого рода видение будет ему ниспослано.
Это будет одним из худших: не тем, в котором он парит над землей, словно птица, или видит давние события человеческой истории, а таким, где душа его опускается в нижнюю обитель богов, в мир Хел, за решетку Гринд, что отделяет мир мертвых от мира живых.
Он опускается все ниже и ниже, не видя ничего, кроме земли и камней, в ноздри ударяют запахи праха. Однако какое то чувство подсказывает ему, что он направляется в место, которое видел раньше. Видел мельком. Это место не для простых смертных.
Тьма не рассеялась, но возникло ощущение окружающего пространства, как будто он попал в гигантскую пещеру. Оттуда пробивается свет или какие то отблески. Вряд ли его отец и небесный покровитель отпустит его, не показав что нибудь.
И вдруг тени приобрели очертания. Одна из них внезапно бросилась ему в лицо, выскочила из темноты с шипением, в котором было столько ненависти, что оно переходило в визг. Шеф конвульсивно дернулся в постели, стараясь отпрянуть. Слишком поздно, его взор разглядел голову уставившегося на него чудовищного змея. Змей снова бросился, его ядовитые зубы щелкали в каком то ярде от лица.
Змей прикован, понял Шеф. Он не может дотянуться. Змей бросился еще раз, теперь на кого то другого. И снова не смог дотянуться. Чуть чуть.
Под собой Шеф теперь видел распростертую в темноте фигуру гиганта.
Огромными железными цепями он был прикован к скале. Тело Шефа пробрала дрожь, когда он понял, кого видит перед собой. Ведь это мог быть только Локи, погубитель Бальдра, отец чудовищного отродья, враг богов и людей.
Прикованный здесь по приказу своего отца Одина, чтобы муки его не прекращались до Последнего Дня. До дня Рагнарока.
На жестоком лице проступает страдание. Шеф видит, что змей, хоть и не может добраться до своего прикованного врага, клацает ядовитыми зубами в каких то дюймах от его головы. Яд брызжет прямо в лицо, которое Локи не может отвернуть, разъедает кожу и плоть, разъедает не как яд, а как нечто, чему Шеф не знает названия.
Но что то в искаженном лице не меняется. Выражение затаенной хитрости, приготовленного обмана. Присмотревшись внимательней. Шеф видит, что исполин напрягает все силы, непрестанно дергая прочно приделанную к камню окову на правой руке. «Я видел это раньше, — вспомнил Шеф. — И я видел, что крюк почти вырван».
А вот и отец. Кажущийся маленьким по сравнению с Локи и с гигантским змеем, но сохраняющий полное самообладание, не обращая внимания на тянущиеся к нему ядовитые зубы.
— Ты пришел издеваться над моими муками, Риг, — хрипло шепчет Локи.
— Нет, я пришел посмотреть на твои цепи.
Лицо страдающего бога приобрело замкнутое выражение, чтобы не выдать ни страха, ни досады.
— Никакие цепи не смогут вечно удерживать меня. И моего сына, волка Фенриса, не вечно будет удерживать Глейпнир.
— Знаю. Но я пришел, чтобы ускорить дело.
Не веря глазам, Шеф увидел, что его отец, бог ловкости и обмана, достал из рукава какой то металлический инструмент и, спустившись, начал раскачивать вбитый в скалу крюк, удерживающий Цепь от правого запястья Локи. Прикованный бог тоже не мог поверить своим глазам, застыв в неподвижности, пока разъедающий плоть яд не заставил его сморщиться.
Почувствовав, что уже всплывает, возвращается в мир людей, Шеф снова услышал хриплый шепот:
— Зачем ты это делаешь, обманщик ?
— Можешь считать, что, по моему, Рагнарок слишком долго не приходит.
Или что я требую для Локи такой же свободы, как для Тора. В общем, есть тот, кого я хочу с тобой познакомить...
Шеф вывалился из забытья, сердце его бешено колотилось. «Меня? — подумал он. — Не меня. Чур, не меня».

Глава 3

Шеф озабоченно следил, как его королевские гости выходят из специально построенного для них дома. Ночной кошмар все еще не давал ему покоя.
Казалось, на мир упала мрачная тень. Шеф обнаружил, что даже ступает более легко, более осторожно, словно земля в любой момент может раздаться и сбросить его в мир, который он видел во сне.
Однако все шло своим чередом. Вот его друг и товарищ Альфред, он повернулся на ступенях и ободряюще протянул руки к крепкому малышу, спускающемуся следом. Маленький Эдвард то ли прыгнул, то ли упал в объятья отца. За ними, улыбаясь счастливой материнской улыбкой и прижимая к бедру второго ребенка, шла та, кого Шеф не мог забыть. Его любовь, давно потерянная для него Годива, некогда подруга детства, проведенного в болотной деревушке, ныне всем известная и всеми любимая леди Уэссекс. Гости не могли видеть его в то мгновение, он стоял в тени странного механического сооружения, которое намеревался сегодня опробовать. Он мог наблюдать, оставаясь незамеченным.
Незамеченным теми, на кого он смотрел. Но не его собственными людьми, которые неловко переминались и растерянно глядели друг на друга, видя его молчаливую сосредоточенность.
Он знал, что должен был бы опасаться и ненавидеть своих гостей. И строить планы — если не их убийства, то хотя бы их изгнания. Обезопасить себя от них.
Многие поговаривали, хотя не осмелились бы повторить ему это прямо в лицо, что первая обязанность короля — подумать о своих преемниках. Много лет назад, в мрачные дни, когда в Англию вторглись сразу и франки Карла Лысого, и язычники Ивара Бескостного, Шеф и Альфред договорились разделить свою удачу и свои королевства, если когда нибудь смогут владеть ими. Они также договорились, что каждый будет наследовать другому, если тот умрет, не оставив потомства, и что наследник одного из них в такой же ситуации будет наследовать обоим. В то время этот уговор не выглядел слишком серьезным.
Они не знали, доживут ли до следующей зимы, не говоря уж о весне. И Годива ночевала в палатке Шефа, если не в его кровати. Он тогда считал, что коль скоро они выживут, то со временем сами собой вернутся и ее любовь, и его желание.
Он заблуждался. Умри он сейчас, и королевство перейдет к Альфреду. А после того — к смеющемуся карапузу, которого сейчас несут на руках, к маленькому Эдварду. Вице королям, конечно, будет наплевать на их договор.
Никаких шансов, что скандинавские короли Олаф и Гудмунд и любой из дюжины других согласятся подчиниться христианскому монарху. Сомнительно даже, что жители Мерсии или Нортумбрии признают над собой власть сакса из Уэссекса. Единый Король Севера был еще и единственным в своем роде.
Единым Королем больше никого не признали бы.
Шаткое положение. Не станет ли оно исходным толчком для Рагнарока, о котором хотел напомнить ему отец? Шеф должен обзавестись женой и родить наследника как можно скорее. Так считают все. При дворе блистает множество дочерей ярлов и прочих принцесс Севера, не теряющих надежды на малейший знак внимания со стороны короля. Рагнарок или не Рагнарок, но он этого не сделает. Не сможет это сделать.
Выйдя из тени, чтобы поприветствовать своих гостей. Шеф постарался изобразить радостную улыбку. Но даже гости разглядели под ней гримасу боли.
Альфред сдержал себя, не бросил взгляд на жену. Альфред давно знал, что Шеф вовсе не любитель мальчиков, как шептал кое кто, он любит его жену Годиву.
Иногда Альфреду очень хотелось, чтобы он смог отдать ее или разделить ее с Шефом. Но если он и допускал подобные мысли, то она — нет. По какой то причине она с каждым уходящим годом все сильнее ненавидела своего друга детства. Ее неприязнь росла вместе с его успехами: возможно, она задумывалась о том, что могло бы быть.
— Чем ты удивишь нас сегодня? — с фальшиво прозвучавшим смешком поинтересовался Альфред.
Лицо Шефа прояснилось, как это случалось всегда, когда он мог показать какую то новую штуковину.
— Это телега. Но такая, что в ней могут ездить люди.
— На телегах всегда ездят люди.
— Три мили до рынка и обратно. Ухабы да рытвины мешают ей ехать быстрее пешего, иначе седоки просто вывалятся. Даже на хорошей каменной дороге, которую недавно замостили мы с тобой, — последние слова были чистой лестью, это знали все присутствующие, — было бы невыносимой мукой ехать на разогнавшихся лошадях. Но не на такой повозке. Смотри. — Шеф похлопал по толстой стойке, которая шла вверх от Крепления тележной оси. — Эта стойка упирается в упругую полосу. — Он показал на нее.
— Вроде тех полос, из которых ты делаешь арбалеты.
— Точно. К полосе приделаны ремни из крепчайшей кожи. А на ремнях висит вот это. — Шеф похлопал по плетеному кузову, заставив его слегка покачаться.
— Залезай.
Альфред осторожно забрался внутрь, уселся на одну из двух скамеек, заметив, что кузов раскачивается, как гамак.
— Леди. — Аккуратно отступив на два шага, чтобы случайно не дотронуться до ее руки или одежды. Шеф пригласил Годиву последовать за мужем. Она забралась в экипаж, отодвинула сидевшего рядом с отцом маленького Эдварда и тесно прижалась к мужу. Шеф тоже сел, взял на руки хнычущего ребенка и усадил рядом с собой на переднее сиденье. Подал знак расположившемуся впереди кучеру, тот щелкнул кнутом, и повозка рывком тронулась в путь.
Когда запряженные в нее четыре лошади разогнались на хорошей дороге до неслыханной скорости, Альфред от неожиданности даже подскочил на своем сиденье — сзади раздался ужасающий скрип, превратившийся в бешеный визг, словно резали свинью. Там виднелось ухмыляющееся лицо с щербатым ртом — лицо, покрасневшее от напряжения, с которым человек дул в волынку.
— Мой тан Квикка. Люди слышат его волынку и убегают с дороги.
И действительно, раскачивающийся на рессорах экипаж уже домчал их до окраины Стамфорда. Альфред заметил, что вдоль дороги то и дело встречаются улыбающиеся керлы и их жены, пришедшие в явный восторг от захватывающей дух скорости. Отставшая королевская свита пустила своих лошадей в галоп, от возбуждения улюлюкая. Годива прижимала к себе дочку, озабоченно поглядывая на Эдварда, которому Шеф, железной рукой ухватив за штаны, не давал перевеситься наружу.
Альфред с трудом перекричал шум:
— Это и есть самое полезное достижение Дома Мудрости?
— Нет, — крикнул в ответ Шеф, — их много. Вон там еще одно, сейчас покажу тебе. Стой, Озмод, — закричал он кучеру, — остановись ради Бога, я хочу сказать, ради Тора, остановись. Ты что, не слышишь?
На повернувшемся лице тоже играла улыбка:
— Извините, сударь, но лошади чего то испугались, похоже, такой скорости.
Альфред поглядел с неодобрением. Королевский двор в Стамфорде был странным местом. Альфреда и самого прозвали в народе Esteadig, Милостивый, за его доброту и широту взглядов. Тем не менее его таны и ольдермены обращались к нему не без должного уважения. А с его соправителем даже керлы частенько разговаривали так, будто они его школьные друзья и вместе воруют яблоки; что же касается Квикки и Озмода, то сколько ни называй их танами, но их лица и тела сохранили следы рабского происхождения. Еще не так давно единственное, что могло бы связывать их с королями, — это монарший приговор, зачитанный им перед казнью. Правда, как Квикка, так и Озмод участвовали в невероятном путешествии Единого Короля по странам Севера, и поэтому им прощались многие вольности. И все же...
Единый Король уже выпрыгнул из повозки, оставив ее дверцу открытой, и направился к группе крестьян рядом с дорогой, копающихся в глубокой грязи.
Они оставили свое занятие и с уважением поклонились. Однако и на этих лицах гуляла улыбка.
— Понимаешь, что они делают? Что труднее всего сделать при расчистке нового поля? Нет, не вырубить деревья. С хорошим топором деревья любой дурак вырубит. Нет, главное — выкорчевать пни. Раньше крестьяне старались срубить дерево поближе к земле, а потом начинали выжигать пень. Это долго, к тому же дуб, ясень и вяз могут пустить новые побеги, даже когда от них ничего не остается. А вот как мы делаем теперь. — Шеф ухватился за длинную рукоять, торчащую из сложного механизма с железными шестернями и блоками. — Канат привязываем к самому крепкому пню на поле. Другой конец накидываем на самый слабый пень. Затем налегаем всем весом. — Шеф сопровождал свои слова соответствующими действиями, качнув рукоять храповика назад, а потом опять вперед и так несколько раз. В двадцати ярдах от него из земли с ужасающим треском полез пень. К рычагу подскочил какой то керл, стал помогать королю. Рывок за рывком пень вытащили наружу к общей радости керлов и наблюдающей свиты.
Король вытер грязные руки о серые рабочие титаны, подал знак керлам оттащить выкорчеванный пень и привязать канат к новой жертве.
— Англия — страна лесов. Я ее превращаю в страну полей. Этот механизм для корчевки сделали в Доме Мудрости жрецы Ньерда — они моряки, они знают все о блоках и канатах — и несколько моих катапультеров, они знакомы с зубчатыми колесами. Удд, железных дел мастер, руководит изготовлением шестерней. Они должны быть маленькими, но прочными.
— А ты всем позволяешь обзавестись такой машиной?
Пришла очередь улыбнуться Шефу.
— Я бы, может, и позволил, если бы они мне предоставили это решать. Но куда там. Отец Бонифаций, мой казначей Дома Мудрости, дает машины в аренду тем, кто собирается расчистить поле. Керлы платят за пользование машиной. Но расчищенная земля достается им бесплатно. Не навсегда. На три поколения. Потом земля возвращается короне. Я разбогатею на арендной плате за эти машины. А мои наследники, — Шеф кивнул на маленького Эдварда, — разбогатеют, когда к ним вернется земля.
Он указал на запоминающийся силуэт ветряной мельницы, бойко машущей крыльями среди плоских полей Стамфордшира.
— Еще одно нововведение. Не само ветряное колесо, об этом вы давно знаете.
То, что к нему приделано. Еще один способ улучшать земли. Подъедем поближе, я покажу.
Повозка заметно сбавила ход, когда Озмод свернул с Великой Северной дороги, вымощенной камнем, на старую, тонущую в грязи колею. Шеф воспользовался возможностью в сравнительно спокойной обстановке продолжить рассказ о достижениях Дома Мудрости.
— Мы едем смотреть на большую машину, — сказал он, перегнувшись к Альфреду, — но у нас есть и много маленьких приспособлений, которые приносят не меньше пользы. Например, я не показывал тебе, как у нас запряжены лошади. Когда мы научились от Брандаи его людей запрягать лошадей в хомуты, чтобы использовать их как тягловую силу, мы через какое то время обнаружили, что лошади иногда тянут слишком сильно. Когда поворачиваешь, лошади нередко рвут постромки, потому что тяга приложена только к одному боку. Ну, мы стали брать для постромков кожу попрочнее. Но потом один фермер — я дал ему ферму и лошадей — сообразил, что постромки ведь необязательно привязывать прямо к передку. Привязываешь постромки к двум концам крепкой поворотной поперечины, и эту поперечину (мы называем ее валек) за середину привязываешь коротким ремнем к передку телеги. В результате натяжение постромков одинаковое даже при повороте. И это не просто сберегает нам кожу на постромки! Нет, хоть мы и сами не сразу сообразили. Но ведь очень часто настоящая польза изобретений проявляется не в том, для чего они предназначались, а видна только позже. Этот придуманный нами валек означает, что теперь керлы могут делать короткие пахотные борозды, обрабатывать совсем маленькие поля, ведь им гораздо легче развернуть упряжку. А уж это, в свою очередь, означает, что даже самый бедный крестьянин, у которого всей земли акр или два, может сам обрабатывать свое поле и не зависеть от лендлорда.
— И они благодарят за это своего короля, — задумчиво отозвался Альфред. — Они становятся "твоими людьми, а не людьми лендлордов. И это, как и деньги за аренду машин, делает тебя сильнее.
Годива вмешалась:
— Вот для этого он и старается. Он без причины ничего не делает. Я это поняла уже очень давно.
Шеф примолк, уставившись на свои грязные ладони.
Через минуту Альфред нарушил молчание:
— А эти нововведения, которые мы едем смотреть... Расскажи нам о них.
Шеф отвечал ровным безжизненным тоном:
— Ладно. Земля здесь, как вы знаете, быстро заболачивается. А кое где и всегда были болота. Само собой, их стараются осушить. Но когда роешь канаву в этих местах, не всегда можно угадать, куда потечет вода, пойдет ли она вообще в твою канаву. Но мы знаем вот какую штуку. — Постепенно вдохновение возвращалось к Шефу. — Любой, кто пил пиво из бочек, знает, что есть два способа розлива: либо просверлить бочку внизу, тогда ее надо затыкать хорошей пробкой, либо сверху подсосать через трубочку и опустить ее конец.
Дальше пиво само потечет в твой кувшин или в ведро.
— Никогда о таком не слышал. А почему так? Шеф пожал плечами.
— Никто не знает. Пока. Но нам достаточно того, что мы знаем и что можем изготовить. Большие трубы, которые не влезут человеку в рот, и устройство, что будет отсасывать воду. Словно кузнечные мехи, только наоборот. Тогда то мы и заставим воду течь из болот в канавы, даже в те канавы, которые расположены на большом расстоянии.
Повозка и свита наконец подъехали к ветряному колесу, и Шеф выпрыгнул, опять оставив дверцу открытой. Вокруг ветряка простиралась паутина грязных канав, тут и там парусиновые трубы зачем то соединяли их между собой.
— Вы снова видите новую землю, — Шеф понизил голос, так что его могли слышать только гости, но не свита. — Я даже не знаю, сколько ее. Иногда мне кажется, что ждущей осушения земли хватило бы на полудюжину графств. И эту землю я никому не отдам. Я делаю ветряные колеса, я плачу рабочим.
Осушенные поля остаются королевской землей, деньги за их аренду пополнят королевский бюджет.
— И опять все только для твоей выгоды, — резко, как хлыстом стеганув, сказала Годива. Альфред заметил, что его уязвленный соправитель еще раз вздрогнул. — А скажи ка мне, что ты сделал для женщин?
Шеф помялся, заговорил было, потом оборвал себя. Он не знал, с чего начать.
Напомнить о ветряных мельницах, освободивших от нескончаемой рутины десятки тысяч рабынь, толокших зерно в ступках? Рассказать об опытах, которые проводились в Доме Мудрости, чтобы найти лучший способ сучить пряжу, чем с помощью прялок, с которыми не расстаются почти все женщины Англии, неустанно на них работая? Нет, решил Шеф, самое главное для женщин — построенная им мыловарня, на которой из золы и жира делают твердое скрипучее мыло — это вещь сама по себе не новая, но такая, что, по уверениям Ханда, спасет добрую половину женщин, умирающих от родильной горячки, ведь король приказал, чтобы все повитухи носили с собой мыло и тщательно мыли руки.
Он слишком долго раздумывал.
— Так я и знала, — сказала Годива и отвернулась, уводя за собой детей. — Все только для мужчин. Все ради денег.
Она и не подумала понизить голос. Пока она шла к экипажу, оба короля, Квикка, Озмод, мельник и его жена, обе королевских свиты — все смотрели на нее. Потом все посмотрели на Шефа. Он опустил взгляд.
— Это не так, — пробормотал он, чувствуя, что в нем поднимается та же ярость, как и тогда, когда человек птица упал, а они просили его все равно заплатить неудачнику. — Всех дел не переделаешь. Сначала делаешь то, что умеешь делать, а потом смотришь, что можно сделать еще. Все, что мы делаем, приносит пользу женщинам. Стало больше земли, больше еды, больше шерсти.
— Так и есть, — согласился Квикка. — Раньше каждую зиму то тут, то там можно было видеть маленьких детей в лохмотьях и босиком, плачущих от холода и голода. Теперь у них, по крайней мере, есть одежда и горячая еда.
Потому что они под защитой короля.
— Это точно, — сказал Шеф, глядя с внезапным ожесточением. — Потому что все это, — он обвел рукой окрестности, показывая на мельницу, поля, дренажные канавы и на ждущий их экипаж, — все это держится на одном. На силе. Еще несколько лет назад если бы какой то король, будь то добрый король Эдмунд или король Элла, сделал что нибудь хорошее, на что ему хватило бы серебра, на него тут же напали бы викинги, все отобрали и снова ввергли бы страну в нищету. Чтобы сохранить то, что у нас есть, мы должны топить корабли и уничтожать армии!
По обеим королевским свитам прокатился одобрительный гул, эти люди оружием прокладывали себе путь в жизни.
— Да, — продолжал Шеф, — все это неплохо. И я только рад, когда это приносит пользу женщинам и детям. Но что мне нужно больше всего, за что я буду платить золотом, а не серебром, это не новый способ запрягать лошадей и не осушение болот, а новый способ драться с Императором. С Бруно Германским. Потому что мы с нашими болотами можем и забыть про него, но он про нас не забудет. Риг, отец мой! — Голос Шефа поднялся до крика, он вытащил из за пазухи свой амулет, серебряную лесенку. — Ниспошли мне новое оружие для битв! Новый меч, новый щит! Новые катапульты и арбалеты.
Это самое главное, что нам нужно. И если приближается Рагнарок, сразимся и победим!

* * *

Улучив удобный момент, когда король уехал на всю первую половину дня, его ближайшие советники и друзья решили обсудить его дела. Все трое, Бранд, Торвин и Ханд, сидели на верхнем этаже большой каменной башни Дома Мудрости, в личной комнате Торвина, глядя на ухоженные плодородные земли, на зеленые поля, пересеченные длинной белой полоской Великой Северной дороги, по которой непрестанно двигались всадники и повозки. По настоянию Торвина присутствовал и четвертый человек — Фарман, жрец Фрейра, один из двух величайших провидцев Пути. Человек малоприметный, он не был участником рискованных приключений трех друзей, зато, по словам Торвина, был посвящен во многие тайны богов.
Бранд, гигант норвежец, с сомнением покосился на Фармана, но остальных он, по крайней мере, знал достаточно давно, чтобы говорить без обиняков.
— Мы должны смотреть правде в глаза, — начал Бранд. — Если Шеф погибнет, то погибнет все. Есть много людей вроде Гудмунда, которые всем обязаны Единому Королю и на которых можно положиться как на каменную стену. Но согласится ли Гудмунд сотрудничать с Олафом, или с Гамли, или с Арноддом, или с любым другим королем Дании и Норвегии? Нет. Если он и захочет, ему не позволят его собственные ярлы. А что касается подчинения англичанину... Нет, все держится на одном единственном человеке. Беда в том, что человек этот безумен.
— Ты уже как то говорил это, — укоризненно напомнил лекарь Ханд, — и оказался не прав.
— Ладно, ладно, — уступил Бранд. — Может быть, он не сошел с ума, просто со странностями, которые у него всегда были. Но вы же понимаете, что я хочу сказать. Он выиграл много сражений и выжил во многих невероятных переделках. Однако каждый раз словно что то уходит из него. И это что то не возвращается.
Задумались все трое слушателей: лекарь Ханд, жрец Идунн, англичанин; кузнец Торвин, жрец Тора, датчанин; провидец Фарман, человек, чьей национальности не помнил никто.
— Он утратил кое что, когда убил Сигурда, — подхватил Ханд. — Он лишился копья. Никто из нас в точности не знает, как оно ему досталось, но он почему то очень его ценил. Говорят, что с этим копьем теперь не расстается император Бруно, а Хагбарт рассказывал, что он видел, как эти двое сражались и Бруно ушел с копьем. Может быть, это счастливый талисман, и Шеф его упустил.
Бранд решительно замотал головой.
— Нет. У нас здесь есть знатоки, разбирающиеся в чужой удаче, и они говорят, что Шеф не утратил своей. Он также удачлив, как и раньше. Нет, это что то другое. Что то, связанное с тем, как он сам к себе относится.
— В тот день в Бретраборге он потерял друзей, — снова вступил Ханд. — Того парня из Дитмарша и ратоборца Кутреда. Не может ли он чувствовать... скажем, вину, что он жив, а они мертвы?
Бранду, опытному воину, это объяснение не слишком понравилось.
— Да, такое бывает, — в конце концов признал он. — Но не думаю, что дело в этом. По правде говоря, — он обвел взглядом присутствующих и продолжал: — я думаю, что все дело в этой проклятой женщине.
— Ты про Годиву, жену Альфреда? — спросил пораженный Ханд. Он знал обоих с детства.
— Да. Она разговаривает с ним как с собакой, а он вздрагивает, словно пес, которого все время бьют. Но дело не только в ней. Была еще одна, Рагнхильда, королева Восточного Фолда. Из за нее Шеф чего то лишился. Ее убил не он, но он стал причиной ее смерти и смерти ее сына. Если он чувствует вину, то не изза мужчин, а из за женщин. Поэтому он и не женится.
Наступила тишина. На этот раз объяснение не нравилось Ханду.
— Разговаривает с ним как с собакой, — наконец начал он. — Как вам известно, мое имя и значит «собака». Мой хозяин, отчим Шефа, считал, что я всегда останусь псом. Но и Шефу он из ненависти дал собачью кличку.
Услышав «король Шеф», многие улыбаются, как если бы услышали «король Барбос» или «король Клык». Северяне даже не могут выговорить его имя. Вы знаете, что Альфред несколько раз просил его взять другое имя, которое понравится и англичанам, и норманнам: Оффа или Атли, имя одного из героев прошлого. Но, Торвин, ты говорил, что Шеф — тоже имя героя. Может быть, пора нам услышать эту историю? Мне кажется, что в это дело замешаны не только мы, но и боги. Расскажи нам все. И объясни, почему Путь в конце концов признал его Тем, Кто Должен Прийти. Мы ведь знаем о Шефе больше, чем кто бы то ни был. А Фарман — посредник между нами и богами. Может быть, вчетвером мы сможем понять, в чем тут дело.
Торвин кивнул, но заговорил не сразу, собираясь с мыслями.
— Дело вот в чем, — наконец произнес он. — Эту очень старую историю рассказывают датчане. Ее никогда не перекладывали на стихи, она не записана в наших священных книгах, ее не все считают правдивой. И я тоже не слишкомто ей доверял. Но чем больше я размышлял, тем больше убеждался, что ее окружает какой то ореол, дух древности. Думаю, что она правдива и имеет такое же значение, как сказание о Велунде или о смерти Бальдра.
Обычно ее рассказывают так. Много лет назад — примерно тогда же, когда родился Спаситель христиан, — датчане остались без короля. Последнего представителя королевской династии, Хермота, который сейчас считается любимым воином Одина в Вальгалле, они изгнали за жестокость. Но без короля жестокостей стало еще больше. Это был век, когда брат шел на брата и в безопасности был только тот, кто держал в руках оружие.
И однажды на берег моря приплыл щит, а в нем лежал маленький мальчик.
Голова его покоилась на ячменном снопе, и больше при младенце ничего не было. Датчане подобрали его, вырастили, и со временем он сделался самым могущественным из норманнских королей. Он был такой воинственный, что усмирил весь Север. Говорят, в его время девушка могла разгуливать по всей Скандинавии в одиночестве, с золотыми кольцами на каждом пальце и мешком золота на поясе, и никто бы на нее не напал и даже не посмел сказать ни одного грубого слова. Некоторые датские короли до сих пор объявляют себя Сквольдунгами, потомками этого короля, потому что его прозвали Сквольд, Щит, ведь он приплыл на щите.
Так рассказывают эту историю, — продолжал Торвин, — и вы видите, что в ней есть свой смысл. От щита пошло имя Сквольдунгов. А поскольку неизвестно, откуда взялся мальчик, стали говорить, что его послали боги, которые увидели несчастья датчан и пожалели их.
Но с другой стороны, смысла в этой истории ни на грош, и поэтому я и считаю ее достоверной. Да, Бранд, я вижу, что ты поднимаешь бровь, но я же тебе говорю: то, что имеет смысл для богов, не всегда имеет смысл для людей. Сам посуди: чтобы боги сжалились над несчастьями датчан? Когда это наши боги хоть кого то пожалели? Мы бы им тогда не поклонялись так рьяно. И потом, как насчет снопа? Про него всегда упоминают, но никто не знает, при чем тут сноп.
Думаю, что именно в нем ключ к разъяснению всей этой истории.
Я думаю, что эту историю за долгие годы стали рассказывать неправильно. Я думаю, что раньше имя короля звучало как Сквольд Скьефинг, а по английски — Шильд Шифинг. Кто то из сказителей однажды взял и придумал объяснение для этого имени. Он стал рассказывать, что короля звали Щит, потому что... ну, скажем, он приплыл на щите. А Сноп его звали, потому что... потому что там лежал еще и сноп. Имена происходят от предметов. Даже эпизод с найденным на берегу младенцем появился потому, что выпуклый щит может плавать. В общем, я думаю, что в этой истории нет ни слова правды.
Я считаю, что когда то и в самом деле был король, которого звали Щит. Ведь у многих из нас такие имена. Твое имя, Бранд, означает «меч». Я знавал людей, которых звали Гейрр, Копье, или франки, Боевой Топор. И был король по имени Сквольд, Щит. А Шифингом его звали не потому, что он лежал головой на снопе, а потому, что он был сыном Шифа. Или Шефа.
Казалось, Торвин закончил свое разъяснение, и Ханд попросил его продолжить:
— Но что эта история, первоначальная история, означает?
Торвин коснулся своего нагрудного молота.
— На мой взгляд — а многие жрецы Святилища со мной не согласились бы, даже могли бы счесть меня еретиком, это вам и Фарман подтвердит, — на мой взгляд, эта история означает три вещи. Во первых, этих королей запомнили или выдумали по определенной причине. Причина, по моему, в том, что они изменили мир, повернули его историю на другой путь. Думаю, что воинственный король, Сквольд, объединил людей в один народ и дал им законы, благодаря которым прекратилось братоубийство. А миролюбивый король Скьефинг дал нам ячмень и хлеб, научил земледелию наших предков, которые раньше жили, как финны, охотой. Или как твои, Бранд, родичи, huldu folk, народ кочевников мясоедов.
Во вторых, я думаю, что эти короли избрали правильный путь, и люди об этом не забыли. Но с тех пор мы снова сбились на неправильную стезю: на стезю Хермота, любимца Одина. Стезю войны и грабежей. Мы придумываем для них красивые названия, drengskapr, hermanna vegr, мужество, путь воина. Ты так зовешь это, Бранд, я знаю. Но в результате всегда сильный грабит слабого.
— Я предпочитаю грабить сильных, — проворчал Бранд, однако Торвин его не слушал.
— Я думаю, король Шеф был послан нам, чтобы вернуть нас на правильный путь. Но это не путь Хермота и Одина. Я считаю, что наш король на самом деле враждебен Одину. Он не сделает жертвоприношения Одину. И он не примет благословения Одина.
А теперь я скажу то, что некоторые сочтут ересью. Я не могу отделаться от мысли, что все это, видимо, происходило в то самое время, когда, по словам христиан, явился их Белоснежный Христос. А почему он явился? Почему появились Шеф и Сквольд? Я могу сказать только следующее, что и будет третьим смыслом этой истории.
Я думаю, что в мире однажды что то пошло не так, он получил рану, которую нельзя исцелить. Мы говорим: Бальдр умер, и из мира ушел свет. Христиане рассказывают глупую сказку про яблоко и змея, но суть одна: мир болен, и ему нужно исцеление. Кто то должен прийти и исцелить его. Христиане говорят, что Спасителем был Христос и мир уже исцелен, теперь можно посиживать и уповать на личное спасение. Ха! А у нас рассказывают — или рассказывали раньше, — что приходили два короля и выбрали для нас правильную дорогу.
Потом мы с нее сбились. По моему, наш король, не случайно его зовут Шефом, пришел вернуть нас на правильный путь, как и его пра пра пра и так далее дедушка. Потому что я считаю нашего Шефа и его древнего тезку посланцами бога Рига. Который, может быть, и не старше, чем Один, но мудрее.
После паузы Ханд, дотронувшись до амулета Идуны, сказал:
— Не понимаю, в чем тут ересь, Торвин. Мы ведь не христиане, чтобы указывать человеку, что ему думать.
Торвин посмотрел вдаль, на поля и дорогу.
— Я начинаю думать, что сказания Пути и истории христиан по сути одинаковы. И в тех и в других искажения и выдумки. А может быть, и в тех и в других заключена истина. Но только крупицы истины.
Бранд неожиданно рассмеялся:
— А ты, наверное, прав, Торвин! Но хотя ты можешь убедить меня и Ханда, можешь убедить даже Совет жрецов, если будешь говорить достаточно долго, я что то сомневаюсь, что ты убедишь папу римского согласиться с тобой и признать, что у приверженцев Пути тоже есть своя правда!
Торвин засмеялся вместе с ним:
— Нет, я не отправлюсь в Рим просить аудиенции, чтобы изложить свою точку зрения. Я не забываю, что, каковы бы ни были христиане, церковь остается нашим злейшим врагом. Как и поддерживающая ее империя. Говорят, в тот день наш король держал Бруно Германского в прицеле арбалета. Ему надо было выстрелить.
Впервые заговорил Фарман, его бледное худое лицо не отражало никаких эмоций.
— Болезнь, — повторил он. — Болезнь, от которой страдает мир и которую второй Шеф, или второй Спаситель, послан исцелить. В наших мифах это смерть Бальдра, вызванная предательством Локи. Как мы все знаем, Один пытался вернуть Бальдра из мира Хель и не смог, а в наказание приковал Локи рядом с ядовитым змеем. Наказание наказанием, но при чем здесь исцеление?
— Если существует исцеление, — сказал Торвин, — оно придет через то, что скрыто от нас. Но наш друг Шеф — он мудр, хотя иногда ему не хватает здравого смысла.
—Таким образом, мы вернулись к нашему практическому вопросу, — заключил Ханд. — Будь он человек или полубог, безумец или посланник богов, что нам с ним делать?
Фарман посмотрел на мчащийся по дороге экипаж, сопровождаемый тридцатью скачущими галопом всадниками, за которыми вздымался столб пыли.
— Я точно не знаю, — сказал он. — В моих видениях ничего об этом не говорилось. Но судя по всему, что я услышал, этот человек еще не выполнил предназначение богов. Может быть, он должен вернуть Святое Копье, может быть, сжечь врата Рима, не знаю. Но пока он здесь сидит, он этого не делает, он прячется от своей судьбы.
— Тоскует по женщине, которую бросил много лет назад, — подтвердил Бранд.
— Может быть, ему нужно глотнуть свежего воздуха, вновь почувствовать себя мужчиной, — продолжал Фарман. Но он не станет мужчиной, пока копается здесь в грязи со смердами.
— Мы должны сделать так, чтобы он оказался на борту корабля, — сказал Торвин. — Может быть, это приведет его туда, куда нужно богам, как того младенца, приплывшего на щите.
— Но на этот раз он не должен быть один, — сказал Фарман. — Вы его друзья. Вы должны пойти с ним. А что касается меня — я буду ждать более ясных указаний.
Снаружи донеслось немилосердное карканье волынки, сыгравшей свой немелодичный предупредительный сигнал.

Глава 4

Гханья, сводный брат халифа Кордовы, прекрасно понимал всю важность своей миссии на Севере, в стране, где, по его мнению, жили полуголые дикари, поклоняющиеся огню majus, люди Дьявола. Но это не мешало ему ненавидеть каждое мгновение предстоящей экспедиции. Лояльность Гханьи не знала границ. Еще бы, иначе он не выжил бы при восшествии своего брата на divan, мягкий, обложенный подушками престол Кордовского халифата. Халифа могли называть, в честь их великого предка Абд эр Рахмана, Слугой Сострадательного, но сострадания его сердце не знало. Когда он унаследовал трон от отца, меч и лук не остались в бездействии. Дети мужского пола из отцовского гарема были перебраны внимательно и со знанием дела. Дети настоящих арабок из племени курейши вскоре умерли: они могли посеять семена раздора. Дети христианских рабынь тоже умерли, если не могли доказать свою полезность, а часть из оставшихся получила посты в ссылке, под надзором, в основном на границе со слабыми христианскими княжествами и герцогствами в гористой северной Испании. Сам Гханья был сыном берберки.
Его кровь была недостаточно чистой, чтобы набрать сторонников, но он и не был сыном mustarib, рвущихся в арабы, как презрительно называли детей христиан, которые приняли ислам из за голода или из за честолюбия.
Гханья знал, что он достаточно высокороден, чтобы быть полезным, но недостаточно, чтобы его боялись. Его честолюбие было этим удовлетворено, по крайней мере на время. Он отнюдь не стремился снова рисковать жизнью на кожаном ковре перед диваном, где по краям стояли огромные стражники с вечно обнаженными скимитарами.
Хороший знак и то, что Гханью послали в такое путешествие. Он знал, как серьезно стал к этому относиться его сводный брат, когда получил новости с Мальорки и Сицилии. Хотя халиф Кордовы, разумеется, не мог испугаться христиан, будь то греки или франки. В 875 году в Кордове было добрых полмиллиона жителей, больше, чем в сельских Византии и Риме и во всех франкских столицах, вместе взятых. Каждый день правоверных сзывали на молитву с трех тысяч минаретов. Каждый день тысячи телег везли для обитателей города продукты из неисчерпаемо плодородной поймы Гвадалквивира и со всей Андалузии. Да христианам никогда не пробиться к Кордове, если все правоверные просто встанут у них на пути.
И все же его брат эр Рахман с величайшей озабоченностью выслушал рассказ Мухатьяха, ученика Ибн Фирнаса; а также сообщения вернувшихся из Египта купцов о панике и страхе, овладевших Тулунидами. Халиф даже снизошел до того, чтобы поделиться своими мыслями со сводным братом.
— Острова нам нужны, — заявил он. — Они защищают наши торговые суда, защищают наши берега. И опять же, — продолжал он, — халиф должен думать о будущем. Долгие годы мы теснили неверных, с того дня, когда наш предок переправился через Джеб эль Тарик и сказал своим людям, что позади у них море, а впереди враги, и им остается только победить или умереть. Теперь мы наткнулись на препятствие. Но препятствие ли это, или же чаша весов начинает клониться в другую сторону? — Эр Рахман видел только море без приливов и не знал, что такое высшая точка прилива, когда тот поворачивает на отлив, а если бы знал, обязательно воспользовался бы этим сравнением. — Если наши враги подумают, что чаша весов клонится в другую сторону, — заключил халиф, — они осмелеют. Мы должны еще раз отбросить их.
И еще одно. Мы всегда знали, что христиане отстают от нас по цивилизованности. Разве найдутся у них такие люди, как Ибн Фирнас? — Халиф сделал жест рукой в сторону ученика мудреца. — И все таки они высадились на нашу землю с оружием, которому нам нечего противопоставить.
Мы должны знать больше. Наши враги нам ничего не расскажут. Но и у наших врагов есть свои враги, по крайней мере так мы слышали. Несколько лет назад к нам дошли слухи о поражении великого повелителя франков в битве с теми, кто не является христианами. Разыщи их, брат мой. Узнай то, что знают они.
Возвращайся назад с помощью или со знаниями. Возьми с собой ученика ИбнФирнаса, чтобы выяснить, какие машины придумали эти дикари.
Халиф взмахнул рукой, отсылая Гханью с его товарищами и телохранителями, с его советником — учеником Ибн Фирнаса — в ужасную экспедицию в страну вечного холода и ветра. Путешествие не заладилось с самого начала.
Корабль, на который они сели в Малаге, оказался беспомощным, как только они прошли через пролив Джеб эль Тарик. Море бушевало, ветер становился все злее, гребцы не могли продвинуться против течения, идущего из океана в центральное море Вселенной, Средиземное. В Кадисе Гханья пересел на другое судно, парусное, с таким капитаном и такой командой, в чьих жилах, судя по их лицам и поступкам, текла кровь христиан. За золото они охотно согласились плыть на север, а их семьи оставались в качестве заложников. И все же Гханья с самого отплытия не испытывал к ним доверия.
Но даже матросы — пожиратели свинины — притихли, когда экспедиция добралась до холодных морей Севера. При приближении к порту, который, по их сведениям, должен был стать конечной целью путешествия, к Лон эд Дину, по обеим сторонам стали вырисовываться серые берега и из непрекращающегося ливня возник странный корабль. Размером в два раза больше их судна, с двумя мачтами из гигантских дерев и с парусами, устремленными ввысь. На носу и Корме высокие боевые платформы, за их железными бортиками виднеются огромные машины и свирепые бородатые лица. Корабль не приближался, просто пошел рядом и аккуратно швырнул огромный камень, обрушившийся в море в десяти ярдах от носа арабского судна. Последовали долгие шумные переговоры на неизвестном языке, похожем на собачий лай, затем корабль распустил паруса и неторопливо отвернул в море.
— Они разрешили нам идти к берегу, — перевел шкипер мустариб. — Они хотели только удостовериться, что мы не служим франкам и Империи, с которой они ведут нескончаемую войну.
«Это хороший знак, — стал убеждать себя Гханья. — Враг моего врага — мой друг, а эти люди, очевидно, враги франков». И все же ему не понравилась та беззаботность, с которой встретили и пропустили судно из Кордовы. Не понравились ему и странные очертания патрульного корабля. Даже высокомерный Мухатьях слишком долго пялился ему вслед.
Кораблестроителям Шефа выпало несколько мирных лет, за которые они усовершенствовали торопливые нововведения 860 х годов. Под руководством короля и опытных специалистов Пути, в том числе Хагбарта, жреца Ньерда, была разработана новая конструкция, сохранившая лучшие черты прежних кораблей и свободная от их недостатков. Идея вооруженного катапультами корабля осталась неизменной, но была значительно усовершенствована благодаря кольцевым опорам, изобретенным железных дел мастером Уддом. Проблема смещения центра тяжести вверх была решена с помощью расширения корпуса и загрузки балласта. Ужасающая медлительность первых «Графств» Шефа была частична преодолена за счет установки второй мачты. Удвоенная площадь парусов означала, что от предложенного рыбаками косого и широкого паруса можно отказаться. Шкиперы Шефа жаловались, что остаются еще кой какие проблемы, например при галсе фордевинд, так как задние паруса отбирали ветер у передних. Новым кораблям приходилось по возможности брать ветер в бакштаг. Некоторые шкиперы экспериментировали с маленьким дополнительным парусом на стеньге фок мачты, держа в команде с полдюжины очень легких мальчишек, которые должны были поднимать и убирать этот парус. И при том оставалась главная проблема, Бранд считал ее вообще неразрешимой: слабость киля, который теперь был больше, чем любое самое длинное дерево.
Железных дел мастер Удд настаивал, что к дереву можно добавить металл. А киль нужно усилить креплениями, вот и все. В конце концов с помощью сложной системы бронзовых болтов — ведь даже Удду пришлось признать, что соленая вода губительна для любой стали, — удалось усилить составной киль и массивные деревянные шпангоуты так, что они выдерживали атлантический шторм. И вот наконец мореходные, со сплошной палубой, с поворотными катапультами на носу и корме, с рядами тяжелых арбалетов по обоим бортам, новые корабли флота соправителей закрыли Узкое море для всех судов, не имеющих разрешения их величеств. Торговля от Фризских островов до устья Луары шла только с их молчаливого согласия. Торговые пошлины окупали содержание патрульных судов. Но как только вдоль атлантического побережья не стало пиратских судов викингов, объем торговли удвоился и еще раз удвоился. Путешественники с медленно входящего в лондонский порт кордовского судна обнаружили, что это место не уступит Гвадалквивиру, если не по количеству населения, то по его активности.
Однако послам без труда удалось привлечь к себе внимание. Как только поднявшийся на борт мэр города узнал, что арабы добиваются аудиенции его короля и готовы платить золотыми дирхемами, он предоставил посольству лошадей ~ несчастных недоносков, как с облегчением и презрением обнаружил Гханья, — охрану и проводника и отправил на север по дороге, которая вела к королевской резиденции в Стамфорде.
Однако в пути беспокойство Гханьи усилилось. Истинного курейшита ничто не могло восхищать у варваров, но он улавливал тревожные признаки их могущества. Он бы не променял свою одежду из хлопка на одежду из бараньей шерсти, которую носили местные жители. Но вскоре он почувствовал, как мало подходит хлопок для вечно дождливой и ветреной погоды. Он заметил, что в хорошую шерстяную одежду одеты даже работающие на полях крестьяне. От их еды с презрением отвернулись бы кордовские собаки: черный хлеб и свиное сало, скисшее коровье молоко, листья и зубчики едких пахучих растений. Но, кажется, еды им хватало. Он не видел изможденных лиц и тянущихся за милостыней рук.
А по сторонам дороги снова и снова попадались вращающиеся водяные колеса. На первые два или три он глянул с улыбкой превосходства. Они очень напоминали используемые в Кордове попа, только там они поднимали воду, а здесь их использовали для помола зерна; колеса помещали в медленно текущую воду, которая их и крутила. Но увидев четвертую мельницу, Гханья перестал улыбаться и нахмурился. Здесь туземцы осознали свою ошибку и использовали преимущества водосброса: поток бил по верхним лопаткам колеса со всей силой падающей, а не текущей воды. И изнутри мельницы доносился не скрежет мелющих зерно жерновов, а неутихающий Иблисов грохот кующего железо молота. Гханья не был подготовлен к подобным идеям, но где то в глубине сознания у него мелькнула мысль, что варвары, хотя они ничуть не лучше, чем он думал, за несколько лет добились больших достижений, чем арабы за долгие годы царствования даже не упомнишь скольких халифов.
Гханье отнюдь не нравились доходившие до него слухи о странном короле, благодаря которому все это стало возможным. Хорошо, что король не христианин. Вполне приемлемо, что он не преследует христиан — халиф Кордовы тоже их не преследовал, вместо этого облагая налогами, которые не мог бы взимать с правоверных. Но невозможно поверить, что он Сын Бога, еще один воплощенный Иешуа. Еще того хуже, если он не сын Единого Бога, которого исповедовали и христиане и мусульмане, а сын языческого божка, одного из многих. Гханья ощущал ужас, который всякому монотеисту внушают идолопоклонники.
К ужасу примешивались серьезные опасения: однажды путешественники услышали впереди зловещий гул, и вскоре увидели марширующую им навстречу колонну в пятьсот человек, со стонущими волынками и развевающимися знаменами с изображением молота. Креста на знаменах не было, потому что это были люди Пути, больше не подчеркивающие свой союз с христианином Альфредом. Гханья, съехав на обочину, рассматривал их вооружение: обычные пехотинцы франков в металлических рубахах, сильные воины с топорами и мечами, но двигающиеся на удивление медленно, и другие воины, коротышки со странными тяжелыми луками за плечами, а в хвосте колонны мулы везли с дюжину машин, сделанных из дерева и веревок.
Дротикометы и камнеметалки, объяснил арабам проводник, катапульты, которые могут разрушить любые стены, пробить любую броню и щиты. Но больше всего Гханья нахмурился из за веселых лиц и оживленных разговоров воинов — это было знакомое ему iqbal, предвкушение победы, за которой последует еще много побед.
Однако по прибытии в город, который чужеземцы называли своей столицей, Гханья ощутил, как чувство превосходства снова поднимается в нем, словно плоть входящего в гарем халифа. Городишко не потянул бы даже на предместье Кордовы. Его каменная башня была новой и крепкой, но невысокой и единственной во всем городе. На базаре народу было меньше, чем при дворе повелителя правоверных. С одного конца города был виден другой! Вместо толпы просителей, осаждающих неприступных камергеров, они обнаружили единственного человека, который даже не пытался притвориться, что король слишком занят, чтобы принимать кого бы то ни было. Разумеется, для такого короля большой честью будет предложение дружбы халифа Кордовы, потомка Пророка и заместителя Аллаха на земле!
Гханья окончательно обрел уверенность, готовясь к аудиенции с хозяином людей и кораблей. «Мы должны произвести на них впечатление, — размышлял он, — моим собственным богатством или ученостью Мухатьяха — ни с тем ни с другим варвары наверняка раньше не сталкивались». Беспокоило Гханью только то, что в этой далекой стране он должен во всем полагаться на искусство своего переводчика, еврея Сулеймана.

* * *

— Кто такие евреи? — краем рта спросил Шеф. Иностранные послы стояли перед ним в большом зале для аудиенций, и один из них — не хозяин, а переводчик — стоял впереди остальных. Он только что представился, но употребленное им слово для Шефа ничего не значило.
Стоящие позади короля советники коротко Посовещались. Затем, пока личный толмач Шефа отец Бонифаций переводил титулы гостей на английский, Скальдфинн, жрец Хеймдалля, шагнул вперед. Знаток языков и переводчик, он знал все, что было известно на Севере о других народах.
— Евреи — это народ с Востока, они распяли Христа, — сказал Скальдфинн.
— Очевидно, кто то из них еще остался.
— Христа распяли римляне, — возразил Шеф, — германские воины из римского легиона.
Он говорил со спокойной уверенностью, словно сам был тому свидетелем.
— Христиане предпочитают обвинять евреев.
— А те люди в длинных тонких одеждах? В кого верят они?
— Мы зовем их магометанами. Они верят в Пророка, который появился незадолго до нашего времени. Их Бог и Бог христиан — это почти одно и то же, но они не верят в божественность Христа, а христиане их Мухаммеда даже за пророка не считают. Между мусульманскими и христианскими королевствами всегда шла война. Однако мусульмане принимают христианских подданных и евреев и обращаются с ними честно.
— Как и мы, значит.
— Да, за исключением того...
— За исключением чего? — Шеф все еще слушал вполуха, как отец Бонифаций долго и нудно переводит неприкрытую лесть, чрезмерно рассыпанную Сулейманом.
— За исключением того, что они считают все три народа — мусульман, христиан и евреев — людьми Книги. Все остальные, по их мнению, не исповедуют настоящего Бога, который в этих трех религиях един, хотя верования разные.
Шеф некоторое время размышлял, слушая сбивчивый двойной перевод — арабскую речь Гханьи еврей Сулейман перекладывал на своеобразную латынь, с которой отец Бонифаций переводил на смешанный англо норвежский жаргон, принятый при королевском дворе. Наконец Шеф поднял руку. Переводчики сразу замолчали.
— Скажи им, Бонифаций, что, как я понял, они не считают нас людьми Книги.
А ты, Торвин, покажи им одну из наших книг. Покажи ему свою книгу священных преданий, написанную рунами. Бонифаций, спроси, не думает ли он, что мы тоже люди Книги?
Гханья поглаживал свою бороду, а огромный человек в белой одежде и с молотом на поясе подошел к нему, протягивая какой то фолиант. Посол велел взять книгу Сулейману, чтобы случайно не осквернить себя.
— Из чего она сделана? — пробормотал он по арабски.
— Они говорят, что из телячьей кожи.
— Ну, слава Аллаху, не из свиной. Значит, у них нет бумаги?
— Нет. Ни бумаги, ни свитков.
Оба непонимающе глядели на руны. Сулейман всмотрелся попристальней.
— Смотрите, господин, в этих буквах нет закруглений. Одни прямые штрихи.
Я думаю, эти буквы происходят от зарубок, которые они делали ножом на дереве.
Острым глазом Шеф углядел легкий презрительный изгиб рта Гханьи и сказал стоявшим позади людям:
— Это не произвело на них впечатления. Вот увидите, переводчик вежливо похвалит книги и не ответит на наш вопрос.
— Посол халифа рассмотрел вашу книгу, — решительно начал Сулейман, — и восхищен искусством переписчика. Если у вас нет мастеров по изготовлению бумаги, мы пришлем вам указания. Мы тоже не знали этого искусства, пока нас не научили пленные из одной далекой империи, которых мы захватили в сражении много лет назад.
Сулейман не подобрал для «бумаги» другого латинского слова, кроме papyrium, «папируса», уже известного Бонифацию, хотя тот предпочитал пергамент. К тому времени, когда перевод дошел до ушей Шефа, «бумага» превратилась в «пергамент», что не было ни новым, ни интересным.
— Вежливо поблагодари испроси, что привело их сюда.
Все его советники, англичане и норманны, христиане и люди Пути внимательно выслушали длинный рассказ о нападениях на острова, о греческом флоте и франкских солдатах, о железных людях и греческом огне. Когда Сулейман упомянул о последнем. Шеф снова вмешался и спросил, видел ли его кто нибудь из послов собственными глазами. Ряды разомкнулись, и вперед пропустили молодого человека: юношу с таким же смуглым орлиным лицом, как у его хозяина, но, как отметил Шеф, с выражением самодовольного превосходства, которое у него недоставало такта скрыть.
Юноша медленно поведал свою историю.
— У тебя очень зоркие глаза, — заметил Шеф в конце рассказа.
Мухатьях покосился на Гханью, увидел его кивок и не спеша извлек свою подзорную трубу.
—Мой наставник, Ибн Фирнас, — сказал он, — самый мудрый человек в мире. Сначала он научился исправлять слабость своего зрения, используя стекла особой формы. Потом, в один прекрасный день, следуя его указаниям и по воле Аллаха, я открыл, что два стекла делают далекое близким.
Он направил длинную, обтянутую кожей трубу в открытое окно, по видимому испытывая свои всегдашние трудности с ее фокусировкой.
— Там, — в конце концов заговорил он, — девушка с непокрытым лицом склонилась над колодцем, набирает в ведро воду. Она очень красивая, подошла бы для гарема халифа, ее руки обнажены. На шейной цепочке у нее висит... висит серебряный фаллос, клянусь Аллахом!
Юноша расхохотался, а его начальник неодобрительно нахмурился: мудрее не высмеивать дикарей, даже если их женщины не имеют стыда.
Шеф вопросительно посмотрел на Гханью, дождался согласного кивка и взял странный предмет у юноши, не обращая внимания на его недовольство. Он глянул на широкий конец трубы, взял со стола тряпку и аккуратно протер стекло, ощупывая его форму. Сделал то же самое с узким концом. Ему и прежде доводилось замечать, глядя через толстое зеленое стекло — в его стране это был лучший материал для окон, его могли позволить себе лишь самые богатые, — как искажаются очертания предметов. Значит, такое искажение может быть не только помехой, но и приносить пользу.
— Спроси его, почему один конец должен быть уже, чем другой?
Тарабарщина переводчиков. Ответ: он не знает.
— На широком конце стекло выпуклое. А что, если оно будет вогнутым?
Снова тарабарщина, и снова тот же самый ответ.
— Что произойдет, если трубу сделать короче или длиннее?
На этот раз ответ был, несомненно, сердитым, еврейский переводчик сократил его, явно из дипломатических соображений.
— Он говорит, достаточно того, что труба работает, — последовал отредактированный перевод Бонифация.
Наконец Шеф приставил трубу к глазу, посмотрел туда же, куда смотрел юный араб.
— Да, — подтвердил он, — это Алфвин, дочь конюха Эдгара.
Шеф перевернул трубу, посмотрел через ее широкий конец, как это раньше делал Махмун, вызвав нетерпеливое хмыканье араба, и протянул ему трубу без лишних слов.
— Что ж, — сказал он, — кое что они знают, но, видимо, не испытывают особого желания узнать побольше. Действительно, люди Книги делают только то, что велел им наставник. Торвин, ты знаешь, как я к этому отношусь.
Шеф оглядел своих советников, зная, что ничего из сказанного им Сулейман и другие гости без перевода на латынь не поймут.
— Есть ли у нас какая то основательная причина вступать с ними в союз? Мне кажется, что мы им нужны больше, чем они нам.
Разговор пошел не так, как нужно, осознал Гханья. Он не придал значения их книгам. А они заметили — по крайней мере король заметил, — что Мухатьях глуп, несмотря на всю мудрость его учителя. Вот момент, от которого зависит результат всей миссии. Он зловеще зашипел Мухатьяху и Сулейману:
— Дураки, расскажите им, чем славится Кордова. Мухатьях, расскажи их королю про своего учителя что нибудь, что его заинтересует. И хватит детских фокусов! Он, может, и дикарь, но побрякушками его не обманешь!
Они замялись. Первым нашелся Сулейман.
— Вы ведь христианский священник? — обратился он к отцу Бонифацию. — Но все же служите королю, который не разделяет вашу веру? Тогда схажите вашему господину, что и со мной то же самое. Скажите ему, что со стороны таких людей, как мы с вами, которые служат таким повелителям, как он и как мой повелитель, мудрее будет держаться вместе. Потому что люди мы Книги или нет — а я считаю, что его книги отличаются от моей Торы, вашей Библии и Корана моего повелителя, — мы все благословенны. Благословенны тем, что не заставляем других насильно принять нашу религию. Греки сжигают или ослепляют тех, кто не признает их вероучение до последней буквы и запятой.
Франки говорят друг другу: «Христиане правы, а язычники ошибаются». Они не признают других книг, кроме своей Библии и своей трактовки Библией. Отец святой, я вас прошу, ради нас с вами, добавьте собственные словак тому, что я сказал! Ведь мы те, кто пострадает первыми. Мне припомнят распятие Христа.
А в чем обвинят вас? В вероотступничестве?
Шеф выслушал Бонифация, скорее пересказ, чем перевод страстного обращения Сулеймана. Он заметил озабоченность на лице еврея. На его собственном лице ничего не отразилось.
— Спроси, что хочет сказать второй?
Мухатьях успел собраться с мыслями, но на ум ему приходили только бесчисленные добродетели его учителя — добродетели в арабском понимании.
Он сделал машину для отсчета музыкальных тактов, и теперь музыканты могли вступать со своей партией вовремя. Двор его дома по всей Кордове славился стеклянной крышей, которую он сделал над своим фонтаном. Он научился делать стекло из золы. Его поэмы — Мухатьях уже хватался за соломинку — знамениты во всем мире.
Шеф оглядел советников, собираясь закончить аудиенцию. Гханья бросал злобные взгляды на бормочущего Мухатьяха, потрясенного полным отсутствием интереса к его рассказу.
— Не хочет ли одноглазый король услышать одну из баллад моего наставника? — предложил он. — Или одну из баллад о моем наставнике?
Услышав перевод. Шеф фыркнул, встал и твердо посмотрел Гханье в глаза.
Уже набрав в грудь воздуха, чтобы прервать исполнение, Шеф услышал спокойный бас Бонифация, заглушивший арабскую декламацию юного Мухатьяха.
— Постой, государь. Он рассказывает кое что интересное. Он собирается спеть балладу о том, как его наставник летал. Полетел с самой высокой башни в Кордове. И, видимо, остался жив.
Шеф очень подозрительно посмотрел на юношу.
— Спроси его, какие перья тот использовал?
Вопрос, ответ, перевод:
— Он говорит, никаких перьев. Только глупцы думают, что люди могут летать как птицы. Они должны летать как люди.
— И как же?
— Он не скажет. Его наставник запретил ему рассказывать. Он говорит, если хочешь узнать, приезжай в Кордову и сам увидишь.

* * *

Через несколько часов, после закрытого заседания королевского совета и долгого совместного пира. Шеф едва добрался до кровати. Пир обернулся настоящей мукой. Гости расспрашивали о каждом поставленном перед ними блюде, отказались от свинины, ветчины, колбас, вина, медовухи, пива, сидра и даже от «огненного вина», которое научился перегонять Удд, с подозрением его понюхали и отвергли. В результате они почти ни к чему не прикоснулись, кроме хлеба и воды. Шеф испугался за их здоровье. В его мире пить сырую воду было риском, на который отваживались немногие. Водохлебы слишком часто умирали от болей в животе и скоротечной дизентерии.
Совещание прошло ненамного лучше. Шеф все время чувствовал, что им пытаются манипулировать, оказывают на него давление. Его удивило единодушие, с каким советники настаивали на его отъезде. Раньше они беспокоились о том, чтобы удержать его от необдуманных экспедиций. А теперь — хотя все было сделано очень осторожно — они словно стремились избавиться от него. Другой, более интересующийся политикой, заподозрил бы заговор и бунт.
Первым начал Бранд.
— Внутреннее море, — пробурчал он. — Туда ходили раньше. Ты, наверно, не знаешь, но Рагнарссоны, — назвав их имя, он сплюнул в огонь, — попробовали туда добраться задолго до тебя. Лет пятнадцать назад, когда еще жив был их отец. Ушли с сотней кораблей и пропадали два года. Тогда их еще было пятеро...
— Пятеро? — переспросил Шеф. Он знал только четверых.
— Да. Сигурд, Ивар, Хальвдан, Убби и их старший брат, Бьорн. Его звали Бьорн Железный Бок. Он мне нравился, — продолжал Бранд.Не такой сумасшедший, как остальные. Его убил шальной камень при осаде Парижа.
В общем, дело такое: они там побывали и вернулись через два года, когда все уже думали, что они погибли. Потеряли больше половины кораблей и две трети своих людей. Но, клянусь миром Хель, ну и богатыми же они вернулись! С этого началось их могущество. Они построили Бретраборг на эти деньги. Там есть чем разжиться. Золота больше нигде не найдешь.
— Золото нам не нужно, у нас достаточно серебра, — возразил Шеф.
Но тут вступил Ханд, упирая на возможность получить новые знания. "Целая новая наука о зрении, например. А как насчет летающего человека? Нам ничего не рассказывают, но сам факт, что мы узнали об этом случайно, когда проболтался этот глуповатый поэт, означает, что там действительно что то такое есть.
Что то, что мы себе и представить не можем. А ведь это самая полезная разновидность новых знаний". В общем, добавил Ханд, он подробно расспросил еврея переводчика. По видимому, в Кордове есть лекари, которые для лечения запросто вскрывают тела своих пациентов, вещь, которую даже Ингульф, наставник Ханда, делал всего несколько раз в жизни, а сам Ханд и того меньше.
И, между прочим, Сулейман сказал, что там есть врачи, которые умеют вскрывать череп и делать операцию на мозге. «Мы обязаны отправиться на юг, — заявил Ханд. — Это наш долг перед Идуной, богиней врачевания».
Торвин говорил мало, но тоже выразил желание отправиться в морскую экспедицию.
— Кто будет управлять Домом Мудрости вместо тебя? — спросил Шеф.
— Фарман, — сразу ответил Торвин.
Странный ответ, ведь Фарман не разделял интереса Торвина к кузнечному ремеслу. Фарман весь вечер сверлил Шефа сумрачным взглядом, будто заклиная его уехать.
Шеф ввалился в спальню, отпустил слуг, стянул с себя королевские одежды и бросил их в угол; завернувшись в одеяло, попытался заснуть. Даже на пуховом матрасе, сменившем теперь доски и солому, на которых Шеф спал большую часть жизни, сон долго не шел. А потом началось.
Во сне он смотрел на карту. Но на карту настоящую, резко отличающуюся от той, что он лично повесил на стену в своем просторном кабинете. И еще больше отличающуюся от других, которые он видел, собирая их по всему христианскому миру. На большинстве христианских карт мир изображают в виде буквы Т, ножкой служит неизведанная земля Африка, а равные по размеру Европой Азия образуют верхнюю перекладину. Осью мира, его центральной точкой, неизменно оказывается Иерусалим.
Собственная карта Шефа была подробно прорисована на Севере и Западе, быстро расплываясь белыми пятнами в неизвестности Юга и Востока, там он отказывался наносить детали, не подтвержденные надежными источниками.
Во сне карта не была похожа ни на христианские, ни на его собственную. Но Шеф интуитивно почувствовал, что она верна. Слишком изрезанная, неожиданная и полная излишних подробностей, чтобы быть игрой воображения.
Страны на карте были обозначены разными цветами. Сначала Шеф увидел свои владения: Британию, Данию, Норвегию, Швецию и острова, окрашенные в ярко красный цвет. Рядом с ними начали окрашиваться в синий цвет другие земли. Вот посинели зелми франков напротив Британии, потом вся Центральная Европа, германские земли, а теперь синяя волна затопила сапог Италии. Империя Шарлеманя. Ныне снова объединенная благодаря Святому Копью, попавшему в руки истинного наследника Карла Великого, хотя и не наследника по крови. В руки Бруно Германского, нового императора.
Шеф дернулся, услышав хладнокровный голос, слишком хорошо ему знакомый.
— Спокойней, — произнес тот. — Это не видение мира Хель. Ни змея, ни Локи не будет. Просто смотри на карту. Смотри на границы.
Видишь, у тебя только в одном месте на суше есть граница с Империей, внизу полуострова Ютландия. Ты укрепил границу от Дитмарша до Балтийского моря, вдоль линии древнего Данневирка, датского укрепления, которое построил король Гудфрид. Но у Бруно границ много. На востоке... — и Шеф увидел, что синее пропадает в почти бесцветной дымке, окрасившейся зеленым.
— Страна степей и лесов. В любой момент оттуда могут нагрянуть огромные армии. Но они исчезают так же внезапно, как появляются. Они не слишком беспокоят Бруно.
— На юго востоке... — Шеф неожиданно увидел золотистый язык, протянувшийся от вершины итальянского сапога в глубину Азии.
— Греки. Их столица — Византия, а Бранд ее называет Миклагард, Великий Город. Ныне они не так богаты, как арабы. Зато истинные наследники римлян и римской цивилизации. Их Бруно тоже не боится, хотя у него есть на них свои планы. Он хочет включить их в объединение всех христиан, сочетающее культуру и коварство греков с энергичностью и жестокостью своих немцев.
Перед таким союзом могут дрогнуть даже степные воины. А теперь смотри на серебро.
И серебро появилось, словно раскатанный ковер пересек карту, охватывая земли, которые Шеф и представить себе не мог, далеко на восток от Византии и в самой глубине Африки.
— Земли Дар аль Ислама, Дома Покорных воле Аллаха, — проговорил холодный голос. — Нет бога, кроме Аллаха, и неудивительно, что ненависть сильней всего между теми, кто одинаково верит в Единого Бога. Может быть, в одного и того же Бога. Но ни одна из сторон этого не признает. А теперь посмотри на земли Дар аль Харб, Дома войны, — между серебром и синевой появилась сверкающая линия и пролегла через горы Северной Испании.
— Разбойничьи герцогства, теперь они усилились благодаря Ордену Копья, ордену воинственных монахов, — и отсверк перешел на юг Франции.
— Разбойничьи гнезда мусульман, — пояснил голос, — ныне им угрожает воспрянувшая Империя.
Сияние охватило острова: Сицилию, Мальту, Сардинию, Мальорку и другие Балеарские острова.
— Это ключ, — сказал голос. — Они контролируют Внутреннее море.
Шеф увидел, что постепенно серебряное везде превращается в синее. Словно ножницами обкорнали края арабской Испании.
Объединить синее и золотое, подумал Шеф. Обрезать серебряное, превратиь его в синее. Тогда это будет самое крупное объединение в мире. В поле зрения вернулись его красные владения — тонкая полоска, прочерченная на одном из углов Империи. Его владения простираются от острова Сцилла до мыса Нордкап. Но они не шире карандашной линии.
— А вот где ось, — произнес голос, доносящийся теперь издалека, словно он уже уходил. На христианских картах всегда изображали Иерусалим в качестве центра Земли, оси мира, точки предназначения. Шеф увидел, как центральная точка засияла, выделилась на фоне бледнеющих красок его сна, словно придвинулась к нему. Точка в самом центре Внутреннего моря, уравновешивающая Север и Юг, Восток и Запад. Но он не знал, что это.
Его мысль метнулась вслед удаляющемуся наставнику, взывая:
— Где? Где?
И голос донесся из холодного и враждебного далека:
— В Риме. Иди в Рим, сын мой. Там ты обретешь мир...
Шеф проснулся с таким содроганием и конвульсиями всех мышц, что деревянная рама кровати затрещала и заспанные стражники вбежали из холла.
«Он хочет, чтобы я шел в Рим, — подумал Шеф. — Это был мой отец Риг. Он назвал меня „сын мой“. При таком отце это не сулит ничего, кроме беды».

Глава 5

В тот момент, когда подгоняемый течением флот вышел из устья Темзы и повернул на юг, чтобы Узким морем пройти в Бискайский залив, Шефа поразила собственная неистребимая жизнерадостность. Ведь оснований для оптимизма не было. Своим видениям он доверять не мог. Его друзья, чувствовал он, что то от него скрывают. И все же он ощутил прилив энтузиазма, едва под ногами закачалась палуба корабля.
Может быть, размышлял Шеф, все дело в переменах, которые каждый раз обещало ему морское путешествие. Словно бы ветер перемен, достаточно свежий на земле, по крайней мере в его стране, на море становился еще сильнее.
Он не мог не сравнивать нынешнее путешествие с тем, в которое пустился восемь лет назад, когда он заплыл далеко на север, в конце концов победил Рагнарссонов и уступил Святое Копье своему сопернику Бруно. Тогда он отплыл на экспериментальных кораблях, предназначенных только для одного: нести на себе катапульты. Все остальное на них требовало мучений. Лучшая в мире команда не смогла бы удержать их от нескончаемого сноса в подветренную сторону. А ведь его команда тоже была экспериментальной.
Рыбаки в качестве капитанов и сухопутные вояки в качестве матросов. Им, слишком неуклюжим и неопытным, даже со всеми предосторожностями нельзя было доверить развести на борту огонь, поэтому приходилось день за днем есть холодную пищу, запивая ее глотком пива и надеясь лишь на ночевку близ берега, где можно будет разжечь костер.
Совсем другое дело сейчас. Флот Шефа не был велик. После опасливых прикидок решили не трогать эскадру новых двухмачтовых кораблей с катапультами, оставив их сторожить вечно таящее угрозу устье Эльбы. Каждый знал, что флот императора всегда наготове и лелеет надежду проскользнуть через заслоны, может быть даже высадить на английский берег грозных, вымуштрованных, несокрушимых воинов монахов из Ордена Копья, как небо от земли отличающихся от недисциплинированных рыцарей Карла Лысого, разбитых под Гастингсом девять лет назад. Так что тридцать кораблей остались бороздить прибрежные воды в своей непрекращающейся круговерти между позициями в море близ Эльбы, главной базой в Норидже и вспомогательными портами на датском полуострове Ютландия. Шеф взял с собой только шесть кораблей и свой флагман — «Победитель Фафнира».
Однако это были славные корабли. Им был нипочем встречный юго западный ветер, который остановил бы их прототипы; они без труда прошли длинными галсами по Каналу, команда ловко и быстро управлялась с удвоенным парусным вооружением. Им также не были свойственны те устрашающие изгибы корпуса, которые так напугали Шефа и его покойного ныне товарища Карли, когда они впервые оказались пассажирами на настоящем судне викингов. Вместо того чтобы изгибаться по форме каждой накатывающей волны, большие тяжелые корабли просто разбивали валы, сохраняя устойчивость благодаря грузу и балласту и легко удерживая вес своих высоко установленных катапульт. На них даже была — Бранд лишь завистливо и грустно покачал головой, когда впервые это увидел, — такая новомодная роскошь, как сплошные палубы. Ни на одной ладье викингов внутренности не закрывало ничего, кроме скамей гребцов и кожаных пологов, которые иногда натягивали для защиты от дождя. Чтобы выспаться во время морского перехода, нужно было завернуться в груду одеял и ложиться на днище; если повезет, то между шпангоутами. Теперь же большая ширина и высота укрепленного бронзовыми болтами корпуса означали, что можно настелить сплошную палубу, дающую кров, а под ней оставалось место для гамаков сильных мира сего, прежде всего — самого короля. Шеф улыбался как мальчишка, когда его шкипер Ордлав показал ему это нововведение. А потом, выбравшись из гамака, отметил, что благодаря этому можно увеличить продолжительность плавания без заходов в порт — очень ценно для патрульных судов.
— Он никогда ничему не радуется, — шепнул позже Ордлав своим помощникам. — Старается все предусмотреть наперед. Если хотите знать мое мнение, это никому не принесет добра.
Но Ордлав ошибался. Шеф радовался каждой мелочи, когда в конце концов, стоя на платформе кормовой катапульты, увидел удаляющийся берег Англии и услышал устрашающие рвотные звуки, издаваемые послом халифа и его людьми, снова обреченными на атлантическую качку. Его взгляд отметил, как искусно его двенадцать кораблей — семь с катапультами и пять разведывательных кораблей викингов — выстроились в подобие журавлиного клина размахом в пять миль, так, чтобы не упускать друг друга из виду и в то же время просматривать горизонт как можно дальше. Он одобрительно кивнул, увидев новые «вороньи гнезда» на вершине каждой мачты. Он был бы рад увидеть в каждом из них впередсмотрящего с подзорной трубой, вроде той, что показывали арабы, но до сих пор секрет ее изготовления не был раскрыт. В данный момент жрецы Пути трудились в Доме Мудрости, плавили стекло, придавали ему различные формы, пытаясь проникнуть в секрет тем же способом, который применяли при усовершенствовании стали и оружия: не с помощью логики, а последовательно перебирая возможные варианты. Тот, у кого получится, сможет сам назначить себе награду.
Но, между прочим, на новых кораблях был даже каменный очаг, защищенный от ветра и дождя! Ноздри Шефа улавливали запах густой похлебки с колбасой, и он вспомнил, какие ему доводилось испытывать муки голода. Ведь все говорят, повторил он себе, что бедность не входит в число добродетелей. Возможно, добродетели помогают переносить бедность, но она никого не делает лучше.
Его приятные размышления были внезапно прерваны суматохой на форкасле, передней боевой платформе: оттуда послышались возбужденные голоса мужчин и перекрывающий их визг, невозможный в море визг женщины. И притом, судя по звуку, женщины негодующей. Шеф торопливо пробрался к борту и зашагал вдоль длинной семидесятифутовой палубы.
Это действительно оказалась женщина, однако в первый момент Шефа больше поразил вид его друга детства, лекаря Ханда, который набычился против шкипера Ордлава и всем телом его отталкивал. Ханд был одним из самых слабых, такой миролюбивый и кроткий, что просто невыносимо. С трудом верилось, что он теснит грузного Ордлава.
Но еще более странно выглядела сама женщина. Шеф сразу заметил ее каштановые волосы и сверкающие голубые глаза — при этом какие то воспоминания шевельнулись в его мозгу, — но потом он уже не видел ничего, кроме ее одежды.
Медленно до мозга доходило то, что уже отметил взгляд. Ее одеяние определенно было копией одежд жрецов Пути. Белоснежная, многократно отбеленная шерстяная ткань. На шее амулет, но не из тех, которые легко опознать. Не яблоко лекарей и не молот кузнецов. Лыжи бога Улла? Нет, перо, грубо сделанное, но узнаваемое перо птицы. А вокруг талии у женщины висела низка священных ягод рябины.
Шеф обнаружил, что рядом с ним стоит Тор вин. И еще он понял, что крик и возня затихли, прерванные его появлением и его пристальным взглядом.
— Она с тобой? — с изумлением спросил король у Торвина. — У вас теперь есть жрицы?
— Не со мной, — был угрюмый ответ. — Она не имеет права носить наши амулеты и одежду. Их надо снять с нее, платье и все прочее.
— А что потом?
— А потом за борт ее, — вмешался Ордлав. — Слыханное ли это дело — женщина на борту корабля? — Он тут же спохватился: — Я хотел сказать, носящая прялку.
Шеф хорошо знал, что среди его моряков, даже среди англичан вроде Ордлава, которые оставались христианами, распространен особый табуированный жаргон, haf слова. Викинг Бранд и его люди непоколебимо стояли на том, что упоминание в море о таких непотребных существах, как женщины, кошки и христианские священники, — верный способ накликать беду, и хуже этого может быть только путешествие на одном с ними корабле.
Также нельзя было запросто называть составные части своего корабля, для них имелись особые ритуальные названия. Об этом и вспомнил Ордлав. Но все соображения Шефа снова улетучились, едва он присмотрелся к стоящей напротив женщине. Он рассеянно отодвинул рвущегося на защиту Ханда, чтобы без помех окинуть ее взглядом.
— Я видел тебя раньше, — отметил Шеф. — Ты меня ударила. Ты расквасила мне нос. Теперь я вспомнил. Это было под Бредриксвордом, в лагере... в лагере могучего воина. Ты была в палатке, которую я разрезал, в палатке... — Шеф запнулся. Он не помнил правил Бранда на этот счет, но что то ему подсказывало, что имя Ивара Бескостного может ничуть не хуже, чем женщины и кошки, разъярить и накликать морских ведьм богини Ран, богини глубин. — В палатке бледного человека, — наконец выкрутился он.
Она кивнула.
— Я тоже тебя помню. У тебя тогда было два глаза. Ты разрезал палатку, чтобы вытащить английскую девушку, но перепутал меня с нею. Я тебя ударила, и ты меня отпустил. — Шеф услышал, что по английски она говорит с норвежским акцентом, таким же заметным, как у Бранда. Но акцент ее несколько другой и не похож на акцент многих приверженцев Пути, говорящих на смеси английского и норвежского. Она датчанка. Похоже, чистокровная датчанка. Откуда она взялась?
— Я провел ее на борт, — заявил Ханд, которому наконец то удалось привлечь к себе внимание. — Я спрятал ее под палубой. Шеф, ты был учеником Торвина, я был учеником Ингульфа. А Свандис — моя ученица. Я прошу тебя защитить ее, как Торвин защищал тебя, когда псы Ивара хотели тебя убить.
— Если она твоя ученица, почему она не носит яблоко Идуны, знак лекарей? — спросил Шеф.
— Женщины не могут быть учениками, — в тот же момент проворчал Торвин.
— Это я могу объяснить, — ответил Ханд. — Но есть еще много вещей, которые необходимо разъяснить. В личной беседе, — добавил он. Шеф задумчиво кивнул. По опыту он знал, что Ханд никогда ничего не просит лично для себя с того самого дня, когда Шеф снял с него рабский ошейник. Однако он верой и правдой служил своему королю. Он заслужил право быть выслушанным. Шеф молча указал на закуток, где был подвешен королевский гамак.
Он обернулся к Ордлаву, Торвину, всей команде и смуглолицым арабам позади.
— Больше никаких разговоров о раздевании и швырянии за борт, — распорядился Шеф. — Орд лав, начинай раздавать еду. И не забудь про нас с Хандом. А что до женщины, отведи ее на корму, и пусть двое твоих помощников присмотрят за ней. Ты отвечаешь за ее безопасность. Леди, — добавил он, — следуйте за этими людьми.
Какое то мгновение она сверлила его взглядом, будто собираясь ударить снова. Свирепое лицо, знакомое лицо. Когда она обмякла и опустила глаза, Шеф с содроганием сердца вспомнил, где видел это лицо. Он глядел в него на сходнях. Это женское воплощение Бескостного, которого Шеф убил и сжег дотла, чтобы дух его никогда не вернулся. Что за тень вызвал Ханд из прошлого? Если это draugr, одна из дважды рожденных, Шеф в конце концов последует совету Торвина. И тем самым снимет камень с души у своих моряков, мрачно принявшихся за еду.

* * *

— Да, она дочь Ивара, — признал Ханд, едва они уселись в темноте под платформой передней катапульты. — Я понял это некоторое время назад.
— Но как у него может быть дочь, его дочь? Ведь он ничего не мог с женщинами, поэтому его и прозвали Бескостный, у него не было...
— Да были, были, — вздохнул Ханд. — И ты прекрасно это знаешь. Когда ты убивал его, ты раздавил их в своем кулаке.
Шеф примолк, вспомнив последние мгновения своего поединка с Иваром.
— К тому времени, когда мы его узнали, — продолжал Ханд, — ты, похоже, прав, он уже ничего не мог с женщинами. Но когда был помоложе, он еще мог — если сначала их помучит. Он был одним из тех мужчин... их гораздо больше, чем следовало бы, даже в твоем королевстве... которых возбуждают боль и страх. К концу жизни он стал ценить в женщинах только их боль и страх, и, думаю, ни одна доставшаяся ему женщина уже не могла надеяться выжить.
Знаешь, от этого ты и спас Год иву, — добавил он, бросив на короля пронизывающий взгляд. — Поначалу он обращался с ней хорошо, но, как я слышал, он такое делал нарочно, чтобы острее было удовольствие потом, когда доверие жертвы вдруг сменится страхом.
Но в молодости его притязания были, видимо, поскромнее. Женщинам удавалось выжить после того, что он с ними делал. Он мог даже наткнуться на одну двух таких, которые сами помогали ему, извращенных в другую сторону.
— Что, радовались, когда их бьют? — недоверчиво фыркнул Шеф. Ему самому нередко доводилось испытывать боль. Его нынешний собеседник выжег ему глаз раскаленной иглой — чтобы не случилось худшего. Он не мог представить себе даже отдаленной связи удовольствия с болью.
Ханд кивнул и продолжил:
— Я думаю, что с матерью Свандис у него даже могло быть что то вроде любви. Как бы то ни было, эта женщина зачала от него дочь и дожила до родов. Хотя вскоре после них она умерла — ведь Ивар становился все более жестоким.
Ивар очень дорожил дочерью, возможно из за ее матери, а возможно потому, что она была живым доказательством его мужских способностей. Он взял ее с собой в Великий поход на Англию. Но после переполоха под Бредриксвордом все Рагнарссоны отослали своих женщин, настоящих женщин, а не наложниц, назад в безопасный Бретраборг. Но, Шеф, ты должен понять следующее, это я тебе скажу как лекарь, — Ханд взялся за амулет яблоко, чтобы засвидетельствовать свою серьезность. — Эту девушку три раза пугали до смерти. Во первых, в Бредриксворде. Большинство женщин из той палатки убили, это ты знаешь. Годиву ты вытащил, а Свандис схватила оружие и затаилась между растяжек, где воинам нелегко было ее найти. Всех остальных зарезали люди, настолько ослепленные яростью, что уже ничего не разбирали.
Утром она собирала тела. Второй раз в Бретраборге, когда ты взял его штурмом.
Она тогда жила как принцесса, любая ее прихоть выполнялась. И вдруг повсюду опять кровь и огонь, и после этого ей пришлось бродяжничать. Никто бы не принял дочь Рагнарссона. А достань она золото, любой бы его отнял. Все ее родственники были мертвы. Чем, по твоему, она жила? Ко времени, когда добралась до меня, она прошла через много рук. Словно монахиня, которую захватили викинги и передают от костра к костру.
— А в третий раз? — спросил Шеф.
— Когда погибла ее мать. Кто знает, что там произошло? И кто знает, что увидел или услышал ребенок?
— Сейчас она твоя наложница? — осведомился Шеф, пытаясь прийти к какому то решению.
Ханд только рукой махнул.
— Я же тебе пытаюсь втолковать, безмозглый ты засранец, что из всех женщин эта в последнюю очередь мечтает быть чьей то любовницей. В ее мире для женщины лечь с мужчиной — все равно что быть медленно выпотрошенной, и делается это исключительно ради еды или ради денег.
Шеф откинулся на скамье. Хотя лица его в неосвещенном твиндеке было не различить, он слабо улыбался. Ханд разговаривал с ним совсем как в те времена, когда оба они были мальчишками, сын трэля и незаконнорожденный.
С другой стороны, какое то возбуждение шевельнулось внутри него при мысли, что появившаяся женщина не была любовницей Ханда. Дочь Рагнарссона, размышлял он. Сейчас, когда ее отец и дядья с кузенами, к счастью, мертвы, это может оказаться не так уж плохо — взять и породниться с Рагнарссонами. Ведь, несмотря на ненависть, все признавали, что они были потомками богов и героев.
Змеиный Глаз заявлял, что в его жилах течет кровь Вьолси и Сигурда, убийцы Фафнира. Нет сомнений, что датчане, шведы и норвежцы признают дитя от подобного союза — пусть даже она Бескостный в женском роде.
Шеф вернулся к реальности:
— Если она не твоя любовница, зачем ты спрятал ее на борту?
Ханд снова наклонился к нему:
— Я тебе говорю, у этой девушки столько ума, сколько ни ты, ни я не встречали.
— Что, больше, чем у Удда? — Шеф вспомнил о крошечном, рожденном в рабстве человечке, который сделался королевским железных дел мастером и самым уважаемым кузнецом среди жрецов Пути: но его теперь не выманишь из Дома Мудрости в Стамфорде, ведь его нервы навсегда расстроены теми ужасами, что ему довелось пережить на Севере.
— В некотором роде. Но ее ум другой. Она не кузнец, не обрабатывает металл и не выдумывает машины. Она мыслит глубже. После бегства из Бретраборга кто то рассказал ей об учении Пути. Святых поэм и сказаний она знает не меньше, чем Торвин, и умеет читать их и записывать. Вот почему она решила носить птичье перо, хотя я не знаю, какого бога оно обозначает. — Ханд перешел на шепот: — Я считаю, что она разъясняет сказания лучше самого Торвина. Их скрытый смысл, правду о Велунде, о короле Фроти и девахгигантах, всю правду, а не наши сказки, об Одине и Локи, о дне Рагнарока. Тем, кто готов слушать, она излагает странное учение, говорит, что нет Вальгаллы для славных и Ностранда для дурных, нет чудовищ в безднах морских и под землей, нет Локи и нет мира Хель...
Шеф оборвал его:
— Если ты хочешь, она может остаться. Что до меня, то пусть даже излагает свое странное учение. Но скажи ей следующее: если она хочет кого нибудь убедить, что Локи не существует, пусть начнет с меня. Я осыплю золотом того, кто докажет мне это. Или убедит меня, что его оковы прочны...

* * *

Не так уж далеко, на расстоянии полета ворона от военного флота, бороздящего Атлантику у французского побережья, новый император Священной Римской империи со вкусом готовился к своему послеобеденному развлечению.
Вернувшись со встречи в Салонах, император с обычной своей яростной энергией набросился на следующую задачу, которую он перед собой поставил — дополнить на сухопутном театре те военные действия, которые его генерал Агилульф и греческий адмирал Красного флота осуществляли на море. Настало время, объявил Бруно, покончить с мусульманскими крепостями, поставленными поколение назад на южном берегу Франции, где они постоянно угрожали паломникам и должностным лицам, направляющимся в Рим, к вящему позору всех христиан и наследников Карла Великого. Кое кто стал ворчать, что это проще сказать, чем сделать. Но таких было немного. Император ни к чему не приступал без плана.
Сейчас Бруно стоял, спокойный и веселый, и объяснял, какое развлечение готовится, окружившей его группе недоверчивых, осторожных, но чрезвычайно заинтересованных дворян — это были мелкие герцоги и бароны с Пиренейских гор, их крепости как занозы сидели на краю мусульманской Испании, и поэтому они служили своеобразным противовесом мусульманским бандитам, одно из гнезд которых на южном побережье Франции Бруно собирался сегодня уничтожить. Время от времени с неба шлепалась стрела или Дротик, выпущенные из крепости, башни которой вздымались футов на двести над беседующими. Дворяне заметили абсолютное безразличие императора к опасности, он лишь нехотя поднимал щит, чтобы отбить стрелу, не прерывая своей речи. Это не была речь кабинетного вояки. В императора за его жизнь стреляли больше раз, чем он помочился.
— Как видите, они построили высокие стены, — объяснял Бруно. — Долгое время это было вполне надежно. Осадные лестницы установить нелегко, у них полно лучников — неплохих, кстати, лучников, — добавил он, в очередной раз поднимая свой щит. — Построено на камне, так что делать подкоп бесполезно.
Даже наши онагры невозможно поднять достаточно высоко, чтобы ударить в их ворота.
— Но мусульманские мерзавцы еще не имели дела с моим славным secrefarius'ом — Император указал рукой на фигуру, которую испанские бароны до сих пор не замечали: маленький тощий человечек, одетый в неприметную черную рясу дьякона, стоял около огромной машины, которую с трудом притащили две сотни человек. Взглянув еще раз, бароны убедились, что от дьякона не отходят два полностью вооруженных воина со щитами удвоенного размера. Император мог рисковать своей жизнью, но не жизнью этого дьякона.
— Это Эркенберт Англичанин, Эркенберт arithmeticus. — Бароны понимающе кивнули. Даже они слышали об этом человеке. Ныне все христиане знали историю о том, как великий император путешествовал в языческие страны и вернулся со Святым Копьем центуриона Лонгинуса. Значительную часть истории занимал рассказ о том, как Эркенберт arithmeticus сокрушил Королевский Дуб шведских идолопоклонников. Маленький дьякон выкрикивал пронзительные распоряжения, в кулаке у него был зажат факел. Он взглянул на императора, увидел его кивок, нагнулся к своей машине, выпрямился и выкрикнул последний приказ. Мгновением позже испанцы издали общий стон изумления. Коромысло машины качнулось, его короткое плечо медленно и натужно тянула вниз огромная бадья. В тот же самый момент длинное плечо взметнулось вверх, настолько же быстро, насколько медленно двигалось короткое, и выпустило дымный след. Но стон был вызван размерами выброшенного вверх снаряда: крупнее любого камня, который мог бы поднять человек, крупнее, чем мул или двухлетний вол, снаряд словно по волшебству улетел в небо. Пронесся над стеной мусульманской крепости и рухнул где то в глубине.
Со стен донеслись встревоженные и яростные крики. А обслуга требукета, военной машины, уже суетилась около рычага с бадьей, некоторые забрались внутрь и выкидывали на пересохшую землю камень за камнем.
— Машина очень медленная, — оживленно продолжал Бруно, — зато легко может зашвырнуть снаряд весом с трех человек футов так на сто пятьдесят. И вы видели, что она пускает его вверх. Не просто вперед, как онагр, а вверх. Поэтому мы поступаем с негодяями так: сначала забрасываем огнем деревянные постройки внутри крепости — четыреста фунтов просмоленной соломы невозможно потушить просто помочившись, — а потом... ну, сами увидите.
Коль скоро мой секретариус сделал выстрел или два, он может рассчитать вес груза — это нелегко, но он arithmeticus — и выстрелить еще раз, уже не соломой, а камнем, который попадет точно в их ворота, — он указал на обитые железом дубовые ворота крепости. — А потом, как вы увидите, — Бруно показал на тяжеловооруженных воинов, выстроившихся в шеренги вне пределов досягаемости вражеских луков, — в бой пойдут герои из Ордена Копья и докончат работу.
— И мы вместе с ними, — вступил один из испанских баронов, иссеченный шрамами ветеран.
— Разумеется! — вскричал Бруно. — И я тоже! Да я для этого и приехал! — Он заговорщически подмигнул. — Хотя нам необходимо принять одно решение.
Мои парни носят кольчуги, ведь они идут в бой по два раза на неделе. Но тем из нас, кому это удается лишь изредка, не лучше ли пойти легковооруженными? Я сам ношу только кожаный жакет, он не мешает двигаться, и арабы тоже не носят доспехов. По правде говоря, для меня такие дела больше похожи на травлю крыс, чем на сражение. Но этим мы обязаны нашим хитростям, которые помогают нам выкурить крыс.
Он с благодарной улыбкой взглянул на своего секретариуса, который руководил подъемом бадьи огромного требукета, готовясь снова наполнить ее грузом.
— А вы возьмете с собой в битву Святое Копье? — осмелился спросить один из испанцев.
Император кивнул, и золотой венец, водруженный на его простой стальной шлем, сверкнул на солнце.
— Я никогда с ним не расстаюсь. Но я его держу в той же руке, где пристегнут щит, и никогда не наношу им ударов. Однажды оно было напоено Святой Кровью нашего Спасителя, и его нельзя осквернять кровью мерзких язычников. Я дорожу им больше, чем собственной жизнью.
Испанцы стояли молча. Было совершенно ясно, что этот штурм предпринят не только с целью уничтожения бандитов, но и с целью произвести впечатление на баронов. Император хотел подчеркнуть для них тщетность всякого другого выбора, кроме союза с ним и подчинения. Однако они и сами к этому склонялись.
Многие поколения их предков отчаянно противостояли волнам мусульманского нашествия, совсем, по видимому, позабытые спрятавшимися за их спиной собратьями христианами. Если теперь великий король пришел с могучей армией — что ж, они готовы показать ему дорогу и разделить с ним добычу. Реликвия в его руке была лишь еще одним подтверждением его могущества, хотя и довольно убедительным. Наконец один из баронов заговорил, он сделал выбор и хотел доказать свою лояльность.
— Мы все пойдем за Копьем, — сказал он на искаженной латыни горцев. Его товарищи откликнулись согласным гулом. — Я так думаю, что владелец Копья должен владеть и другой святой реликвией нашего Спасителя.
Бруно пристально и подозрительно взглянул на него:
— И что это за реликвия?
Испанец, улыбнулся.
— О ней известно немногим. Но говорят, в этих горах хранится третья, кроме Святого Креста и Святого Копья, реликвия, которая соприкасалась с нашим Спасителем.
Он умолк, довольный произведенным эффектом.
— И что это?
— Святой Градуаль, — на приграничном диалекте это прозвучало как «Санто Граале».
— Где он находится и что это такое? — очень тихо проговорил Бруно.
— Не могу сказать. Но, говорят, его прячут где то в этих горах. Он спрятан со времен длинноволосых королей.
Другие бароны с сомнением переглянулись, не уверенные, что стоило упоминать старинные династии, свергнутые дедом Карла Великого. Но Бруно нимало не заботила легитимность династии Шарлеманя, которую он сам истребил, его внимание было целиком поглощено рассказом барона.
— Так кто же владеет им сейчас, это известно?
— Еретики, — ответил барон. — В этих горах они повсюду. Это не поклонники Мухаммеда и Аллаха, говорят, это поклонники самого дьявола Грааль упал к ним много лет назад, так говорят, хотя никто не знает, что бы это могло означать Мы не знаем, кто эти еретики, они могут быть сейчас среди нас.
Говорят, у них очень странное вероучение.
Машина снова выстрелила, камень медленно поднялся в воздух и сокрушительно ударил по воротам, позади которых вздымались клубы черного дыма. Воины Ордена Копья издали хриплый клич и бросились в брешь. Их император обнажил свой длинный меч и повернулся, сжимая мускулистой рукой Святое Копье.
— Поговорим об этом после, — прокричал он сквозь шум битвы. — За ужином. Когда перебьем крыс.

Глава 6

Сердце халифа Кордовы Абд эр Рахмана было неспокойно. Он сидел со скрещенными ногами на своем любимом ковре в самом маленьком и потаенном дворике своего дворца и мысленно перебирал свалившиеся на него неприятности. Рядом успокаивающе журчала в фонтане вода. В сотнях ваз, расставленных по всему дворику в кажущемся беспорядке, росли цветы.
Балдахин закрывал халифа от прямых лучей солнца, уже набравшего силу за короткую андалузскую весну. Во всем дворце говорили шепотом, а снующие повсюду слуги делали свою работу молча. Телохранители на цыпочках отошли под затененную колоннаду, наблюдая, но оставаясь невидимыми. Христианская рабыня из его гарема, понукаемая мажордомом, принялась потихоньку наигрывать на цитре ненавязчивую мелодию, едва слышную и готовую умолкнуть при малейшем признаке неудовольствия. Никто не смел войти во дворик, и халиф погружался в свои размышления все глубже и глубже.
Купцы принесли плохие вести, рассуждал он. Ясно, что христиане захватили все острова, на которых только можно разместить морские базы: Сицилию, Мальту, Мальорку, Менорку, остальные Балеарские острова, даже остров Форментеру, и вдобавок — хотя это была уже не его забота — греческие острова Кипр и Крит. Купцы сообщали, что на всех торговых линиях, даже вдоль африканского побережья, их суда подвергаются нападениям христианских пиратов. «Странно, что все изменилось так стремительно», — подумал халиф.
Тому была причина, хотя халиф ее не знал. При всей своей величине Средиземное море все таки больше похоже на озеро. Из за доминирующих ветров и постоянного течения, несущего свои воды из Атлантики, чтобы восполнить убыль от испарения в этом почти замкнутом водоеме, в Средиземном море гораздо легче плыть с запада на восток, чем с востока на запад, а с севера на юг — легче, чем с юга на север. Первое обстоятельство давало преимущество халифу, а второе — его христианским противникам. Как только объединение арабских флотов и баз на севере было раздавлено, путь на юг стал открыт для жителей любой островной деревушки, желающих снарядить корабль и попробовать отыграться за многовековой мусульманский грабеж на купцах из Египта и Туниса, Испании и Марокко.
«Нет, — подумал халиф. — Угроза торговле — это неприятность, но не она так тревожит меня. Испания ни в чем не испытывает недостатка. Если заморская торговля прекратится, кое кто разорится, зато разбогатеют другие, которые начнут поставлять то, что мы привыкли покупать у египтян. Меня гневят потери кораблей и людей, но за них можно будет отомстить. Не это смущает мою душу».
Значит, новости о франках? Халиф не испытывал личных симпатий к прибрежным бандитам, чьи гнезда разорил новый император франков. Бандиты не платили дань халифу, и среди них не было его родственников, многие в свое время сбежали от его праведного суда. Но именно здесь сидела какая то заноза, которая не давала покоя халифу. Он не забывал слова пророка Мухаммеда:
«Правоверные, бейтесь с теми неверными, кто к вам ближе всего». Может быть, дело в том, что он, Абд эр Рахман, пренебрег своим священным долгом?
Недостаточно ревностно боролся с нечестивцами на северных границах? Не пришел на помощь тем мусульманам, которые выполняли заповеди Пророка?
Абд эр Рахман прекрасно знал, почему он не трогал свои северные границы: добыча скудная, потери велики и ведь горы все таки служили каким ни на есть щитом между его владениями и могучей империей франков по другую их сторону «С перемешавшихся в горах христиан, еретиков, евреев легче сдирать налоги, чем править ими, — подумал халиф. — Но, может быть, в этом то и ошибка».
Нет, снова решил халиф, эти новости неприятны и заставят его заново обдумать свою политику, но они не таят в себе большой угрозы. Леон и Наварра, Галиция, Руссильон и прочие крошечные королевства — да все они сразу падут, как только он протянет к ним руку. Может быть, уже в следующем году. Нет, главную причину нужно искать глубже.
Не могут ли это быть сообщения, поступившие к халифу от его kadi, главного судьи города? В них действительно было что то, глубоко его задевающее. Уже двадцать лет Кордову потрясали выходки то одного, то другого юного идиота или идиотки из христианского меньшинства. Они лезли на рожон. Они поносили Пророка на рыночной площади. Они приходили к кади и заявляли, что раньше верили в заповеди Пророка, но теперь нашли истинного Бога; они пускались во все тяжкие, лишь бы совершить такое, за что полагалась смерть от сабли палача. Потом их приспешники объявляли их святыми и, если кади не проследил за сожжением нечестивцев, торговали их костями как святыми реликвиями. Халифу доводилось читать священные книги христиан, и он прекрасно понимал, какое здесь напрашивается сравнение со смертью пророка Иешуа: римлянин Пилат изо всех сил старался не приговаривать его к казни, но в конце концов все таки вынужден был послать его на смерть. Какая жалость для всего мира, что Пилат не оказался тверже! Судя по сообщениям кади, христиане пытались повторить ситуацию, провоцируя мусульман возмутиться и учинить в городе погром.
Но суть дела опять же не в этом, решил халиф. Его предшественник нашел лекарство от этой болезни. Христиане с легкостью готовы были принять мученическую смерть, но гораздо хуже относились к публичному унижению.
Еще сам Пилат предложил, как с ними надо обращаться: раздеть и публично высечь батогами. Потом с презрением отпустить домой. Это умиротворяло толпу мусульман и не позволяло сделать из наказанных ни святых, ни мучеников. Некоторые держались во время порки хорошо, другие хуже. Но очень немногих приходилось наказывать второй раз. Главное было — не поддаваться на провокацию. Тот, кто действительно исповедовал ислам, а потом стал христианином, заслуживает смерти. А тех, кто заявляет о своем мнимом обращении, чтобы подвергнуться казни, следует игнорировать.
Но в этом то и заключена суть дела, вдруг понял халиф. Он заворочался на своем ковре, и треньканье цитры моментально смолкло. Халиф уселся поудобнее, и музыка очень осторожно зазвучала снова.
Главным в исламе было shahada, исповедание веры. Тот, кто однажды при свидетелях принял его, бесповоротно на веки вечные становился мусульманином. Всего то и требовалось, что произнести слова: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его». «La illaha il Allah, Muhammad rasul Allah», — пробормотал про себя халиф примерно в стотысячный раз. Эти слова предписаны самим Пророком. Их нельзя взять назад.
И все же Пророку, да славится имя его, подумал халиф, никогда не приходилось иметь дело с христианами, стремящимися к мученической смерти!
Иначе он усложнил бы обряд! Халиф одернул себя. Вот почему ему так тревожно. Он чуть было не начал критиковать Пророка и подумывать об изменении ислама. В глубине души он становился неверующим.
Халиф поднял палец, изобразив, будто развертывает свиток. Не прошло и минуты, как перед ним молча застыл его katib, хранитель библиотеки. Халиф кивнул на подушечку, предлагая Ицхаку садиться, и изогнул палец, чтобы принесли шербет и финики.
— Расскажи мне, — произнес он после паузы, — расскажи мне о мутазилитах.
Ицхак, похолодев, осторожно разглядывал своего хозяина и повелителя.
Какими подозрениями вызван этот вопрос? Что нужно халифу — новые сведения или подтверждение собственных мыслей? Похоже, что новые сведения. Но не следует скупиться на проклятья еретикам.
— Мутазилиты, — начал библиотекарь, — были вскормлены недостойными приверженцами Абдуллы, врага вашего дома. Хотя к нынешнему времени даже в Багдаде, обители нечистых, они попали в немилость и разогнаны.
Слегка сузившийся взгляд халифа подсказал Ицхаку, что пора поскорей переходить к сути.
— Основа их ереси такова, — продолжал он. — Вера должна, как учили греки, подчиняться рассудку. Причина же недовольства ими заключается в том, что они доказывают, будто Коран не вечен и может быть пересмотрен. Они заявляют, что вечен один лишь Аллах. А Коран, следовательно, — нет.
Ицхак запнулся, сомневаясь, нужно ли проявлять настойчивость. Как и многие ученые Кордовы, он всей душой сочувствовал тем, кто проповедовал свободу в поисках знаний, отвергал цепи hadith, традиции. Они научились скрывать свои симпатии. Однако Ицхак может рискнуть и рассказать о дилемме, как ее назвали бы греческие falasifah, мудрецы.
— Халиф видит, что мутазилиты ставят нас перед трудным выбором, дилеммой, — продолжал он. — Ведь если мы согласимся с ними, мы признаем, что можно изменить законы shari'a, пути очищения. Но где же тогда проходит путь очищения? А если мы с ними не согласимся, мы должны считать, что Коран появился раньше самого Пророка. Признав это, мы отнимаем у Пророка честь создания Корана.
— А что думаешь ты сам, Ицхак? Говори откровенно. Если мне не понравятся твои слова, я сделаю вид, что их не услышал, и больше не буду спрашивать.
Библиотекарь тяжко вздохнул, вспомнив, как знаменитый визирь халифа Гаруна аль Рашида, выходя из дворцовых покоев, всякий раз хватался за свою голову — цела ли она?
— Я думаю, что в учении мутазилитов есть свои крупицы истины. Пророк был человеком, он жил и умер как человек. Часть из того, что он сказал, была от человека, а часть от Бога. Вполне допустимо, что часть, подсказанную его человеческим умом, можно изменять, как и любое человеческое творение.
— Но мы не знаем, где какая часть, — подвел итог халиф. — Вот и посеяны семена сомнений.
Ицхак опустил глаза, услышав в голосе халифа железные нотки определенности, которые так часто предвещали смертный приговор. Увы, он снова перешел границы допустимого.
Снаружи в тихий дворик донесся топот ног, прорвавшийся сквозь тонкие тенета наигрываемой рабыней мелодии. Халиф поднял взгляд, зная, что никто не осмелился бы потревожить его с вестью, которую халиф уже слышал.
Появившийся у колоннады гонец вошел во дворик, тяжело дыша, чтобы подчеркнуть свое усердие и быстроту, с которой он нес весть хозяину. Он низко поклонился.
—Вернулись те, кто был послан в страну majus, — объявил он. И не одни! С ними король majus и эскадра странных кораблей.
— Где они?
— Они вошли в устье Гвадалквивира, и часть их кораблей, самые маленькие, поднимаются вверх по течению на веслах. Они плывут быстро, почти так же быстро, как скачут наши лошади. Чужеземцы будут в Кордове через два дня утром.
Халиф кивнул, щелкнул пальцами, чтобы визирь вознаградил вестника, и стал отдавать распоряжения о размещении гостей.
— Король, — сказал он под конец. — Король варваров. Это не так уж важно, но давайте постараемся поразить его воображение. Узнайте, что он любит: девочек, мальчиков, лошадей, золото, механические игрушки. Всегда найдется что то, на что купятся эти северные дети.

* * *

— Мне нужна показная пышность, — сказал Шеф своим советникам. Он в неудобной позе примостился прямо на днище одной из пяти ладей Бранда. У семи его двухмачтовых кораблей, к изумлению арабов, оказалась слишком большая осадка, чтобы идти вверх по реке, и их пришлось оставить в устье вместе с моряками и воинами. Путешествие продолжили только пять ладей и столько людей, сколько удалось на них разместить: общим счетом неполных две сотни. Шеф составил сборные команды. На каждом судне оставалось по двадцать человек норманнов из его постоянной команды. Остальную часть команды перевели на катапультоносцы, а на их место взяли соответствующее количество английских арбалетчиков. Англичане, когда подходила их очередь, тоже брались за весла, что вызвало немало хохота. Однако и викинги, и арбалетчики прекрасно понимали, что они дополняют друг друга, и от этого боевая мощь объединенного отряда возрастает.
— И как же нам это устроить? — спросил Бранд. Он, как и все остальные, был в глубине души поражен бьющим в глаза богатством и процветанием страны, а еще больше — многочисленностью ее населения. Судя по тому, что им рассказывали, в одном только городе Кордове людей жило больше, чем во всей Норвегии. На протяжении путешествия вверх по реке можно было видеть крыши дворцов, вращающиеся водяные колеса, деревни и города, заполнившие весь простор насколько хватало глаз. — Мы можем приодеться, но, чтобы пустить пыль в глаза этим ребятам, потребуется нечто большее, чем шелковые рубахи.
— Верно. Мы не станем даже пытаться богато выглядеть. В этом они нас всегда побьют. Лучше пусть испанцы увидят, какие мы странные. И страшные.
Думаю, у нас это получится. И не только увидят, кстати сказать. Но и услышат...

* * *

Когда ладьи пришвартовались и на берег стали выходить люди Пути, зеваки на пристани в изумлении осадили назад. Приказ Шефа был усвоен всеми моряками, и каждый старательно играл свою роль. Первыми на берег сошли викинги, сияя свежеполированными и начищенными песком кольчугами. Все молодцы не ниже шести футов ростом, из за ярко раскрашенных щитов у них щетинились копья, а за плечами висели топоры с длинными рукоятками.
Морские сапоги из козьих шкур они сменили на пехотные ботинки, подбитые железом. Они тяжело топали, пока Бранд и шкиперы громоподобными голосами выкрикивали команды. Постепенно викинги выстроились в длинную колонну по четыре.
Раздалась следующая команда, и пошли арбалетчики: не такие внушительные размерами, зато действующие более слаженно. Они разбежались по своим местам и встали строем, каждый держал на левом плече свое загадочное оружие. Шеф подождал, пока они выровняются, и с подобающей церемонностью вышел на сходни. На нем тоже была кольчуга, золотой венец на голове и столько золота, сколько он мог нести — в виде браслетов и ожерелья.
За ним шли Бранд с Торвином и еще два жреца Пути, участвующие в экспедиции: переводчик Скальдфинн, жрец Хеймдалля, и моряк Хагбарт, жрец Ньерда. Эти четверо выстроились в шеренгу во главе процессии, сразу вслед за Шефом, который стоял в гордом одиночестве. Позади них за могучие туши Бранда и Торвина прятались Ханд и его ученица Свандис. Подчинившись свирепому приказу Шефа, Свандис закрыла лицо чадрой и теперь бросала изпод нее сердитые взгляды.
Шеф взглянул на гонца, присланного проводить их, и жестом приказал ему идти вперед. Когда араб, озадаченный странным поведением франков, непрестанно оглядываясь, двинулся в путь, Шеф нанес последний штрих. На сцене появился Квикка, самый верный его товарищ, не раз спасавший ему жизнь, и три других арбалетчика. Все четверо яростно выдохнули в свои волынки, надули их и зашагали по улице, с воодушевлением исполняя мелодию на четыре голоса.
Зеваки, услышав этот невообразимый шум, шарахнулись еще дальше.
Волынщики шли сразу за проводником. Следом двигались Шеф и его товарищи, за ними шумно топали викинги в сверкающих кольчугах. За викингами — арбалетчики, их строй шагал в ногу, искусство, которому они научились на новых дорогах Англии, ровных и мощенных камнем. Через каждые двадцать шагов правофланговый в передней шеренге норманнов вскидывал копье, и сотня идущих сзади викингов испускала боевой клич, который Шефу впервые довелось услышать десятилетие назад от воинов Ивара Бескостного.
— Ver thik, — кричали они снова и снова, — her ek kom! Берегись, я иду.
«Арабы этого не поймут, — рассудил Шеф, — они не подумают, что мы угрожаем им». «Давайте будем кричать что нибудь другое», — предложил один из шкиперов. «Что нибудь чуть сложнее этого, — ответил Бранд, — и твои люди забудут слова».
Колонна двигалась по людным улицам, оповещая о своем приближении гудением волынок и боевым кличем викингов; меж каменных стен металось эхо от металлического звона шагов. Идущие сзади арбалетчики завели песню о своих славных победах. Толпа сбежавшихся зрителей навалила погуще, и вскоре воинам пришлось отбивать шаг на месте, припечатывая мостовую коваными гвоздями сапог. Краешком глаза Шеф увидел, как восхищенный араб пялился на топающего огромными ногами Бранда. Сначала он посмотрел вниз, на сапожищи в пол ярда длиной. Затем перевел взгляд наверх, пытаясь оценить расстояние в семь футов между землей и металлическим гребнем на шлеме Бранда.
«Отлично, — подумал Шеф, когда стража халифа разогнала толпу и движение возобновилось. — Отлично, мы заставили их призадуматься. Они недоумевают, простой ли я смертный? Не такой уж плохой вопрос».

* * *

Халиф услышал рев толпы даже в своем уединенном закрытом зале для аудиенций. Он поднял бровь, выслушивая, что шептал ему на ухо вестник.
Когда гул приблизился, халиф действительно смог различить завывания удивительного инструмента франков, настолько же негармоничные, как визг своры котов. И услышал зловещий стук металла по камню, звучный клич варваров. «Они что, пытаются запугать меня? — озадаченно подумал халиф. — Или таков их всегдашний обычай? Нужно поговорить с Гханьей. Не зная обычаев чужеземцев, нельзя делать выводы».
Шум сразу оборвался, едва Шеф подал сигнал к остановке и правофланговый сделал условленную отмашку копьем. Люди Шефа, викинги и англичане, застыли в строю на внешнем дворе.
— Сколько человек могут пройти на аудиенцию? — спросил Шеф.
— Кроме тебя, не больше десяти, — был ответ. Шеф кивнул и показал на тех, кто пойдет с ним Бранд и Торвин, Хагбарт и Скальдфинн. Посмотрев на Ханда, он заколебался. Лучше Ханда никто на Севере не разбирался в лекарском искусстве, а Кордова славилась своими медиками: Ханд может понадобиться для сравнения и оценки. Однако его нельзя разлучать с сердитой, но послушно носящей чадру Свандис. Значит, берем обоих. Под конец он поставил рядом с Брандом двух шкиперов, каждый из которых заслужил свое право командовать в двух десятках поединков, и молча кивнул своим старым товарищам, арбалетчикам Квикке и Озмоду.
Халиф, сидя на высоком подиуме, смотрел на вошедших и выслушивал торопливые пояснения Гханьи, который подошел, пока majus ждали снаружи.
Король оказался одноглазым. Необычная вещь для франков, они ведь так ценят в людях силу и размер. Королем должен был бы быть стоящий позади великан.
Впрочем, одноглазый действительно держится властно. Абд эр Рахман отметил, как уверенно тот прошел вперед и встал прямо перед престолом, нетерпеливо оглянувшись на переводчика.
А еще халиф заметил, что из под волос и золотого венца по лицу короля течет пот. Как одеты эти люди? Металл, нагревающийся на солнце, под ним еще кожа для прокладки, а под этим, кажется, овечья шерсть? Летом в Андалузии одетый так человек умрет от солнечного удара еще до полудня. Однако король и его люди и виду не подавали, что их смущает испытываемая ими жара, они даже не утерли пот со лба. «Мои арабы видят свое достоинство в том, чтобы не подвергаться таким неудобствам, — подумал халиф. — А франки видят свое достоинство в том, чтобы не замечать их, словно снующие под палящим солнцем рабы».
Халиф задал первый и главный вопрос:
— Спроси, есть ли среди них христиане?
Халиф ожидал, что вопрос выслушает переводчик Сулейман и повторит его на латыни для переводчика чужеземцев. Его удивило, что, едва Сулейман заговорил, король отрицательно покачал головой. Значит, он кое что понимает по арабски. И ответ был уже заготовлен. Ремеслом Скальдфинна было изучение языков и народов. Во время путешествия он брал уроки у Сулеймана и в свою очередь учил того англо норвежскому жаргону Пути. Шеф тоже нередко присутствовал на этих занятиях. Скальдфинн медлительно, но разборчиво заговорил по арабски, переводя ответ короля.
— Нет, среди нас нет ни одного христианина. Мы разрешаем христианам исповедовать их веру, но сами идем по другому Пути, и у нас другие книги. Мы боремся только с теми, кто отрицает это право.
— Вам когда нибудь рассказывали, что есть только один бог, Аллах, и Мухаммед — пророк Его? Уверуйте в это, и вас ждет богатая награда от меня.
— Нам рассказывали.
— Вы не верите в Аллаха? Вы предпочитаете верить в своих богов, кто бы они ни были?
Напряженность и обвинительные нотки в голосе халифа. Бранд поудобней перехватил свой топор «Боевой тролль» и отметил двух стражников, стоящих позади халифа с обнаженными скимитарами. «Здоровые ребята, — подумал Бранд. — Загорели чернее, чем мне доводилось видеть. Но выше пояса голые и щитов нет. Два удара, а третий для араба в кресле».
Осознав, что вполне разбирает арабскую речь халифа, Шеф впервые стал отвечать без переводчика. Повысив голос и подбирая самые простые арабские слова, он проговорил:
— Я не видел Аллаха. Я видел своих богов. Будь у меня два глаза, я, возможно, увидел бы и Аллаха. Одним глазом всего не увидишь.
По залу прокатился шумок пересудов. Привычные к искусству иносказаний и переносных смыслов, арабы поняли последнюю фразу. Она означала, что тот, кто верит только во что то одно, наполовину слеп. Он богохульствует, подумали одни. Для франка довольно умно, решили другие.
С этим человеком трудно фехтовать, подумал халиф. Он уже доказал, что умеет произвести впечатление. Сейчас он перетягивает на свою сторону моих придворных.
— Зачем ты пришел в Кордову? — спросил халиф.
«Потому что ты меня попросил», — подумал Шеф, покосившись на Гханью, стоящего чуть в стороне от обоих монархов. Вслух он ответил:
— Бороться с твоими врагами. Они и мои враги тоже. Гханья рассказал мне, что у франков появилось новое оружие для войны на море и на суше. Мы, люди Пути, разбираемся в новом оружии. Мы сами прибыли с новым оружием и на новых кораблях, чтобы узнать, смогут ли наши враги противостоять нам.
Халиф молча глянул на Гханью, который начал восторженно рассказывать о катапультах и кораблях флота Пути. Пока они плыли на юг, Шеф несколько раз приказывал шкиперам изготовить плоты мишени, скинуть их за борт и расстрелять камнями с расстояния в полмили. Прислуга катапульт была опытна и искусна, так что результаты стрельб арабов ошеломили. Действительно, ни один из известных им кораблей не выдержал бы удара другого выпущенного онагром камня: ведь они не видели бронированного, хотя и малоподвижного «Неустрашимого» в битве при Бретраборге.
Когда Гханья закончил, Абд эр Рахман еще раз задумчиво глянул на отрицающего Аллаха. «Мы пока не произвели на него впечатления, — подумал халиф, видя хмурое и невозмутимое лицо. — И на его товарищей тоже». Халиф подал знак, и один из гигантов телохранителей шагнул вперед, сняв скимитар с плеча. Еще один знак, и к нему подошла рабыня. При этом она развернула длинную полупрозрачную ленту, прикрывавшую ее выше пояса, и застыла, в чадре, но с обнаженной перед мужчинами грудью.
— Я много слышал о вашем новом оружии, — сказал халиф. — Но у нас тоже есть оружие.
Он хлопнул в ладоши. Девушка подбросила ленту вверх. Тонкий шелк медленно заструился в воздухе. Телохранитель развернул скимитар острым краем вверх и подставил под падающую ткань. Лента коснулась лезвия и, разделившись на две половинки, упала на землю.
Бранд, фыркнув, буркнул что то стоящему рядом шкиперу. Сейчас, подумал халиф, король прикажет этому великану разрубить что нибудь своим огромным неуклюжим топором.
Шеф повернулся и посмотрел на Квикку с Озмодом. Ни тот ни другой не лучшие стрелки в мире, подумал он. Озмод держится чуть поуверенней. Шеф молча показал на мраморную вазу с ярко пурпурными цветами, стоявшую в нише над головой халифа. Озмод шумно сглотнул слюну, покосился на Квикку и снял с плеча арбалет. Одним движением взвел его с помощью ножного рычага. Вложил короткую железную стрелу. Поднял, прицелился и нажал на спуск.
Озмод правильно рассчитал, взяв, с учетом короткой дистанции, низкий прицел. Арбалетный болт врезался в каменную вазу, разбив ее на множество кусочков. Осколки разлетелись по залу, болт отскочил от стены и зазвенел на полу. Цветы упали на украшенный ковер. Земля из разбитой вазы тоже просыпалась.
Халиф молча поглаживал бороду. «Я пугал короля своим стражником, — подумал он. — Но эта стрела Иблиса могла пронзить мне сердце, а я бы и шелохнуться не успел. Гханья не предупредил меня».
— Ты сразишься с нашими врагами, — наконец произнес халиф. — Ведь ты сказал, что для этого ты и пришел. Если наши враги — твои враги, возможно, что это и вправду так. Но никто не старается только для чужого блага. Должно быть что то еще, что привело тебя к нам. Скажи мне, что это, и, клянусь Аллахом, я сделаю все для того, чтобы ты это получил.
И в третий раз чужеземный король удивил халифа. На правильном, хотя и не изысканном арабском языке он сказал:
— Мы пришли, чтобы увидеть летающего человека.

Глава 7

Шеф нетерпеливо проталкивался через собирающуюся толпу, амулет лесенка его бога Рига открыто покачивался на груди. Пока тянулись дни ожидания, он и его люди постепенно стали носить все меньше слоев одежды. Начали с кольчуг.
Стало ясно, что две сотни человек Шефа, хоть и находятся в самом сердце потенциально враждебной страны, не могут и помыслить о том, чтобы дать бой, настолько арабы превосходят их числом. В то же время на улицах Кордовы поддерживался такой строгий порядок, что можно было не опасаться случайных стычек. Шеф поместил кольчуги викингов и арбалеты англичан в комнате телохранителей, не столько для того, чтобы они могли защищаться, сказал он, сколько для того, чтобы казенное оружие не обменяли на выпивку.
— В Кордове нигде нет горячительных напитков, — возражал Ханд. — Мухаммед их запретил.
— Кое где есть, — ответил Шеф и лично следил за выдачей оружия.
Потом пришла очередь кожаных жакетов. Пару дней пошатавшись с раскрытым ртом по узким каменным улочкам Кордовы, даже самые консервативные северяне убедились, что кожаная одежда представляет собой тяжкую обузу, чтобы не сказать угрозу для жизни. Ныне все люди Пути заголились вплоть до конопляных рубах и шерстяных штанов, а те, кто наиболее удачно сводил свой финансовый баланс, щеголяли в ярко раскрашенной одежде из хлопка. На солнце их серебряные пекторали — не нашлось такого тупицы и богохульника, чтобы продать их, — сверкали и раскачивались, еще больше выделяя своих владельцев из толпы смуглых и пестро одетых жителей Кордовы.
Наконец ожидание закончилось. Шеф, учитывая серьезность своей миссии, полагал, что его сразу познакомят с Ибн Фирнасом, летающим человеком. Но прошло немало дней, и причина заключалась, как объяснил переводчик Сулейман, не в чьем то желании потянуть дело, а тем более унизить гостя, но в уважении к самому мудрецу. Халиф, конечно, мог приказать тому явиться и показать свое искусство, но предпочитал слать гонцов, дарить подарки и спрашивать мудреца, не соблаговолит ли тот встретиться с варваром, которого привели из его далекой страны слухи об учености Ибн Фирнаса; словом, исполнял все принятые в Андалузии дипломатические ритуалы. И сам Ибн Фирнас, уверял все тот же Сулейман, вовсе не имел намерения тянуть с ответом. Просто он боялся разочаровать гостя, оказавшись не в состоянии соответствовать рассказам, которые, несомненно, не раз были преувеличены, пока дошли до далекой северной страны; в ходе дальнейшего обмена гонцами выяснилось, что Ибн Фирнас ждет ветра.
Шеф и его люди проводили дни ожидания, со все возрастающим любопытством бродя по улицам Кордовы, — они впервые видели тысячи мельчайших примет развитой рыночной цивилизации: например телег, подвозящих каждое утро припасы, было так много, что едущие в город двигались по одной стороне главной улицы, а возвращающиеся из города — по другой, и притом у городского кади были помощники, которые весь день ничего не делали, только следили за соблюдением этого правила! Вечно вращающиеся водяные колеса, попа, поднимали воду из реки и изливали ее в каменные желоба, откуда воду мог брать любой бедняк. Строжайшим законам о сточных водах подчинялись даже самые богатые. Существовали специальные дома, где лечили больных; в городе проводились публичные диспуты, на которых мудрецы обсуждали одновременно Коран, иудейское вероучение и греческую философию; были аптеки, мечети, суды — в последних вершилось строгое и беспристрастное правосудие по законам шариата. Словом, было на что посмотреть. В короткий срок даже самые робкие перестали опасаться чужаков, а самые свирепые и жадные — думать о Кордове как о еще одном городе, который можно разграбить. Возникшее чувство скорее всего можно было бы назвать благоговением: этим словом викинги обозначали не страх, а ощущение собственной ничтожности. Неужели люди здесь всемогущи?
Лишь немногие способны были преодолеть это чувство, разглядеть слабости и недостатки. По крайней мере. Шеф старался сделать это, хотя понимал, что им, возможно, движет простая зависть. И вот пришло сообщение от халифа, что настала пора увидеть невозможное — летающего человека.
"Наверняка произойдет еще один несчастный случай вроде того, с человеком в куриных перьях, — сказал себе Шеф, приближаясь к башне, с которой должен был начаться полет; его товарищи шли, расталкивая толпу, как они постепенно приучились себя вести в непрекращающейся сутолоке Кордовы. — Возможно, еще один несчастный случай. Но надо отметить вот что. На этот раз имеются две добрые приметы, которых не было в тот раз, когда человек короля Альфреда прыгнул с башни. Во первых, хотя и шли разговоры про ветер, как и в тот раз, но никто не упоминал птиц и перья. А во вторых, мы встретили людей — заслуживающих доверия людей, если мы со Скальдфинном что нибудь понимаем, — которые уверяли, что пятнадцать лет назад видели, как летал этот человек.
Не просто слышали об этом, не просто были где то поблизости. Видели своими глазами. И их рассказы, если и не полностью совпадают, сходятся в вопросах времени и места".
Теперь перед ним была дверь башни, от напора любопытных зрителей ее охраняли стражники халифа в желтых и зеленых одеждах. Стражники убрали копья, завидев наглазную повязку и нагрудный амулет короля франков, сопровождаемого жрецами в белых одеждах. Войдя в темное и холодное нижнее помещение, Шеф заморгал и прищурился.
Когда глаз привык к темноте, он разобрал, что перед ним стоит хозяин башни, слегка кланяясь и прижимая к груди сложенные ладони. Шеф ответил тем же, поклонился, выговорил приветствие на своем примитивном арабском. Но в тот же момент он с изумлением понял, что встретивший его человек — калека.
Несколько мгновений тот мог держаться прямо, но потом хватался руками за перекладину стоящей перед ним деревянной рамы. Когда он двигался, он толкал раму и подтягивал себя вслед за нею.
— Ваши ноги, — с трудом выговорил Шеф. — Что с ними? Это из за полета?
Араб улыбнулся, по видимому не обидевшись.
— Из за полета, — подтвердил он. — Полет прошел отлично, а вот приземление — не совсем. Понимаете, я забыл одну вещь. Я забыл, что у всех летающих есть хвост.
Когда искалеченный Ибн Фирнас двинулся в свой нелегкий путь по лестнице на вершину башни, Шеф оглянулся на Торвина, Ханда и других жрецов с выражением сомнения и разочарования на лице.
— Ну вот, еще один человек птица, — проворчал он. — Подождите, он сейчас покажет нам накидку из перьев.
Но на вершине башни, на квадратной открытой площадке, глядящей на крутые берега Гвадалквивира, не оказалось ни следа перьев и не видно было никаких приготовлений к прыжкам. На ярком солнечном свету Шеф разглядел, что Ибн Фирнаса окружают слуги и помощники, в том числе участники экспедиции на Север: юный Мухатьях, а также вездесущий и незаменимый Сулейман. Одни склонились над небольшим воротом или лебедкой, другие держали на руках конструкцию из жердей и ткани. Рядом с Шефом сгрудились жрецы Пути, единственные, для кого удалось получить разрешение войти.
Подойдя к краю башни, Шеф посмотрел на площадь и увидел в задравшей вверх лица толпе почти всех своих людей, а гигантская фигура Бранда просто бросалась в глаза. Шеф отметил, что рядом с Брандом, по прежнему в чадре, стоит Свандис, хотя оба стараются не смотреть друг на друга. Бранд принял от своего целителя и приятеля Ханда поручение присматривать за нею, но отказывался иметь с ней дело дальше абсолютно необходимого предела: это лицо Ивара, признался он, бередит его старую рану в животе.
— Первым делом мы сделаем вот что, — услышал Шеф слова Ибн Фирнаса.
— Не соизволит ли король франков взглянуть? Итак...
Мудрец скомандовал, и человек на вороте стал отматывать бечевку.
Воздушный змей поднялся вверх, поймал ветер и пошел в небо, насколько пускала бечевка. Шеф глядел на змея с интересом. Это была открытая спереди и сзади коробка, ее четыре стенки состояли из натянутых на жерди кусков ткани, в которых тут и там были прорезаны щели и отверстия.
— Это, разумеется, не больше чем игра для детей, — продолжал Ибн Фирнас.
— Змей может поднять только собственный вес. Но обратите внимание, что бечевка удерживает его открытую сторону по направлению к ветру. Управлять развернутым вдоль ветра змеем гораздо проще. Казалось бы, развернувшись поперек ветра, змей сможет плыть по небу как парусник, но, увы! тогда хозяином становится ветер, а не человек. Так случилось со мной. Теперь я бы поступил по другому.
До Шефа донеслись снизу крики толпы, увидевшей воздушного змея. Люди заполнили берег реки, кое кто из них поднялся почти до высоты башни по крутому склону, уходившему в сторону тысячи минаретов Кордовы.
— Итак, с воздушным змеем вам все понятно?
Шеф кивнул, ожидая дальнейших объяснений. Но Ибн Фирнас подобрался к вороту, достал нож и полоснул лезвием по бечевке. Освобожденный воздушный змей рванулся вверх, клюнул и, развернувшись поперек ветра, стал снижаться, беспорядочно крутясь и раскачиваясь. Двое застывших в ожидании слуг вскочили на ноги и побежали вниз по лестнице, чтобы разыскать и принести игрушку.
— Теперь мы сделаем кое что потруднее. По сигналу четверо слуг вынесли еще одну конструкцию. Она имела такую же форму. Эта открытая с обоих концов коробка из натянутой на жерди ткани была в два раза больше и заметно прочнее. А внутри нее висел своеобразный гамак с куском материи. С каждого бока выступали короткие крылышки. Шеф был озадачен.
Через толпу слуг прошел маленький мальчик и с сосредоточенным выражением лица встал перед новым змеем. Ибн Фирнас погладил его по голове и заговорил по арабски, слишком быстро, чтобы Шеф мог разобрать.
Мальчик в ответ кивал. И вот два темнокожих великана быстро подхватили его и опустили внутрь коробки. Подойдя ближе. Шеф увидел, что гамак оказался седлом, в котором устроился мальчик. Его голова возвышалась над краями змея, руки держались за рукоятки. Когда мальчик их поворачивал, крутились матерчатые крылья по обоим бокам коробки.
Четверо слуг осторожно подняли змея, развернули его по ветру и поднесли к краю башни. Люди на вороте немножко подтянули трос, выбрав ярд другой слабины. Шеф услышал, как толпа восторженно взревела и постепенно затихла.
— Это не опасно? — негромко обратился он к Сулейману, не доверяя в этом вопросе своему знанию арабского. — Я не хочу, чтобы мальчик погиб по моей вине.
Сулейман переговорил с Ибн Фирнасом, тем временем мальчик с сосредоточенным лицом сидел над краем пропасти, а ветер уже тянул змея в воздух.
Сулейман обернулся:
— Ибн Фирнас говорит: разумеется, все в руках Аллаха. Но еще он говорит, что, пока трос держит змея, это достаточно безопасно. Опасно будет, если они отвяжут трос, выпустят мальчика в свободный полет.
Шеф, кивнув, отступил. Заметив его жест, Ибн Фирнас в последний раз проверил силу ветра и подал знак слугам. Те, крякнув, подняли змея на вытянутые руки, дождались, чтобы ветер подхватил его, и разом отпустили.
Мгновение змей скользил ниже стены башни, затем поймал восходящий поток воздуха и взмыл вверх. На вороте вращали рукоятку, выпустив трос на пять саженей, на десять... Змей медленно поднимался в небо, над его верхним краем все еще можно было различить маленькое личико. Шеф увидел, что крылья слегка изгибаются и поворачиваются, змей встает на дыбы, затем останавливается, выравнивается. Ветер качал коробку вверх и вниз, но, повидимому, мальчик в состоянии был управлять змеем, удерживать его в нужном положении. Если этот змей завалится слишком сильно, как тот, предыдущий, когда обрезали Трос, мальчика выбросит из седла, подумал Шеф.
Но нет, качка была не настолько сильна. Не страшней, чем у корабля в неспокойном море.
Ибн Фирнас молча протянул Шефу трубку, похожую на ту, которой хвастался Мухатьях. Так же без слов он показал, что она отличается от той подзорной трубы — одна из ее половинок могла надвигаться на другую, скользя по смазанной жиром коже. Таким образом можно было изменять длину трубы.
Ибн Фирнас выразительно прищурил глаз, сдвигая и раздвигая инструмент.
Шеф взял у него трубу, направил на змея и на лицо летуна, неможко подвигал половинки, настраивая фокусировку.
Вот они. Высунув от усердия язык, мальчик сосредоточился на управлении своими рукоятками, стараясь ровно держать змея относительно набегающего потока воздуха. Во всяком случае, бесспорно было, что змей может нести его вес.
— Как далеко можно запускать змея? — спросил Шеф.
— На сколько хватит веревки, — ответил Сулейман.
— А что, если веревку обрезать?
— Он спрашивает, не хочет ли король франков сам увидеть?
Шеф убрал от глаза трубу, нахмурился.
— Нет. Если это однажды уже делали, я предпочел бы просто услышать, что тогда произошло.
Он снова прильнул к трубе, не слушая долгий диалог. Наконец Сулейман обратился к нему:
— Он говорит, пятнадцать лет назад они впервые выпустили змея в свободный полет с мальчиком внутри. С мальчиком ничего не случилось, и тогда сам Ибн Фирнас рискнул взлететь. Он говорит, что узнал три вещи. Вопервых, гораздо легче управлять полетом против ветра, чем по направлению ветра. Во вторых, для управления крыльями нужен навык, который мальчик приобрел после многих полетов на привязи, а самому Ибн Фирнасу не хватило на это времени. Он говорит, тело должно реагировать быстрее, чем разум успеет отдать приказ, а этому можно научиться только со временем. В третьих, он понял, что нужно было бы поставить крылья, чтобы управлять качкой с боку на бок, а не только продольной качкой, то есть разворотами вверх и вниз. ИбнФирнас говорит, когда он летел вниз вдоль долины реки, его змей завалился набок и ему не удалось его выправить. И вместо того, чтобы приземлиться грациозно, как водоплавающая птица, он рухнул кувырком на скалы. С тех пор он не может ходить без опоры, хотя его лечили лучшие хирурги Кордовы. Он говорит, его ноги — это жертва Аллаху за приобретенное знание.
— Спускайте мальчика, — сказал Шеф. — Скажите хозяину дома, как я признателен за то, что увидел, и с каким уважением отношусь к его решимости все испытать самому. Скажите, что мы бы очень хотели сделать точный рисунок его змея. Мы сможем найти лучшее место для его испытаний, чем каменистый берег Гвадалквивира. А еще скажите, что нас восхищают его трубы со стеклами и мы сами хотели бы научиться их делать. Нам очень интересно, как он до этого додумался.
— Ибн Фирнас говорит, — был ответ, — что о линзах, которые делают маленькие буквы большими, нам было известно многие годы. Дальше уже было дело техники и настойчивости в попытках.
— Сделали старое знание новым, — с глубоким удовлетворением произнес Шеф. — Он мудрее, чем его ученик.

* * *

В одной из крошечных каморок, которых так много в Кордове, напротив открытого окна сидел, скрестив ноги, человек. Его руки беспрестанно сновали — он шил, и шов выползал из под иголки, как живая змея. На работу он и не смотрел, его взгляд не отрывался от улицы. Портной замечал все, что там происходило. Еще один человек сидел в углу, его нельзя было увидеть снаружи.
— Ты хорошо рассмотрел? — спросил портной.
— Да. Они все время шляются по городу, пялятся на все, как мартышки.
Выше пояса на них только облегающие рубахи, а у многих и того нет. Они бы ходили голые, как обезьяны на солнышке, если бы кади им позволил. Легко рассмотреть, что у них надето на шее. А к королю франков я стоял так же близко, как к тебе.
— И что же ты рассмотрел? И что услышал?
— Все чужеземцы носят на шее серебряные талисманы. Чаще всего это молот, встречается рог, а также фаллос или кораблик. Есть такие символы, которые носят лишь немногие: яблоко, лук, пара непонятных палочек. Их обычно носят те чужеземцы, которые покрупнее, они еще вошли в город в кольчугах, но яблоко носит только коротышка в белых одеждах, которого называют лекарем.
— А что же у короля?
— Он носит graduate, грааль. В этом не может быть сомнений. Я стоял так близко, что чувствовал запах пота от его рубашки. Это грааль. На нем три ступеньки справа и две — слева.
— И какая верхняя?
— Наверху две ступеньки на одной высоте, словно перекладина креста. А ступенька под ними расположена справа — для того, кто смотрит.
Значит, слева для того, кто носит грааль, подумал портной, не отрываясь от шитья.
— Расскажи мне, что ты смог выяснить об этих амулетах.
Человек заговорщически подвинул свой табурет поближе:
— Мы быстро узнали, что все эти люди очень любят пить крепкие напитки, те, что запрещены Пророком, любят сильнее, чем женщин или музыку. Мы подходили к некоторым из них, говорили, что мы христиане, которым вино не запрещено, и у нас есть запас вина для причащения. И тогда мы обнаружили, что те, кто покрупнее, были просто сражены, они нас умоляли дать им вина и совсем не задумывались о Христе. Но один из маленьких сразу сказал, что они раньше тоже были христианами и все знают про мессу и святое вино. Этих мы отвели в сторонку.
— Раньше были христианами? — пробормотал портной. — Значит, теперь они вероотступники?
— Именно так. Но они объяснили, в чем тут дело, насколько их смог понять наш переводчик. Они сказали, что раньше все их королевство было христианским, но они с ужасом вспоминали о том, что вытворяла их Церковь.
Некоторые из них были рабами аббатов и епископов, они в доказательство показывали нам рубцы. Потом их освободил одноглазый король, он обратил всю страну в веру, которую они называют «Путь». Это слово означает почти то же самое, что и «шариат». Знак этой веры — амулеты, которые они носят; у каждого из многих богов, в которых они верят, есть свой знак.
— А грааль?
— Все считают, что это тоже знак бога, но никто точно не знает, что это за бог. Они называли его «Риг», я думаю, это одно из их слов для обозначения короля. Оно похоже на наше rois и на испанское reje. Все твердят, что больше никто такой знак не носит, кроме нескольких рабов, освобожденных одноглазым, которые носят его знак из благодарности. Если бы одноглазый не начал его носить, этого знака вообще не было бы. Оба мужчины погрузились в задумчивое молчание. В конце концов портной, отложив шитье в сторону, неловко поднялся.
— Думаю, брат, мы можем возвращаться домой. О таких новостях мы должны рассказать. Странный король носит свой личный амулет, подобный нашему Святому Граалю, только с перевернутыми ступеньками, в знак посвящения царю. Наверняка это должно иметь какой то смысл.
Его слушатель кивнул с некоторым сомнением:
— По крайней мере, избавимся от вони равнин, снова вдохнем чистого горного воздуха. И будем просыпаться не от шума мусульманского salat.
Он помолчал.
— Когда они напились, маленькие северяне повторяли все снова и снова, что для них этот человек — не просто их король. Они называют его «Единый Король». — Он аккуратно сплюнул в окно. — Кто бы он ни был, они все вероотступники и еретики.
— Для Церкви, — ответил портной. — Как и мы.

* * *

Бранд с удовлетворенным вздохом откинулся, опершись могучими плечами о стену комнаты. Его давно не покидала уверенность, что англичане все таки ухитрились каким то образом найти источник крепких напитков. Но каждый раз, когда он подкатывался к одному из этих коротышек, они напускали на себя невинный вид и смотрели ясными глазами. Наконец, спрятав гордость в карман, он обратился к Квикке и Озмоду, попросив их как давних товарищей, его гостей на Храфнси и моряков с одного корабля, посвятить его в тайну.
— Ладно, но только ты один, — сказал наконец Квикка.
— Можешь привести Скальдфинна, — добавил Озмод. — Мы не понимаем большую часть того, что они говорят. Может быть, он сумеет объясниться с ними чуть получше.
Их ловко вывели из толпы, расходящейся после полета, и привели в маленькую обшарпанную комнату: там, должен был признать Бранд, им охотно и не заикнувшись о деньгах подали в потрясающих количествах отличное красное вино — отличное, насколько мог судить Бранд, который за всю жизнь не пил вино и дюжины раз. Он осушил свою однопинтовую кружку и передал ее за добавкой.
— Разве ты не должен смотреть за жрицей? — поинтересовался Квикка.
Скальдфинн рассердился:
— Не называй ее так. Она просто говорит, что она жрица. Ее никто не посвящал в жрицы.
Бранд огляделся, словно удивляясь, что Свандис здесь нет.
— Вроде бы да, — пробормотал он. — Как только гляну на нее, меня в холод бросает. Дочь Ивара Бескостного! Я прекрасно знал, что она существует, об этом шло много разговоров. Но я просто надеялся, что вся семейка, весь корень истреблен.
— Но ты должен за ней смотреть, — настаивал Квикка. Он испытывал сильные земляческие чувства к Ханду, ведь они родились и выросли в какихнибудь двадцати милях друг от друга. Коль скоро Ханд и его хозяин Шеф приняли эту женщину, никакие правила и традиции Пути не имели для Квикки большого значения.
— Она в полной безопасности, — сказал Озмод. — Я бы сказал, домой сама прибежит.
Он тоже протянул свою кружку улыбающимся хозяевам.
— Я знаю, что в некоторых городах если женщина будет шляться, ей в конце концов наденут мешок на голову и изнасилуют в каком нибудь тупике. Но не здесь! Как только тебя увидят, отрубят руки и еще кое что. А люди кади есть повсюду.
— Вот проклятая баба, — прорычал Бранд. — Может, она как раз и ищет шестерых пьяных матросов.
Скальдфинн взял кружку Бранда и отлил себе половину содержимого.
— Эту женщину я и сам не люблю, — сказал он, — но тут ты ошибаешься.
Шесть пьяных матросов не составят и десятой части того, что она пережила. И ей это совсем не понравилось. Но домой она наверняка прибежит, — примирительно добавил он. — У нее нет выбора. Ни слова не говорит на их языке. Ни на одном из их языков. — Он повернулся и заговорил с хозяевами на ублюдочной латыни с примесью арабских слов, которая, как он догадался, была их родным диалектом.

* * *

В прохладном дворике неподалеку от душной комнатенки, где сидели мужчины, Свандис расположилась на скамеечке, поглядывая на окруживших фонтан женщин. Она не торопясь поднесла руку к чадре и сняла ее с лица, откинула назад капюшон. Ее медного цвета волосы рассыпались, контрастируя со светлыми ледяными глазами. У некоторых из окружающих ее женщин перехватило дыхание. Но не у всех.
— Значит, ты говоришь по английски, — сказала одна из них. Она, как и другие, тоже отбросила чадру. Свандис взглянула на говорившую и обнаружила, что у той пепельные волосы, зеленые глаза и кожа почти такая же белая, как у нее самой. Еще Свандис обнаружила, что эта женщина удивительно красива. С ранней юности Свандис привыкла быть центром всеобщего внимания. Она была вынуждена признаться себе, что в присутствии такой женщины ей бы это не удалось.
— Да, — ответила она тоже по английски. — Но не очень хорошо. Я датчанка.
Женщины переглянулись.
— Многих из нас угнали в плен датчане, — сказала первая. — Продали нас в гаремы богатых людей. Некоторым из нас здесь неплохо — тем, кто умеет использовать свое тело. Другим хуже. Нам нет резона любить датчан.
Пока она говорила, не затихал шумок одновременного перевода с английского на арабский. Свандис поняла, что окружавшие ее женщины говорят на разных языках и происходят из разных стран. Но при этом все юные и красивые.
— Знаю, — сказала она. — Я дочь Ивара Рагнарссона. — На этот раз выражение страха на лицах сменилось выражением ненависти. Руки потянулись под глухие накидки. Первая девушка раздумчиво вытащила из своих пепельных волос длинную стальную заколку. — Я знаю, кем был мой отец. Я знаю, что он вытворял. Мне тоже довелось это пережить, но еще хуже было моей матери.
— Как такое могло случиться с тобой? С датской принцессой? С принцессой похитителей женщин?
— Я расскажу вам. Но позвольте мне поставить условие. — Свандис оглядела кружок из дюжины женщин, пытаясь определить их возраст и расу. Половина из них северянки, отметила она, но есть с оливковой кожей, как у жителей Кордовы, одна почти желтокожая, а откуда остальные — она даже не могла понять. — Условие, что каждая из нас расскажет остальным, что у нее было в жизни самое худшее. Тогда мы поймем, что мы все должны быть заодно. Не англичанки, не датчанки, не арабки. Просто женщины.
Пока шел перевод, слушательницы искоса посматривали друг на друга.
— И начну я сама. Я расскажу вам не о том дне, когда я утратила невинность в обмен на краюху черствого хлеба. И не о том дне, когда я похоронила всех своих близких сразу, в одной могиле. Нет, я расскажу вам о том дне, когда умерла моя мать...
К тому времени, когда последняя женщина окончила свой рассказ, солнце ушло с внутреннего дворика и тени удлинились. Девушка с пепельными волосами не в первый раз утерла с лица слезы и властно махнула рукой в сторону галереи у фонтана. Оттуда появились молчаливые евнухи, вынесли маленькие столики с фруктовыми вазами, кувшинами холодной воды и шербета и снова исчезли в тени, дабы и дальше стеречь собственность своих хозяев.
— Ладно, — произнесла она. — Значит, мы все заодно. Даже если ты датчанка и дочь маньяка. А теперь расскажи нам то, что мы хотим узнать. Что привело тебя сюда? Кто такой этот одноглазый король? Ты его женщина? И почему ты носишь такую странную одежду, как у жрецов, о которых все говорят? Они приняли тебя в жрицы? Какого бога?
— Сначала я должна сказать вам одну вещь, — ответила Свандис, понизив голос, хотя была уверена, что ни один из стражников не понимает ее языка. — Бога нет. И Аллаха тоже нет.
Впервые оборвалась разноголосица перевода. Женщины смотрели друг на друга, недоумевая, как выразить сказанное Свандис другими словами. Так похоже на shahada: нет бога, кроме Бога.
И так непохоже. И если произнести shahada означает навсегда стать мусульманином, то произнести противоположное — да ведь это должно означать по меньшей мере смерть.
— Я объясню.

Глава 8

— Что значит, ты не знаешь, где эта недогрызенная Нидхеггом женщина? Я велел тебе не спускать с нее глаз!
Бранд, с которым никто не разговаривал таким тоном со дня, когда у него стала расти борода, сжал огромные кулаки и начал было рычать в ответ. Рядом с ним стоял Ханд, на добрых два фута ниже его ростом, встревоженный одновременно двумя обстоятельствами: пропажей Свандис и назревающей ссорой между провинившимся, но не признающим вины Брандом и выходящим из себя разгневанным Шефом.
Вокруг них царила неразбериха. Северяне занимали целое здание, что то вроде казарм на берегу Гвадалквивира. В данный момент люди бегали тудасюда через двор, воздух полнился криками ярости и недоумения. Амуницию складывали прямо на песок внутреннего дворика, воины охраняли ее от своих же товарищей, на случай, если те решат возместить собственные недостачи за счет ротозеев. Норманнские шкиперы и английские капитаны арбалетчиков пересчитывали своих людей и пытались выяснить, кого нет на месте.
— Ты только посмотри на это стадо баранов, — орал Шеф. — Двенадцати человек не хватает, Скарти говорит, что какой то ублюдок продал половину весел с его ладьи — весел, Христос, то бишь Тор, его помилуй! — а эти арабы с полотенцами на голове визжат на меня, что пора выступать, что христиане привели свой флот, и армию, и один Локи знает, что еще. Вот мы вернемся в низовья к кораблям и обнаружим, что они сожжены, не успев ни разу выстрелить, потому что вся охрана там дрыхнет без задних ног. А я должен все бросить и искать какую то бессмысленную бабу, потому что ты не можешь оторваться от бутылки!
Рычание Бранда перешло в стон, он уперся руками в бока, стараясь удержаться и не задушить своего короля, повелителя и боевого товарища; крошка Ханд бросился между ними в смехотворной попытке разнять двух здоровяков. И тут Шеф осознал, что ухмыляющиеся лица окружающих обратились теперь в сторону, за его плечо. Он повернулся.
Через ворота дворика, все еще осененные утренней тенью, вошла Свандис.
Как всегда, чадра скромно прикрывала ее лицо. Завидев полсотни враждебных лиц, Свандис откинула чадру. Взгляд ледяных глаз сочетался с волевым подбородком. Бранд с глухим стоном инстинктивно схватился за живот.
— Ну вот, она и вернулась, — успокоительно заговорил Ханд.
— Да, но где она была?
— Шлялась, как кошка, — проворчал Бранд. — Ночь напролет. Наверно, какой нибудь араб взял ее в свой гарем, а потом сообразил, что с ней лучше не связываться. И не стоит его винить.
Шеф в упор посмотрел на ее сердитое лицо, потом покосился на Ханда. В его стране каждая женщина была собственностью какого нибудь мужчины: мужа, хозяина, отца, брата. Ее сексуальные похождения затрагивали прежде всего честь этого мужчины. В данном же случае, насколько он понимал, если у Свандис и был какой то хозяин, так это человек, который взял ее в ученицы, Ханд. Если он не чувствует себя оскорбленным или обесчещенным, тогда все в порядке. «В любом случае, — размышлял Шеф, — у меня сильное ощущение, что Свандис отнюдь не ищет удобного случая завести нового любовника, что бы там ни говорил Бранд. При всей ее красоте, Свандис выглядит скорее сердитой, чем игривой. Если учесть то, о чем ему рассказал и на что намекнул Ханд, это вполне естественно».
Свандис приготовилась к выволочке, а то и побоям, обычному наказанию за то, что она сделала. Вместо этого Шеф, бросив через плечо: «Ладно, значит, ты цела», взял Бранда под руку и повел его к куче сложенных весел, которые Хагбарт пытаются пересчитать еще раз, чтобы определить точную цифру.
Запасенная для самообороны злость вырвалась наружу.
— Ты не хочешь знать, где я была? — завопила Свандис. — И что я делала?
Шеф снова обернулся.
— Нет. Поговори об этом с Хандом. Хотя вот что. На каком языке ты общалась? Скальдфинн был уверен, что ты не сможешь найти переводчика, разве что с латыни, которую ты не знаешь.
— По английски, — прошипела Свандис. — Ты хоть знаешь, сколько здесь англичанок? В кордовских гаремах?
Шеф отпустил Бранда, вернулся и пристально посмотрел на нее. Свандис заметила, что его лицо снова помрачнело. Заговорил он словно бы с самим собой, хотя обращался к Ханду:
— Мы с тобой немножко знаем, а? Я видел их на рынке в Гедебю, тогда викинги продали венедских девушек арабам. Стражник сказал мне, что цена на рабынь подскочила, с тех пор как они перестали поступать из Англии. Но девушек продают уже не меньше пятидесяти лет. Где бы мы ни были, Ханд, мы их встречали. На норвежских хуторах, в землянках Шетландских островов, здесь, в Испании. В мире, кажется, нет места, где не встретишь рабов из Норфолка или Линкольна. Или Йоркшира, — добавил он, вспомнив своего берсерка Кутреда. — Однажды мы потолкуем по душам с заядлым работорговцем, готов поспорить, что в наших рядах прячется несколько бывших. Мы спросим его, как он угонял людей, как продавал их на рынках.
Изможденных — шведам для жертвоприношений, сильных — на горные хутора.
А красавиц — сюда, и не за серебро, а за золото. — Рука Шефа сама потянулась было к оружию, но оружия он, как всегда, не носил, даже меча на поясе. — Ладно, Свандис, как нибудь расскажешь мне об этом. Я не виню тебя за то, что сделал твой отец, он свое получил. Сейчас, как видишь, нам пора отправляться. Иди позавтракай, собери вещи. Ханд, проверь, нет ли у нас больных.
Он решительно двинулся в сторону кучи весел, приказывая Скальдфинну выяснить, нельзя ли будет выкупить у новых владельцев пропавшие. Свандис растерянно глядела ему вслед. Бранд тоже ушел, бормоча что то в бороду. Ханд посмотрел на свою ученицу.
— Ты рассказывала им о своих идеях? — спокойно спросил он.

* * *

— Неверные опять играют со своим змеем, — сказал хозяин флагманского корабля командиру воинов.
Командир, уроженец Кордовы, аккуратно сплюнул в море, чтобы выразить свое отвращение и презрение.
— Они хотят потягаться с ученым человеком Ибн Фирнасом, да будет к нему милостив Аллах. Как будто сукины дети из самых дальних варварских стран могут сравниться с истинным философом! Смотри, их змей уже падает, а ведь на нем нет ни мужчины, ни даже мальчика. Он поник, как старческий пенис.
Куда им до Ибн Фирнаса. Я видел, как его змей летел, словно птица, несущая в клюве здоровенного парня. Чтоб этим неверным сгинуть в муках за их гордыню и за их безрассудство.
Адмирал искоса глянул на полководца, сомневаясь, мудро ли так гневаться.
— На них проклятье Аллаха, — дипломатично сказал он. — Как и на всех, отвергающих Пророка. Но пусть кара не падет на их головы, пока мы не увидим, как действуют их камнеметательные машины.
— Метательные машины! — прорычал командир воинов. — Да лучше встретить поклонников Иешуи с саблей в руке, как мы делали всегда и всегда побеждали.
«Вот оно что, — подумал адмирал. — Просто твое ремесло становится ненужным».
— Ты прав, — снова согласился он. — И если Аллаху будет угодно, мы так и сделаем. Но я попрошу тебя об одной вещи, Осман. Пусть эти majus, эти не знающие Книги язычники остаются на нашей стороне, по крайней мере пока мы не сразимся с греками. Метательные машины северян могут сделать то, что не сделает лучшая из наших сабель. А я совсем не хотел бы попасть на море под греческий огонь.
Он отвернулся, прежде чем раздраженный воин нашелся с ответом,

* * *

В полумиле от них Шеф следил в подаренную арабским философом подзорную трубу за воздушным змеем, медленно опускающимся в синие прибрежные воды Средиземного моря. Он не чувствовал особой досады. Как только объединенный флот Пути и Андалузии после стремительной гонки вниз по течению Гвадалквивира вышел в море, Шеф начал свои опыты со змеем, поддержанные Квиккой, Озмодом и расчетами катапульт на «Победителе Фафнира». Шеф позаботился о том, чтобы взять с собой запасы жердей и ткани, из которых собирал свои летающие конструкции Ибн Фирнас. Теперь они пытались перебрать все мало мальски похожие варианты.
— Мы не знаем, что удерживает эту штуку в воздухе, — сказал Шеф своим внимательным слушателям. — Значит, мы должны перепробовать все и посмотреть, что получится.
Сегодня они испытывали сплошную коробку, без боковых отверстий. Полная неудача. Означает ли это, вопреки здравому смыслу, что щели все таки необходимы? Или в неудаче виноваты два привязных троса, которые тоже опробовались сегодня? Два удерживающих тросы катапультера осторожно пытались снова перевести змея в восходящий полет, но без особого успеха.
Не так уж важно. Во первых, благодаря этому людям было чем заняться.
Взглянув на верхушку мачты. Шеф, как и ожидал, увидел, что впередсмотрящий, вместо того чтобы обшаривать глазами горизонт, неотрывно следит за змеем. Окрик, жест, и матрос виновато вернулся к выполнению своих обязанностей.
А во вторых, по опыту Шефа, любое техническое новшество, как правило, рождалось в муках доделок и усовершенствований, по мере того как работающий на машине человек ее осваивал, знакомился с проблемами и учился справляться с ними. Абсолютно ничто не получалось сразу как надо.
Сейчас Шефу было довольно и того, что люди заняты делом, стараются хотя бы повторить достижения Ибн Фирнаса, осваивают навыки, которые пригодятся потом, когда придет время двигаться дальше. Ибн Фирнас так и не понял одну вещь, упрямствуя в своем забавном нежелании делать выводы из теории, которое Шеф уже считал характерным для всей арабской культуры: опыты с полетом человека ли, мальчика ли, будут гораздо безопаснее в спокойном море, а не на каменистых берегах Гвадалквивира. Шеф уже сбился со счета, сколько легковесов из команды Орд лава не прочь искупаться.
Змей коснулся воды, что вызвало общий стон разочарования. Ладья, одна из тех пяти, что поднимались вверх по Гвадалквивиру к Кордове, развернулась, викинги неторопливо подошли на веслах к змею и начали извлекать из воды его и ведущий к нему трос.
У двухмачтовых кораблей имелся один недостаток: он не был заметен в Атлантике, для плавания по которой их и сконструировали. Это были настоящие парусники, быстрые, остойчивые, приспособленные нести онагры и арбалеты, а также десятки тонн запасов провизии и воды. В британских и скандинавских водах, где ветер буквально никогда не стихал и чаще был слишком сильным, чем слишком слабым, они с успехом очищали моря от кораблей франков и викингов — первые были слишком тихоходными, а вторые слишком хрупкими, чтобы противостоять им.
Но никто не пытался провести их на веслах дальше нескольких сотен ярдов до выхода из гавани, и делалось это с помощью гигантских гребных бревен, рассчитанных на четырех человек, при этом скорость была черепашьей. А во Внутреннем море нередко — как и сегодня — стоял мертвый штиль. Распустив оба паруса и ловя малейшее дуновение ветра с моря, «Победитель Фафнира» и другие корабли класса «герой» — «Победитель Грендаля», «Зигмунд», «Вада», «Теодрик», «Хагена» и «Гильдебранд» — едва плелись. В отличие от них суда викингов выдерживали походную скорость эскадры при самой ленивой гребле, и их команды были счастливы израсходовать избыток энергии, гоняясь за упавшим в море змеем. А галерный флот после нескольких взрывов негодования кордовского адмирала, по видимому, смирился с таким положением дел.
Теперь установился следующий порядок: утром галеры уходили на веслах вперед, днем предавались долгой сиесте, а на заходе солнца снова неслись вперед, чтобы найти питьевую воду и разбить лагерь на ночь. Неверные за время сиесты наверстывали упущенное, и в конце концов все встречались вечером. Связь между главными силами флота и отставшими парусниками поддерживалась благодаря нахолившимся в промежутке между ними кораблям.
Из вежливости — а скорее потому, что не доверял majus, — сам адмирал на зеленой галере держался поблизости, вместе с четырьмя десятками больших кораблей, что было вполне достаточно, чтобы при необходимости окружить и взять на абордаж флот Шефа. И не имелось другого способа защититься от арабов, как только держать их на расстоянии, чтобы было время пустить в ход онагры. Поразмыслив, Шеф смирился с таким положением. Раз уж арабы не напали на него на улицах Кордовы, вряд ли они сделают это здесь, во время похода на грозного общего врага.
Хагбарт готовился к полуденной церемонии, во время которой измерял высоту солнца над горизонтом с помощью своих инструментов, чтобы сверить результат с составленными им таблицами. Практического значения это почти не имело. По результату можно было судить — если Шеф правильно ухватил суть идеи, — как далеко на север или на юг они заплыли, но фактически Хагбарт мог лишь сказать, какому месту на атлантическом побережье это соответствует по широте. Вот если бы у них была хорошая карта... Шеф отлично понимал, от скольких неприятностей подобная информация могла бы избавить его с товарищами во время их перехода через гористый норвежский Киль от берегов Атлантики до Ярнбераланда.
Шеф развернул подаренную арабами карту, которая, надо признать, была лучше всех, что он видел за свою жизнь. Этой ночью они набрали воды в порту Дения , хорошо защищенной гавани с пологими берегами, на которые легко было вытащить корабли с малой осадкой. Командир местного гарнизона сообщил, что христиане, и в частности грозный Красный флот греков, за последнюю пару недель высаживались на берег уже меньше чем в ста милях к северу. Значит, они в любой момент могут появиться на горизонте.
При этой мысли Шеф поднял голову и позвал впередсмотрящего:
— Видно что нибудь?
— Ничего, государь. На флагмане натянули навес и перестали грести, сейчас мы их обгоняем. В море несколько рыбацких лодок. На всех эти забавные треугольные паруса. Горизонт чист, как у шлюхи...
Окрик Хагбарта прервал это изысканное сравнение. По какой то причине Хагбарт решил, что следует оберегать единственную на борту женщину от непристойностей. Все викинги, заметил Шеф, хотя и не любили Свандис, не могли полностью избавиться от благоговейного трепета, который вызывала у них кровь Рагнарссонов.
Хагбарт плюхнулся, скрестив ноги, прямо на палубу около Шефа с картой, а рядышком удобно устроились на раскладных холщовых табуретках Ханд и Торвин. Шеф осмотрелся, соображая, кого еще позвать на импровизированный военный совет. Бранда на борту не было, он заявил, что вернется на свой корабль «Нарвал», построенный им взамен долго оплакиваемого «Моржа». Он объяснял, что неуютно себя чувствует на величественном «Победителе Фафнира», предпочитая ему свое маневренное судно. Шеф подозревал, что Бранд просто не мог выносить присутствия Свандис — не то из за ее отца, не то из за нее самой. Скальдфинн стоял неподалеку у борта. Почему он не подходит?
Шеф догадался, что Скальдфинн не хочет оставлять в одиночестве еврея Сулеймана, но не уверен, что остальные будут рады присутствию Сулеймана, ведь теперь тот прекрасно научился понимать их разговоры.
Сулейман был личностью странной, гордой и неприступной. На протяжении многих недель Шеф и подумать не мог о нем иначе, как о машине для перевода, однако во время уроков языка постепенно стал кое о чем догадываться. Шеф начал подозревать, что, несмотря на всю показную преданность Абд эр Рахману и арабским хозяевам, Сулейман... не заслуживает доверия? Может поддаться нажиму? Помимо всего прочего, выяснилось, что в мире ислама иудеи и христиане платили налоги, а мусульмане — нет. Это не могло не стать причиной обид и недовольства. Шеф помахал рукой Скальдфинну, показывая, что Сулейман тоже может к ним присоединиться.
— Итак, — сказал Хагбарт, — объясни нам еще раз, государь, каков твой замысел. Мы запускаем в воздух змеев, крадем у христиан греческий огонь и кидаем его с неба.
Шеф улыбнулся:
— Только не говори Мухатьяху. Он скажет, что его наставник первый до этого додумался. Ладно. Мы находимся где то здесь. — Он ткнул в карту корявым пальцем с обломанными ногтями. — Христиане не могут быть далеко, и все кругом твердят, что они ищут нас точно так же, как мы ищем их. Следует ожидать столкновения лоб в лоб. Значит, именно его мы и постараемся избежать. Они знают то, чего не знаем мы, а мы знаем то, чего не знают они.
— Начни с самого легкого, — посоветовал Хагбарт, самый молодой и беззаботный из жрецов Пути. — Скажи, что знаем мы.
Шеф снова улыбнулся:
— Первое, что мы знаем, — никто из них, ни христиане, ни арабы не умеют сражаться на море.
Молчание и обмен взглядами. Наконец Сулейман, предварительно убедившись, что никто из сподвижников короля не жаждет попасться на эту его удочку, решил сам задать напрашивающийся вопрос:
— Простите, государь? Но ведь андалузский флот выиграл много битв на море. Как и греческий. Вы хотите сказать — они сражаются не совсем правильно?
— Нет. Я хочу сказать, что это не были морские сражения. И это видно по тому, как ведет себя старик, адмирал как его там. — Шеф ткнул пальцем за плечо в сторону укрытых навесами галер, застывших в послеобеденной сиесте на морской глади в двух милях от них. — Его основная идея — дать сухопутное сражение, в котором на одном из флангов будет действовать флот. С тех пор как мы встретились с их сухопутной армией, идущей вдоль берега — где это было, в Аликанте? — он все время старается не разлучаться с ней. Конечно, наши парусники их задерживают, но мы могли бы двигаться быстрее, если бы шли под парусами всю ночь, нам это нетрудно. Но адмирал каждый вечер встает на стоянку рядом со своей сухопутной армией. Они собираются драться на берегу, армия на армию и флот на флот. Они никогда не уходят далеко от своей пресной воды дайне могут, имея на борту столько гребцов, при такой то жаре, — и никогда не уходят далеко от своих сухопутных войск, пеших и конных.
— И какое это дает нам преимущество? — осторожно осведомился Торвин.
То, что говорил его бывший подопечный, нередко звучало как бред одержимого, но никто не осмелился бы назвать так победителя в битвах при Гастингсе и Бретраборге.
— Я бы хотел сделать так: обнаружить противника, потом, воспользовавшись легким бризом, который каждое утро дует с суши, отойти подальше от берега, а днем напасть на противника с фланга и тыла со стороны открытого моря. Тогда мы сможем использовать катапульты при дневном свете, а флот противника будет зажат между нами и берегом.
— Но у вас только семь кораблей с... как вы их называете? с мулами, — деликатно напомнил Сулейман. — Достаточно ли будет семи для такой великой битвы?
— У адмирала сотни галер, — ответил Шеф. — Столько же, как нам сказали, было у адмиралов тех двух флотов, которые греки уже уничтожили. Эти галеры были беспомощны против греческого огня. Мы надеемся, что флот христиан окажется беспомощен против наших камнекидалок.
— Чтобы расстрелять несколько сотен кораблей, потребуется много времени, — скептически заметил Торвин.
— Вот именно. Я хочу уничтожить только корабли с греческим огнем.
Говорят, что это красные галеры. Их всего штук двадцать. В этой битве значение будут иметь только двадцать галер с огнем и семь наших кораблей с мулами. И те, что начнут первыми, победят. Все остальные суда, как только этот .вопрос решится, будут просто свиньями на убой. Ягнятами на заклание, я хотел сказать, — торопливо поправился Шеф, вспомнив странные диетические ограничения, существующие как у мусульман, так и у евреев.
— Понимаю, — сказал Скальдфинн. — Но еще один вопрос: что же знают они, чего не знаем мы?
— Вот я и не знаю, — вставил Шеф, пока никто не успел дать очевидный ответ. Все северяне рассмеялись, а Сулейман бесстрастно поглядывал на них и оглаживал бороду. Они как дети, подумал он, правильно сказал Абд эр Рахман.
Они могут смеяться над чем угодно. У них все время шуточки, подначки, перепрятывают чужую еду, связывают вместе шнурки обуви. Сам король весь день запускает воздушных змеев и ничуть не смущается, что они то и дело падают в море. У них нет чувства собственного достоинства. Или, наоборот, они считают, что их достоинство невозможно умалить такими пустяками? Мухатьях до хрипоты доказывал, что они глупы и необразованны. Однако они учатся с устрашающей скоростью, а Мухатьях никогда не был способен научиться тому, что не освящено авторитетом наставника или, еще лучше, авторитетом книги.
Интересно, недоумевал Сулейман, что же на самом деле думает одноглазый?
— Как я надеюсь, они не знают, что мы уже здесь, — в завершение сказал Шеф. — В этих южных морях еще никто не сталкивался с установленными на кораблях катапультами. Они, видимо, ожидают встретить еще один излишне самоуверенный мусульманский флот, многочисленный и отчаянно храбрый. В этом случае мы должны с ними справиться. Но если они знают, что мы здесь, думаю, что они попытаются атаковать нас ночью. В полной противоположности тому, чего хотим мы. Чтобы расстрелять их на расстоянии, нам нужен свет и нам удобней было бы разойтись в линию. Они хотят подобраться скрытно и напасть на скученный флот с близкого расстояния, когда неважно — есть свет или нету. В любом случае они своего добьются.
— Ответ на это напрашивается сам собой.
— Точно, — согласился Хагбарт. — Мы встанем у берега под прикрытием остальных кораблей флота. Если враги их подожгут, у нас будет достаточно времени, чтобы взвести пружины онагров, и достаточно света, чтобы стрелять.
— Может быть, есть еще что то, чего мы не знаем, — повторил Торвин.
— Я знаю что. А вдруг они построили такой же «Неустрашимый», как мы в свое время?
Хагбарт покачал головой, испытав неутешную грусть. Громоздкий, обшитый стальными пластинами, едва передвигающийся «Неустрашимый», который семь лет назад в буквальном смысле слова переломал хребты кораблям Рагнарссонов, первоначально, до полной перестройки и переименования, был собственным судном Хагбарта, и тот клялся, что его «Аурвендилл» — самый быстрый корабль на всем Севере. Но «Неустрашимому» в той битве тоже сломали хребет камнем из катапульты, с тех пор он ни разу не выходил в море. Позднее его разобрали на дрова.
— Они не смогут этого сделать, — категорически заявил он. — Я навидался этих средиземноморских галер, смотрел, как их строят. Говорят, что их конструкция не изменилась за последнюю тысячу лет, и у греческих галер она такая же. Они обшивают досками вгладь, а не внакрой, как мы. И просто набирают борт доска за доской, без всяких шпангоутов. Слабый киль и очень слабые борта. Нос и корма укреплены, чтобы держать таран, но это почти ничего не дает. Пробить борт очень легко. Нет, я не говорю, что их корабелы дураки. Просто они строят для мелкого моря, без приливов и без волн. И я утверждаю, что перестроить одну из таких галер в новый «Неустрашимый» нельзя. Их корпус недостаточно прочен. В этом я уверен.
Последовала долгая задумчивая пауза, прерываемая лишь раздающимися неподалеку выкриками и всплесками. В полуденном мареве «Победитель Фафнира» совсем потерял ход, паруса его обвисли, только и толку от них было, что спасительная тень. Команда воспользовалась возможностью раздеться и поплескаться в манящей прохладой воде. Шеф заметил, что Свандис с борта смотрит на раздевшихся мужчин, в задумчивости ухватившись за подол своего длинного платья из белой шерсти. Казалось, что она тоже готова раздеться и нырнуть в море. Это вызвало бы по меньшей мере всеобщий восторг, что бы там Бранд ни говорил про гнев морских ведьм и марбендиллов из бездны. Его авторитет в этом вопросе, как ни странно, оказался подорван, когда стало известно, что Бранд и сам на четверть марбендилл.
— Итак, придерживаемся нашего плана, — сказал Шеф. — Хагбарт, ты и Сулейман, поговорите сегодня вечером с адмиралом насчет ночного охранения.
Завтра я попрошу его выслать вперед легкие суда, пусть попробуют найти врага и связать его силы, чтобы мы могли обойти его с фланга. Наше секретное оружие, кроме онагров, — то, что мы не боимся выйти в открытое море и остаться без пресной воды для гребцов. На это мы и должны рассчитывать. И есть еще одно приятное обстоятельство.
— Какое же? — спросил Хагбарт.
— Нашего гориллообразного друга Бруно здесь нет. Императора, я имею в виду.
— Откуда ты знаешь?
Шеф снова улыбнулся:
— Я бы почувствовал, будь этот ублюдок где то поблизости. Или увидел бы дурной сон.

* * *

Много меньше дневного перехода парусника отделяло этот военный совет от другого, в котором участвовали два командира объединенных экспедиционных сил греков и римлян. Лишь эти два человека сидели в кормовой каюте большой греческой галеры, в полутьме, пропитанной запахом нагретого кедра. Ни один из них не считал целесообразным советоваться с подчиненными. Подобно тому, как раньше поступили их повелители, император Бруно и басилевс Василий, эти двое решили, что удобней всего будет общаться на латыни; хотя латынь не была родным языком ни для того, ни для другого, они в конце концов научились сносно на ней разговаривать. Обоим латынь не нравилась: грек Георгиос выучился ее итальянскому диалекту от неаполитанских моряков, которых с презрением считал еретиками и бабами. Германец Агилульф перенял французский диалект латыни от соседей за Рейном, которых ненавидел в качестве своих исторических врагов, вдобавок претендующих на культурное превосходство.
Однако оба шли на жертвы ради возможности сотрудничать. Каждый даже начал испытывать невольное уважение к талантам другого, возникшее за многие месяцы совместных побед и завоеваний.
— До них день пути на юг, и они медленно приближаются? — переспросил Агилульф. — Откуда ты знаешь?
Георгиос махнул рукой в сторону моря за маленьким смотровым отверстием, проделанным в узкой корме галеры. Вокруг двух десятков его красных галер, каждая в сотню футов длиной, расположилась флотилия маленьких суденышек самых разных видов, это были добровольные помощники из христианских рыбачьих деревушек с севера испанского побережья, с островов и приграничной зоны между Испанией и Францией.
— Арабы так привыкли к рыбачьим лодкам, что не обращают на них внимания. Вдобавок они не могут отличить христианина от мусульманина или от иудея. Наши лодки пристраиваются к их рыбакам. Каждый вечер одна из наших лодок уходит в море и возвращается со свежими сведениями. Я уже давно в точности знаю, где находится каждый корабль противника.
— А вдруг противник то же самое проделывает с нами?
Георгиос отрицательно покачал головой.
— Я не так беспечен, как арабский адмирал. Ни одна лодка не может подойти сюда ближе пятидесяти стадиев без того, чтобы ее остановили и осмотрели. И если в ней мусульмане... — он рубанул ладонью по краю стола.
— Почему разведывательные лодки успевают вернуться, пока неприятельский флот идет на нас? Наши лодки настолько быстрые?
— Наши более приспособленны. Видишь, какие у них паруса? — Георгиос снова махнул рукой в сторону покачивающихся неподалеку лодок. На одной из них, заскользившей по тихой воде с каким то поручением, уже подняли и расправили парус: треугольный кусок ткани на наклонном реегафеле. — Здесь это называют «латинский парус», на их языке lateeno. — Тут оба мужчины одновременно хмыкнули в знак презрения к чудаковатым иностранцам. — Они говорят lateeno, подразумевая, — Георгиос запнулся, подбирая слово, — что то вроде aptus, ловкий. И это действительно удачный парус, быстроходный и рассчитанный на легкие боковые ветры.
— Почему же тогда у вас другие паруса?
— Если бы ты посмотрел вблизи, — объяснил адмирал, — ты бы увидел, что, когда ты хочешь развернуться другим бортом к ветру, — в латыни, на которой говорили они с Агилульфом, не нашлось слова «галс», — ты не можешь просто повернуть гафель, палку, к которой крепится парус. Ты должен перекинуть гафель через мачту. На маленькой лодке это легко. И все труднее и труднее, когда мачта становится выше, а гафель тяжелее. Это оснастка для малых судов.
Или для кораблей, где полно команды.
Агилульф фыркнул, не слишком то заинтересовавшись.
— Итак, мы знаем, где они, а они не знают, где мы. Что это нам дает?
Грек откинулся на своей скамье.
— Что ж. Наше оружие — огонь. Их оружие, как ты мне все время напоминаешь, — камни. Ты рассказывал, что видел, как один их корабль со стальной обивкой потопил целый флот и никто не успел даже сказать «Господи, прости».
Агилульф кивнул. Он участвовал в битве при Бретраборге, видел, как флагман Шефа «Неустрашимый» разнес в щепки флот Рагнарссонов. Это произвело на него неизгладимое впечатление.
— Я тебе верю. Значит, враги постараются сражаться на расстоянии, а мы предпочтем подойти поближе. Наверняка они ждут, что мы нападем ночью. Но у меня есть идея получше. Видишь ли, мои рыбаки на разведывательных лодках, все как один, твердят одно и то же. Эти северные корабли, говорят они, — парусники. Никто не видел, чтобы они пытались идти на веслах, по видимому они слишком тяжелые и широкие. Но в этих водах в полдень ветер всегда стихает, ведь вода и суша нагреты одинаково. Ветер не дует ни в ту, ни в другую сторону. Тут то я и собираюсь по ним ударить.
— Они могут швырять свои камни, не сходя с места, — возразил Агилульф.
— Но не через носовые и кормовые штевни. В любом случае я намерен сначала отогнать или сжечь их вспомогательные суда, арабские галеры. А потом разобраться с северянами. Ведь я смогу двигаться, а они нет. В самом худшем случае мы просто уйдем на веслах. Если они окажутся слабее — мы их разгромим.
— Значит, ты выйдешь со своим флотом, при необходимости успокоишь северян и потом с моря ударишь со своими воинами и гребцами в тыл арабской армии. А я буду теснить пехоту и конницу с фронта.
Георгиос молча кивнул. Оба понимали, что в их генеральном плане возможны всяческие изменения. Но теперь каждый знал, что думает другой и как поступит в том или ином случае. Они до сих пор не проиграли ни одной битвы и стычки, пройдя через все северо западное Средиземноморье от берега до берега.
Агилульф встал:
— Годится. Мои солдаты для твоих галер уже оповещены. Они будут ждать на берегу за час до рассвета, со всеми припасами. Просто вышли лодки, чтобы подобрать их.
Георгиос тоже поднялся. Мужчины обменялись рукопожатиями.
— Хотел бы я, чтобы здесь был император, — неожиданно сказал Агилульф.
— Мой император, я имею в виду.
Георгиос выкатил глаза с преувеличенным сомнением:
— Он твой император, а не мой. Но даже мой император и даже тот идиот, что был перед ним, не стали бы на этом этапе войны гоняться за какой то там реликвией.
— Последнее время она ему помогала, — сказал Агилульф, стараясь, чтобы в голосе его прозвучало как можно больше преданности.

Глава 9

— Расскажи мне еще раз об этом проклятом... — Бруно, император Священной Римской империи, защитник веры, гроза еретиков, вероотступников и язычников, оборвал себя. У него выдался трудный день. Еще один трудный день. Здесь, в этой пересеченной ущельями стране, где Франция соединяется с Испанией и одновременно отделяется от нее высокими Пиренеями, в каждой деревне был замок на скале, и большинство из них называлось не иначе как Puigpunyent, «остроконечный пик». Вот почему здесь окопалось так мною мусульманских бандитов. Но с этим покончено. Император очистил от них эту землю. И теперь, когда он вправе был ждать благодарности и помощи от христиан, избавленных им от врагов, его встречали упрямым сопротивлением, запирали ворота, отгоняли в горы стада, люди прятались в своих неприступных жилищах. Правда, не все. Если верить баронам, которые подчинились ему и перешли на его сторону, сопротивление оказывали только те, кто был еретиком из какой то секты, давно обосновавшейся в пограничье, с ней вели непримиримую партизанскую войну многие поколения католиков.
Проблема заключается в том, что, по всеобщему мнению, тайну Святого Грааля хранят именно эти еретики. Если Грааль существует — а Бруно страстно верит, что он существует, точно так же, как Святое Копье, на котором держится его власть, ранее существовало, затерянное среди язычников, — он спрятан еретиками на одном из этих скальных пиков.
И поэтому император решил покорить их, сжечь, разгромить, запугать, подкупить или выманить из их горных берлог. Иногда это получалось, иногда нет. Сегодня был плохой день. Яростное сопротивление, ворота, недоступные для камней тяжелой катапульты, — и двадцать славных братьев из Ордена Копья полегли вместе со многими воинами, набранными с помощью баронов Южной Франции.
Но даже это не оправдывает едва не совершенный им смертный грех — богохульный отзыв о священной реликвии. Бруно помолчал, пристально огляделся. Он сам назначит себе наказание. В былое время он набирал пригоршню деревянных щепок, поджигал и держал на открытой ладони. Однако волдыри мешали во время битвы. Он не имел права из за собственных грешков мешать себе выполнять дело веры. И опять же, согрешила то не рука. Нет.
Вынув кинжал, Бруно поднес его к свече, выждал, пока острие не раскалилось докрасна. Затем он решительно высунул свой едва не согрешивший язык, прижал к нему обжигающий металл. Долгие секунды держал его. В покрывавшей щеки корке пыли медленно пробили дорожку слезы, но больше ничто в чеканном лице императора не изменилось. В ноздри ударил смрад горелой плоти, ставший привычным в эти дни боев и сражений.
Бруно отнял кинжал, критически осмотрел кончик — не испорчена ли закалка металла. Кажется, нет. Он обернулся и встретил неодобрительный взгляд своего наперсника и духовного наставника, дьякона Эркенберта. Эркенберту не нравились эти упражнения в смирении, он считал, что они ведут к гордыне.
— И если твой глаз соблазняет тебя, вырви его, — сказал Бруно в ответ на невысказанный укор.
— Лучше следовать наставлениям вашего исповедника, — ответил Эркенберт, — неустанно уповая, что он способен дать их.
Дьякон завидовал исповеднику императора Феликсу, поскольку Феликс, будучи рукоположен в сан, мог выслушивать исповеди и давать отпущение грехов, чего Эркенберт, до сих пор простой дьякон, делать не мог.
Бруно нетерпеливым жестом отмахнулся от начинающегося спора.
— А теперь, — повторил он, — расскажи мне еще раз об этом благословенном Святом Граале Господа нашего. Увы, моя вера снова нуждается в укреплении.
Эркенберт, сохраняя укоризненный вид, начал рассказ. В каком то смысле его, Эркенберта, преследовал успех. Он был вместе с императором, когда тот, простой риттер из Ордена Копья, отправился в северную глушь, чтобы вернуться со Святым Копьем и снова объединить распадающуюся империю Шарлеманя, Карла Великого. И поскольку все это время он был с Бруно, проводил изыскания, которые в конце концов позволили им опознать Копье, подбадривал павшего духом императора, когда тот уже отчаялся когда нибудь завершить свои поиски, сейчас он считался знатоком реликвий и докой в деле их розыска. Но о Копье рассказал и удостоверил его существование сам святой Римберт, архиепископ Гамбургский и Бременский. История, которая сейчас завладела воображением императора, имела совсем другое происхождение.
Тем не менее Эркенберт изучил те немногочисленные документы, которые смогли для него разыскать: теперь он знал об этой истории все. Может быть, к лучшему, что рассказывать ее будет человек, ничуть ею не увлеченный.
— Как вы знаете, — начал он, — рассказы четверых евангелистов о распятии Господа нашего несколько различаются. Разумеется, это лишь подтверждает их достоверность, ведь мы нередко убеждаемся, что четыре человека, которым довелось увидеть одно и то же событие, тем не менее рассказывают о нем поразному. Однако когда все четыре Евангелия совпадают — а они совпадают в рассказе про центуриона, который проткнул копьем грудь Иисуса и с благоговением говорил о Нем как о Сыне Божьем, — мы можем быть уверены, что речь идет о чем то великом и священном, поскольку все четверо были вдохновлены Святым Духом увидеть и записать одно и тоже.
Бруно кивнул, на его мрачном и суровом лице появилось удовлетворенное выражение, словно у ребенка, который услышал начало хорошо знакомой вечерней сказки.
— Однако великая мудрость, или великое знание, может скрываться и в том, что удостоверено только одним свидетелем. Так вот. Евангелие от Иоанна рассказывает нам о многих таких вещах, о которых другие умалчивают. И одно обстоятельство из его рассказа звучит странно, но не совсем невероятно. Я читал в некоторых книгах, что у римлян, жестоких и не знающих милосердия безбожников, был обычай оставлять тело распятого на съедение птицам.
Бруно, чьи виселицы с непогребенными телами раскачивались по всей Европе, снова кивнул, выражая не то удовлетворение, не то монаршье одобрение такой политики.
— Но, по иудейскому закону, мертвецов нельзя было оставлять на виду в эти священные дни праздника Пасхи. Поэтому и послали воинов убить Иисуса и распятых вместе с ним разбойников — не из жалости, а чтобы их можно было снять до захода солнца в пятницу, когда начинается иудейский шабат, суббота.
Что тогда произошло? Об этом упоминает лишь Иоанн, однако его история вполне правдоподобна и необязательно должна была быть известна остальным.
Иоанн говорит, что один богатый еврей выпросил у Пилата разрешение снять тело, завернул тело в плащаницу и положил в каменный склеп — таков обычай в гористых странах, там не хоронят в земле, как мы. Иоанн называет этого еврея Иосифом из Аримафеи . А дальше речь идет о Воскресении, и все евангелисты рассказывают о нем по разному.
Об этом Иосифе рассказывают много других историй. У моего народа — не моего народа из Нортумбрии, а у народа с дальнего запада моей родины — есть предание о том, что этот Иосиф после смерти Иисуса покинул берег Святой Земли и в конце концов попал в Англию, тогда еще не Англию, а Британию. И там, мол, он построил церковь в Гластонбери и совершил много чудес. А еще говорят, что он привез с собой Святой Грааль, и тот до сих пор там и лежит.
— Но мы ведь в это не верим? — осведомился Бруно, хотя слышал ответ не меньше десятка раз.
— Нет. То, что богатый еврей покинул Святую Землю, потому что стал врагом своего народа, вполне возможно. Но Британия во время смерти Господа нашего еще не входила в состав Империи. Это была глушь, где жили только дикие кельты. Кому бы пришло в голову туда отправиться?
— Тогда почему мы думаем, что Святой Грааль существует?
Эркенберт ухитрился удержаться от неодобрительного хмыканья. Он то как раз не думал, что Святой Грааль существует; просто он по опыту знал, что коль скоро позволит себе проговориться об этом, его набожный, но властный хозяин замучает дьякона спорами, пока тот не признает, что скорее всего не прав.
— В основном потому, что в это верят слишком многие. Тем не менее, — поспешил продолжить Эркенберт, пока повелитель не потребовал более вразумительного ответа, — при ближайшем рассмотрении рассказы о смерти Господа нашего не могут не вызвать несколько законных вопросов. Я уже говорил, что только Евангелие святого Иоанна Богослова рассказывает об Иосифе из Аримафеи. И только в этом Евангелии упоминается еврей Никодим, причем упоминается трижды, в конце, когда Иосиф и Никодим подготовили тело для погребения. Среди фарисеев и книжников, когда Никодим потребовал для Иисуса справедливого суда. И когда Никодим приходил к Иисусу ночью, чтобы задать ему свои вопросы. Однако есть и еще одно Евангелие, которое я читал.
— Кроме четырех, вошедших в Библию? — подсказал Бруно.
— Да. Это Евангелие от Никодима. Отцы Церкви в своей мудрости решили не включать его в текст, который считается каноническим. И все же ясно, что книга эта очень древняя. А повествует она о том, что произошло после смерти Христа. И до Его воскресения.
—Когда Он спускался в ад, — восторженно выдохнул Бруно.
— Именно из за этого Евангелия у нас в Символе Веры появились слова descendit ad infernos, «сошел в ад». Итак, этот Никодим видел погребение Христа, знал о Его воскресении — и говорил с теми, кого Христос вывел из ада.
Иначе откуда он мог об этом узнать? Он, по видимому, был посвящен во многие дела Спасителя. Наверное, знал даже больше, чем Иосиф. Такие люди понимали, что Христос — Сын Божий, почти так же скоро, как центурион Лонгинус, который сохранил свое копье в качестве святой реликвии. У них было много возможностей собрать предметы, которых касался Сын Божий, и одним из таких предметов мог быть Грааль. Некоторые говорят, что это была чаша с Тайной Вечери, какой то сосуд, в который была собрана Святая Кровь, после того как Копье пролило ее.
— Но это потому, что они проклятые французы! — внезапно вскричал Бруно, со своей обычной неуловимой быстротой и силой вонзая кинжал глубоко в стол.
— Они же не могут говорить на собственном проклятом языке! Просто портят порченую латынь, пока это уже ни на что не похоже! Берут aqua, превращают в еаи, берут caballerus, превращают в chevalier. Я спрашиваю тебя: как могло звучать слово graal, прежде чем эти косноязычные ублюдки начали произносить его?
В палатку ворвались два телохранителя с оружием наготове и убедились, что их хозяин, цел и невредим, сидит за столом. Бруно вдруг улыбнулся, помахал им рукой, сказал на своем родном нижненемецком:
— Все в порядке, парни. Просто высказал, что я думаю о французах.
Его люди улыбнулись в ответ и исчезли. Братья Ордена Копья разделяли мнение императора, особенно после сегодняшней стычки, в которой французы участвовали с обеих сторон, но свои рвались в бой далеко не так рьяно, как французы на стороне противника.
— Что ж, — сказал Эркенберт, стараясь ответить на вопрос. — Грааль может быть каким то блюдом или чашей.
— В блюдо ведь кровь не собрать, так?
— А может быть, это и есть кровь. Может быть, когда люди говорят sancto graale или saint graal, словом, «Святой Грааль» на разный лад, их предки старались выговорить sang real, «царская кровь». И на латыни это будет примерно так же. Sanctus graduate вместо sanguis regalis. Может быть, «Грааль» — это просто «Священная Кровь».
Некоторое время Бруно молчал, раздумчиво трогая пальцем волдырь на языке.
Эркенберт следил за ним с возрастающим интересом. Они уже несколько раз затрагивали эту тему, но Эркенберт никак не мог понять, почему Бруно держится так уверенно и так уверенно задает вопросы. Действительно, встречались кое какие странности в Евангелиях от Иоанна и от Никодима. Но в деле Святого Грааля не существовало и следа таких серьезных современных свидетельств, которые были в деле о Святом Копье. Копьем еще на живой человеческой памяти владел Карл Великий. Не было и ничего похожего на письмо центуриона, которое Эркенберт видел собственными глазами.
Дьякон уже успел заподозрить, что Бруно что то скрывает.
— Как ты производишь от graduate «блюдо» или «чашу»? — спросил наконец Бруно.
— Сначала берем gradus, что значит, э э, «переход», — ответил Эркенберт. — Значит, это перемена блюд во время обеда, то, на чем подается другая еда.
— Но gradus не означает никакого проклятого «перехода»! — рявкнул Бруно.
— Это только ты так говоришь. А на самом деле он означает проклятую ступень. То, на что ступают. A graduate — это что то, на чем много ступенек. И мы с тобой называем эту штуку одинаково, говорим ли мы по английски или понемецки. В обоих языках это слово звучит одинаково, я проверял. И ты знаешь, что это такое! Это проклятая...
— Лестница, — холодно и отрешенно договорил Эркенберт. Наконец то он понял, к чему клонит его повелитель.
— Лесенка. Вроде той, которую сам знаешь кто носит на шее.
— Но как она могла стать священной реликвией? Сравниться с чашей, что была на Тайной Вечере?
— А ты никогда не задумывался, — спросил Бруно, откидываясь на своем походном стуле, — что произошло после Распятия?
Эркенберт молча покачал головой.
— Что ж, ведь римляне не взяли тело, правильно? Я полагаю, что мой предок Лонгинус, — Эркенберт про себя отметил, что Лонгинус превратился уже в предка Бруно, — повел воинов в казармы, скажем, с восхищением любуясь своим копьем. Но тело, тело Господа нашего... ну да, ты только что сам сказал, оно было отдано евреям. Его приверженцам, а не тем, кто распял Его. Но если хочешь узнать, что было дальше, тебе нужно обратиться к иудеям. Не к римлянам, они ушли в казармы, не к христианам, они все попрятались. И как по твоему, что иудеи первым делом сделали?
Эркенберт безмолвно покачал головой. У него появилось ощущение, что он присутствует при чем то ужасающем, тянущемся из прошлого, из прошлой жизни Бруно, дальше, в будущее. Он не имел ни малейшего представления, что это.
Бруно налил из кувшина вино в два больших кубка и подтолкнул один к Эркенберту.
— От этой говорильни во рту пересыхает, — заметил он, и на его лице еще раз появилась его неожиданно добродушная и дружелюбная улыбка. — Так вот, ты когда нибудь всерьез задумывался о том, как на самом деле распять человека? И как снять его с креста? А?

* * *

Шеф лежал в своем гамаке, подвешенном между бортом и башней носовой катапульты. Легкий бриз смягчал жар, все еще поднимающийся от деревянных палуб, а корабль тихо покачивался на почти неподвижной воде. Остальные семьдесят моряков тоже спали вокруг, кто в гамаках, кто — развалившись на палубе. Звезды сверкали над ними в небе такой глубины, какую они никогда не видели прежде.
В своем сне Шеф знал, что находится глубоко глубоко под землей, вдали от моря и неба. Он попал на какую то огромную лестницу. Такую большую, что он едва едва мог дотянуться кончиками пальцев до края ближайшей ступеньки.
Он мог подпрыгнуть, подтянуться наверх, перенести колено через край и так взобраться на следующую каменную ступеньку. Сколько он выдержит, пока не лишится сил?
И что то поднималось к нему снизу по лестнице. Что то гигантское, превосходившее его величиной, как он превосходил мышь. Шеф чувствовал сотрясения холодного влажного камня, бам бам бам, топают по лестнице огромные ноги. Снизу повеяло духом злобы и злорадства. Если тварь, что там карабкается, увидит его, она его раздавит с такой же несомненностью, как сам Шеф раздавил бы ядовитого паука. Внизу начал разгораться слабый свет.
Тварь сможет увидеть его.
Шеф огляделся, уже представляя, как его плоть и кровь размажутся по камню. Вверх не полезешь, все равно догонят. Прыгать вниз нет смысла. В сторону. Он прыгнул вбок, в тусклом свете попробовал перебраться через край лестницы. Там что то было, как будто деревянная обшивка или ограждение. А сам он был как мышь. Шеф припомнил многолетней давности видение, в котором он был хромым кузнецом Велундом, а Фарман, священник Фрейра, глядел на него с пола, словно мышь из под плинтуса. Теперь мышью был Шеф, а Фарман...
Топот на ступеньках вернул Шефа от размышлений о тихом Доме Мудрости к его кошмарной реальности.
Расщелина в деревяшке. Шеф начал протискиваться в нее сначала лицом вперед, потом сообразил, что так не сможет видеть приближающуюся сзади угрозу, выбрался и полез спиной, не обращая внимания на задранную сорочку и впивающиеся в тело занозы.
Он спрятался, по крайней мере исчез из прямой видимости. Шеф еще дальше откинул голову, он знал: в темноте ничто так не выдает человека, как его белеющая кожа. Однако он все еще мог кое что видеть. Когда топанье шагов стало оглушительным, Шеф через щель увидел лицо.
Лицо решительное и жестокое, изъеденное и обожженное ядом. Лицо Локи, погубителя Бальдра, освободившегося из своего вечного заточения рядом со змеем, брызгавшим ядом ему в глаза всякий раз, когда верная жена Локи не могла помешать этому. Лицо решившегося на месть. На месть за ужасную несправедливость.
Лицо исчезло, топающие ноги продолжили восхождение. И вдруг остановились. Замерли на уровне головы Шефа. Он затаил дыхание и внезапно услышал, как колотится сердце: его удары барабанным боем отдавались в замкнутом пространстве ненадежного деревянного убежища. Шеф вспомнил огромные ноги Бранда, отбивающего шаг на месте, и изумленно выпучившегося на них араба. Локи одним пинком мог раздавить Шефа вместе с хрупкими деревяшками вокруг.
Ноги двинулись дальше, продолжили свое восхождение к свету. Шеф перевел дух ~и тут услышал еще один звук. На этот раз шуршание. Что то скользило по камню. Шефу вспомнилось предыдущее ужасное видение — разверстая пасть гигантского змея, который не смог до него добраться и вернулся к своему делу: продолжил нескончаемые пытки прикованного Локи, нескончаемо мучаясь сам из за бога, который приковал его чуть дальше, чем нужно, чтобы вонзить зубы. Гигантский змеи гонится за тем, кого так долго не мог достать, он столетиями во мраке копил свою ярость. А ведь глаза змея ближе к земле, чем у Локи. И у него есть другие органы чувств, кроме глаз.
Рассчитанные на то, чтобы, хватать мышь в темноте. Шеф вспомнил, как посинело и раздулось лицо Рагнара Волосатые Штаны, отца Ивари и Сигурда, когда тот умер в змеином погребе, в английском orm garth.
В панике Шеф заставил себя отвернуться и попробовать глубже пролезть в свое укрытие. Щель расширялись, он протиснул плечи, задумавшись, что же может быть по другую сторону. Свет померк, но шорох позади раздавался все ближе и ближе.
Он пролез. Неизвестно через что, но пролез и теперь стоял на дне ямы и глядел вверх. Там, в вышине, светила полная луна, испещренная пятнами, словно мертвенно бледный череп. Прямо впереди Шеф увидел стену, она была ниже, чем скала позади него. Но все равно слишком высока, чтобы подпрыгнуть и, ухватившись за край, залезть наверх, как он мог бы сделать на ступеньках оставшейся позади лестницы. Запаниковав, Шеф побежал к стене, не заботясь, что его могут увидеть. Но пока он бежал, отовсюду — не только сзади, но отовсюду! — доносилось пронзительное и вездесущее шипение.
Он замер, ощутив вокруг скользящие тела. Он спасся от Локи и от гигантского змея. Но теперь он попал на шевелящийся ковер из змей. Он в ormgarth богов. И отсюда нельзя выбраться.
Застыв как столп, он почувствовал удар в бедро, первый глубокий укус ядовитых зубов, и яд растекся по его жилам.
Шеф отчаянно рванулся из гамака, зацепился ногой и грохнулся на палубу. Он мгновенно вскочил на ноги, готовый разить во всех направлениях, из груди рвался истошный крик. Спавшие поблизости моряки, ругаясь спросонок, начали подниматься и хвататься за оружие, и тут Шеф почувствовал, что чья то мускулистая рука обхватила его и оторвала от палубы.
— Полегче, полегче, — проворчал Торвин. — Все в порядке, всем спать. Это просто сон. Ночной кошмар.
Он подтолкнул Шефа к борту, дал ему время оглядеться и перевести дух.
— Что ты видел на этот раз?
Шеф отдышался, почувствовал, что испарина высохла. Сорочка оказалась мокрой, как будто бы он искупался в море. Соль разъедала пустую глазницу.
— Я видел Локи. Локи освободился. А потом я попал в змеиный погреб, как Рагнар, — Шеф принялся тереть бедро в том месте, где ощутил укус змеи.
— Если ты видел, что Локи освободился, в Святилище должны об этом узнать, — буркнул Торвин. — Может быть, Фарман в Стамфорде или даже Виглик Провидец в Каупанге смогут собрать Совет. Ведь если Локи освободился, мы подошли очень близко к роковому дню богов и к началу мира Скульд. Может быть, все это из за нас.
— Локи не освободился, — раздался позади них холодный и сердитый голос.
— Никакого Локи нет. И богов нет. Все зло в мире совершают люди.
При свете звезд Шеф задрал край сорочки, посмотрел на свое обнаженное бедро. Там были две ярко красных отметины. Следы укуса. Свандис тоже глянула, потрогала их, отняла руку. И впервые не нашлась, что сказать.

* * *

За двести миль от покачивающегося на тихой воде «Победителя Фафнира» еще одна группа людей пристроилась на ступеньках темной лестницы, уходящей глубоко внутрь горы.
— Похоже, завтра он ворвется сюда, — сказал один из них.
Генерал кивнул, соглашаясь.
— Сегодня у них были большие потери. Завтра они подтащат свою гигантскую катапульту чуть поближе, сначала разделаются с нашей внешней линией оброны, потом определят прицел. Рано или поздно камень попадет в главные ворота, и толпы атакующих ворвутся внутрь. Мы, конечно, засядем за баррикадами, но... — Последовало столь любимое галлами пожатие плечами, едва видное в неверном свете свечи.
— Если завтра на рассвете мы сдадимся, может быть, удастся с ними договориться, я слышал, что император Бруно милостив; возможно, они потребуют только принести присягу, которую мы с чистой совестью сможем нарушить, тогда...
Испуганно бормочущий голос был оборван свирепым жестом.
— Сейчас не время обсуждать, что будет с нами — принесем ли мы ложную присягу, умрем ли, останемся ли живы, — заговорил первый голос. — Важно, что будет со священными реликвиями. И коль скоро император уверен, что они здесь — а он .уже в этом уверен, поэтому он осадил нас, — всякого, кто завтра уцелеет, будут пытать, пока тот не расскажет все. что знает.
— Попробовать вынести реликвии? У врагов выставлено охранение. Но наши горцы смогут пробраться через расщелины Пика.
— С книгами и записями — возможно. Но градуаль, — в его западноевропейском произношении это прозвучало как «грааль», — они вряд ли унесут.
— Вынесем этим путем остальные реликвии. А грааль просто выбросим за стены. На нем нет золота, нет никаких следов поклонения, которые оставили бы католики. Враги ничего не поймут. Позже наши братья подберут его.
Последовало долгое молчание.
— Слишком рискованно, — проговорил первый голос. — Грааль может затеряться среди камней. А тот, кого мы назначим забрать его, может погибнуть, может не выдержать пыток и признаться.
— Нет. Что мы должны сделать, так это оставить его здесь, в горе. Вход сюда известен только нам и нашим perfecti, совершенным братьям, находящимся снаружи. Император не сможет срыть гору. Он никогда не найдет вход — если кто то ему не скажет.
— Из нас не скажет никто, — откликнулся один из его товарищей.
Внезапный блеск в свете свечи, удар, прервавшийся крик... Двое аккуратно опустили на пол тело того, кто предлагал сдаться.
— Пусть душа твоя отойдет к Богу, брат, — сказал один из убийц. — Я все равно люблю тебя как брата. Я не хотел, чтобы ты подвергся испытанию, которого мог не вынести.
Первый голос продолжал:
— Итак, с этим ясно. Реликвия должна остаться здесь. Все те из нас, кто знает о существовании лестницы в горе, должны умереть. Ведь ни один человек не может быть уверен, что выдержит запредельную боль.
— Разрешено ли нам умереть в бою? — поинтересовалась одна из темных теней.
— Нет. Удар по голове, покалеченная рука — любого могут взять в плен против его воли. Мы могли бы умереть позже, после endura, но это может оказаться слишком поздно. Увы, у нас нет времени на endura. Один из нас поднимется по лестнице и скажет капитану Маркабру, чтобы тот завтра утром постарался заключить самый выгодный мирный договор для тех наших бедных братьев, которые imperfecti, несовершенные. Затем этот брат вернется сюда. И мы вместе выпьем по священному глотку из чаши Иосифа.
Послышался гул удовлетворения и согласия, в темноте над столом пожимались руки.
Часом позже молчаливые совершенные братья услышали шаги своего товарища, спускающегося вниз по лестнице, чтобы вместе со всеми выпить отраву. В темноте раздался последний возглас:
— Возрадуйтесь, братья, ибо мы стары. А что спросил наш основатель Никодим у Сына Божьего?
Ему ответили хором, на своем странном диалекте исковерканной латыни:
— Quornodo potest homo nasci, cum senex sift Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?

Глава 10

Вражеский флот вырос на горизонте, прежде чем впередсмотрящие Шефа опознали его. Греческий адмирал прекрасно выбрал момент: сразу после полудня, когда объединенный флот арабов и северян разделился, как обычно, на три части. Передовое охранение и основные силы находились вровень с тучей пыли на берегу, которая свидетельствовала о продвижении пехоты и конницы, но они уже сушили весла и готовились к сиесте. Северяне отстали на две морских мили и, как ни старались, безнадежно застряли, их паруса служили лишь защитой от знойного солнца. Еще на милю позади адмиральский флагман и сопровождающие его суда тоже останавливались на сиесту: вечером они легко догонят медлительные парусники.
Во всяком случае, всеобщее внимание было приковано к берегу. С того места, где находился его корабль, Шеф, хоть и неясно, мог слышать отдаленное пение труб, высокое и пронзительное, как любили арабы. Не послышался ли ответный рев? Хриплые боевые горны германцев или франков? На кораблях все моряки сгрудились у обращенных к берегу бортов, внимательно прислушиваясь, пытаясь определить, что могло или не могло происходить на суше. Тучи пыли?
Отсветы металла? На солнце блестело оружие, в этом не могло быть сомнений.
Отвернувшись от борта, Шеф поморгал единственным глазом, устав напряженно всматриваться через полоску ослепительно сияющей воды.
Взглянул в море, в знойное марево на горизонте. К флоту подходили рыбачьи лодки, ловя косыми парусами малейшее дуновение ветра. Лодок очень много, понял вдруг Шеф. Они нашли косяк тунцов? Они еще и гребли веслами и передвигались довольно быстро для рыбаков в такую жару. Слишком быстро.
— Впередсмотрящий! — рявкнул Шеф. — Там, в море. Что ты видишь?
— Рыбачьи лодки, государь, — был ответ, слегка озадаченный. — Целая куча лодок.
— Сколько?
— Я вижу... двадцать, тридцать... Нет, из дымки появляется еще больше, на всех быстро гребут.
— У них там что, гринды идут? — спросил Торвин, ветеран похода на дальний Север. Он имел в виду обычай галогаландцев с лодок загонять стадо китов на берег и забивать их на мелководье.
— Там нет гринд, — рявкнул Шеф. — И это не рыбаки. Это вражеский флот, а мы все выпучились в другую сторону. Сколько времени эти ублюдки уже видят нас, а мы говорим: «О, рыбачьи лодки!» Его голос поднялся до крика, он пытался стряхнуть с людей полуденную дрему, и к нему стали поворачиваться недоуменные лица.
— Квикка, Озмод, к катапультам! Остальные к арбалетам! Хагбарт, мы сможем хоть чуть чуть набрать ход? Торвин, дай сигнал в горн, оповести остальной флот! Да Тора ради, шевелитесь же вы все! Они готовы, а мы — нет!
Впередсмотрящий неразборчиво заверещал, указывая пальцем в море. Но в этом уже не было нужды. Шеф и сам увидел, что из знойного марева в полный корпус показались красные греческие галеры, они приближались с ужасающей скоростью, расходясь широким клином. Лопасти выкрашенных в белый цвет весел сверкали на солнце, белые буруны пенились у грозных носовых таранов.
Шеф разглядел женские глаза с черными ресницами, намалеванные на высоких скулах бортов, сверкающие доспехи моряков, которые угрожающе размахивали оружием.
— Сколько до них? — это спросил подслеповатый Ханд.
— Примерно с милю. Но они идут не на нас. Они идут на арабов. Собираются напасть на них с фланга и с тыла.
На выставленное андалузийнами охранение никогда нельзя было положиться.
Сиеста в разгаре, навесы натянуты, драгоценные минуты уходят на то, чтобы их сорвать и снова взяться за весла. Более быстрые и расторопные суда самоотверженно развернулись, чтобы встретить атаку неприятеля, надвигающегося на них со скоростью двадцати миль в час. Пока они пытались маневрировать, Шеф увидел летящие с обеих сторон дротики и стрелы. Словно в ответ, в воздухе прошел тонкий дымный след, послышался отдаленный сверхъестественный свист.
И появился огонь. Наблюдатели на «Победителе Фафнира» разом вскрикнули, когда оранжевое пламя внезапно факелом лизнуло галеру. Не так, как вспыхивает уголь в середине костра, не так, как горит дерево в лесном пожаре: нет, в небе завис медленно расширяющийся огненный шар, в середине которого сгинула галера. Шефу показалось, что он видит, как корчатся внутри крошечные черные тени, уже горящими прыгают в море. И тут в дело вступили остальные корабли греков.
Приблизившись к основным силам вражеского флота, красные галеры замедлили ход, выбрали себе мишени и одна за другой стали выбрасывать пламя. Первыми гибли самые храбрые, которые пошли на перехват, их слабые стрелы никто даже не замечал, словно бы мошки пытались остановить целое стадо огромных красных быков. Затем погибли нерасторопные, так и оставшиеся в неподвижности. Затем, когда красные галеры снова набрали скорость для таранного удара, настала очередь тех трусов, которые развернулись, чтобы удрать. За один проход греческая эскадра оставила позади себя свыше сотни пылающих кораблей. В ее кильватерном следе шли рыбачьи лодки из христианских деревень, набитые разъяренными мстителями вперемешку с людьми Агилульфа, чтобы взять на абордаж тех, кто избежал пламени, уничтожить их и поживиться своей законной добычей.
— Отлично сработано, — заметил Георгиос капитану своего флагмана. — Это собьет с них спесь. Займемся теперь камнекидалками. Тихий ход, и дать разбавленного вина гребцам.
Когда красные галеры разошлись в широкую дугу, Шеф оставил попытки набрать ход под парусом. Пять минут на уборку парусов, чтобы не заслоняли обзор катапультерам. Затем спустить с борта гигантские весла, на каждом корабле их всего по двенадцать штук, каждым гребут четыре человека, вся остальная команда — на катапульты. И вот люди начали грести, проталкивать свои широкие тяжелые корабли сквозь воду.
— Если они не захотят сражаться, то и не будут, — озабоченно сказал Хагбарт. — У них скорость выше нашей раз в пять. А то и в десять.
Шеф не ответил. Он следил за дистанцией. «Возможно, враги не знают, на что способны катапульты. Если бы они подошли чуть поближе — но важно не подпустить их слишком близко, чтобы не могли использовать свое огненное оружие. Оно бьет не больше чем на сотню ярдов. Камень из катапульты летит на верные полмили. Мы уже сейчас можем их достать. Пусть подойдут чуть поближе... и еще чуть поближе. Лучше дать сосредоточенный залп. Если все корабли выстрелят одновременно, можно будет сразу потопить половину галер, изрыгающих огонь».
— Мула не нацелить, — крикнул Квикка с передней катапульты. Мгновением позже с кормы эхом откликнулся Озмод: — Мула не нацелить.
Потрясенный Шеф быстро сообразил, в чем загвоздка. Его корабли выстроились в длинную колонну. Ни один из них не мог стрелять через нос или корму. Идущая прямо на него галера без помех пройдет расстояние от предела дальности катапультного выстрела до точки, где сможет использовать греческий огонь, за... в точности он не знал, но гребков за пятьдесят. И враги старались вовсю. По крайней мере, одна из красных галер уже набрала ход и далеко вырвалась вперед, весла ее мелькали с замечательной синхронностью.
— На веслах! — крикнул Шеф. — Правый борт, начать грести. Левый борт — табанить!
Секунды промедления, пока гребцы разбирались со своими громоздкими, больше похожими на бревна веслами. Затем нос «Победителя Фафнира» стал неторопливо отваливать в сторону, и Квикка, катапульт капитан переднего онагра, напряженно всмотревшись поверх броневого щитка, приготовился вскинуть руку, чтобы сообщить. что враг попал под прицел.
Пока нос «Победителя Фафнира» разворачивался, идущая на него галера стала уклоняться в ту же сторону. Если так пойдет и дальше, она сможет убрать свой длинный хрупкий борт из под прицела мула, до которого теперь оставалось меньше четверти мили, дистанция уверенного попадания и уничтожения цели. С завораживающей скоростью и маневренностью галера удерживалась в мертвой зоне катапульт «Победителя Фафнира». Греки прекрасно знали, что делают.
Не сможет ли выстрелить какой нибудь другой парусник? Шеф огляделся, осознав, что недавно услышанный им яростный крик издал капитан соседнего корабля, «Зигмунда». Крутящийся перед ним «Победитель Фафнира» полностью перекрыл «Зигмунду» направление стрельбы с борта. А греческая галера совершила полный разворот и уходила в безопасную зону, отказавшись от продолжения атаки.
Но пока Шеф раздумывал и осматривался, ситуация успела измениться еще раз. Когда передовая галера вернулась после своей вылазки, остальные красные галеры отнюдь не сложили весла. Они разделились и разошлись в две широких дуги, ровнехонько вне пределов досягаемости катапульт — в свое время кто то очень внимательно следил за их учебными стрельбами, — и стали кольцом окружать флот северян. Одна из них уже пыталась зайти со стороны кормы к «Хагене», последнему кораблю в колонне, а капитан «Хагены» словно ничего не замечал. Стоит только одной галере с греческим огнем подойти на расстояние своего выстрела, и тогда она сможет пройти вдоль всей беспорядочной колонны английских парусников, поджигая корабль за кораблем и пользуясь каждым из них в качестве прикрытия от катапульт следующего.
Катапультоносцы должны защищать друг друга. Подходы к носу и корме каждого корабля должны простреливаться его соседями. Каким же боевым ордером им построиться? Надо подумать, а пока необходимо срочно подать сигнал на «Хагену», ведь они неподвижны, даже не опустили на воду весла, шкипер и впередсмотрящий уставились совсем в другую сторону. Шеф закричал шкиперу «Зигмунда», чтобы тот передал предупреждение дальше.
Бранд оказался расторопнее. Пока приказ выкрикивали вдоль колонны, Шеф увидел, что в поле зрение стремительно ворвался «Нарвал», его весла мельтешили даже быстрее, чем у греков. За ним поспешали остальные суда викингов. Шеф понял, что все пятеро хотят подойти и выстроить перед эскадрой из семи больших парусников заслон со стороны моря, чтобы закрыть их от греческого огня. Хотя Бранд, конечно, понимал, что это слабая защита. Он просто выигрывал для них время.
С вырывающимся из груди сердцем Шеф пробежал на корму, проворно вскарабкался вверх и утвердился на почти неподвижном драконьем хвосте, на шесть футов возвышающемся над палубой. Вспомнив вдруг о подзорной трубе, он вытащил ее из за пояса — ах, если бы у них было с дюжину таких труб, тогда бы впередсмотрящие не прозевали врага! Не время для сожалений. Он раздвинул трубу, постарался настроить скользящие одна в другую половинки на нужную длину.
Сквозь мутные стекла, обесцвечивающие далекие предметы. Шеф увидел три корабля: один греческий и два норманнских, они сближались с чудовищной скоростью, недоступной никакому скакуну. Галера в два раза превосходила дракары размерами, могла запросто протаранить и потопить их, не обременяя себя стрельбой греческим огнем. Но задержать ее необходимо. Шеф увидел, что собираются делать Бранд и его товарищи. Они пытались сманеврировать и пройти вдоль всего ряда галерных весел, ломая их и убивая не успевших увернуться гребцов. А потом, наверно, встать борт о борт и выяснить, как греческие моряки относятся к топорам викингов.
Но огонь, огонь. Впервые Шефу удалось бросить взгляд на загадочное устройство, поджигающее корабли словно лучинки. Медный купол посреди палубы, вокруг суетятся люди, двое обливаются потом у рукояток, перекидывая их вверх вниз, в точности как у водяного насоса где нибудь на полях восточной Англии...
И вдруг качающих насос людей будто метлой смело, как и тех, кто суетился вокруг и закрывал их. Шеф заворочал трубой, пытаясь выяснить, что происходит. Вот дракар Бранда, на носу его сам Бранд, размахивает топором. А вдоль борта выстроилась дюжина арбалетчиков, они все разом пускали стрелы и разом взводили арбалеты с помощью ножной рейки. Греки не были готовы встретить залп тяжелых, пробивающих доспехи арбалетных болтов.
Зато их капитан прекрасно разбирался в маневрах, таранах и проходах вдоль борта. Когда «Нарвал» Бранда скользнул за дальний борт галеры, там вырос целый лес весел. Гребцы подняли их хорошо отработанным движением. Едва они это сделали, Шеф увидел в своем круглом поле зрения людей, снова подбирающихся к рукояткам насоса огненной машины. Увидел отблеск начищенного медного носика, развернутого в сторону второго, который шел ярдах в пятидесяти от Бранда и заходил с ближнего борта. Стоящий у машины человек дернул что то вроде маленькой веревочки...
Шеф слишком поздно отдернул трубу, он уже увидел ослепительную вспышку, распухающий огненный шар. И в середине его — шкипера «Марсвина» Сумаррфугла. Много лет назад он, Шеф и Бранд вместе штурмовали стены Йорка, а сейчас он потрясал копьем, бросая вызов своей злой судьбе...
На палубе «Победителя Фафнира» раздался громкий стон, моряки увидели гибель «Марсвина» — пламя взметнулось выше мачты, снова фигурки бросались в море, некоторые попали в горящую воду. Люди, которых они знали и с которыми вместе пили.
Шеф снова огляделся, его пронзил ужас при мысли, что опять все его люди смотрят в одном направлении, совершенно забыв о том, что стремительная смерть может подкрасться с любой стороны. Он вспомнил, что уже дважды слышал грохот катапульты — хлопок высвобожденного каната и глухой удар шатуна по обложенной мешками с песком перекладине, удар, от которого сотрясается все судно. Неподалеку в море плавали обломки и цепляющиеся за них моряки. Хотя это не красная галера. Просто рыбачья лодка. Греческий адмирал послал их, чтобы отвлечь внимание и увеличить количество целей. Словно в игре в лис и куриц, когда лис становится слишком много и курице не уследить за ними.
"Они нас не боятся, — подумал Шеф. — Поэтому все так плохо. Мы в ужасе от их огня, мы видели, как наши товарищи гибнут в нем, некоторые из них все еще умирают в горящей воде — кстати, как может гореть вода? Но греки то просто играют с нами. Эти люди на обломках разбитых лодок. Для них это просто купание, чуть чуть подождать — и подойдет помощь. Надо заставить их встревожиться. Испугать их.
Но сначала обеспечим свою безопасность. Мы должны построиться квадратом. Хотя нет, семь кораблей, четыре стороны — одна из сторон всегда останется ослабленной, туда они и бросятся, потеряем корабль другой и тогда погибнем все. Постараемся построиться кругом, тогда любое направление будут простреливаться по крайней мере с двух бортов. Будь сейчас хоть легкое дуновение ветерка, мы могли бы маневрировать с помощью рулей".
Шеф схватил Хагбарта за плечо, объяснил ему, что делать, послал к борту выкрикнуть приказ шкиперам «Зигмунда» и «Победителя Грендаля». Сам стал высматривать, какие еще новые напасти обрушатся на его голову.
Кажется, все сражение, в отличие от виденных им раньше, распалось на серию мелких стычек. Прежде всегда знал, что может произойти. А сейчас он даже не представлял, как долго он разговаривают с Хагбартом. Тем временем «Хагена» успел войти в дело. «Нарвал» и «Марсвин» задержали красную галеру на жизненно важные несколько секунд, и греки не успели опустить весла и уйти в мертвую зону. «Хагена» развернулся бортом и выстрелил одновременно из обеих катапульт, из каждой устремился к цели с расстояния в неполные четверть мили огромный тридцатифунтовый булыган. Суда викингов, обшитые досками внакрой и закрытые кормовым и носовым штевнями, от таких ударов просто рассыпались на кусочки. Галера, при всем презрении Хагбарта к ее конструкции, оказалась чуть прочнее. Киль сломался в двух местах, галера стала тонуть, но на поверхности осталась целая куча обломков, словно плот, на который уже карабкались гребцы и воины. К нему, прячась от обстрела, приближались рыбачьи лодки, чтобы подобрать уцелевших.
От этой сцены, удаленной на несколько сотен ярдов, взгляд Шефа отвлекла уже знакомая вспышка пламени, сверкнувшая примерно за милю в другой стороне. Со свойственной мусульманам отчаянной храбростью — и помня, что неудачников сажают на кол, — арабский адмирал решил навязать грекам честный бой. С десяток красных галер развернулись ему навстречу, а остальные продолжали кружить вокруг эскадры северян, подобно волкам вокруг увязнувшего лося. Снова и снова, словно дыхание дракона, вылетали языки пламени, и каждый означал погибший арабский корабль. Но похоже, что стремительность натиска правоверных, лавирующих между догорающими останками, сделала свое дело. Шеф смог разглядеть — чтобы убедиться, он снова взялся за подзорную трубу, — как взлетели абордажные крюки, когда последние из арабских галер добрались таки до греков. Теперь для греческого огня слишком близко. Теперь в ход пойдут сабли и скимитары против пик и щитов.
Шеф ощутил, что его сердце замедлило свой сумасшедший ритм — впервые с того момента, как он увидел рыбачьи лодки и понял, что это неприятельский флот. Он опустил подзорную трубу. Вдруг стал слышен довольный гул, прокатившийся по палубе «Победителя Фафнира», он перерос в свирепые восторженные крики.
«Нарвал» Бранда неторопливо плыл среди обломков греческой галеры, его арбалетчики залп за залпом разили беззащитных, цепляющихся за доски людей.
Некоторые из них крестились, другие с мольбой о пощаде протягивали руки.
Кое кто даже подплыл к «Нарвалу», пытаясь ухватиться за весла. Шеф увидел, что сам Бранд — его легко было узнать даже с расстояния в фарлонг — перегнулся через борт и крушит головы своим топором под названием «Боевой тролль». Там, где вода не была черной от золы и пепла, она стала красной от крови. Подошел и «Хагена», его команда спокойно упражнялась в стрельбе по мишеням из тяжелых стационарных арбалетов.
Шеф понял, что кто то дергает его за локоть, глянул вниз. Это был Ханд.
— Останови их! — закричал малыш лекарь. — Эти люди больше не опасны.
Они не могут сражаться. Это же бойня!
— Лучше быть забитым, чем поджаренным, — буркнул кто то рядом.
Корабельный юнга Толман, неуклюжий парнишка, вцепившийся в топор больше себя ростом.
Шеф огляделся по сторонам. «Победитель Фафнира» по длинной дуге выходил на свое место в оборонительном круге, который Шеф потребовал от Хагбарта выстроить. Этот маневр и едва уловимое прибрежное течение привели корабль в воды, где плавали оставшиеся от «Марсвина» головешки. Среди них Шеф увидел то, что выглядело подгоревшими тушами жаренных целиком быков.
— Некоторые из них еще могут быть живы, Ханд. Восьми лодку. Посмотри, что ты сможешь сделать для них.
Он отвернулся и направился к фок мачте, чтобы наблюдать за горизонтом и впервые с начала битвы попробовать собраться с мыслями. Кто то заступил ему дорогу, визжал и хватался за него. Свандис. Кажется, сегодня все только кричат и визжат. Он решительно оттолкнул ее и прошел к мачте. Есть правило, подумал он. Должно существовать правило. Не говори с занятым человеком, если он не обращается к тебе. Хагбарт, Скальд финн и Торвин, очевидно, были с ним согласны. Они перехватили продолжающую визжать женщину, оттащили ее, подали знак остальным. Дать ему подумать.
Взявшись рукой за тихонько покачивающуюся на волне мачту, Шеф внимательно осмотрел горизонт. На юге; галеры арабского адмирала, сгоревшие, тонущие, взятые на абордаж, удирающие. Там уже никто не сражается.
Со стороны открытого моря, с востока: четыре красных галеры выстроились слегка изогнутой дугой, далеко за пределами досягаемости катапульт. На севере: еще две галеры и множество мелких судов, некоторые из них пытаются подобраться поближе, снуют туда и сюда под своими странными и такими эффективными треугольными парусами.
Со стороны суши, с запада: еще три галеры замыкают круг. А за ними? Шеф направил туда трубу, старательно обшарил взглядом берег. Облако пыли.
Передвигаются люди. Передвигаются на юг, и быстро. Трудно сказать, что за люди подняли эту пыль. Однако... вот чуть поближе, на вершине холма, благодаря какой то игре света в мутной оптике отчетливо обрисовалась шеренга людей. Он разглядел их. Люди, закованные в металл. Шлемы, кольчуги и оружие сверкали на солнце при каждом их шаге. Они шагали одновременно.
Медленно, неуклонно, дисциплинированно шеренга людей в доспехах продвигалась вперед. Орден Копья выиграл битву на суше без всяких помех со стороны моря. Вот такая ситуация! Шефу стало ясно, что нужно делать.
Он крикнул в незаметно наступившей тишине:
— Хагбарт, когда снова поднимется ветер? Через полчаса? Когда ветер достаточно окрепнет, чтобы мы могли управляться рулями, мы отправимся вдоль берега на юг. Пойдем клином, на расстоянии пятидесяти ярдов друг от друга. Если галеры попытаются напасть сзади на последний корабль, мы все развернемся и потопим их. Когда ветер надует наши паруса, это будет легко. До темноты мы должны уйти как можно дальше, а на ночь остановимся в какойнибудь бухточке, вход в которую сможем запечатать — я не хочу, чтобы галеры с греческим огнем напали на нас в темноте.
Квикка! Видишь те лодки, которые пытаются подкрасться к нам? Когда четыре из них будут в пределах досягаемости, попробуйте с Озмодом потопить их все. Больно уж они бодрые.
Торвин. Позови Бранда. Когда Квикка и Озмод потопят рыбачьи лодки, пусть он подойдет на двух своих судах и перебьет всю команду. Никаких пловцов, никаких уцелевших. Обеспечьте, чтобы христиане это видели.
Торвин раскрыл было рот, чтобы возразить, запнулся и придержал язык. Шеф глянул ему прямо в лицо:
— Они совсем не боятся, Торвин. Это дает им преимущество. Их надо его лишить, понимаешь?
Он повернулся и подошел к краю палубы. Ханд и его помощники пытались поднять на борт человека. Когда над планширом показалось его лицо — без глаз, без волос, обожженное до блестящих костей свода черепа и скул — Шеф узнал своего старого товарища Сумаррфугла. Тот что то шептал, точнее шипел остатками легких.
— У меня нет надежды, товарищи. Легкие сожжены. Если здесь есть мой товарищ, пусть дарует мне смерть. Смерть воина. Если это будет длиться еще долго, я начну кричать. Дайте мне уйти достойно, как уходит drengr, воин. Есть тут товарищ? Есть мой товарищ? Я ничего не вижу.
Шеф медленно подошел. Ему доводилось видеть, как это делал Бранд. Он подложил руку под голову Сумаррфугла, сказал твердо:
— Fraendi, это я. Шеф. Я твой товарищ. В Вальгалле отзовись обо мне хорошо.
Он вытащил свой короткий нож, приставил его туда, где раньше было ухо Сумаррфугла, и сильным ударом загнал в мозг.
Когда тело упало на палубу, он опять услышал позади себя женщину. Должно быть, она выбралась из под палубы.
— Мужчины! Вы, мужчины! Все зло в мире только от вас! Не от богов. От вас!
Шеф глянул вниз на обгоревшее тело без кожи и с сожженными гениталиями.
Через борт доносились крики и вопли — это команда Бранда охотилась за уцелевшими рыбаками, гарпуня их, словно тюленей.
— От нас? — переспросил Шеф, глядя на нее и сквозь нее своим единственным глазом, как будто хотел сквозь землю увидеть подземный мир. — От нас, ты думаешь? Разве ты не слышишь поступь Локи?

* * *

Когда поднялся вечерний бриз, дующий в сторону суши, флот северян набрал скорость, четыре оставшихся корабля викингов извивались на волнах своим обычным змееобразным движением, а двухмачтовики разбивали валы высокими носами, поднимая фонтаны брызг. Греческие галеры попробовали преградить им путь, но повернули назад перед угрозой катапульт. Очень скоро они прекратили, подобно зловещим акулам, преследовать флот и скрылись в дымке.
К счастью для себя, сказал Шеф Торвину и Хагбарту. Если бы галеры не отстали, он приказал бы развернуться и напасть на них, чтобы потопить сразу всех. Галерам дает преимущество штиль, а парусникам — ветер. Катапульты превосходят греческий огонь при дневном свете и на больших расстояниях. В ближнем бою и в темноте все обстоит наоборот.
Задолго до захода солнца Шеф выбрал бухточку с узким входом и высокими утесами по обеим сторонам, в которой удобно разместился весь флот. Прежде чем стемнело, он предпринял все доступные меры предосторожности. Викинги Бранда, опытные в захвате береговых плацдармов, немедленно разбежались по земле, осмотрели все подходы, устроили прочное заграждение на единственной спускающейся вниз тропинке. Четыре катапультоносца были надежно зачалены, развернувшись бортами ко входу в бухту, так что любой входящий в нее корабль попадал под удар сразу восьми катапульт, притом с расстояния, на которое никак не мог долететь греческий огонь. На утесы по обеим сторонам входа в бухту Шеф выслал два отряда с пучками просмоленной соломы, приказав поджечь и сбросить вниз факелы при приближении любого судна. В последний момент один из выслушивающих указания английских моряков смущенно попросил немного ткани от воздушных змеев. «Это еще зачем?» — поинтересовался Шеф. Низкорослый и косоглазый парень хоть и не сразу, но объяснил свой замысел. Привязать кусок ткани, вроде маленького паруса, к каждому пучку. Когда они его бросят, парус, по мнению изобретателя, примет воздух и будет поддерживать факел навроде... ну, навроде воздушного змея. В общем, факел будет падать дольше. Шеф уставился на парня, спрашивая себя, не появился ли у них еще один Удд. Хлопнул моряка по спине, спросил, как звать, велел взять ткань и считать себя зачисленным в команду по запуску змеев.
В конце концов все было сделано как нужно, ведь Шеф не уставал отдавать распоряжения, а сами моряки прекрасно знали, что может натворить греческий огонь. И все таки они были неповоротливы и вялы. Шеф тоже чувствовал себя совершенно разбитым и измученным, хотя за весь день не нанес ни одного удара и ни разу не взялся за весло. Это был страх. Ощущение, что впервые ему противостоял более мощный разум, который имел свои замыслы и заставил Шефа плясать под свою дудку. Ведь не вмешайся Бранд и Сумаррфугл, флот бы погиб и все они давно бы были на дне морском или плавали обугленными бревнами на корм чайкам.
Шеф приказал открыть одну из последних бочек эля и выдать каждому человеку по две пинты. Зачем, спросил кто то.
— Это будет ininm ol, в память о моряках с «Марсвина», — ответил Шеф. — Пейте и думайте, что бы с нами было, если бы не они.
И теперь, набив желудок свининой с сухарями, греясь в охраняемом лагере у костра, который разожгли несмотря на опасность со стороны передовых разъездов победившей армии, Шеф допивал свою последнюю пинту эля. Через некоторое время он заметил по другую сторону костра Свандис, не сводящую с него взора светлых глаза. Впервые она выглядела... не то чтобы раскаявшейся, просто готовой для разнообразия послушать других. Шеф согнул палец, поманил ее, не обращая внимания на обычный всплеск гнева в ее глазах.
— Пора тебе рассказать нам, — произнес он, указывая ей на камень, куда она могла сесть. — Почему ты думаешь, что богов нет, а есть только злые люди? И если ты так считаешь, к чему этот маскарад с белыми одеждами и низками рябины, как у жрецов Пути? Не трать мое время на свое упрямство. Отвечай мне.
Усталый и холодный тон Шефа не допускал возражений. В свете костра Шеф разглядел Тор вина с молотом у пояса, развалившегося на песке, и с ним других жрецов Пути, рядом со Скальдфинном сидел переводчик Сулейман.
— Ладно. Я должна объяснить, почему я думаю, что есть злые люди?
— Не валяй дурака. Я знал твоего отца. Ты не забыла, что это я убил его?
Самое лучшее, что о нем можно сказать, — что он не был человеком с одной кожей, eigi einhamr, как верфольф. Только он был скорее вер червь, я видел его в другом мире. Если ты считаешь его человеком — что тут еще доказывать? Он для развлечения выпускал живым женщинам кишки, только так он мог сделать свой детородный орган крепким как кость. Злые люди? — Шеф, не находя слов, покачал головой. — Нет, расскажи нам, почему ты считаешь, что не существует злых богов. Ты говоришь с человеком, который их видел.
— Во снах! Только во снах!
Шеф пожал плечами:
— Моя мать видела одного на таком же настоящем берегу, как этот, и Торвин говорит, она даже ощущала его. Иначе бы меня не было.
Свандис колебалась. Она достаточно часто излагала свои взгляды. Но никогда не делала этого перед лицом такой непоколебимой железной уверенности, как сейчас. Однако в ее жилах струилась свирепая кровь Рагнарссонов, которая от сопротивления вскипала еще сильнее.
— Рассмотрим богов, в которых верят люди, — начала Свандис. — Бог, которому приносили жертвы мой отец и его братья, Один, бог повешенных, предатель воинов, вечно готовящийся к дню Рагнарока и битве с волком Фенрисом. С какой же речью обращается к нам Один в священном Havamal, «Сказании о Верховном»?
Свандис вдруг заговорила нараспев, как жрецы Пути:
Пусть рано встает Тот, кто хочет отнять Жизнь чужую, землю и женщину.
— Я знаю это сказание, — перебил Шеф. — Смысл в чем?
— Смысл в том, что бог подобен людям, которые в него верят. Он говорит им только то, что они уже и сами хотят услышать. Бог Один — Верховный бог, как вы его называете, — просто олицетворение житейской мудрости пиратов и убийц вроде моего отца. Обратимся к другим богам. Вот бог христиан — высеченный, оплеванный, прибитый к кресту и убитый без оружия в руках. Кто верит в него?
— Эти злобные ублюдки, монахи, — раздался из темноты неизвестный голос, — были моими хозяевами. Привыкли во всем полагаться на плетку, ко никто никогда не слышал, чтобы высекли одного из них.
— Но где зародилось христианство? — вскрикнула Свандис. — Среди римских рабов! Они сотворили себе бога в своем воображении, такого, чтобы мог возвыситься и принести им победу в другом мире, потому что в этом мире у них не осталось надежд.
— А как насчет монахов? — спросил тот же скептический голос.
— Кому они проповедовали свою религию? Своим рабам! Верили они в нее сами или не верили, но она приносила им пользу. Что им было бы толку, если бы их рабы верили в Одина?
— А как насчет здешних приверженцев Пророка? — продолжала она, развивая успех. — Они верят в единственно верный путь. Любой может встать на него, произнеся несколько слов. И никто под угрозой смерти не может сойти с него. Те, кто принял ислам, налогов не платят, но их мужчины должны вечно сражаться с неверными. Двести лет назад арабы были песчаными крысами, они были ничем, их никто не боялся! Что их религия, как не способ стать сильными?
Они сотворили себе бога, который дает им власть. Так же. как мои дядья сотворили бога, дающего им смелость и безжалостность, а христиане — бога покорности.
— Отдавайте кесарево кесарю, — снова раздался скептический голос, сопровождаемый зычным отхаркиванием и плевком в костер. — Совершенно верно. Я слышал, что они так говорят.
Наконец Шеф узнал говорившего. Это не Квикка, это Тримма, один из его помощников. Странно, что он так разговорился. Должно быть, эль подействовал.
Вмешался еще один голос, тихий голос еврея Сулеймана, уже говорившего почти без акцента на принятом во флоте смешанном англо норвежском жаргоне.
— Небезынтересное мнение, юная леди. Хотелось бы знать, что вы скажете о боге, чье имя не произносят, — поскольку никто не понял, он пояснил: — О боге моего народа. О боге евреев.
— Евреи живут в коридоре, — решительно начала Свандис, — на дальнем берегу Внутреннего моря. Все армии мира вечно ходили туда и сюда через их земли. Арабы, греки, римляне, все. Евреи всегда были как жабы под бороной, с самого начала времен, так мне рассказывали. Вы слышали, как кричит жаба, когда борона цепляет ее? Она кричит: «За меня отомстят!» Евреи сотворили бога абсолютной власти и абсолютной злопамятности, он никогда не прощает ничего, сделанного против его народа, и он отомстит за все — когда нибудь.
Когда придет Мессия. Он шел очень долго, и, говорят, вы распяли его, когда он пришел. Но если вы верите в то, что делаете, не имеет значения, что Мессия никогда не придет, потому что он грядет всегда. Так живут евреи.
Шеф рассматривал лицо Сулеймана в свете костра, выискивая малейшие следы неудовольствия или гнева. Он не заметил ничего.
— Интересное мнение, моя принцесса, — медленно проговорил Сулейман. — Вижу, у вас для всех готов ответ.
— Не для меня, — сказал Шеф, допивая свою кружку. — Я видел богов во снах. И другие видели меня в тех же самых снах, так что это не просто мое воображение. Мне показывали то, что происходит очень далеко, и все оказалось правдой. Так же, как у Виглика Провидца, у Фармана, жреца Фрея и у других людей Пути. И я говорю вам, боги не созданы моим воображением! Кто укусил меня, Свандис, ведь ты видела следы у меня на теле! Создание Локи или любимец Одина? Но не мое создание. Я даже не люблю своего отца Рига, если он мой отец. Без богов мир был бы лучше, говорю я. Если бы мы действительно все верили в то, во что хотим, я бы верил Свандис. Но мне лучше знать. Зло идет от богов. Люди тоже злы, им приходится быть злыми. Если бы боги создали лучший мир, тогда и люди были бы лучше.
— Мир станет лучше, — прогремел своим могучим басом Торвин, — если мы сможем освободиться от цепей Скульд.
— Помни об этом, Свандис, — поднимаясь, сказал Шеф. Он остановился, не доходя до своего одеяла на песке. — Я говорю то, что хочу сказать, это не шутка и не оскорбление. Ты заблуждаешься насчет богов Пути или, по крайней мере, ты не смогла мне объяснить то, что я знаю. И все равно, в этом может заключаться какое то новое знание — если не божественное знание, то людское.
А для этого и Путь. Для знаний, а не для приготовлений к Рагнароку.
Свандис опустила глаза, непривычно молчаливая, беззащитная перед похвалой.

Глава 11

На следующее утро маленький флот северян, насчитывающий теперь лишь одиннадцать кораблей, был готов к отплытию в тот момент, когда стоящий в самой вышине дозорный заметил на небе первый проблеск солнца. Ночью многим снилось пламя, и никто не хотел оказаться в ловушке между враждебным берегом и красными галерами греков.
Организацию отхода Шеф предоставил Бранду, которому не раз доводилось покидать береговые плацдармы. Неуклюжие двухмачтовики пошли первыми, выгребая своими громоздкими веслами в ожидании первого дуновения бриза, который каждое утро дул от остывшей за ночь суши в сторону теплого моря.
Четыре оставшихся дракара приготовили весла, едва касаясь кормой берега. К ним всем гуртом, но командиры сзади, подбежали дозорные, охранявшие береговую тропу, одновременно отталкивая корабли и забираясь в них, а Бранд заботливо пересчитал людей. Десять гребков — и корабли викингов вышли на открытую воду, легко поспевая за «Победителем Фафнира».
Осталось снять две последних группы. На каждом из утесов, стороживших вход в бухту, Шеф поставил по дюжине человек, дав им пучки сухой травы и смолу, чтобы зажечь сигнальные факелы, если враг попытается прорваться в гавань. У викингов и для таких людей была разработана процедура отхода. По приказу появились канаты, и дозорные стали спускаться вниз подобно паукам на конце паутинки. Викинги сначала опускали своих неопытных английских товарищей, понял Шеф. Люди коснулись земли, бросились в воду, ухватились за выставленные весла и были втянуты на борт.
Теперь за дело взялись мастера, они спускались в три раза быстрее, словно по другому склону холма уже поднималась вражеская армия. Канаты крепили к прочно вбитым колышкам и дважды обматывали вокруг пояса, затем викинги, развернувшись лицом к скале и упираясь в нее ногами, быстро скользили по канатам вниз. Попав в воду, они освобождались от веревок.
И все таки они кого то оставили! Когда последний воин забрался в поджидавший его корабль, Шеф заметил вверху чью то голову и машущую руку. Он даже смог узнать косоглазого парня. Это был вчерашний изобретатель, который хотел привязать к факелам ткань от воздушных змеев. Шеф уже знал его имя: Стеффи, он же Косой, известный как самый худший стрелок из арбалета во всем флоте. Стеффи отнюдь не выглядел встревоженным, даже широко улыбался. До Шефа донеслись его слова:
— Я придумал новый способ спускаться! Смотрите!
Стеффи подошел к высшей точке утеса, заглянул в глубокую воду в ста футах внизу, на которой легко покачивались корабли. Что то было привязано у него к спине и волочилось сзади. Шеф закрыл глаза. Еще один человек, который думает, что сможет летать. По крайней мере, под ним вода. Если он не ударится о скалу. Если не утонет, пока его будут вытаскивать.
Стеффи отошел на несколько шагов, неуклюже разбежался и прыгнул со скалы. Едва он оказался в воздухе, как что то словно раскрылось у него за спиной. Ткань от воздушных змеев. Квадрат футов восьми в поперечнике, привязанный бечевками к своеобразному поясу. Когда маленькая фигурка устремилась вниз, ткань, казалось бы, наполнилась воздухом, образовала вверху нечто вроде купола. Несколько мгновений падение замедлялось, фигура чудесным образом зависала в воздухе, снова стала отчетливо видна улыбка Стеффи.
Затем что то пошло не так, Стеффи начал раскачиваться в воздухе из стороны в сторону, улыбка исчезла с его лица, он отчаянно дергал за бечевки и размахивал ногами. Всплеск воды, едва ли в двадцати футах от борта. Два викинга Бран да, как тюлени, обрушились в воду. Они вынырнули вместе со Стеффи, у которого струилась из носа кровь, отбуксировали его к «Победителю Фафнира», передали в протянутые руки и уплыли на свой «Нарвал».
— Все шло как надо, — бормотал Стеффи. — А потом воздух стал выплескиваться, словно... словно из переполненной кружки. — Я сохранил ткань, — добавил он, потянув за привязанную к снятому уже поясу бечевку. — Я ничего не потерял.
Шеф похлопал его по плечу.
— В следующий раз, когда решишь прыгать, предупреди нас. Человек птица.
Он отвернулся, помахал рукой Хагбарту. Флот медленно двинулся на веслах в море, каждый впередсмотрящий высматривал на горизонте малейший признак вражеских галер или не менее опасных разведчиков под косым латинским парусом.
Ни следа. Хагбарт покашлял, задал главный вопрос:
— Государь? Какой курс взять? На юг и назад на базу?
Шеф покачал головой.
— Пойдем прямо в море, как можно дальше, насколько успеем зайти до полудня. Когда ветер стихнет и мы снова станем беспомощны. Я хочу, чтобы мы оказались в такой дали, где ни один христианский разведчик нас не найдет.
Скоро они шеренгой проплывут вдоль берега. К тому времени мы должны скрыться за горизонтом.
— Военный совет в полдень, — добавил он. — Передай Бранду, чтобы поднялся к нам на борт. Он повернулся, чтобы повесить свой гамак.
После ночи, проведенной на кишащем клещами песке, многие люди были измотаны. Свободные от вахты на парусах и «вороньих гнездах» последовали примеру короля.

* * *

Спустя несколько часов Шеф и его советники собрались около передней катапульты «Победителя Фафнира» под навесом, прикрывающим палубу от лучей полуденного солнца. Король сидел на раме онагра. Вокруг сидели и лежали на палубе четыре жреца Пути: Торвин, Хагбарт, Скальдфинн и Ханд, а Бранд прислонился гигантской спиной к форштевню, увенчанному головой дракона. Подумав, Шеф решил опять позволить еврею Сулейману присутствовать на совете. В нескольких футах поодаль, с разрешением слушать, но не вмешиваться, пока не спросят, сидели на корточках Квикка и Озмод, приготовившиеся сообщить команде о принятом решении. Между ними с мрачным выражением лица стоял юный Мухатьях. Он почти ничего не понимают из того, что говорилось на принятой людьми Пути смеси английского и норвежского языков — ни тот, ни другой он не позаботился выучить за долгие недели, которые провел на корабле. Однако он мог пригодиться, чтобы ответить на какие то вопросы.
— Отлично, — начал Шеф без лишних формальностей. — Вопрос только один: куда мы двинемся?
— Назад в Кордову, — тут же ответил Хагбарт. — Или, по меньшей мере, в устье Гвадалквивира. Сообщим халифу, что произошло. Он узнает об этом еще до нас, кому то из арабов удалось уйти, но мы хотя бы заявим, что не спасались бегством.
— Однако нам придется сказать ему, что мы не смогли разбить греческий флот, — отозвался Шеф. — Эти мусульмане не любят неудачников. Особенно после того, как мы обещали победить.
— Но ведь идти нам больше некуда, — пробасил Бранд. — Пойдем на север — про нас сообщат грекам. Пойдем, как сейчас, еще дальше в море — что ж, говорят, там есть острова, но они в руках христиан. Они нас поймают. Но я согласен, что нет смысла возвращаться к халифу. Почему бы нам просто не отправиться восвояси? Может быть, по пути еще разживемся чем нибудь. Пройдем через пролив в океан, поплывем домой, посмотрим. не найдется ли где несколько монеток, чтобы окупить расходы на путешествие. У христиан с французского побережья, — добавил он. взглянув на внимательно слушающего Сулеймана. — Если мы решим, что мы по прежнему в союзе с халифом.
Шеф покачал головой.
— Нет. Даже если мы разбогатеем, мы вернемся домой без того, за чем пошли. Если ты не забыл, мы отправились в путь ради новых знаний. Я, по крайней мере. Ради знаний о полетах. А теперь еще и о греческом огне. Не забывай, если христианская империя научится его делать, в следующий раз мы можем встретиться с ним в Канале. Теперь мы не будем в безопасности даже дома.
— Нам больше некуда идти, — упрямо твердил Бранд. — Безопасно только двигаться, а не стоять на месте. Безопасных гаваней не осталось. Здесь, во Внутреннем море.
Все молчали, а корабль покачивался на тихой волне. Солнце палило, а команда растянулась на палубе, предаваясь таким малопривычным удовольствиям, как тепло и безделье. Корабельные кладовые были набиты съестными припасами и бочками с пресной водой. Беспокоиться не о чем, по крайней мере в ближайшее время. Тяжким грузом давила только необходимость принять решение. И англичане и викинги находились одинаково далеко от родины, их отделяли от нее полчища врагов; врагов и ненадежных союзников.
Молчание нарушил Сулейман. При этом он стал разматывать свой тюрбан, чего никогда не делал раньше.
— Вполне возможно, что я найду для вас безопасную гавань, — сказал он. — Как вы знаете, многие люди моего народа, евреи, живут под властью кордовского халифа. Но я вам не рассказывал, что есть еще другие — их тоже много, — на которых эта власть, скажем так, не совсем распространяется.
— На другом краю Внутреннего моря? — поинтересовался Шеф. — В стране, где был распят Христос, как бы ее ни называли?
Сулейман наконец размотал тюрбан и встряхнул длинными волосами. На голове у него оказалась маленькая круглая шапочка, по видимому приколотая шпильками. Уголком глаза Шеф заметил, что юный Мухатьях привстал, но Квикка и Озмод не слишком нежно усадили его обратно. Происходило что то, чего Шеф не понимал.
— Нет, — ответил Сулейман. — На этом краю. На севере, между королевством франков и Кордовским халифатом. Там, в горах, уже долгие годы живет мой народ вместе с людьми других религий. Они платят халифу налоги, но не всегда подчиняются ему. Думаю, вам там будут рады.
— Если это на севере, — сказал Бранд, — нам надо будет опасаться христиан, а не халифа.
Сулейман помотал головой:
— Горные тропы почти непроходимы, и у нас есть много крепостей. В любом случае, как сказала вчера вечером принцесса, у моего народа большой опыт жизни... в коридоре. Войска императора прошли там с нашего разрешения и не заходили в город. Императору пришлось бы много воевать, чтобы покорить наше княжество. Мы называем его Септимания, хотя живущие среди нас франки зовут его Руссильон. Отправимся в Септиманию. Там вы сможете познакомиться с новым вероучением.
— Почему ты предлагаешь нам это? — спросил Шеф.
Сулейман оглянулся на Свандис, стоявшую у борта вне пределов слышимости.
— Многие годы я был слугой Книги — Торы, и Талмуда, и даже Корана. А теперь вы — некоторые из вас — открыли для меня кое что новое. Теперь я тоже разделяю вашу жажду знаний. Знаний не из книг.
Шеф перевел взгляд на все еще боровшегося Мухатьяха.
— Отпусти его, Квикка. — Шеф продолжал на самом простом арабском: — Мухатьях, что хочешь сказать, говори. Говори осторожно.
Освобожденный юноша мгновенно вскочил на ноги. Рукой он хватался за висевший на поясе кинжал, но Квикка и Озмод были начеку, готовые при необходимости снова сбить его с ног. Шеф заметил, что и Торвин вытащил молот, который всегда носил на поясе. Но Мухатьях выглядел слишком разъяренным, чтобы обращать внимание на угрозы. С дрожью в голосе он указывал на Сулеймана и ругался:
— Еврейский пес! Ты столько лет жрал хлеб халифа, и твой народ жил под его защитой. Теперь вы стараетесь сбежать, покинуть Шатт аль Ислам, путь покорных воле Аллаха. Вы готовы якшаться с любым, словно портовая шлюха с провалившимся носом. Но берегитесь! Если вы собираетесь впустить христиан в Андалузию, они вам припомнят, что вы распяли их бога, — да падет проклятье Аллаха на тех, кто поклоняется рожденному в постели! А если ты собираешься связаться с этими, — Мухатьях обвел рукой вокруг, — помни, что они варвары, которые шляются по миру, будто засранные бараны, нынче здесь, а завтра там.
К Шефу и Скальдфинну обратились лица ожидавших перевода.
— Он назвал Сулеймана предателем, — пояснил Шеф. — О нас он тоже не слишком высокого мнения.
— Почему бы его просто не выбросить за борт? — поинтересовался Бранд.
Шеф надолго задумался, прежде чем ответить. Мухатьях, который не понял последней реплики, тем не менее о чем то догадался по застывшему лицу Шефа и энергичному жесту Бранда. Он побледнел, заговорил было, остановился и попытался выглядеть хладнокровным.
Наконец заговорил Шеф:
— Он совершенно бесполезен в том, что касается знаний. Но мне очень нравится его хозяин Ибн Фирнас. Мы оставим Мухатьяха. Может быть, однажды он пригодится нам в роли посланца. И потом, он кое что для нас сделал. — Шеф оглянулся, встретился взглядом со Скальдфинном: — Он подтвердил, что Сулейман говорит правду. Иначе мы бы в это не поверили.
Еврейский город в Испании! Как в такое поверить? Но это, кажется, правда. Я считаю, что мы должны туда отправиться. Обосноваться там. Постараться расстроить планы христиан. Вернее, не христиан, мы против них ничего не имеем. Планы Церкви и поддерживающей ее Империи, планы императора Бруно.
— И попытаться раскрыть тайну греческого огня, — добавил Торвин.
— И дать Стеффи еще одну возможность полетать, — согласился Шеф.
Слушатели согласно закивали головами, послышался одобрительный гул.
Темные глаза Сулеймана просияли от удовольствия.
С «вороньего гнезда» раздался крик впередсмотрящего:
— Там, на севере! Парус. Треугольный. Похоже на рыбачью лодку, она милях в четырех. Идет на запад, нас, наверно, еще не увидела.
Шеф подошел к форштевню, раздвинул свою подзорную трубу, попытался различить на горизонте треугольный парус.
— Как ты думаешь, Бранд, твой «Нарвал» сможет догнать ее, на веслах против латинского паруса?
— При таком штиле — запросто.
— Тогда отправляйся за ними, потопи лодку, убей всех, кто на борту.
Бранд замялся.
— Я вовсе не против того, чтобы убивать, ты же знаешь, — сказал он. — Но это могут быть просто бедняки, которые ловят рыбу.
— Или шпионы греков. Или и то и другое одновременно. Мы не можем полагаться на случайность. Иди и выполняй приказ. Если тебя тошнит, возьми арбалеты.
Шеф повернулся и пошел к своему гамаку, считая обсуждение законченным.
Бранд глядел ему вслед, и на лице его читалась внутренняя борьба.
— И этот человек всегда говорил мне не жадничать из за добычи, всегда заботился о рабах.
— Он по прежнему заботится о рабах, — отметил Торвин.
— Но он готов убить невинных людей ни за что, просто потому, что они могут быть опасны. Даже не для удовольствия, как это делал Ивар, и не для того, чтобы заставить их говорить, как старик Рагнар Волосатые Штаны.
— Может быть, Локи вырвался на свободу, — сказал Торвин. — Лучше сделать, как он говорит. — И жрец суеверно ухватился за свой нагрудный амулет в виде молота.

* * *

В тот же самый день, в тот же самый момент и не так уж далеко от флота северян, Бруно, император франков, германцев, итальянцев и бургундцев, медленно и неохотно поднял свой щит, но не для того, чтобы защититься от летящих в него весь день стрел, обломанные острия которых уже усыпали кожаную поверхность щита. Нет, он защищаются от жара, исходящего от яростно пылавшей перед ним башни. Он не хотел терять из виду эту башню, надеясь, хотя и тщетно, что оттуда раздастся последний крик и каким нибудь образом удача еще повернется к нему в этот день. Однако даже для императорааскета жар был слишком силен.
Этот день не задался с самого начала, еще один плохой день. Бруно был уверен, что на этот раз крепость падет, и она пала. Но все же он надеялся, он ждал, что после многодневных испытаний ее защитники образумятся, примут его предложение, позволят императору проявить милосердие, на которое они вряд ли смели рассчитывать. Его способ осады горных крепостей снова и снова оправдывал себя на мусульманском побережье, и его воины понимали это.
Первым делом надо было подтащить гигантский требукет, противовесную катапульту Эркенберта, достаточно близко, чтобы один из огромных валунов мог попасть в ворота крепости. Снести ворота, ворваться в крепость. Но у этой машины были свои недостатки. В отличие от легких онагров, дротикометов и ручного оружия, противовесная катапульта требовала установки на плоскости.
На плоскости и вблизи цели, не дальше чем за две сотни двойных шагов.
Здесь, в Пигпуньенте, вблизи ворот не было горизонтальных площадок, одни крутые склоны. Братья Ордена Святого Копья мрачно загнали защитников в стены крепости, мрачно вырубили в растрескавшейся скале площадку для установки требукета. Защитники дождались, пока все будет сделано, потом стали скатывать по склону камень за камнем, и каждый камень перебрасывали через стену добрых два десятка человек. Братья мрачно вбили в скалу шесты, настелили на них бревна, сделали укрытие для драгоценной машины. Сотни грузчиков собрались для подъема требукета и камней противовеса. Еще труднее было доставить метательные валуны, которые наконец притащила на деревянных санях цепочка потных, задыхающихся людей.
И они сделали это: установили машину, метнули первый валун, который пролетел над самыми воротами, так что дьякон Эркенберт смог приступить к своим загадочным вычислениям и сказать. сколько веса нужно снять, чтобы следующий валун попал точно в деревянные ворота. А затем, когда дело было сделано и угроза стала ясна, Бруно послал вести переговоры одного из лучших своих людей, брата Гартнита из Бремена. Всем гарантируется жизнь и свобода.
Отдать нужно будет только то, что находится внутри крепости. Бруно был уверен, почти уверен, что защитники примут это предложение, они ведь должны понимать, что как только будет проделана брешь, по всем законам, Божьим и человеческим, не может быть пощады никому, ни мужчине, ни женщине, ни ребенку, из за которых штурмующие крепость подверглись таким мучениям и опасностям. Все братья, даже из Ордена Копья, искоса смотрели на императора, когда тот послал Гартнита на переговоры, они понимали, что это означает потерю их традиционных привилегий, за право на которые все проливали пот, а слишком многие — и кровь тоже: убивать и грабить, мстить и насиловать.
Братья давали обет целомудрия, никогда не женились, словно монахи. Однако обет не распространялся на то, что происходило во время штурма. В конце концов, все их партнерши не доживут до следующего дня. Братья нуждались в отдушине, которую предоставлял им обычай.
Однако они позволили Гартниту выйти вперед, зная, что у их повелителя есть свои планы. Они услышали предложение, выкрикнутое Гартнитом на вульгарной латыни, которую большинство из них понимали. Кое кто из них даже точнее, чем Бруно, угадал настроение осажденных и приготовился к шквалу стрел, который являлся традиционным ответом на предложение сдаться.
Гартнит, укрывшись за своим несоразмерно огромным щитом, мантелетом, тоже был наполовину к этому готов.
Но никто не ждал колоссальной мраморной колонны, перелетевшей через стену и обрушившейся подобно палице гиганта. Один ее конец разнес мантелет и размозжил Гартнита почти пополам, и колонна в туче пыли покатилась вниз по склону. Все явственно слышали, как жалобно стонет храбрый Гартнит с проткнутым сломанными тазовыми костями мочевым пузырем, пока сам император не избавил его от мучений с помощью своего miserecorde, длинного тонкого кинжала, предназначенного как раз для этих целей.
Затем братья мрачно выстрелили из требукета следующим валуном, снесли ворота, прорвались внутрь и сквозь баррикаду, которую, как и ожидали, встретили на внутреннем дворе, потом стали выкуривать последних защитников из башен, аттика, лестниц и подвалов. Защитники крепости мрачно отбивались, не оставляя ни единого человека, при отступлении добивая своих раненых, пока их не загнали в последнюю башню. В ней были одни мужчины. Бруно сам увидел, когда атакующие ворвались во внутреннее помещение крепости, что на полу рядами лежат женщины, старики, дети, скорчившиеся, ничком или со скрещенными на груди руками: все отравленные, убитые, ни одного живого. И лишь последние человек двадцать заперлись в башне, которую подожгли люди императора.
Бруно опустил щит, осторожно, опасаясь стрелы, нерешительно шагнул вперед. Он рисковал показаться идиотом, но необходимо было выполнить то, что он задумал. Он еще раз крикнул:
— Эй, вы, там! Еретики! Если вам жарко, выходите и сдавайтесь. Я даю вам слово, слово рыцаря и кайзера, что вам не причинят вреда. Никто в мире не мог бы биться лучше вас. Вы сделали достаточно.
В ответ только треск и столб пламени. Братья снова косились на Бруно, размышляя, не сошел ли император с ума. И тогда из самой середины огня раздался голос.
— Знай, император. Я капитан Маркабру, все еще, увы, imperfectos, несовершенный. Нам наплевать на тебя и на твой огонь. Ныне же, как благочестивый разбойник, я буду в раю с моим Господом. Потому что Господь милостив. Он не даст нам гореть и в этом мире, и в другом.
Раздался треск обрушившихся стропил, поднялся клуб дыма и пыли, наступила долгая тишина, нарушаемая лишь шумом огня. И никаких знакомых звуков грабежа, воплей, слез, просьб о пощаде. Только треск пламени и гул падающих камней.
Бруно попятился назад, все еще держа поднятый щит. Теперь, когда сражение окончилось, появился Эркенберт в сопровождении своих не отстающих ни на шаг телохранителей. Он с удивлением увидел в голубых глазах императора удовлетворение и даже радостные огоньки.
— Отлично, теперь мы кое что узнали, — сказал Бруно тощему англичанину.
— И что же?
— Ублюдки что то спрятали здесь. Теперь нам осталось только найти это.

* * *

«Победитель Фафнира» призраком скользил в ночи, остальные корабли шли за ним следом, под всеми парусами, едва оставляя на воде легкую рябь. Шеф сидел около форштевня, свесив ноги за борт и время от времени ловя прохладные водяные брызги. Словно на морской прогулке, подумал он. Ничего похожего на холод и голод во время его долгого путешествия по Северу. Шеф вспомнил обожженное лицо и тело Сумаррфугла и как кожа трескалась под рукой, когда он загонял кинжал.
Кто то подошел со стороны, где у Шефа не было глаза. Он резко обернулся и успокоился. Почти успокоился. Это была Свандис в своем белом платье, незаметно ставшая позади него.
— Знаешь, Бранд не убил тех рыбаков, — заговорила она. — Он потопил их лодку, но дал им время сделать плот и погрузить на него пресную воду. Оставил им пару весел. Бранд сказал, что рыбаки доберутся до материка или до одного из островов дня за полтора, достаточно времени, чтобы мы успели уйти.
— Если их не подберет кто то из их приятелей, — пробормотал Шеф.
— Ты хочешь превратиться в такого человека, как мой отец? — Свандис несколько мгновений помолчала. — В конце концов, говорят, что ты тоже eigi einhamr, человек не с одной кожей. Это из за того, что ты видишь в своих снах.
Ты не расскажешь мне о них? Что это было, что оставило прошлой ночью отметины на твоем бедре? Они выглядят как укус ядовитой гадюки. Но ты не распух и не умер. И отметины уже исчезли.
Шеф задрал край сорочки, в смутном свете звезд уставился на свое бедро.
Теперь там ничего не было, во всяком случае ничего, что можно было бы разглядеть. Может быть, следует рассказать ей. Он чувствовал тепло ее тела, приятное в ночной прохладе, улавливал слабый женский запах, заставивший его на мгновение задуматься, каково это будет — обнять ее и зарыться лицом в ее грудь. Шеф никогда в жизни не знал женской ласки, мать не подходила к нему ближе вытянутой руки, судьба разлучила его с Годивой, его единственной любовью. Он почувствовал искушение отдаться ласке. И немедленно отогнал его от себя. На них смотрят, склонить голову и просить обнять его, словно плачущего ребенка, — позор для drengr'a, воина. Но поговорить можно.
Шеф неторопливо начал описывать ей подробности своего последнего сна.
Лестница. Ощущение, как у мыши среди людей. Поднимающийся по лестнице великан, грохот его сапог. Гигантский змей, который ползет следом, не отстает от бога Локи, потому что Шеф уверен, то был именно Локи. Змеиный погреб богов, со змеями под ногами, одна из них укусила Шефа.
— Поэтому я и верю в богов, — закончил Шеф. — Я видел их, я их чувствовал. Вот почему я знаю, что Локи освободился и готовит месть. Если это нужно еще как то подтверждать после Сумаррфугла.
Какое то время Свандис молчала, и за это он был ей благодарен. Повидимому, она размышляла, собираясь что то сказать, а не просто отмолчаться.
— Скажи мне, — в конце концов спросила Свандис, — было в твоем сне чтото, что напоминало тебе виденное раньше? Что то, о чем ты мог размышлять, перед тем как уснуть. Ноги, например. Ноги поднимающегося по лестнице бога.
Ты сказал, что видел их.
— Ноги? Они были как у Бранда. — Шеф со смехом рассказал ей, как они маршировали по Кордове и один араб с изумлением разглядывал Бранда, от его гигантских ног до верхушки шлема. Как он не мог поверить, что такие ноги принадлежат человеку.
— То есть у тебя в голове уже была картинка вроде этой? А как насчет змей?
Ты ведь видел змеиный погреб.
И снова Шеф ощутил укол сомнений и подозрений. Все таки она была дочерью Ивара и внучкой самого Рагнара.
— Я видел, как твой дед умер в змеиной яме, — коротко сказал он. — Разве тебе никто не рассказывал? Я слышал, как он пел свою прощальную песнь.
— Он любил брать меня на колени и петь мне, — сказала Свандис.
— Он любил своим длинным ногтем прокалывать людям глаза, — возразил Шеф. — Мой друг Кутред вырвал ему этот ноготь клещами.
— Итак, змеиную яму ты тоже видел, — продолжала Свандис, — и видел, как в ней умер человек. Ты был тогда очень напуган? Ты представлял самого себя в этой яме?
Шеф ненадолго задумался.
— Ты хочешь мне сказать, что эти мои видения — я не считаю их просто снами, — что они вообще не посланы мне богами? Они образуются в моей голове из того, что я видел раньше и чего испугался? Они подобны сказаниям, сагам. Только их рассказывает идиот, без начала и без конца, и они едва едва связаны друг с другом. Но они не такие. Я чувствую, что они... они много больше этого.
— Потому что ты в это время спишь, — сказала Свандис. — Ты не можешь мыслить здраво.
— Все равно, мои видения — это видения богов! В них мне открываются истории, вроде тех, что я слышал от Торвина о Велунде и Скирнире, о Хермоте и Бальдре.
— Потому что ты слышал их от Торвина, — сказала Свандис. — Вот если бы ты увидел историю, которую Торвин тебе не рассказывал, это бы кое что означало. Может быть, всего лишь то, что ты сам составил ее из виденного и слышанного.
А ты не задумывался, что арабы видят сны про Аллаха, христиане — про своих христианских святых? Потому что твои видения подобны самим богам. И то и другое люди выдумывают, исходя из своих нужд и своей веры. Если мы прекратим верить — тогда мы станем свободными.
Шеф осторожно и скептически стал обдумывать эту идею. Ему казалось, что иногда видение приходило к нему до того, как он услышал историю. Свандис сказала бы, что он просто кое что забыл и вспоминал историю задним числом.
Обратное ей, разумеется, не докажешь. И она может оказаться права. Всякий знает, что иногда сны вызваны дневными событиями и даже звуками, которые спящий человек слышит и встраивает их в свои сновидения. Самым отважным викингам снились страшные сны, Шеф нередко слышал, как люди лепечут во сне.
«Значит, возможно, что Рагнарока не будет, — размышлял он. — И Локи не вырвался на свободу. Я все это время дурачил сам себя. Если бы я мог в это поверить, мне стало бы намного легче. И в видениях не было бы и доли правды».
— В видениях нет и доли правды, — убежденно сказала Свандис, стараясь обосновать свою доктрину и заполучить нового ее сторонника. — Боги и видения — это лишь иллюзии, которым мы предаемся, чтобы стать рабами.
Она тесно прижалась к нему в холодной ночи, наклонившись, взглянула в единственный глаз Шефа, ее грудь наткнулась на его руку.

* * *

А далеко на севере, в Доме Мудрости в среднеанглийском Стамфорде, ночь еще не наступила. Каменную башню с прилегающими постройками окутывали долгие сумерки раннего английского лета. От пересекавших близлежащие поля живых изгородей доносился стойкий аромат цветущего боярышника. В предместьях слышался веселый смех, там собрались фермеры и ремесленники, чтобы, покончив с дневными работами, последний час перед полной темнотой провести с кружкой пива в руке. Ребятишки резвились под присмотром отцов, а молодежь, юноши и девушки, обменивались взглядами и время от времени исчезали на укромных полянах.
В самом Доме Мудрости кузницы уже стихли, хотя в горнах все еще светились красные угли. В центральный дворик вышел жрец, чтобы позвать своих приятелей выпить пряного эля и обсудить проведенные за день опыты и сделанные открытия. Завернув за угол каменной башни, он замер.
Прямо перед ним на скамейке сидел Фарман, жрец Фрея, по количеству своих видений превзошедший всех в Англии, а в мире сравнимый только с Вигликом из Норвегии. Фарман сидел спокойно, глядя вдаль широко открытыми, но невидящими глазами. Наткнувшийся на него жрец осторожно приблизился, убедился, что Фарман не отводит немигающего взора от какой то неизвестной точки. Жрец торопливо попятился, вернулся за угол и замахал руками, подзывая к себе остальных. Через некоторое время перед провидцем полукругом стояли два десятка жрецов Пути, отогнавших толпу учеников и мирян. Все молча ждали, когда Фарман зашевелится.
Глаза его моргнули, он заворочался на скамье, увидел окруживших его людей.
— Что ты видел, брат? — спросил один из них.
— В конце... в конце я видел дерево и змея на нем. Под деревом стояла женщина, очень красивая. Она протягивала яблоко мужчине, а он... он потянулся за ним. Все это время змей следил за ними и его раздвоенное жало сновало туда сюда.
У жрецов Пути это не вызвало отклика. Ни один из них не читал христианских книг, они ничего не знали о сатане, об Адаме с Евой и грехопадении.
— Но сначала, сначала я увидел нечто более примечательное. То, о чем должен услышать король.
— Единого Короля нет здесь, брат Фарман, — мягко напомнил жрец, знающий, что после видения человеку требуется время, чтобы прийти в себя.
— Его заместитель. Его партнер.
— Его партнер — король Альфред. Он возглавляет совет ольдерменов.
Никаких заместителей нет.
Фарман потер глаза.
— Я должен записать то, что видел, пока видение не поблекло, а потом нужно передать весть королю.
— Не можешь ли ты рассказать нам что нибудь?
— Угроза и погибель. Огонь и яд... И погубитель Бальдра вырвался на свободу.
Жрецы замерли, они знали, чье имя не назвал Фарман, имя бога, о котором напоминал костер, разжигаемый во время их священного круга.
— Если погубитель Бальдра вырвался на свободу, — медленно проговорил один из жрецов, — то что тут сможет сделать английский король Альфред?
Вместе со всеми ольдерменами?
— Он может вернуть флот, — ответил Фарман. — Послать всех людей и все корабли в место, откуда грозит опасность. И теперь это не устье Эльбы и не Данневирке. Погубитель Бальдра гуляет на воле повсюду, но сначала он объявится на юге, куда в день Рагнарока поскачут сыновья Мюспелла.
Он тяжело поднялся, как человек, невыразимо уставший после слишком долгого пути.
— Я ошибся, братья. Мне следовало сопровождать Единого Короля, когда он отправился искать свое предназначение. Потому что его предназначение заденет нас всех.

Глава 12

Из доселе мало кому известного Пигпуньента во всех направлениях скакали всадники. Некоторые пришпоривали своих лошадей что есть мочи: они были посланы на небольшое расстояние с приказом явиться в замок каждого барона, в каждую стоящую в приграничных горах башню и потребовать, чтобы все способные держаться в седле мужчины присоединились к своему императору.
Требования гонцов не выполнялись, поскольку в сложной политической обстановке пограничья, где франкам противостояли испанцы, а христианам — еретики, когда постоянно совершали набеги мавры, а иудеи выставляли кордоны на дорогах и перевалах, никакие бароны, даже те из них, кого осведомители Бруно определяли как преданных Святой Церкви, и помыслить не могли о том, чтобы оставить собственные земли без защиты. Да Бруно все равно не стал бы им доверять. Но они смогут образовать первое кольцо окружения, потом их заменят более надежными людьми, а в данный момент Империи и ее императору требуется прежде всего количество.
Другие гонцы передвигались с большей солидностью, они ехали маленькими группами с вереницами запасных лошадей позади. Они направлялись дальше, некоторые даже на сотни миль; всем им предстояли долгие дни пути до безопасных внутренних частей Империи, где по предъявлении императорского жетона им будут выдавать сменных лошадей. Дальше всех ехали те, кого послали в крепости Ордена Копья, находившиеся в немецких землях далеко на севере или на востоке, отделенных горами или могучим Рейном: во Фрейбурге и Вормсе, Трире и Цюрихе, и даже в высокогорном альпийском Берне. Оттуда нужно взять людей, в которых больше всего верил император Бруно, всех монахов воинов Ордена Копья, людей, необходимых, чтобы выиграть эту войну и довести поиски до конца. В обителях Ордена не найдется места для колебаний и расчетов. Но люди Ордена не появятся немедленно, и их гораздо меньше, чем хотелось бы императору.
Были и всадники, ехавшие на промежуточные расстояния, в епископства во всех марках Италии и Южной Франции: в Массилию и Верселли, в Лион и Турин, в Каркасон и Дак. Приказ, который они везли, был простым: "Пришлите каждого человека, какого сможете. Не обязательно рыцарей, не обязательно тяжеловооруженных и благородного происхождения, хотя они тоже должны явиться, чтобы командовать остальными. Пришлите каждого человека, у которого есть пара глаз и охотничий лук. Пришлите охотников и браконьеров, сокольничих и углежогов. В любой деревне пастор должен знать, кто умеет найти дорогу в темноте, кто может преследовать оленя в горах и в maquis.
Обещайте отпущение всех грехов тем, кто сослужит сейчас службу Церкви, Кресту и Империи. Больше всего, — отмечал Бруно, — мне нужны ваши bacheliers, люди, которые на правильной латыни, на латыни прежней империи, звались vaccalarii, то есть люди vaches, коров. Пастухи, которые на крепких крестьянских лошаденках пробираются в болотах Камарге, вооруженные своим профессиональным инструментом — острыми десятифутовыми стрекалами, с намотанными на шляпы полосками вяленого мяса, все время готовые к нападению буйных и непокорных диких быков. Слишком ненадежные и легковооруженные для сражений, но способные прочесать и очистить местность, как кухарка песком очищает котел от ржавчины".
— Я хочу, чтобы это место было запечатано плотнее, чем у монахини... чем у монахинь спальня, — сказал Бруно, забывая о своей обычной почтительности ко всем сторонам религиозной жизни. — Сейчас у нас не хватает людей, но как только они начнут прибывать, принимайте и размещайте их. А до тех пор, Тассо, — добавил он для командира своей гвардии, — ты можешь объявить нашим парням, что спать никто не будет. В том числе и я. Выведи их. и пусть следят за каждым камнем.
— Зачем? — спросил Тассо.
— Ты видел, как эти еретики поубивали сами себя. А почему? Потому что они не хотели, чтобы кто то из них проговорился. Сказал нам, где лежит нечто. Это нечто должно быть где то здесь и ты можешь быть уверен, что кто то попытается его забрать. Так что мы запечатаем всю местность.
— Так мы ничего не найдем, — заявил Тассо, старый боевой товарищ, которому позволялось вольно разговаривать с собратом по Ордену, даже если собрат являлся его кайзером и повелителем. Бруно обеими руками ухватил его за бороду.
— Но так мы ничего и не потеряем! А зная, что это здесь, и запечатав всю местность, мы должны будем только поискать.
— Мы уже искали.
— Но не под каждым камнем. А теперь мы заглянем под каждый камень в этих горах и, если понадобится, вышвырнем его в море! Эркенберт! — Бруно позвал своего дьякона, который деловито инструктировал гонцов. — Вели епископам прислать еще и кирки. И людей, чтобы ими работать.
Отпущенный императором Тассо отправился осматривать местность и проверять свои слишком редко расставленные посты. С каждым часом росли его тревога и озабоченность. По происхождению баварец, взращенный на южных виноградниках, Тассо считал ущелья и заросли кустарников, характерные для крутых и скалистых Пиренейских гор, чересчур неприятной местностью.
— Да здесь нужно не меньше тыщи человек, — бормотал он про себя. — Две тысячи. А где взять для них еду? И воду? Спокойно, Тассо. Befehl ist Befehl.
Приказ есть приказ. Хельмбрехт, Зигнот, Хартмут, охраняйте эту тропу. И помните, никому не спать, пока смена не придет. Kaiserbefehl, ясно?
Он таскался по жаре, выставляя тут и там охранение. Он и не подозревал, что повсюду, в какой нибудь четверти мили снаружи от замыкаемого кольца дозорных, прячась среди редких колючих кустов и прижимаясь к земле как ласка, кто то неотступно следит за каждым его шагом.

* * *

Сын пастуха, явившийся, чтобы сообщить о своих наблюдениях, ожидал увидеть нечто необычное и пугающее, но все равно чуть не подавился, когда глаза его привыкли к тусклому свету. Напротив него за грубым столом полукругом сидели люди. По крайней мере, они могли оказаться людьми.
Каждый одет в длинную серую сутану, и у каждого на голове капюшон, натянутый так низко, что невозможно разглядеть лицо. Ведь если бы пастушок их увидел, он мог бы их узнать. Ни один человек не знал, кто в действительности принадлежит к peifecti, совершенным, хотя в деревнях еретиков непрестанно циркулировали слухи и домыслы: он отказался в тот день от баранины, наверно он вообще не ест мяса, они с женой спят вместе, но разговаривают как брат и сестра, она уже три года не рожала, хотя прошлой весной отняла ребенка от груди. Любая мелочь может оказаться свидетельством посвящения в главную тайну. Однако в деревнях еретиков все старались жить как perfecti, хотя, возможно, никогда ими не были: поэтому пост или целомудрие могли свидетельствовать только об амбициях, а не о реальном положении. Человеком в капюшоне мог оказаться кто угодно.
Пастушок неуклюже преклонил колена, снова встал. Из полукруга донесся голос, но не из середины, а с краю. Видимо, нарочно выбрали человека, чей голос пастушок не мог узнать. Как бы то ни было, говорил он только шепотом.
— Что ты видел в Пигпуньенте?
Парнишка задумался.
— Я подбирался близко к скале со всех сторон, кроме восточной, где идет дорога. Ворота там разбиты, башни сожжены и большинство каменных построек разрушены. Вокруг замка рыщут люди императора, их там тучи, как блох на старой собаке.
— А что снаружи?
— Христиане поставили дозорных вокруг всей скалы, как можно ближе к основанию, окружили со всех сторон кольцом. Это здоровенные люди в доспехах, по жаре они ходят мало. Им привозят еду и воду. Я не смог понять, что они говорят друг другу, но они не спят и вроде бы не жалуются. Большую часть времени они поют свои языческие песни и гимны.
Совершенные не обратили внимания, что пастушок назвал христиан язычниками: они и сами придерживались того же мнения. Голос спрашивающего стал еще тише:
— А ты не боялся, что они могут схватить тебя?
Паренек улыбнулся.
—Люди в доспехах? Поймают меняв горах или в maquis? Нет, сударь. Если б они меня и увидели, им меня не поймать. Но они меня даже не видели.
— Ну хорошо же, тогда скажи нам вот что. Сможешь ли ты — ты и, допустим, кто нибудь из твоих приятелей, — сможете ли вы пробраться через это кольцо стражи и перелезть через стену внутрь крепости? Допустим, вместе с кем то из нас? С горцем, но уже не таким шустрым пареньком, как ты?
На лице пастушка отразились сомнения. Если он скажет «да», попросят ли его действительно сделать это? Он не имел ни малейшего желания присоединиться к тем трупам, которые, как он видел, выносили из крепости и складывали на зеленой лужайке чуть ниже ворот. Но больше всего он хотел заслужить одобрение людей, которых все уважали и почитали.
— Их посты расставлены повсюду, и дозорные начинают стрелять, едва только лисица шелохнется в кустах. Да, я могу пробраться сквозь их посты. И, пожалуй, три четыре моих приятеля. Человек постарше... Понимаете, шипы на кустах растут высоко, может быть на фут или на два от земли. Я там не хожу, я ползаю на животе, но так быстро, как другие ходят. Человек покрупнее, который не может согнуться, который начнет говорить «ох, моя спина», — в это мгновение парень передразнивал своего деревенского священника, который, как и все, был еретиком, но во избежание подозрений поддерживал связь с Церковью и епископом, — он не пройдет. Его схватят.
Отметив категоричность этого вывода, укрытые капюшонами почти незаметно закивали.
— А чтобы его схватили, мы допустить не можем, — раздался тот же шепот.
— Спасибо тебе, парень, что ты сослужил нам добрую службу.
В твоей деревне об этом узнают. Прими наше благословение, и пусть как растешь ты, так растет и наше расположение к тебе. Поговори с людьми, которые ждут снаружи. Покажи им, где ты видел посты.
Когда пастушок ушел, некоторое время царило молчание.
— Плохие новости, — сказал потом один из людей в капюшонах. — Он знает, что там кое что спрятано.
— Он догадался, потому что Маркабру вел себя с таким гордым вызовом.
Если бы они сдались и вышли из крепости, император подумал бы, что это просто очередная взятая крепость, и отправился бы дальше. Лучше было не привлекать внимание. Сдаться, отречься от нашей веры, поклясться подчиняться папе, как мы всегда делали. А потом, после их ухода, вернуться к тому, о чем знаем только мы.
— Маркабру сражался до последнего, потому что боялся, что кто нибудь проговорится. И потом, кто знает? А вдруг им пришлось сделать это? Возможно, у них был свой приказ. В конце концов, нам неизвестно, что произошло внутри крепости. Может быть, обнаружились признаки измены.
Снова повисло молчание. Еще один голос стал рассказывать:
— Говорят, после того как император взял крепость, все тела из нее вынесли на берег реки и сожгли. Но перед этим люди императора раздели и осмотрели мертвых. Даже вспарывали ножами их животы, чтобы убедиться, что там ничего не спрятано. А после сожжения его люди еще и просеяли пепел. И все внутри крепости, каждую щепку от стола или стула вынесли и сложили, чтобы их могли осмотреть император и его черный дьякон. Деревяшки он тоже сжег, на глазах у жителей окрестных деревень, он следил за их лицами. Он думал, крестьяне дрогнут, если увидят, как жгут святую реликвию.
— Значит, он не знает, что искать.
— Нет. И не знает, как найти вход в то место, где спрятан Грааль.
— Но он разбирает крепость камень за камнем. Сколько времени пройдет, пока под ударом кайла не покажется дверь или лестница?
— Долго же ему придется искать, — сказал один из голосов с уверенностью в тоне.
— Но если он будет копать до самой скалы? В третий раз наступило молчание. Тени, отбрасываемые заходящим солнцем в комнате с узеньким окошечком, становились все длиннее, и наконец самый уверенный из голосов заговорил снова.
— Мы не можем рисковать. Мы должны вернуть наши сокровища. Бой. Или кража. Или подкуп. Если понадобится помощь извне, мы должны найти ее.
— Извне? — последовал вопрос.
— Мы спрятались от мира, но мир пришел за нами. Император, наследник Шарлеманя, от которого мы избавились восемьдесят лет назад. И другие тоже.
Вы все слышали необычные новости из Кордовы. Больше всего мы должны остерегаться думать как миряне, будто бы все происходящее в мире происходит из за простой случайности или из за деяний смертных. Ведь мы знаем, что весь мир — поле битвы между Тем, Кто Вверху, и Тем, Кто Внизу. И если битва произойдет, произойдет в этом мире, мы знаем, кто победит.
— И все же Он — princeps huius mundi, великий Князь Мира.
— Итак, мы должны выйти наружу. Из этого мира, из нашего.
И не торопясь, совершенные, верившие, что бог христиан — на самом деле дьявол, который должен быть свергнут, когда пробьет его час, начали вырабатывать свой план, чтобы приблизить этот час.

* * *

Старик, сидевший в тени под увитой виноградной лозой решеткой, поглядывал на сидящего напротив короля Севера с сомнением. Тот отнюдь не выглядел как настоящий король, а еще меньше — как человек, упомянутый в пророчествах. Он не был одет в царский пурпур. Его люди ему не кланялись. Он сидел на маленькой табуретке и, следуя обычаю северян, расположился на самом солнцепеке, словно бы ему было недостаточно солнца. Пот струился с его лба и постоянно капал на плитки балкона, с которого открывался вид на море и гавань далеко внизу.
— Ты уверен, что он король? — снова спросил старик у Сулеймана. Они говорили на иврите. Шеф терпеливо, хотя и не понимая ни слова, прислушивался к звукам чужого языка, которого ни один англичанин в мировой истории прежде не слышал.
— Я его видел в его королевстве, в его собственном дворце. Он правит обширной страной.
— Ты говоришь, он был рожден христианином. Тогда он поймет. Скажи ему вот что... — Старик, князь Септимании Бенджамин, Лев иудеев, правитель горы Сион, произнес длинную речь. Через несколько мгновений Сулейман — или, как его звали в собственной стране, Соломон — начал переводить.
— Мой князь говорит, что ты поймешь сказанное в нашей священной книге, которая была и твоей священной книгой в те дни, когда ты принадлежал к христианской церкви. В книге Притчей бен Шираха, которого вы называете Екклесиастом, сказано: «Горные мыши — народ слабый, но ставят домы свои на скале».
Князь говорит, что здесь — а я пересказал ему, как твоя странная женщина отзывалась о евреях, — здесь евреи не живут как слабый народ. Однако они все равно ставят домы свои на скале, как ты можешь увидеть повсюду, — он махнул рукой в сторону возвышающихся неподалеку гор и отвесных каменных стен, окружающих город и гавань.
Шеф смотрел на него непонимающе. Предположение князя, что все христиане должны знать Ветхий и Новый Завет, было чрезвычайно далеко от истины. Шеф никогда не слышал про Екклесиаста, никогда не читал Библию, в сущности, даже ни разу не видел Библию до того случая, когда присутствовал на свадьбе своего партнера Альфреда и своей возлюбленной Годивы в кафедральном соборе в Вунчестере. У священника в его родной болотной деревушке были только требники с цитатами из Библии на случай различных церковных праздников. Все, чему отец Андреас пытался учить своих прихожан, сводилось к почтению к святыням, будь то Символ Веры, «Отче наш», церковная десятина или власти предержащие. Он также никогда не видел горных мышей, что, впрочем, не имело значения, так как Соломон, за неимением лучшего, назвал их кроликами.
— Кролики не живут в скалах, — сказал Шеф. — Они живут на лугах.
Соломон задумался.
— Мой князь имел в виду, что нас здесь охраняют непреодолимые природные и искусственные препятствия.
Шеф огляделся.
— Да, с этим я согласен.
— Он меня не понял, — вмешался Бенджамин.
— Увы. Дело в том, что эти люди почти не получили образования, даже если родились христианами. Из них немногие умеют читать и писать. По моему, сам король умеет, но не слишком хорошо. Не думаю, что он вообще знает Писание.
— Значит, они не люди Книги.
Соломон замялся. Не время было объяснять учение Пути и заложенное в нем стремление к новым знаниям. Князь и его народ не испытывали верноподданнических чувств к халифу, и еще менее того к императору, готовы были на любой союз, суливший перемены к лучшему. Не стоило разочаровывать их в северянах.
— По моему, они стараются ими стать, — предположил Соломон. — Самостоятельно преодолевают трудности. Я видел их письмена. Они возникли из меток, которые вырезали ножом на дереве.
Князь неторопливо поднялся на ноги.
— Добродетельность, — сказал он, — требует от нас помогать жаждущим знаний. Покажем этому королю, что такое школа. Школа для детей истинного народа Книги, а не для приверженцев Мухаммеда, вечно заучивающих непонятое, и не для приверженцев Иешуи, вечно затемняющих смысл языком, который позволено знать только их священникам.
Шеф тоже поднялся, не то чтобы неохотно уступая приглашению, но чувствуя скуку от долгой речи, которую никто не удосужился перевести. Пока Соломон объяснял, куда они направятся, взгляд Шефа против его воли обратился к тому, что происходило внизу, в людной и солнечной гавани. У внешнего мола, где встали на якорь корабли северян, подальше от берега и местных судов — там снова запускали воздушный змей. Шеф оглянулся, ждет ли его старый князь, увидел, что тот уже исчезает в прохладной полутьме. Вытащил из за пояса подзорную трубу и бросил через нее быстрый взгляд. Свежий бриз хорошо держал змея, Стеффи уверенно руководил всеми действиями. И Толман, самый маленький и самый легкий из корабельных юнг, стоял у борта! Неужели эти ублюдки собираются провести такой важный опыт без своего короля? Погода была подходящая, и Толман, выросший в рыбацкой семье из Лаестофта, славился своим умением плавать как рыба.
Евреи ждали его. Шеф сложил трубу и хмуро последовал в темноту за князем Бенджамином, Скальдфинном, Соломоном и остальной свитой. Чтобы продолжить знакомство с народом Книги.
Пока Шефа твердой рукой вели по территории иудейской цитадели, основанной давным давно, еще во времена заката Римской империи, у него нарастало ощущение нереальности происходящего и подавленности. Повидав двор кордовского халифа, Шеф считал, что готов к встрече с любой диковинкой, но этот город крепость был непохож на все, что доводилось ему видеть на Севере и на Юге. Здесь кипела та же многолюдная и деятельная жизнь, к которой он привык на улочках и базарах Кордовы, люди носили точно такую же одежду, и в их разговорах он время от времени улавливал знакомые арабские и латинские слова. Однако того ощущения простора, свободы не спрашивать ничьего позволения, не бояться контроля и чисто физических ограничений для любых занятий здесь не было. Сначала князь повел гостя на подробный осмотр внешних укреплений: их каменные стены искусно сочетались с природными скальными утесами и пропастями, защищая залив и гавань с трех сторон почти замкнутым кругом. Странным же было то, что в любом другом укрепленном городе, который видел Шеф, будь то Йорк, Лондон или Кордова, снаружи от стен всегда вырастал, несмотря на все запреты, внешний пояс трущоб: лачуг и хижин, чьи обитатели были слишком бедны, чтобы жить в защищенной внутренней части города, однако настойчиво тянулись к накопленным в ней богатствам, потихоньку просачивавшимся наружу. Бдительные стражники постоянно их третировали, сгоняли бедняг с насиженных мест, стараясь оставить перед стенами чистое простреливаемое пространство. Но у них ничего не получалось. Шлюхам, мелким жуликам и нищим всегда удавалось пробраться назад и заново отстроить свою слободу.
Но не здесь. Ни одна постройка не лепилась к стенам, ни собачья конура, ни сортирная будка. И ничто не могло вырасти в щелях между камнями — Шеф видел, как на одной из стен группа рабочих опускает через парапет своих товарищей, чтобы те вырвали пробивающиеся сорняки. Хотя вдали виднелись возделанные поля и сады, на них не было даже шалаша для сторожа. Группы людей, которые двигались между полями и городом, носили с собой инструменты на работу и обратно, отметил Шеф. Они не оставляли вне стен даже тяжелые плуги и корзины для зерна.
— Я понимаю, для чего вы это делаете, — в конце концов сказал он Соломону, который по прежнему торжественно переводил все высказывания своего правителя. — Но я не понимаю, как вы заставляете народ следовать вашим правилам. Я не смог бы добиться такой законопослушности от собственного народа, даже если бы все мои люди были рабами. Всегда найдется кто то, кто попытается нарушить закон, а потом еще десять вслед за ним. Даже если прибегать к бичеванию и клеймению, как делали черные монахи, всегда найдется кто то, кто не понимает, что от него требуется, сколько ему ни объясняй. Ваши люди, они что, рабы? Почему они подчиняются так охотно?
— У нас нет рабства, — отвечал Соломон. — Иметь рабов нам запрещено нашим Законом. — Он перевел слова Шефа, выслушал долгий ответ, заговорил снова: — Бенджамин ха Наси говорит, что ты правильно задал этот вопрос, и он видит, что ты действительно правитель. Он говорит — ты прав, что встретить знание закона более удивительно, чем подчинение закону, и заявляет, что, по его мнению, все беды мира происходят только от невежества. Он хочет, чтобы вы поняли, что мы, иудеи, отличаемся от вашего народа и от арабов тоже. В нашем обычае позволять открытые споры по любому вопросу — уважаемая Свандис может прийти в наше помещение для диспутов и высказать все, что пожелает, и никто не посмеет прервать ее. Но в наш обычай также входит, что коль скоро решение выработано и закон принят, все должны ему подчиняться, даже те, кто больше всех против него возражал. Мы не наказываем за несогласие. Мы наказываем за неподчинение воле общества. Поэтому наш народ охотно выполняет все наши законы. Потому что мы не только люди Книги, но и люди Закона.
— А откуда вы все знаете Закон?
— Сейчас увидите.
От крепостных бастионов гости и хозяева прошли в центр многолюдного городка площадью акров сорок, где меж оштукатуренных каменных домов два человека с трудом могли разминуться в узеньких проходах, поднимающихся и спускающихся уступами, которые иногда шли так часто, что превращались в ступеньки лестницы.
— Посмотрите сюда, — сказал Соломон, указывая внутрь крошечного дворика. Там в тени сидел одетый в черное человек, который торжественно и монотонно жужжал что то дюжине детей различных возрастов, расположившихся прямо на земле.
— Это один из geonim князя. Князь содержит их двенадцать, преподавателей, которые обучают детей бесплатно, из любви к знанию. Видите, он не прервал занятий, хотя заметил, что пришел его повелитель, князь. Учение важней, чем властители.
— Чему он учит их?
Соломон прислушался к непрекращающемуся жужжанию и кивнул.
— Он перечисляет им положения halakhah. Это часть Мишнах. А Мишнах — Закон нашего народа, изначально основанный на нашей священной книге, которую христиане называют Ветхий Завет. Но в Мишнах входит и все, что было сказано об этой книге с тех пор, как мы впервые заключили свой Завет с Господом нашим. В halakhah мы изучаем конкретные решения, которые нужно принять в том или ином частном случае.
— Какие, например?
— В данный момент gaon объясняет, что, когда речь идет о жизни и смерти, в первую очередь спасают мужчину, но, несмотря на это, прикрывать наготу нужно сначала у женщины.
Шеф кивнул, в задумчивости двинулся вслед за князем в его скромный и неафишируемый обход. Внимание короля привлекло еще одно обстоятельство.
У людей в толпе были книги. Их носили с собой, а какой то сидящий мужчина близоруко уткнулся носом в страницы. Шефу вспомнилось, что на одном из базаров он вроде бы видел книги, разложенные на лотке словно для продажи.
Шеф никогда не слышал, чтобы книги продавались. Викинги похищали их и, если удавалось, получали выкуп от их владельцев. В монастырях святого Бенедикта изготавливали книги для себя и всех священников. Книг никто не продавал. Они были слишком ценными. Тор вин умер бы на месте, но не продал свое собрание священных песней, с таким трудом записанных рунами. Сколько же книг у этих людей? И откуда они берутся?
Хозяева и гость остановились у здания, которое Шеф счел церковью на иудейский лад. Там молились мужчины и женщины, припадая к земле как магометане, но где то в полутемной глубине Шеф разглядел теплящуюся свечу, в ее свете человек читал из книги, по видимому для двух раздельных групп мужчин и женщин. Дальше располагалась площадка, на которой спорили двое мужчин. Каждый из них бесстрастно выслушивал, как другой произносит речь слов на пятьсот, затем начинал говорить сам. Судя по звучанию голоса, он сначала приводил какую то цитату, а затем разъяснял ее смысл и опровергают доводы противника. Их окружала внимательная толпа слушателей, молчаливая, но позволяющая себе возгласы одобрения или несогласия.
— Один говорит: «Не отдавай деньги в рост», — пояснил Соломон. ~ А другой отвечает, мол, иноземцу можешь отдавать и в рост. Теперь они спорят, кого считать иноземцем.
Шеф кивнул и задумался. Он знал о власти, опирающейся на оружие, подобно его собственной и власти тех норманнов, которых он сверг. Он знал о власти, основанной на страхе и рабстве, как у черных монахов и христианских королей.
Здесь, кажется, власть держалась на книгах и на законе, на законе, который был изложен в форме книги и не зависел от произвола короля, ярла или ольдермена. Однако книжные законы не выглядели намного мудрее непосредственных решений, которые принимали английские суды. Было в этом что то, чего он не понимал.
— Изучает ли ваш народ что нибудь, кроме законов? — спросил Шеф.
Соломон перевел, выслушал ответ князя, по прежнему ведущего их куда то.
— Он говорит, изучается лишь кодекс и комментарии. — Соломон попытался найти эквиваленты этих понятий на англо норвежском жаргоне Шефа и в конце концов остановился на «книга законов», «книга судебных решений».
Шеф с невозмутимым лицом снова кивнул. Было ли это знание новым? Или это просто многократно пережеванные старые знания, то, от чего он с презрением отворачивался, когда был в своей стране и в своей столице?
— Смотрите, — сказал Соломон, указывая наконец на небольшое здание, расположенное почти у самой набережной порта. Позади него, между стен узких проулков, Шефу на мгновение открылась картинка гавани и воздушного змея, планирующего в воздухе. Шеф раскрыл рот от негодования. Они запускали змей без своего короля! И Шеф был почти уверен, что они все таки послали в полет Толмана: змей не раскачивался беспорядочно, он управлялся.
— Смотрите, — повторил Соломон более настойчиво. — По крайней мере здесь вы найдете новое знание.
Неохотно, поминутно оглядываясь назад, Шеф проследовал за своими хозяевами внутрь здания. Там вокруг центральной площадки стояли столы.
Оттуда доносился неумолчный скрип: за столами сидели люди, их руки двигались одновременно, как у марширующих солдат императора или у воинов самого Шефа. Стоявший в центре человек держал в руках книгу и читал вслух.
Читал на каком то непонятном языке и очень медленно, с паузой после каждых нескольких слов.
Это переписчики, понял Шеф. Он слышал о таком занятии еще от христиан.
Один человек медленно читает, другие записывают его слова, и в результате, в зависимости от того, сколько было переписчиков, получается шесть, а то и десять книг вместо одной. Впечатляюще и, кстати, объясняет, откуда людям Закона известны их законы. Однако вряд ли это можно считать новым знанием.
Распоряжение князя, и чтение прекратилось, чтец и переписчики, повернувшись к своему правителю, торжественно поклонились.
— Новое знание не в самой идее переписывания, — сказал Соломон, и не в книге, Господи мне прости, которая переписывается. Все дело в том, на чем они пишут.
При этих словах чтец протянул свою книгу, свой эталонный экземпляр Шефу.
Тот неловко взял ее, на мгновение засомневавшись, с какой же стороны она открывается. Его руки привыкли к молотам и клещам, к канатам и деревяшкам, а не к таким тонким листам кожи.
Кожи? Если это кожа, он не знал, с какого зверя она снята. Он поднес книгу к носу, принюхался. Пощупал страницу пальцами, скрутил ее, как лист пергамента. Не пергамент. И даже не та, другая вещь, папирус, который делают из какого то особого тростника. Тонкий листок порвался, чтец выскочил вперед со злобным взглядом и воплем. Шеф выждал минуту, бережно держа книгу, потом вернул ее, глянув в сердитые глаза без всякого выражения и без намека на извинения. Только глупец считает, что всем известно то, что известно ему.
— Я не понимаю, — обратился он к Соломону. — Это не телячья кожа, которой пользуемся мы. Здесь нет наружной и внутренней стороны. Не может ли это быть кора?
— Нет, и не кора. Но это сделано из дерева. На латыни это называется рарупит, по названию какого то египетского растения. Но мы делаем наш рарупит не из этого растения, а из древесины, измельченной и обработанной.
Мы еще добавляем к ней кое что, разновидность глины, чтобы чернила не расплывались. Это знание пришло к нам издалека, с другого конца империи арабов. Там, в Самарканде, арабы сражались с воинами другой империи, лежащей за горами и пустынями. Арабы победили и привели с собой много пленных из страны Хин. Говорят, они то и открыли арабам секрет рарупит, бумаги. Но арабы не оценили бумагу, они учат своих детей только запоминать наизусть отрывки из Корана. А мы стали делать много разных книг. Это новое знание.
Новое знание, как делать книги, подумал Шеф. А не новое знание — Соломон просил Господа простить его за такие слова, — не новое знание в самих книгах.
Однако это кое что объясняет. Это объясняет, почему здесь так много книг и так много читателей. На книгу из пергамента могут пойти шкуры двадцати телят, а то и больше, ведь используется не вся шкура. На тысячу человек не найдется и одного, который может запросто разжиться шкурами двадцати телят.
— Сколько стоит такая книга? — спросил он. Соломон передал вопрос Бенджамину, стоявшему в окружении своих телохранителей и мудрецов.
— Он говорит, что мудрость дороже рубинов.
— Я не спрашиваю о цене мудрости. Я спрашиваю о цене бумаги.
Когда Соломон снова перевел вопрос, насмешливое выражение на лице сердитого чтеца, все еще разглаживающего порванную страницу, сменилось нескрываемым презрением.

* * *

— Я не слишком то на них рассчитываю, — заявил Шеф тем же вечером своим советникам, глядя, как солнце садится меж горных пиков. Он знал, что примерно то же самое говорят сейчас про него самого мудрецы и ученые, которые преобладали среди придворных князя Бенджамина ха Наси. — Они знают многое. Правда, все их знания относятся к правилам, которые установил их Бог или они сами. Однако то, что им нужно, они собирают отовсюду. Они знают о таких вещах, о которых мы не знаем, например как делать бумагу. Но что касается греческого огня... — он покачал головой. — Соломон сказал, что нам есть смысл поспрашивать у арабских и христианских торговцев из квартала гостей. Расскажите ка мне о полетах. Вам следовало подождать меня.
— Ребята сказали, что через день мы можем опять оказаться в море, а ветер как раз был достаточно сильный, но не опасный. Так что они усадили Толмана в седло и пустили его по ветру. Но они сделали две вещи, которых не сделал ИбнФирнас... — Торвин честно изложил подробности дневного запуска, когда мальчонка, хоть и на привязи, но пытался управлять огромной коробкой змея, летая на конце самой длинной веревки, которую им удалось сплести, футов в пятьсот. На другом конце корабля сам Толман хвастался собственной удалью перед моряками и другими юнгами, его дискант иногда перекрывал басовитое гудение Торвина. Когда спустилась ночь, голоса затихли, люди разошлись по своим гамакам или растянулись прямо на теплой, нагретой солнцем палубе.

* * *

Обычно в своих снах Шеф понимал, что спит, и ощущал присутствие своего наставника. Но не в этот раз. Он даже не понимал, кто он.
Он лежал на камне, он чувствовал, как холод проникает в его кости. И повсюду его пронзала боль — в спине, в боках и ногах и где то глубоко в груди.
Он не обращал на нее внимания, словно испытывал ее кто то другой.
Пугало его, пугало до холодной смертельной испарины на лице то, что он не мог пошевелиться. Не мог двинуть ни рукой, ни пальцем. Он был обернут слоями какой то материи, она опутывала ноги, а руки прижимала к бокам. Не саван ли это ? Не похоронен ли он заживо? Если так, он должен пробиваться наверх, колотить головой о крышку гроба. Долгое время он лежал, не решаясь сделать попытку. Ведь если он похоронен, он не сможет двигаться, не сможет кричать. Кажется, он сходит с ума.
Он судорожно дернулся наверх, снова ощутил у сердца терзающую боль. Но вверху ничего не было. Почему же тогда ничего не видно? На голове у него повязка, прижимающая нижнюю челюсть. Он похоронен. Или, по меньшей мере, подготовлен к похоронам.
Но он мог видеть! Все же где то был свет, вернее, полоска темноты, не такой темной, как везде. Шеф уставился на нее, стараясь ее расширить. К нему что то двигалось. В ужасе заживо похороненного, в страхе, что все другие люди исчезли, Шеф думал только о том, чтобы привлечь их внимание, кто бы они ни были, умолять освободить его. Он раскрыл рот, издал слабый хрип.
Но что бы это ни было, оно не боялось мертвецов, даже оживших мертвецов. К кадыку Шефа прикоснулось острие, над ним склонилось чье то лицо. Оно проговорило медленно и отчетливо: «Как может человек родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?» Шеф глядел на него с ужасом. Он не знал ответа.

* * *

Он осознал, что глядит в лицо, слабо освещенное светом звезд. В тот же миг он снова вспомнил, кто он такой и где он: в своем гамаке, подвешенном у самого форштевня «Победителя Фафнира», поближе к исходящей от воды прохладе. А склонившееся над ним лицо было лицом Свандис.
— Тебе снился сон? — тихонько спросила она. — Я услышала, как ты хрипишь, будто у тебя в горле пересохло.
Шеф кивнул, испытывая прилив облегчения. Он осторожно сел, чувствуя, что сорочка пропиталась холодным потом. Поблизости больше никого не было.
Команда деликатно обходила его закуток около передней катапульты.
— О чем был сон? — прошептала Свандис. Он ощутил ее волосы совсем близко к своему лицу. — Расскажи мне.
Шеф беззвучно выкатился из гамака, встал лицом к лицу с нею, дочерью Ивара Бескостного, которого он убил. Он понял, что с каждым мгновением все сильнее ощущает исходящую от нее женственность, словно никогда и не было этих долгих лет сожалений и бессилия.
— Я расскажу тебе, — шепнул он с внезапной уверенностью, — и ты объяснишь мне этот сон. Но при этом я буду обнимать тебя.
Он нежно обнял Свандис, наткнулся на немедленное сопротивление, но продолжал удерживать ее, пока она не ощутила выступившую у него испарину страха. Постепенно она оттаяла, обмякла и позволила увлечь себя вниз, на палубу.
— Я лежал на спине, — шептал он, — завернутый в саван. Я думал, что меня похоронили заживо. Я был в ужасе...
С этими словами Шеф медленно приподнял подол ее платья, притянул ее теплые бедра к своему окоченевшему телу. Она словно почувствовала, как он нуждается в утешении, стала помогать ему, прижиматься ближе. Он задрал платье выше, белое платье жрицы, опоясанное низками ягод рябины, потом еще выше и продолжал шептать.

Глава 13

Со всех сторон к горе Пигпуньент стекались подкрепления. Озабоченный н раздраженный император распределял прибывших либо на усиление дозорных постов, образующих все новые и новые внешние кольца охраны среди колючих кустарников и ущелий, либо в быстро растущий отряд людей с кирками, которые камень за камнем разбирали башни и стены крепости еретиков.
За сотни миль южнее адмирал Георгиос и генерал Агилульф в недоумении смотрели друг на друга, получив приказ бросить все, повернуть назад, оставить в покое арабов, прекратить поиски исчезнувшего флота северян, немедленно вернуть всех, до последнего корабля и до последнего человека.
Еще немного к югу сам халиф, впервые за долгие годы лично выйдя на поле брани для служения Пророку, вел на врага самую большую армию, которую Кордова собирала с тех пор, как воинство ислама пыталось покорить Францию и прилегающие земли, но было отброшено королем Карлом, которого франки прозвали Мартель, Молот.
А Бискайский залив пересекали силы, по сравнению с остальными малочисленные, но превосходящие всех по дальнобойности и мощи своих метательных машин: флот Единого Короля Англии и Севера, стянутый с позиций, блокирующих суда Империи в устье Эльбы, и посланный на юг по слову провидца Фармана. Это были двадцать двухмачтовых катапультоносцев и с ними тридцать дракаров, наполненных нетерпеливыми и соскучившимися без дела викингами, глубоко осевшие от запасов мяса, пива и сухарей для кормежки более чем двух тысяч человек. Альфред внял грозному предостережению, увиденному Фарманом, но отказался принять командование над экспедиционными силами, сказав, что Англию нельзя оставлять без правителя, и флот плыл под водительством Гудмунда Золотого, шведского вице короля, ранее известного (и ныне упоминаемого) в качестве Гудмунда Жадного.
И даже в Риме, даже в Византии все внимание было приковано к отдаленным границам, где римский император искал священный Грааль, чтобы завершить строительство своей империи, а Шатт аль Ислам впервые за сто с лишним лет начал отступать.
Но сам Единый Король сидел на солнышке и, сплетя пальцы со своей ненаглядной, блаженно улыбался.

* * *

— Раскололся подчистую, — прорычал Бранд остальным королевским советникам, которые с почтительного удаления наблюдали за парочкой, сидевшей за столиком на набережной. — Так с ним всегда. Годами бегает от женщин, как будто под юбками у них змеюшник, а потом одна из них что то с ним делает, уж не знаю что, и бац! С ним просто невозможно разговаривать.
Ведет себя как пацан, который только что сходил за амбар с молочницей.
— Может быть, это не так уж плохо, — предположил Торвин. — Пусть уж лучше он будет с женщиной, чем без женщины. Кто знает, если она родит ему ребенка...
— Так, как оно идет, у них уже должна быть тройня, корабль полночи трясся...
— ...а если и нет, то, может быть, король все таки... ну, станет более серьезно относиться к своим обязанностям. А она — это она. Дочь Ивара, внучка Рагнара.
Она может проследить свое происхождение от самого Вьолси и дальше — от Одина. — И Торвин указал на корабль, покачивающийся на воде в фарлонге от них. — Вон Сигурд, победивший дракона Фафнира, — ведь это его кровь течет в ее жилах. Никто не радовался больше меня, когда были убиты ее отец и его братья. Но ведь не найдется никого, кто бы так или иначе не относился к ним с уважением. Она — одна из богорожденных и происходит из семьи, любимой Одином. Может быть, это немного отвратит от короля гнев богов, которого мы опасаемся.
Совет задумался над его словами. Они в общем то произвели впечатление на викингов, на Хагбарта, Скальдфинна, да и на самого Бранда, пусть и против его воли. Квикка и Озмод молча переглядывались: они отнюдь не забыли Ивара Бескостного. И лишь у Ханда беспокойство проявилось на лице. Бранд, с его чувствительностью истинного ратоборца в вопросах чести и верности, сразу это заметил.
— Она никогда не была твоей женщиной, — произнес Бранд со всем сочувствием в голосе, на какое был способен. — Ты считаешь, что он в долгу перед тобой, потому что она была твоей ученицей?
— Нет, — ответил тот. — Я желаю им счастья, коль скоро они избрали друг друга. Но к чему все эти разговоры насчет богорожденных и крови героев? — В голосе его появилась горечь. — Да вы только взгляните на них! Кто они?
Незаконный сын пирата, который большую часть своей жизни провел в лачуге из тростника. И женщина, которую имело пол Дании. И это Единый Король и будущая Единая Королева!
Он резко поднялся и пошел вдоль людного, залитого солнцем причала.
Остальные смотрели ему вслед.
— Он сказал правду, — пробормотал Хагбарт.
— Да, но ведь Шеф пробился наверх, ведь так? — возразил Квикка, сердито вспыхивающий всякий раз, когда нелицеприятно отзывались о его повелителе.
— И я уверен, что она тоже просто была вынуждена делать то, что делала. Я думаю, это не менее важно, чем королевская кровь. Мы то с Озмодом знаем: мы видели смерть стольких королей, верно, Озмод?
— Шестерых, — коротко ответил Озмод. — Это если считать короля франков, правда его убили не мы, вместо нас это сделали его собственные люди после того, как мы его расколошматили.
— Проблема в том, — сказал Торвин, — что чем больше королей вы убиваете, тем больше власти у тех, кого вы не убили.

* * *

На многолюдной набережной, всего лишь в нескольких ярдах от северян, наблюдала за счастливой парочкой еще одна группа людей. Они расположились в тени под навесом с вывеской портного, каковой и сам примостился тут же на крошечном табурете, в руках он держал куски ткани и сшивал их со стремительностью змеи. Пока лжепокупатели щупали материал и время от времени издавали возгласы удивления и недовольства, которые должны были изображать обычное сбивание цены, они успевали обмениваться с портным негромкими замечаниями.
— Это наверняка он, — сказал горец в пропотевшей пастушьей одежде из грубого домотканого сукна. — Один глаз. Золотой венец. На шее талисман.
— Graduate, — уточнил седовласый и седобородый человек, одетый несколько роскошней.
Другие покосились на него, приняли уточнение и перевели взгляд на ткани.
— Два дня назад он расхаживал по всему городу с ха Наси, — сказал портной, не отрываясь от шитья и не повышая голоса. — В librarium он порвал книгу и спросил, сколько стоит мудрость. Geonim счел его за идиота и попросил ха Наси убрать его. Вчера и сегодня он был с женщиной. Он не сводит с нее глаз. Если он и может убрать от нее руку, то с трудом.
Седой глянул сначала недоверчиво, потом с грустью.
— Возможно, он все еще связан службой Злому. Но кто от рождения не служит Злому? Над этим мы все и должны подняться. Тьерри, как по твоему, если мы позовем его, он придет сам?
— Нет. Он ничего не знает о нас.
— Не можем ли мы подкупить его?
— Он богат. Его одежды постыдился бы огородник, но взгляните, сколько золота он носит с собой. Говорят...
— Что говорят?
— Говорят, что он все время ищет новое знание. Его люди спрашивали в тавернах о греческом огне, открыто заявляли, что хотят научиться его делать.
Каждый день, когда есть ветер, они запускают с палубы своего корабля необычный воздушный змей с мальчишкой внутри. Если вы скажете ему, как делать греческий огонь, он может прийти к вам. Или прислать кого то.
— Я не знаю, как делать греческий огонь, — медленно произнес седобородый.
Снова заговорил пастух.
— Тогда это должна быть женщина.
Чтобы скрыть наступившее молчание, портной стал громко расхваливать достоинства сшитых им одежд и удивительно низкие цены.
— Значит, это должна быть женщина, — тяжко сказал седобородый. — Так обстоит дело с людьми. Их собственные желания ведут их к опасности и к гибели. Их чресла требуют от них рождать новую жизнь. Но каждый новорожденный — еще один заложник Злого. Небесного Отца христиан.
— Иеговы иудеев, — добавил пастух.
— Князя Мира сего, — хором сказали все толпящиеся под навесом. Согласно обряду, каждый из них украдкой коротко сплюнул себе в ладонь.

* * *

Шеф, объект всех этих скрытных обсуждений, в конце концов поднялся из за стола, кинул серебряный пенни с собственным изображением в качестве платы за крепкое и терпкое вино — у иудеев не было предубеждений против спиртного, свойственных мусульманам, хотя они и не подавали его каждый день к столу, как латиняне, и не напивались с целенаправленностью северян.
— Пойдем назад на корабль, — сказал он.
Свандис помотала головой.
— Я хочу прогуляться. Пообщаться с людьми. На лице Шефа отразились удивление, растерянность, тревога.
— Ты это уже делала. В Кордове. Тебя не было всю ночь. Ты не...
Она улыбнулась.
— Я не буду обращаться с тобой так, как с беднягой Хандом.
— Здесь нет рабынь, ты же знаешь. На каком языке ты будешь разговаривать?
— Если я не найду, с кем поговорить, я вернусь.
Шеф не сводил с нее глаз. С тех пор как они соединилсь на палубе «Победителя Фафнира», каких то полтора дня назад, он только о ней и думал. По видимому, в его природе было заложено, что, раз привязавшись к одной женщине, он больше не мог думать о других, вообще больше ни о чем не мог думать. За исключением того, что необходимо предпринять. Сейчас предпринимать ничего не надо было. Однако что то подсказывало ему, что эту женщину нельзя удерживать, она восстанет при одной мысли об этом. Зато скоро поднимется ветер.
— Приходи поскорее, — сказал он и пошел прочь, уже подзывая гребцов со своей лодки, чтобы вернуться на «Победитель Фафнира».

* * *

Когда начался вечерний бриз, полетная команда была готова к еще одному пробному запуску. Среди моряков уже сложилась небольшая летная элита.
Квикка и Озмод по праву занимали в ней место: они были товарищами Единого Короля во всех его приключениях. Еще важнее было то, что ныне у них сложилось глубокое убеждение — для любой проблемы существует техническое решение. Оба они из рабов сделались богачами благодаря техническим новшествам: сначала это были катапульты, потом арбалеты, обработанная отпуском сталь, потом водяные колеса, ветряные мельницы, ковочный молот, кривошипы и кузнечные мехи с приводом от водяного колеса. Они привыкли к типичным трудностям при воплощении идеи в жизнь, превращении замысла в машину. Они знали, что рано или поздно это будет сделано. И главное, они знали, что сделано это будет благодаря пробам и ошибкам, благодаря объединению знаний многих людей. Сегодняшние неудачи не отнимали у них надежду на завтрашний успех. И уверенность их была заразительна.
Еще одним членом команды стал косоглазый Стеффи. У него тоже была убежденность — вполне достаточная, как увидели все, чтобы броситься с высокого утеса и при этом надеяться остаться в живых. Хама и Тримма работали на канатах, Годрих и Балла кроили и сшивали куски подаренной ИбнФирнасом драгоценной летной ткани. Вся полудюжина корабельных юнг, первоначально набранных шкипером Ордлавом для работы с парусами на реях, рьяно претендовала на роль летунов, за чем их сверстники с остальных шести парусников могли только следить с горькой завистью. Вся летная команда состояла из англичан, и все, за исключением мальчишек, были освобождены из рабства армией Пути. Викинги с драка ров Бранда выказывали определенное любопытство и с радостью готовы были сесть на весла, в качестве спасательного судна сгонять за упавшим в море змеем. Хотя чувство собственного достоинства удерживало их от суетной одержимости экспериментаторов, жаждущих немедленно все испытать и попробовать.
Самым главным членом летной команды был сам король, его слишком часто вынуждали отвлечься другие дела, и на летные испытания он кидался как изголодавшаяся пчела на нектар. Хагбарт, жрец Ньеорда, хотя и не совсем одобрительно относился ко всей идее, составляющей конкуренцию для мореплавания, тем не менее считал своей обязанностью перед жрецами Пути вести записи о производимых опытах. Нередко ему трудно было подобраться достаточно близко к аппарату, чтобы увидеть, какие изменения внесены в покрой или крепления змея.
— Смотри, — сказал Квикка, когда приготовления были наконец завершены.
— Мы считаем, что теперь змей скроен абсолютно правильно. Мы внесли два усовершенствования, о которых не знает твой приятель из Кордовы.
— Вы убрали все куриные перья, — предположил Шеф, намекая на неудачный полет человека птицы с башни в Стамфорде.
— Ни одного не осталось. Как и говорил арабский мудрец, мы должны летать как люди, а не как птицы. И старый араб был прав насчет еще одной вещи.
Нужно перестать думать о змее как о парусе. Не нужно стремиться к тому, чтобы ветер толкал змея. Нужно, чтобы ветер его поддерживал. Поэтому нам пришлось скроить змея... — Квикка пытался выразить понятие «асимметрично», но не нашел слов, — разным с разных концов. С наветренной стороны шире, с подветренной — уже. Вот. И мы додумались еще до двух вещей. Во первых, раньше мы запускали змея так, что мальчишка сидел лицом к ветру. Это прекрасно, когда летаешь на привязи. Но в свободном полете немного хуже.
Двенадцатилетний Толман, самый любимый и самый прилежный ученик летной команды, едва Квикка упомянул о полете, тут же радостно вскочил на ноги и немедленно получил тычок в спину от ревнивого конкурента. Король, благодаря большому опыту, с легкостью разнял соперников и развел их на расстояние вытянутых рук.
— Продолжай, — молвил он.
— Это звучит... — Квикка снова затруднился выразить понятие, для которого через несколько веков подобрали бы слово «парадоксально», — это как бы противоречит здравому смыслу, но мы стали запускать змея так, что мальчишка сидит лицом в подветренную сторону. Это значит, что корабля он не видит...
— Я смотрю на море и на небо, — вскричал Толман. — Я смотрю, где они соединяются. Если эта линия горизонтальна и ниже моего подбородка, значит, я лечу правильно.
— И еще одно, — твердо продолжал Квикка, — как и говорил старый араб, нужно два набора рукояток управления. Один для разворотов вверх вниз. Это такие крылья, которые мальчишка крутит руками. Но ясно же, что влево вправо тоже нужно поворачивать. Мы приделали хвостовую пластину, как от флюгера.
Мальчишка зажимает ее между лодыжками.
Прислушивающийся Хагбарт внимательно осмотрел два квадрата летной ткани, приделанные к более широкому наветренному отверстию змея. Хотя Хагбарт и был опытным моряком, он до сих пор не встречал навесной руль. На всех северных судах вместо него стояло традиционное рулевое весло. Тем не менее Хагбарту стало ясно, что ту же идею с успехом можно использовать и на кораблях.
— И сегодня мы намерены попробовать свободный полет, — сказал Шеф. — Кто нибудь из ребят готов рискнуть?
Поскольку снова начались тычки и отпихивания, моряки растащили юнг и держали их по отдельности.
— Мы бы предпочли Толмана, — заметил Квикка. — Он самый тощий и больше всех летал.
— И он самый никчемный, — добавил Озмод, троюродный брат Толмана.
— Ладно. А теперь, ребята, подумайте. Не рискованно ли это? Я не хотел бы потерять даже Толмана при всей его бесполезности.
— Какой то риск всегда неизбежен, — сказал Квикка. — Что ни говори, он поднимается на пятьсот футов. Упав с такой высоты, просто так не отделаешься.
Но он полетит над морем. Вода теплая. Спасательные лодки ушли далеко в подветренную сторону и ждут. Никогда так не было, чтобы змей просто рухнул в воду. В самом худшем случае он медленно опускается.
— Отлично, — сказал Шеф. — А теперь покажи мне, как отцепляется трос.
Квикка показал ему толстый швартовочный конец, проходящий под правой рукой седока. Показал на удерживающий его зажим, хитроумный механизм, который обеспечивал несколько дюймов слабины, даже когда трос сильно натягивался от ветра.
— Когда он упадет в воду, ему понадобится выбраться из своего гамака.
Убедитесь, что у него есть с собой острый нож. В ножнах, на шнуре на шее.
Отлично. Что ж, Толман, кажется, ты будешь первым летающим человеком в Норфолке.
Шефу вдруг пришла в голову еще одна мысль, и он огляделся.
— А где этот араб, Мухатьях? Я бы хотел, чтобы он увидел полет и потом рассказал своему наставнику.
— Этот то, — Квикка пожал плечами. — Он вечно тут болтался со своими комментариями. Понимать мы его не понимали, но догадывались. Один из людей типа «ничего у вас не выйдет», таких везде хватает. В общем, он нам надоел, и Сулейман, или как там его на самом деле, Соломон, увел араба на берег и там запер. Не хочу, говорит, чтобы Мухатьях слишком быстро оказался в Кордове с рассказом о еврейских сокровищах.
Шеф тоже пожал плечами, отошел к борту, и Хагбарт стал распоряжаться привычными уже приготовлениями к запуску. «Победитель Фафнира» вышел в море против дующего к берегу бриза на милю с лишним от волнореза, защищающего гавань. В одной миле от него по направлению ветра располагались два быстрых и маневренных норманнских дракара, приготовившихся на веслах устремиться к месту приводнения змея. На полмили мористей два больших парусника, «Хагена» и «Победитель Грендаля», разошлись к северу и югу. Не для того, чтобы наблюдать за запуском. Чтобы охранять флот от появляющихся из дымки красных галер. В каждом «вороньем гнезде» сидели остроглазые мальчишки с подзорными трубами.
— Опять они играют в свои игрушки, — разочарованно сказал князь ха Наси молчаливому Соломону.
— Ничего у них не выйдет, — ворчал себе под нос Мухатьях, глядя на море через зарешеченное окошечко. — Где этим варварам тягаться с моим наставником, гордостью Кордовы? Они до сих пор говорят по арабски не лучше мартышек.
— Эта женщина стоит у колодца, — сообщил пастух Тьерри седобородому Ансельму, одному из perfecti. — Пытается разговаривать с женщинами, которые спускаются за водой, но они не понимают ее языка.
Корабли легли в дрейф на тихой воде, волнуемой только поднимающимся бризом.

* * *

Момент запуска приближался, и на борту «Победителя Фафнира» каждый участвовал в хорошо отлаженной процедуре. Толман уселся в подвесное седло.
Четыре самых сильных моряка подняли всю коробку змея над кормовой частью левого борта. На рулевом весле Хагбарт оценивал ветер. В нужный момент, когда «Победитель Фафнира» разогнался при боковом ветре до максимальной скорости, он выкрикнул команду. Проворные руки тут же развернули оба паруса. Двухмачтовый корабль, не теряя скорости, принял круче к ветру.
Воздушный поток подхватил змея, и тот стал рваться из рук моряков.
Квикка слегка подтолкнул Шефа:
— Командуй, государь. Похоже, это великий момент.
— Командуй ты. Ты лучше знаешь когда.
Квикка выждал, оценивая ветер и курс корабля. Затем пронзительно крикнул:
— Пошел!
Змей резко рванулся вверх с замедляющего ход судна. Раньше матросы пытались травить трос из бухты, намотанной на руку от локтя до ладони. Потом поняли, что это слишком медленно. Теперь поднимающийся змей почти свободно разматывал кольца, аккуратно уложенные прямо на палубе, лишь время от времени трос притормаживали мозолистой ладонью. Притормаживали самую малость, чтобы трос разворачивал змея по ветру и обеспечивал полную подъемную силу.
Огромная коробка из жердей и кусков ткани парила в небе, и за ней следили тысячи глаз.
— Трос почти весь вышел, — сказал один из матросов.
— Какой условились дать сигнал, чтобы Толман отцеплялся?
— Два рывка.
— Дергай.
Высоко в небе Толман, сын рабыни мукомолки и ловца угрей, неожиданно ощутил как бы две ступеньки в своем подъеме. Нащупают зажим, дернул, аккуратно сбросил назад. Еще одна ступенька, это зажим проскочил через поддерживающее трос кольцо — его предусмотрительно сделали пошире, чтобы зажим не застрял.
И вот уже Толман парит в свободном полете, не зависит ни от чего, кроме ветра. Медленно, с несвойственной ему на земле осторожностью, мальчик стал проверять, насколько слушается его змей. Он по прежнему поднимался. Сможет ли он лететь прямо вперед? Прислушиваясь к каждому движению коробки, Толман стал крутить крылышки, чтобы притормозить ветер и перестать подниматься. У него не было ни малейшего представления, как все это получается, но он по опыту знал, что нужно делать. У восприимчивого двенадцатилетнего подростка отсутствовали предвзятые мнения и догматизм, поэтому он быстро учился основам аэродинамики.
Теперь он опять видит линию горизонта. Пора посмотреть вниз. Вдали виднелись горы, встающие за узкой полосой невысокого берега. Там повсюду просматривалось какое то движение, отсверки чего то металлического. А далеко далеко на севере — туча дыма, должно быть, от пожара. Где же гавань?
С замиранием сердца Толман понял, что свободный полет таит одно существенное отличие от полета на привязи. Змея неумолимо несло прочь от «Победителя Фафнира» и от спасательных судов. Корабли викингов уже находились почти прямо внизу, в каком то фарлонге от берега. Через пару минут змей уже будет над сушей, его унесет за много миль в горы.
Не пора ли повернуть? Но как? Может ли змей развернуться против ветра?
Ведь корабль то может... Если направить змея чуточку вниз, тогда скорость планирования будет выше скорости встречного ветра. Если только змей не нырнет вниз...
Мягко, каждую минуту опасаясь нарушить устойчивость, Толман стал пробовать ножное управление и почувствовал, что его аппарат разворачивается вправо. Почти автоматически мальчик покрутил руками крылышки, чтобы поднять левый бок и опустить правый.
За милю от него Шеф, Стеффи и остальные моряки увидели, что уносящийся прочь змей начал закладывать плавный и пологий вираж. Взметнулись весла спасательных судов, разворачивающихся в сторону открытого моря, куда теперь летел змей. Хагбарт приготовился скомандовать, чтобы поднять паруса и плыть в том же направлении.
— Погоди, — сказал Шеф, не опуская задранной вверх головы. — По моему, он знает, что делает. По моему, он попробует повернуть и прилететь назад к нам.
— Что ж, мне ясно одно, — сказал Стеффи, на случай возражений бросая грозные взгляды, еще более грозные из за его косоглазия. — Мы можем летать, нет вопросов. И без всяких там перьев.
В последние мгновения полета Толман, как и Стеффи в свое время, потерял управление и снизился слишком резко. В воду он плюхнулся с шумом и треском ломающихся жердей в какой то сотне футов от «Победителя Фафнира», а спасательные суда остались далеко позади. Шеф, который успел снять золотой венец и браслеты, бросился в воду и поплыл со свисающим с пояса ножом, приготовленным на случай, если мальчонка запутается в веревках. В теплой воде он и полдюжины других пловцов собрались вокруг плавающей коробки. Но Толман уже высвободился и, словно лягушка, дрыгал ногами, придерживаясь за змея.
— Вы видели? — кричал он. — Видели?
— Я видел, — отозвался Шеф, весело брызгая водой под ярким солнцем.
Тревога и мрачность, которые годами не покидали его, испарились. Ничего нет на свете лучше, чем плескаться в теплом Внутреннем море, вдали от суровых английских вод. И они научились или почти научились летать. И Свандис любила его.
— С меня награда, — сказал Шеф. — Обещанная награда за новое знание. Но тебе придется поделиться с Квиккой, Стеффи и с остальными моряками. А может быть, и с другими юнгами.
— Я получу больше всех, — крикнул Толман. — Ведь это я летал!

* * *

А на суше, у одних из ведущих в иудейский город крепость ворот, perfectus Ансельм разглядывал маленький караван ослов и мулов.
— Женщина здесь? — спросил он.
— Завернута в ковер, перекинута через того черного мула. Ее не видно, потому что сверху мы навалили еще тюков. Стражники у ворот ничего не заметят, — тут пастух Тьерри замялся. — Одна неприятность, mi dons.
— Какая?
— Мы потеряли Гвиллема. Она убила его.
— Одна женщина против вас шестерых?
— Мы думали, что уже взяли ее. Сзади подошли к ней с обеих сторон, схватили за подол платья, натянули на голову, как мешок. Обычно женщины кричат «насилуют!» и слишком испуганы, чтобы бороться, у них руки зажаты, ноги голые.
— И что?
— У нее на поясе был мясницкий ножик. Разрезала свое платье, пырнула Гвиллема прямо в сердце, пока он пытался схватить ее за руку. Тогда я ударил ее разок, и она упала. Хотя продолжала бороться, пока мы затыкали ей рот. Все это было в тупичке за колодцем, там только женщины, по моему, никто не видел. Надеюсь, что у нее нет братьев. Не хотел бы я драться с одним из них, если у них женщины такие.
— Гвиллем заслужил свое избавление, — сказал perfectus Ансельм. — Пусть все мы так же хорошо расстанемся с этим миром и заслужим право уйти из него.
Двигайся, Тьерри. Я оставлю сообщение и догоню вас.
Вереница мулов прошла мимо охраны ворот и направилась через равнину в ближайшие горы. Свандис висела на переднем осле связанная, с заткнутым ртом, полуобнаженная, но в полном сознании.

Глава 14

Когда лодка приблизилась к набережной, Шеф понял, что встречать его собрался целый комитет. Самого князя, Бенджамина ха Наси, не было видно, но присутствовали Соломон, запомнившиеся Шефу придворные и капитан телохранителей. У всех были озабоченные лица. Какие то неприятности. Не может ли оказаться, что увиденный ими полет змея нарушает какие нибудь религиозные запреты? Не собираются ли они сказать Шефу, чтобы он убирался вместе со своим флотом? Кажется, агрессивных намерений у них нет. Шеф постарался придать лицу выражение непроницаемой серьезности. Когда лодку подтянули к ступенькам спуска, Шеф молча вылез, приосанился и начал подниматься по лестнице в сопровождении Скальдфинна.
Соломон зря слов не тратил.
— В городе нашли убитого человека, — сказал он.
— Мои люди не могли этого сделать. Они были в море, а другая часть — на своих кораблях в гавани.
— Это могла сделать ваша женщина. Но она исчезла.
При всем его напускном спокойствии Шеф побледнел лицом.
— Исчезла? — переспросил он. Получился лишь хрип.
— Исчезла? — произнес он более твердо. — Если она исчезла, то не по своей воле.
Соломон кивнул:
— Возможно. Вот письмо, оно было прислано с мальчишкой из христианского квартала. Его наняли, чтобы отнес письмо капитану городской стражи, и сказали, что оно для одноглазого иноземного короля.
С нехорошим предчувствием Шеф взял записку — на бумаге, отметил он про себя, — и развернул ее. По латыни он умел читать лишь по складам, полученное в детстве образование было довольно скудным. Понимать смысл прочитанного ему вообще не удавалось.
— Nullum rnallim contra te пес contra mulierem tuam intendimus, — старательно выговорил он. — Скальдфинн, что это значит?
Скальдфинн взял у него письмо, прочитал, наморщил лоб.
— Здесь сказано: «Мы не желаем зла тебе и твоей женщине. Но если хочешь вернуть ее, приходи во втором часу следующего дня к десятому мильному столбу на дороге в Разес. Там мы тебе скажем, что нам нужно от тебя. Приходи один». И приписка, другим почерком — на мой взгляд, очень плохим почерком, и латынь безграмотная: «Она убила человека, когда мы брали ее. Ее кровь за его кровь».
Шеф оглянулся — оказывается, вокруг уже собралась огромная толпа, все молчали и смотрели на него. Гул базара утих. Люди короля вышли из лодки и встали вплотную у него за спиной. Шеф увидел, что и моряки со стоящих на якоре кораблей каким то образом тоже почуяли неладное и выстроились вдоль бортов, глядя на набережную. Много лет назад он, подчиняясь импульсу, решил спасти от рабства женщину, Годиву. Но тогда никто не знал, что он делает, за исключением Ханда и тана Эдрика, который давно мертв. Внутренне он ничуть не сомневался, что теперь он должен будет спасти Свандис. Однако на этот раз придется убедить многих людей, что он поступает правильно. В качестве короля он менее свободен, чем был в качестве трэля.
В двух вещах он был совершенно уверен. Во первых, Бранд, Торвин и другие не позволят ему идти в одиночестве. Слишком часто они видели его исчезновения. Если он придет не один, убьют ли похитители свою заложницу?
А второе, в чем он был уверен, — здесь, в этой толпе, находятся наблюдатели от тех людей, которые похитили Свандис. То, что он сейчас скажет, будет передано дальше. Ему предстоит сделать так, чтобы его слова прозвучали разумно. И приемлемо для Бранда и Торвина.
Он повернулся, посмотрел назад. Как он и ожидал, другие лодки подошли вслед за ним к пристани. По лестнице поднимался Бранд, он выглядел грозным, сердитым и как никогда огромным. Ханд казался не по детски озабоченным малышом. Квикка и Озмод — тоже. Они взвели свои арбалеты и словно бы уже высматривали себе мищень. Те, на кого он может положиться. Те, кого он должен убедить.
Шеф обратился к Бранду, но повысил голос так, что он мог бы донестись даже до стоящих на якоре судов.
— Бранд, ты слышал, что прочел Скальдфинн в письме?
Бранд в ответ тряхнул «Боевым троллем», своим топором с серебряными украшениями.
— Бранд, ты много лет назад учил меня пути drengr'a, когда мы шли на Йорк и взяли его. Бросает ли drengr своих товарищей?
Бранд мгновенно понял, как построен вопрос и к чему он ведет. Сам он, как прекрасно знал Шеф, с удовольствием бы выбросил Свандис за борт в качестве жертвы Ран, богине морских глубин. И Бранд относился к ней не как к товарищу, а как к ненужному балласту. Но коль скоро она считается товарищем, матросом своего корабля, пусть и самым младшим по рангу, тогда общее мнение как англичан, так и викингов, единодушно против того, чтобы бросить ее, пожертвовать ею, и больше всего единодушия среди самых младших, среди рядовых, среди гребцов и оруженосцев.
Прежде чем Бранд сумел сформулировать уклончивый ответ, Шеф продолжил:
— Из за скольких своих товарищей двинется вся армия?
Этот вопрос не оставлял Бранду выбора.
— Из за одного! — ответил он. Впитавшаяся в плоть и кровь гордость заставила его распрямить плечи, с вызовом посмотреть на толпу южан.
— А из за этого одного командиры тоже будут рисковать жизнью?
— Ладно, — сказал Бранд. — Ты пойдешь за ней. Но не один! Возьми флот. И если эти свиньи попробуют остановить тебя...
Он шагнул вперед с занесенным топором — гнев, что его перехитрили, мгновенно превратился в ярость против врагов. Капитан стражи схватился за меч, толпа ощетинилась копьями.
Соломон поднял руку и встал между противниками.
— Мы не брали женщину, — сказал он. — Убийство и похищение произошли в нашем городе, и у нас тоже есть свой счет за это. Если вам нужна наша помощь, она будет предоставлена. Но что вы все таки собираетесь делать?
Это Шеф уже знал. На этот раз, повысив голос, он адресовался к тому человеку в толпе, который обязательно должен был в ней находиться, к наблюдателю, оставленному, чтобы сообщить похитителям, как было воспринято письмо. Шеф заговорил на самом простом арабском, международном языке этого побережья.
— Я пойду к десятому мильному камню, если мне скажут, где он. Но не один!
Я буду одним из тринадцати.
Скальдфинн стал переводить, а Шеф заметил, что у его локтя стоит Ханд.
— Кого ты возьмешь с собой? — спросил малыш лекарь напряженным голосом.
Шеф обнял его.
— Тебя, дружище. Квикку и Озмода. Нам нужен Скальдфинн. Хагбарта и Торвина я оставлю командовать флотом. И Бранду тоже придется остаться, он слишком грузен для горных дорог. Но его и Квикку я попрошу подобрать моряков, которые лучше всех дерутся на топорах и стреляют из арбалетов.
Соломон тоже стоял возле него.
— Если вы готовы доверять мне, я тоже пойду. По крайней мере, я, кажется, понимаю, зачем они это сделали.
— Я рад, что хоть кто то понимает, — ответил Шеф.

* * *

Они вышли из города утром следующего дня, когда небо посветлело от первых солнечных лучей и птицы на окрестных полях завели пронзительные песни. Что ж, по крайней мере, люди были сытые и отдохнувшие, даже сам Шеф, хотя за прошедшую ночь он почти не сомкнул глаз. Долгие недели плавания, во время которых бремя царствования волей неволей свалилось с его плеч и можно было палец о палец не ударить, создали у Шефа запас жизненных сил, который еще оставался почти нетронутым.
Вслед за Шефом шли Соломон и Скальдфинн, а также Ханд, который едва ли произнес хоть слово с того момента, как узнал о похищении Свандис. За этой четверкой двигались девять остальных, из них пятеро — отборные английские арбалетчики. Их по праву возглавляли Квикка и Озмод. Осматривая перед выходом строй, Шеф с изумлением обнаружил среди отборных стрелков косоглазого Стеффи.
— Я сказал: лучших стрелков во флоте, — рявкнул он на Квикку. — А Стеффи — худший. Замени его другим.
Лицо Квикки приняло упрямо непроницаемое выражение, к которому он прибегал, когда получал прямой приказ, который ему не нравился.
— Со Стеффи все в порядке, — пробормотал Квикка. — Он чертовски хотел пойти с тобой. Он просто так не отвяжется.
— Арбалетчик! Да он в коровий зад не попадет прикладом своего арбалета, — прорычал Шеф. Но на этом приказе больше не настаивал. Дружба — вещь взаимная.
Шефа больше порадовали отобранные Брандом дружинники: все четверо скандинавы — два датчанина, швед и норвежец, — все с длинным списком побед в поединках против таких же могучих великанов, как они сами. Норвежец был родичем самого Бранда. Глядя на него. Шеф отметил примесь крови марбендиллов, черты морских троллей — в надбровных дугах и строении зубов.
Но промолчал. Стирр, так звали гиганта, уже убил в Англии двоих людей, насмехавшихся над тем, как он жует, и был оправдан. Командиром этой группы был один из датчан, его боевой опыт прослеживался по обилию ювелирных украшений и шрамам на руках. Шеф спросил его имя.
— Берси, — ответил тот. — Меня прозвали Берси Хольмганг. Я участвовал в пяти хольмгангах.
— Я только в одном, — сказал Шеф.
— Знаю. Я его видел.
— И какого ты мнения?
Берси закатил глаза. На своем хольмганге у ворот Йорка Шеф один победил двоих, но едва ли в классическом стиле.
— Я видал поединки получше.
— А я убивал ратоборцев посильнее, — ответил Шеф, не собираясь уступать.
Однако Берси, Стирр и их товарищи восстановили его душевное равновесие.
Храбрость здешних южан была бесспорна, но Шеф и представить себе не мог, чтобы кто то из сухопарых, прикрытых лишь хлопком и льном испанцев, будь то иудей, мусульманин или христианин, хоть несколько секунд продержался против иззубренных топоров и дротиков с железным древком, побрякивающих сейчас позади него. Во всяком случае, он мог не опасаться случайной стычки. И представлял собой, по меньшей мере, угрозу, что Свандис будет отомщена. К концу второго часа начался дневной зной, и отряд Шефа выглядел уже не так грозно, как раньше. Воины тяжело дышали, ведь они с самого рассвета безостановочно преодолевали по пять миль в час, по очереди двигаясь пешком или верхом на перегруженных мулах, которых раздобыл Соломон. Их волосы и густые бороды намокли от пота. Скоро солнце будет светить прямо на кольчуги викингов. Им придется выбирать, снять кольчуги или изжариться. Но мильный столб уже показался вдали, и они успевали к назначенному времени. Шеф огляделся вокруг. Если будет засада, то здесь самое подходящее для нее место.
Квикка и его люди слезли с мулов и шли теперь не так быстро, приготовив взведенные арбалеты и озираясь по сторонам, не сверкнет ли где пущенный в них дротик или стрела.
Из зарослей кустарника раздалась звучная трель. Похожая на птичью, но менее мелодичная. Пение свирели. У Шефа волосы на загривке встали дыбом, он повернулся в сторону звука и уставился своим единственным глазом на мальчика. Еще мгновение назад его там не было. Кто это — полубог, таинственный горный обитатель, вроде северных марбендиллов или финских снежных чародеев? В него уже были нацелены пять арбалетов. На три больше, чем необходимо. Шеф развернулся и внимательно оглядел всю окрестность.
Если мальчишка послан отвлечь внимание, нападение начнется откуда то с другой стороны. Берси Хольмганг понял его опасения и с занесенным копьем сошел с дороги.
Но больше никого не было видно. Паренек стоял недвижно, пока не убедился, что никто в него со страху не выстрелит, снова подул в свою свирель, позвал Соломона. Шеф не разобрал ни единого слова.
— Он говорит, мы должны идти за ним.
— Куда?
Соломон хмуро показал в сторону гор.
Через несколько часов Шеф усомнился, уж не послан ли мальчик с тростниковой свирелью для того, чтобы особенно изощренно погубить их медленной смертью. Северяне оставили мулов и с ворчанием карабкались по склону горы. Солнце стояло прямо над головой, и никто не произносил ни слова.
Они беспрестанно карабкались по склону, крутому примерно настолько же, насколько крыша дома, но покрытому колючим кустарником и скользкими камнями. Колючки царапали их, цеплялись за каждый клочок одежды, а мальчишка ухитрялся проскользнуть под кустами как угорь.
Но хуже колючек были камни. Через некоторое время Шеф осознал, что он и его люди постоянно отклоняются от прямого пути, всеми силами стараются обходить раскалившиеся под прямыми солнечными лучами камни, которые обжигают голые ладони и начинают припекать даже сквозь кожаные подошвы.
Однако еще хуже камней был уклон. Ни один из северян после проведенных в море недель не был готов к дальним прогулкам, но даже быстроногому финскому охотнику пришлось бы туго, после того как мышцы бедер онемели от запредельной боли, после того как все уже отказались от мысли еще хоть раз в жизни ходить пешком, сосредоточившись только на том, чтобы пусть на карачках, но взобраться по этому склону.
А смерть им грозила от жажды. От жажды и от сердечного приступа. От земли поднималась пыль, забивалась в приподнятые на какой то фут ноздри, попадала в рот и колом стояла в горле. Сначала у каждого был кожаный мех с водой. Первую остановку они сделали меньше чем через милю. Следующие шли все чаще и чаще. На третьем привале Шеф, уже хриплым голосом, распорядился, чтобы викинги все до одного сняли свои кольчуги и кожаные жакеты и несли их скатками на спине. Сейчас Шеф сам нес чужую скатку. Он заметил, что Стирр, кузен Бранда, постепенно багровел все больше, пока по цвету не сравнялся с черничным соком. Теперь же он сделался смертельно бледным. А проклятый мальчишка то и дело исчезал впереди и снова возвращался, свистом звал их за собой. Шеф повернулся в сторону Квикки, который держался немного лучше других, тоже нес чью то ношу вдобавок к своей.
— Когда этот маленький ублюдок вернется в следующий раз, — прохрипел Шеф, — если он попытается опять исчезнуть, застрели его.
— Соломон, — переводчик, по видимому, почти не страдал от жары и жажды, хотя дышал тяжело и шатался от усталости, — переведи ему. Отдых и вода. Или мы его убьем.
Соломон вроде бы что то ответил, но Шеф его не слушал. Маленький ублюдок вернулся. Шеф со стоном попытался ухватить его за рубашку, но паренек извернулся, досадливо махнул рукой и поспешно бросился наверх.
Квикка прицелился в него дрожащими руками. Оказалось, что прямо наверху проходит гребень, за которым стремительно исчез мальчишка.
Собрав последние силы, Шеф перебрался через гребень. Увидел перед собой захудалую деревушку в дюжину домов, из камней, которые, судя по всему, наковыряли в окрестных скалах. Гораздо лучше деревни смотрелась зеленая лужайка перед ней. Неподалеку, пробиваясь из скалы над каменным резервуаром, бил родник. Сквозь неумолчный стрекот цикад в кустарниках Шеф вдруг явственно услышал плеск струящейся воды.
Он оглянулся, увидел, что его люди преодолевают последнюю сотню ярдов подъема. Он попытался крикнуть «вода!», но слова застряли в пересохшей глотке. Ближайший воин прочитал это слово в его глазах, с новыми силами устремился вперед. Далеко ниже по склону Стирр, Берси, Торгильс и Огмунд продолжали безнадежно спотыкаться.
Шеф сбежал по склону, схватил ближайшего воина, прохрипел ему в ухо «вода», подтолкнул его к гребню. Спустился к следующему. Стирра пришлось наполовину нести последние пятьдесят шагов, и, когда оказался наверху, он, хотя Шеф и упирался ему плечом в подмышку, шатался на ровном месте как пьяный.
Впечатление они производили никудышное, понял Шеф, кто бы на них ни смотрел. Они выглядели не как король со свитой, а как ватага нищих с пляшущим медведем на поводке. Он постарался утвердить Стирра на ногах и рявкнул на него, чтобы собрался, вел себя как настоящий drengr. Стирр просто побрел к воде, его встречал Берси с ведром. Половину плеснул на задыхающегося великана, остальное вылил ему в ладони.
— Он умрет, если сейчас нахлебается холодной воды, — сказал Соломон, стоя с пустым ковшом. Шеф кивнул и огляделся. Остальные жадно пили, повидимому не в состоянии думать ни о чем, кроме своей жажды. Он и сам ощущал аромат воды, чувствовал непреодолимую потребность броситься к ней и прямо в нее, как сделали все.
За ними следили. Если это была ловушка, то она сработала. Уже долгое время его люди не смогли бы ничего противопоставить мечу, дротику и стреле, разве что враги не пускали бы их к воде. Шеф заставил себя гордо выпрямиться, взял полный ковш воды, который протягивал ему Квикка, постарался держать его с безразличным видом. С поднятой головой пошел к группке следящих за ними людей.
Они были вооружены луками и топорами, но это не выглядело опасным.
Просто рабочие и охотничьи инструменты, и люди, числом около тридцати, которые их держали, — просто пастухи и птицебои, а не воины. Ни один из них не выделялся одеждой и другими приметами власти, но Шеф умел наблюдать за тем, как люди держатся. Вот этот, седобородый и без оружия, — он и есть главный.
Шеф подошел к нему, попытался заговорить насмешливо, сказать «вы нас победили своими дорогами», но слова не выходили из глотки. Он поднял ковш, прополоскал рот от пыли, ощутил, как вода ласкает горло. Почувствовал желание проглотить воду, жгучее, почти непреодолимое. Он должен доказать им свою власть, по крайней мере власть над самим собой. Он выплюнул воду на землю, произнес свою фразу.
Ни следа понимания. Когда Шеф выплюнул воду, глаза седобородого расширились, но теперь тот просто морщил лоб. Это был не тот язык. Шеф попробовал заговорить на своем примитивном арабском.
— Вы взяли нашу женщину.
Седобородый кивнул.
— Теперь вы должны ее отдать.
— Сначала ты должен сказать мне кое что. Разве тебе не нужна вода?
Шеф поднял ковш, глянул на воду в нем, вылил ее на землю.
— Я пью, когда этого хочу я, а не мое тело.
Легкое оживление среди слушателей.
— Тогда скажи мне, что ты носишь у себя на груди.
Шеф глянул вниз на амулет своего бога, лесенку Рига. Все это напоминало давнишнюю сцену, когда он впервые встретился с Торвином. Подразумевалось здесь больше, чем говорилось.
— На моем языке это называется «лесенка». На языке моего бога и на языке того Пути, которым я иду, это называется kraki. Однажды я встретил человека, который назвал это graduate.
Теперь его слушали чрезвычайно внимательно. Сбоку подошел Соломон, Шеф жестом отослал его назад. Не стоит терять личный контакт, даже если они могут договориться лишь на исковерканном арабском.
— Кто назвал его так?
— Это был император Бруно.
— Ты был близок с ним? Он был твоим другом?
— Я был так же близко к нему, как к тебе. Но он не был моим другом. Он держал меч у моего горла. Мне говорили, что сейчас он снова хочет приблизиться ко мне.
— Он знает про graduate, — по видимому, седобородый сказал это самому себе. Он снова поднял взгляд. — Чужестранец, ты знаешь о Копье, которое он носит?
— Я дал ему это копье. Или он взял его у меня.
— Тогда и ты, наверно, хотел бы взять что нибудь у него?
— Я не прочь.
Похоже, атмосфера начала разряжаться. Шеф обернулся и увидел, что его люди снова на ногах, вооружены и выглядят так, словно готовы защищать короля от внезапного нападения, а не то и сами, учитывая слабость противника, начать атаку.
— Мы вернем твою женщину. И накормим тебя и твоих людей. Но прежде чем вы пойдете назад, — у Шефа заныли все мышцы при одной мысли о том, что опять придется пройти эту дорогу, пусть и вниз, — ты пройдешь испытание.
Или не пройдешь. Для меня это не имеет значения. Но если ты пройдешь испытание, возможно, это окажется очень хорошо для тебя и для всего мира.
Скажи мне о том боге, чей знак ты носишь, любишь ли ты его?
Шеф не смог сдержать расползшуюся по лицу усмешку.
— Только идиот мог бы любить богов моего народа. Они существуют, это все, что я знаю. Если бы я мог отделаться от них, я бы так и поступил, — его усмешка исчезла. — Есть боги, которых я ненавижу и боюсь.
— Мудро, — сказал седобородый. — Ты мудрее твоей женщины. И мудрее еврея рядом с тобой.
Он выкрикнул распоряжение, его люди стали раздавать хлеб, сыр и бурдюки, видимо с вином. Северяне спрятали оружие в ножны, смотрели на своего короля вопросительно. Но Шеф уже завидел вдали прихрамывающую Свандис, одетую лишь в измазанные кровью обрывки ее белого платья.

* * *

Мудрецы и советники князя города крепости Септимании воспринимали отсутствие своего коллеги Соломона — который исчез где то в горах, сопровождая короля варваров в его бессмысленной поездке, — едва ли не с облегчением. Уже возникли немалые сомнения, так ли уж мудро было со стороны Соломона привести в город этих иноземцев. Правда, это можно было выдать за услугу, оказанную халифу, их номинальному повелителю, — предоставление убежища и провизии людям, которые еще недавно считались его союзниками и уж, во всяком случае, являлись врагами христиан, теснящих ныне Кордовский халифат. Однако оставался еще один вопрос, беспокоящий князя и его советников.
Проблема с юным арабом Мухатьяхом. Бесспорно было, что он — один из подданных халифа Абд эр Рахмана, к каковым относятся, по крайней мере в теории, и они сами, евреи Септимании. Разве не платят они халифу kharaj u jizya, земельный налог и подушную подать? И разве не охраняют они свои ворота от его врагов и врагов его веры, от христиан и франков? Нельзя, конечно, отрицать, что эти ограничения никоим образом не распространяются на их торговлишку с ближайшими соседями, как и то, что все подати начисляются по усмотрению самого совета, который и близко не подпустил бы к этому делу столичных сборщиков налогов — последние уже давно не смущали ничей взор своим присутствием в городе. И тем не менее — так заявляло большинство советников — не существовало юридического прецедента для заключения в тюрьму молодого человека просто из за необходимости воспрепятствовать его возвращению к своему повелителю.
Пока совет спорил, престарелый князь, оглаживая бороду, посматривал на своих ученых мудрецов. Он знал, что сказал бы Соломон, будь тот здесь. Араб немедленно кинется к своему властителю и наябедничает, что евреи Септимании вошли в союз с варварами, многобожниками, предоставили базу для враждебного флота, который сбежал от боя с греками и теперь планировал напасть на мирное побережье. Из этого мало что было правдой, но именно так оно будет представлено и с готовностью воспринято.
В любом из христианских герцогств и княжеств пограничья решение такого дела оказалось бы до крайности простым. Десяток слов, и араб исчезает навсегда. Если им кто нибудь и поинтересуется, можно выразить вежливые сожаления по поводу своей глубочайшей неосведомленности. И барон, герцог или князь будут заботиться о дальнейшем не больше, чем о подрезке своих роз.
В иудейском сообществе такое было невозможно. И даже нежелательно.
Бенджамин ха Наси одобрял решения своих мудрецов, даже когда считал, что они ошибочны. Ошибочны с точки зрения сиюминутной выгоды. Но в долгосрочной перспективе единственным оплотом евреев, местом, где они могли сохранить самих себя в течение долгих веков скитаний и гонений, были их Тора и их Закон. Пока иудеи придерживаются иудейства, учила их история, они могут выжить — может быть, не как отдельные личности, но как народ.
Если они отойдут от Закона, они могут некоторое время процветать. Но тогда они растворятся в окружающей их стихии, станут неотличимы от беспринципных, суеверных и невежественных приверженцев Христа, лжеМессии.
Князь безмятежно прислушивался к выступлениям, позволяющим всем членам совета как повлиять на окончательное решение, так и блеснуть своей ученостью. Те, кто высказывался за продление ареста, как это сделал бы Соломон, говорили страстно, но неискренне, в соответствии с молчаливым соглашением. Против них было глубокое нежелание всего иудейского сообщества применять тюремное заключение в качестве меры наказания.
Свобода идти куда угодно была частью наследия тех времен, когда евреи делили пустыню со своими родичами — арабами. Ее оборотной стороной был ужас изгнания из общества, что являлось крайней мерой наказания, применяемого советом по отношению к своим соотечественникам.
Многоученый Мойша резюмировал высказанные соображения и приготовился приступить к заключительной части своей речи. Он был амораимом, толкователем Мишнах.
— Итак, — сказал он, сердито поводя взором, — теперь я процитирую halakhah, и это будет окончательным решением по обсуждаемому делу. Сначала это изустно передавалось от поколения к поколению, потом было записано и запечатлено навеки. «Обращайся с пришельцем у твоих ворот, как со своим братом и за это будешь трижды благословен».
Он кончил речь и огляделся. Если бы слушатели не были ограничены сознанием важности своего занятия и положения, они бы разразились аплодисментами.
— Хорошо сказано, — наконец отозвался князь. — Правду говорят, что разум мудрецов укрепляет стены города, а глупость невежества навлекает на город беду. — Он помолчал. — И, увы, этот юноша невежествен, не так ли?
Мойша ответил:
— По его собственным представлениям, князь, он своей ученостью может изумить целый свет. В своем понимании и в своей стране он — ученый. А кто же станет осуждать обычаи чужой страны и ее мудрецов?
«Именно этим ты и занимался сегодня утром, — подумал про себя Бенджамин. — Когда поделился с нами своими мыслями о глупости короля варваров, который порвал книгу, пытаясь понять, что это такое, и спрашивал о цене бумаги, а не содержания. Тем не менее...» — Я буду действовать в духе решений совета, — официально заявил Бенджамин. Он согнутым пальцем подозвал капитана стражи. — Освободите юношу. Дайте ему мула и еды, чтоб хватило до Кордовы, и проводите до наших границ.
Расходы вычесть из нашего следующего платежа земельной подати халифу.
Юный араб, сидевший у стены зала совета, прислушиваясь к непонятным речам на иврите, которые должны были решить его судьбу, по тону и жесту догадаются, что решение вынесено. Он вскочил, сверкая глазами. Какое то мгновение казалось, что сейчас он разразится потоком жалоб и обличений, что проделывал уже раз пятьдесят за время своего короткого ареста, но потом с видимым усилием сдержался. Совершенно ясно было, что он собирается делать:
поспешить к халифу с самыми гнусными обвинениями, которые только сможет выговорить его язык. Расквитаться на словах за каждый случай пренебрежения, реального или воображаемого, выказанного варварами, к которым он так ревновал. Ревновал за их полеты на воздушном змее.
Князь перешел к рассмотрению следующего дела. Верно сказано насчет знающих, подумал он. Это сила. А невежественные хуже чумы. Но хуже всех была, к сожалению, третья категория, к которой принадлежали и юный араб, и сам многоученый Мойша.
Категория ученых глупцов.

Глава 15

Сидя в холодном каменном подвале лучшего дома в крошечной деревеньке, perfecti шепотом обсуждали, как им следует поступить.
— Он не говорит на нашем языке. Как же мы сможем подвергнуть его испытанию?
— Он немного знает арабский, как и мы. Этого будет достаточно.
— Перевод исказит смысл. Испытание должно быть проведено на языке испытания.
— Правила устанавливаем мы, и мы можем изменить их.
Вмешаются третий голос.
— В конце концов, он уже выдержал одно испытание. И выдержал, не зная, что подвергается ему.
— Ты имеешь в виду испытание водой?
— Да, водой. Вы видели, как эти люди поднялись на гору. Они были ослеплены усталостью и обезумели от жажды. Это северяне из страны холода, и притом моряки, которые никогда не ходят. Тот великан едва не помер. А у самого короля так пересохло в глотке — мы все это видели, — что он не мог говорить. И все таки он вылил воду на землю.
Еще один голос поддержал третьего.
— А ведь перед этим он набрал воду в рот. И потом он ее выплюнул. Это одно из испытаний. Не давать человеку воды, так что он уже не может думать ни о чем другом, а потом предложить питье. Проверить, сможет ли он набрать воду в рот и все таки отказаться от нее, одержать победу над своим телом. Над этим храмом Злого, Князя Мира сего. Именно это и сделал одноглазый.
Первый голос продолжал возражения:
— Испытание длилось слишком недолго! Мы оставляем людей без воды на один день и одну ночь.
— Неподвижно сидящих в тени, — ответил один из его противников. — Наши правила говорят, что кандидата нужно выдерживать столько, чтобы он не мог думать ни о чем другом, кроме воды. Мне доводилось видеть кандидатов, которые были в лучшем состоянии, чем этот король, когда он поднялся на гору.
— В любом случае, — вмешался голос, до этого не произнесший ни слова, но звучавший как голос человека, который принимает решения, — мы продолжим испытание. Ведь пока мы рассуждаем, люди императора отбивают камень за камнем. Над тайником с нашими святыми реликвиями и телами наших товарищей.
Люди в серых капюшонах склонили головы. На этот раз никто не возражал.

* * *

Снаружи, свесив ноги с края крутого обрыва, который защищал деревушку с севера, Шеф сидел с подзорной трубой в руках. Сейчас, когда он и его люди напились вволю, настало время осмотреться по сторонам, изучить характер местности. Деревушка располагалась высоко на склоне, на небольшой террасе, опоясывающей каменную, заросшую кустарником кручу. С высоты повсюду можно было увидеть другие террасы, на каждой располагалась своя кучка деревьев и огородик.
Шеф начал понимать, что люди легко могли найти себе пропитание в этих горах. В подзорную трубу видны были дюжины тощих овец, щиплющих травку на дальних склонах. Овцы означают мясо, молоко и сыр. И еще одно немаловажное для жителей обстоятельство: сюда не могли добраться сборщики налогов. Разве что самые дотошные и неуемные, да и тем проще было бы попытать счастья в другом месте.
Да. Ясно было, что здесь можно сопротивляться почти что любой власти.
Власти короля или императора. Или власти императора и Церкви.
С тем рассудочным холодным настроем, который появлялся у него в одиночестве. Шеф приступил к рассмотрению имеющихся на данный момент сведений. За долгие годы своей власти он заметил за собой одну особенность.
Хорошо это или плохо, но он не верил почти ничему из того, что ему говорили, не верил даже тому, что видел собственными глазами. Зато его неверие означало, что ему нет необходимости лгать самому себе, как это делают многие, делают время от времени, а то и всегда. Люди верят в то, во что им необходимо верить. Он же не нуждался ни в какой вере и мог видеть мир таким, какой он есть.
Поэтому для него нет необходимости верить Свандис. Она встретила Шефа и его людей со слезами радости на глазах. Затем, увидел он, устыдилась самой себя и разговаривала сердито и грубо, чтобы скрыть свой страх. Он не винил ее.
Он знавал испытанных воинов, которые делали то же самое. А когда она рассказала ему, что произошло, Шеф, сложив воедино все, что знал о ней, смог понять и ее страх, и ее стыд.
Женщина, которую держат с двух сторон, натянув ей платье на голову. Ни одна женщина ничего не носит под своим платьем, что бы ни было надето на него сверху. Женщина со спутанными руками, обнаженная снизу до самой груди, не может думать ни о чем, кроме изнасилования. Именно поэтому задрать женщине одежду выше колен по всем северным законам считалось тяжким оскорблением. Но Свандис не нужны были подсказки закона, чтобы подумать об изнасиловании. Об этом она и сама все знала. Шеф был горд, но не удивлен, что она сумела разрезать платье и убить одного из нападавших: Шеф видел, как подобное проделал ее дед; без оружия и только что едва не утонувший, он начал бороться с двумя людьми, которые держали его за руки. В жилах Свандис действительно текла кровь Рагнара.
Но страх глубоко засел в ней. Он сквозил в том, что она говорила о своих похитителях. А говорила она, Что это настоящие дикари, хуже самых заклятых шведских язычников, холодные и безжалостные. От кордовских женщин она слышала рассказы про них, заявила Свандис, и это, должно быть, была лишь малая доля истины. Что в горах скрывается еретическая секта, в которой мужчины ненавидят женщин, а женщины ненавидят мужчин. Где отвергают все радости жизни. "И так оно и есть, — снова и снова твердила Свандис. — Это сразу видно по тому, как они смотрят! Когда меня выпустили, я стояла с голыми ногами и телом, обнаженным, как у танцующей девки. И они на меня смотрели.
А потом они отвернулись, все как один, даже погонщики мулов. Я бы лучше выслушала то, что кричат твои люди, когда завидят женщину. Они насилуют женщин и бьют их, но при этом не могут обойтись без них. А здесь видишь только ненависть в глазах".
Это говорил ее страх, подумал Шеф, беззаботно обозревая пики и ущелья. Но могло скрываться и еще кое что. Как то связанное с тем, о чем рассказал Соломон после, когда Шеф утешил Свандис и отправил ее под надежной охраной спать прямо на лужке. После того как он передал Соломону, что услышал о предстоящем испытании. Соломон надолго задумался, а позже подошел к Шефу, улучив момент, когда поблизости не было никого, даже его коллеги Скальдфинна.
— Вам следует кое о чем узнать, — сказал он. — Об этом знают немногие.
Вы, должно быть, думаете, что эти люди христиане.
Шеф кивнул. Он видел распятие на стене неказистого здания, похожего на церковь. Проходившие мимо жители преклоняли колена и крестились.
— Это нетак. А если они и христиане, то особого рода, не похожие на остальных. Не похожие даже на мой народ. Понимаете, приверженцы Мухаммеда, Христа, иудеи — все они воюют друг с другом, преследуют друг друга, но у них много общего. В исламе Христос — один из пророков, бог христиан — то же самое, что наш Бог, только он еще и Бог Сын. Магометане веруют, что Аллах един, как един наш Иегова; как и мы, они не едят свинину и всякое мясо, из которого не выпустили кровь на землю. Мы одинаковы или были одинаковы. А эти люди совсем другие. В нашего бога они не верят вовсе.
А если и верят, то отвергают его.
— Как можно Бога отвергать, а распятию поклоняться?
— Я не знаю. Но говорят... говорят, что для этих людей бог Авраама, Исаака и Иакова — дьявол и они делают его изображения, только чтобы осквернять их. А еще говорят, — Соломон совсем понизил голос, — что раз бог для них дьявол, то своим богом они сделали самого дьявола. Они поклонники дьявола. Так говорят в горах. Не знаю, как они поклоняются ему, какие у них ритуалы.
Но и на Соломона нельзя положиться, размышлял Шеф. Он тоже из людей Книги. В своей сути три великих религии, пришедших с Востока, были религиями Книги. Различных книг или одной и той же книги с различными добавлениями. Эти люди презирают всех, кто не придерживается их Книги.
Называют их поклонниками дьявола. Они презирали Шефа с самого начала, он видел взгляд geonim'a, учителя Закона. Раз презирают его и Путь, и презирают эту загадочную горную секту — значит, у них может быть что то общее.
Женоненавистники, сказала Свандис. Ненавидит ли он женщин? Женщины не приносят ему счастья, и он им тоже.
Взгляд его устремился вдаль, дымка рассеялась в солнечных лучах, и в подзорную трубу можно было рассмотреть горизонт. Шеф одну за другой видел металлические искорки на дорогах, ведущих через горные перевалы. Он вспомнил, как Толман рассказывал об увиденном во время полета. Отблески металла, а в самой дали, сказал Толман, большое зарево.
Разум его опустел, глаза уставились в пространство, и Шеф ощутил, что его окутывает непостижимая пелена дневной грезы: видение, но более приятное, чем предыдущее, когда он выступал в роли одетого в саван трупа. На этот раз появился его отец.

* * *

— Он вырвался, ты уже знаешь, — в голосе отца по прежнему сквозили веселые нотки, нотки потаенного знания, интеллекта, с которым Шеф не мог бы состязаться. Но появилась и нотка неуверенности, даже страха, словно бог Риг осознал, что высвободил такие силы, которые при всем своем интеллектуальном превосходстве не способен держать под контролем.
Шеф ответил отцу, без слов, в одних лишь мыслях:
— Знаю, я видел, как ты освободил его. Я видел, как он поднимается по лестнице. Он сумасшедший.
Тореин говорит, он одновременно отец и мать чудовищного отродья.
В приливе недоверия и нежелания подчиняться Шеф не стал спрашивать, зачем он это сделал.
Перед ним стали появляться картины, не с обычной пронзительной ясностью, но туманные, словно видимые сквозь мутные и неправильные линзы подзорной трубы. Голос отца комментировал видения.
— Ты видишь богов давным давно, во времена твоего тезки, первого короля Шефа. Тогда с нами в Асгарде еще бьш Бальдр. Прекрасный Бальдр. Он был так прекрасен, что все существа, кроме одного, поклялись не причинять ему вреда.
И что же сделали боги, мой отец и мои братья, как они стали развлекаться?
Шефу был виден ответ. В центре стоял бог, с таким ослепительным лицом, что невозможно было смотреть на него, на это сияние красоты. Стоял привязанный к столбу. А вокруг — свирепые фигуры, могучие руки, со всей силы бросающие в него оружие. Топор отскочил от виска бога, копье со смертоносным треугольным наконечником скользнуло по его груди. А боги хохотали! Шеф увидел рыжебородого Тора, он задирал к небу лицо, раскрыв рот в упоенье восторга, раз за разом швырял свой тяжкий молот в голову брата.
— Да, — сказал Риг. — Пока Локи не выдал им. На позицию пропустили еще одного бога, слепого, под локоть его вел Локи. Это другой Локи, понял Шеф. То же лицо, но без застарелой ненависти и без шрамов от яда. Без выражения горько обманутого. Умное и хитрое, спокойное, даже довольное. Это брат Рига, никакого сомнения.
Локи вложил в руку слепого бога копье, сделанное из омелы, растения такого слабого и юного, что могучие боги даже не спросили, поклялось ли оно не причинять вреда их брату Бальдру. Боги лишь громче засмеялись при виде слепца с жалким прутиком в руке, примеривающегося к броску. Шеф видел, как Хеймдалль, Фрейр, даже мрачный одноглазый Один подталкивают друг друга и от удовольствия хлопают себя по ляжкам.
Пока слепец не метнул копье. Бог упал. Свет в мире померк.
— Ты знаешь, что случилось потом, — сказал Риг. — Ты видел, как Хермот поехал на коне Слейпнире, чтобы вернуть Бальдра из мира Хель. Ты видел, как боги отомстили Локи. Но они кое что забыли. Они забыли спросить зачем. Но я помню. Я помню Утгартар Локи.
«Утгартар Локи?» — удивился Шеф. Теперь он разбирался в английских и норвежских говорах, все еще очень близких. Слово означало «чужой Локи». А где есть чужой Локи, должен быть и свой Локи.
— Утгартар Локи был гигантом, который вызвал богов на состязание. И боги его проиграли. Тор проиграл борьбу со Старостью, не смог выпить море, не смог поднять змея из Мидгарда. Его сын Тьялфи проиграл в гонке с Мыслью.
Локи не смог съесть больше, чем Огонь.
Вдали, будто снова сквозь подзорную трубу, Шеф увидел огромный зал, больший даже, чем Вальгалла бога Одина, и там на столе громоздились куски говядины, медвежатины, мяса людей и моржей: припасы, словно взятые из коптильни Эхегоргуна. С одной стороны стола сидел и жрал бог, загребая своими ручищами еду в рот, не прожевывая ее, а глотая, как дикий волк. На другой стороне бушевало пламя. Всепожирающее и смертоносное, как греческий огонь.
— Какой Локи вырвался ? — спросил Шеф.
— Бог Локи. Не гигант Локи. Понимаешь, Локи раньше был на нашей стороне. По крайней мере, половина его. Это и есть то, что я помню, а боги забыли. Но если забудешь ты... Он станет другим Локи. Не нашим Локи, не из нашего дома. Чудовищем из темноты.
«Не понимаю, — подумал Шеф. — Если, как говорит Свандис, все это происходит только у меня в голове, то это часть, которой я не знаю. Чужой, внешний Локи и свой Локи? Локи состязался с огнем? Огонь обозначают словом logi, хотя Риг этого не сказал. Локи против Локи против Logi? Свой Локи или внешний тоже? И кто такой первый король Шеф?» Он раздраженно помотал головой, и наваждение исчезло, он увидел, как отдаленные горные пики проступают сквозь дымку его видений, сквозь картинку гигантского зала с всепожирающим богом и всепожирающим огнем.
Чья то рука за плечо оттянула Шефа от простирающегося перед ним обрыва.
— С тобой все в порядке? — откинув медного отлива волосы, Свандис смотрела на него сияющими тлазами. Шеф моргнул, потом еще помигал.
— Да. Я кое что видел. Видение богов или моего собственного воображения, не знаю. Чем бы оно ни было, я буду думать над ним сам.
Шеф встал на ноги, потянулся. Отдых пошел ему на пользу. Отдых и утренняя разминка. Он чувствовал, что из него словно вышли вместе с потом все тяготы долгих лет правления, с его размягчающим образом жизни и постоянным умственным напряжением. Он снова чувствовал себя как drengf, как карл, которым он был в Великой Армии: молодым, сильным и жестоким.
— Квикка! — позвал он. — Видишь ту дверь амбара? Сможешь ты попасть в нее? Давай ка со своими парнями, всадите каждый по четыре стрелы в самую середку, одну за другой как можно быстрее.
Шеф бесстрастно наблюдя, как арбалетчики, недоумевающие, но готовые продемонстрировать свое мастерство, посылали стрелу за стрелой, глубоко вонзающиеся в дверь в самом ее центре. Во взглядах безмолвных деревенских жителей, не выпускающих из рук свои луки и копья, появилась неуверенность.
— Стирр! — крикнул Шеф, когда арбалетчики отстрелялись. — Возьми свой топор. Достань ка наши стрелы из двери.
Ухмыльнувшись, Стирр пошел к амбару, помахивая топором. После утреннего приступа он был рад возможности проявить свою удаль. Топор взвился и ударил подобно молоту богов, с каждым ударом от дубовой доски отлетали щепки. Шеф видел, как неуверенно переглядываются деревенские.
Стирр отнюдь не походил на человека, которого может уложить ватага плохо вооруженных пастухов. Профессиональные воины в доспехах, и те предпочли бы зайти сзади, чтобы не встречаться с его топором.
— Это же бедняки, — прошептала Свандис. — В горах дерево дорогое. Ты испортил их дверь.
— По моему, ты недавно говорила, что это дикари и поклонники дьявола.
Ладно, кто бы они ни были, я знаю одно. Пришел их черед поволноваться из за нас. Не все же только нам их опасаться.
Когда Стирр принес Квикке в своей гигантской, как у Бранда, руке два десятка арбалетных болтов. Шеф отвернулся. Он нежно погладил Свандис, все еще не остывшую от негодования.
— Я иду спать. Приходи, полежишь со мной.
Солнце лишь на ширину ладони не дошло до горизонта, когда за Шефом пришли: грузный человек в потной шерстяной одежде горного пастуха. Свандис заворчала, когда он приблизился к северянам.
— Это Тьерри, — пробормотала она.
Тот глянул на растянувшегося на траве Шефа и без всякого выражения произнес:
— Viens.
Шеф поднялся, потянулся за перевязью прислоненного к стене амбара меча.
Для этой вылазки он запасся штатным оружием с «Победителя Фафнира» — простым палашом с бронзовой рукоятью.
Проводник покачал пальцем из стороны в сторону:
— Non.
Остальные его слова прозвучали для Шефа бессмыслицей, но тон не позволял ошибиться. Шеф положил палаш назад, выпрямился и приготовился следовать за проводником. Когда они отошли, Шеф услышал окрик Квикки. Проводник повернулся, встревоженный угрозой в голосе. Квикка посмотрел на него, выразительно показал сначала на Шефа, потом широким жестом обвел всю деревню. Потом снова повелительно ткнул пальцем в Шефа, обвел жестом деревню и полоснул ребром ладони поперек горла. «Приведи его назад, — означала эта пантомима, а не то...» Проводник не отреагировал, он повернулся, быстрым шагом увел Шефа прочь по маленькому клочку земли и сразу же вступил на каменистую тропинку, ведущую вверх в горы. Шеф поспешал за ним на плохо гнущихся после утреннего восхождения ногах, однако от бодрой ходьбы боль стала ослабевать.
Тропа, если это можно было назвать тропой, вела от скалы к скале, немного поднималась наверх, но в основном забирала вбок, через скопления валунов, подвижные каменные осыпи, то и дело проходила по краю крутых обрывов.
Время от времени один из горных баранов, пасущихся повсюду ничуть не хуже коз, поднимал голову или отскакивал с их пути. Шефу вспомнилась тропа, которой он много лет назад поднимался к дому Эхегоргуна. Только здесь солнце нагревало камни, а не просто освещало их бледным светом, и воздух был напоен ароматом горного тимьяна. Солнце опускалось все ниже, коснулось горизонта и наконец исчезло. Однако в небе еще горел бледный свет. «Если меня бросят одного на этом склоне, — решил Шеф, — я не стану пытаться найти дорогу назад. Найду ровную площадку и дождусь утра». По пути он начал выбирать около тропы возможные места для ночевки. Здесь не место для ночных блужданий.
Он потерял из виду своего проводника Тьерри, шедшего шагов на десять впереди. Тропинка вильнула влево, вокруг еще одного скального выступа. Шеф обогнул его. Обнаружил, что в одиночестве стоит на краю ущелья с острыми сухими камнями внизу. Он замер, в напряжении и тревоге. Куда делся его спутник? Не ловушка ли это?
Слишком сложно для ловушки. Если бы Тьерри хотел столкнуть его вниз, у него уже было с дюжину удобных случаев. И ведь Тьерри знал, что вся деревня осталась в заложниках. Шеф внимательно огляделся. Вот трещина в скале, черная полоса в густых сумерках. Конечно, вход в пещеру. И Тьерри стоит прямо у входа, следит за ним. Шеф шагнул внутрь, жестом указал вести себя дальше.
У входа в пещеру — у обычной расселины едва ли трех футов в ширину — кто то оставил свечу. Тьерри кремнем высек искры, поджег фитиль и пошел вперед, теперь не так быстро. Шеф следовал за маленьким пятнышком света.
При каждом шаге он стал чувствовать сквозь свои изношенные кожаные подошвы, что ступает по россыпи камешков. Камешков с острыми краями. Он нагнулся, поднял один, рассмотрел его при свете двигающейся в нескольких футах впереди свечи. Это кремень, сомнений нет. Обработанный кремень, со сколами и отщепами, чтобы образовались острые края, что то вроде наконечника копья. Такие делал Эхегоргун. Только его наконечники и другие инструменты были раза в четыре больше, предназначались для народа троллей.
Шеф выбросил камень, поспешил вперед.
Пещерный ход вел все дальше, то и дело в свете свечи мелькали темные провалы ответвляющихся туннелей. Шеф почувствовал себя более встревоженным, чем до сих пор. Если его бросят здесь, в темноте, очень может быть, что он уже никогда не выберется наружу. Идти в темноте не так уж трудно, но ведь нужно знать дорогу. Слишком легкой, по сути неизбежной, окажется ошибка, поворот не в ту сторону. А потом он будет блуждать в темноте, пока жажда не доконает его. Губы сразу пересохли при этой мысли, при воспоминании о жажде, испытанной не далее как сегодняшним утром. Надо было брать с собой не меч, а бурдюк с водой и короб с едой.
Тьерри ждал, пока его догонят. В свете свечи Шеф разглядел кое что на стенах и велел Тьерри, чтобы придвинул свечу поближе.
Картинки. Слева от прохода на всей плоской стене были нарисованы животные, нарисованы отлично, не в той полуабстрактной манере, в которой на Севере изображали зверей и драконов. Вот бык, разглядел Шеф. Вот горный баран, очень похожий на тех, что бродили снаружи. А рядом с его задней ногой — какой то огромный медведь, черный медведь, но такой же большой, как белые медведи Арктики. Из его груди торчит копье, а вокруг скачут крошечные, похожие на палочки человечки.
— Pintura, — сказал Тьерри, и по пещере покатилось эхо. — Pintura de los vechios. Nostros padres.
В его голосе прозвучала нотка гордости. Он пошел дальше. В конце галереи остановился у сплошной стены. Показал на себя, отрицательно покачал пальцем. Потом ткнул пальцем в Шефа. «Я остаюсь. Ты идешь дальше».
Шеф внимательно осмотрел казавшуюся сплошной стену. Внизу виднелся еще один черный провал; какое то отверстие. Оно не выглядело достаточно глубоким, чтобы в него мог поместиться человек. Но оно должно проходить насквозь. Скорее лаз, чем проход. Едва Шеф осознал, что это означает, как Тьерри неожиданно двинулся прочь, а через пять шагов, когда Шеф уже бросился было за ним, задул свечу и исчез.
Шеф сразу замер. Если он побежит в темноте вслед за Тьерри, он потеряет ориентировку, возможно никогда уже не вернется к этой стене с лазом. А лаз должен куда то вести. Это безопасно, по крайней мере это связано с испытанием. А коль скоро есть испытание, должен быть и способ пройти его.
Лучше так и сделать, а не метаться в темноте.
Шеф медленно повернулся, постарался повторить в обратном порядке свои движения, в точности, как они ему запомнились, уперся в стенку, нащупал края лаза. Он почувствовал идущее оттуда легкое дуновение воздуха. Значит, лаз куда то выходит. Опустившись на живот, Шеф стал протискиваться под скалу.
На полпути его ладони наткнулись на сплошной камень. Он пошарил руками слева и справа. Тоже камень, и внизу никакого отверстия. Край скалы, под которой он полз, больно впивался ему в поясницу. Он понял, что ползти назад не сможет, грудная клетка застрянет. Если он не сумеет пробиться вперед, то так и останется лежать в этой скале, пока не истлеет.
Но он уже бывал в подобной ситуации. Строители могильника древнего короля, откуда он извлек сокровища и скипетр, прибегли к такой же хитрости.
Наверное, она используется во всех потайных ходах к сокровищам. Шеф находился в изгибе в форме руны U, и где то над его головой должен быть проход. И точно, ладонь, которую он смог приподнять на несколько дюймов над собой, не упиралась в препятствие. Однако он не сможет пройти ход таким способом, как начал, не сломав себе позвоночник. Изгиб нужно проходить, перевернувшись на спину, а не на живот.
Он весь покрылся потом от страха при мысли, что может застрять здесь навсегда. Что ж, скользкая кожа даст ему некоторый выигрыш. И под ним находится не сплошная скала, а песок с щебнем. Шеф принялся методично выгребать их из под себя, освобождая место для разворота. Он выдохнул и весь сжался, чтобы стать как можно уже, прокрутился на пол оборота и попробовал протолкнуться вверх. Камень стискивал его с боков, кожаный ремень зацепился за какой то выступ. Шеф заерзал с яростью отчаяния, почувствовал, что ремень разорвался и путь свободен.
Через несколько секунд, ощутив, что может упираться подошвами, он начал протискивать спину вдоль скалы. Несколько болезненных дюймов, снова мгновения кажущейся безвыходности. Потом он ухитрился провести колено под ребром скалы, нашел для ног настоящую опору и просунул голову наружу.
Позади него на высоте груди была скальная полка. Он еще раз повернулся, оттолкнулся, занес наверх колено и выбрался из лаза. При этом он услышал долгое шипение, явственно раздавшееся в темноте. И шорох трущихся о камень чешуек. Ничего не было видно, но он знал, что где то неподалеку скрывается змея.
Он непроизвольно вздрогнул. Видение Локи и поднимающегося по лестнице змея все еще было живо в нем, как и тот миг, когда он обнаружил, что стоит в змеиной яме богов. Да, Свандис все объяснила по своему. Отметины там, где его якобы укусила змея, были всего лишь результатом каких то игр его воображения, как у тех женщин, которые думают, что они вынашивают ребенка.
Образы поднимающихся ног и змеиной ямы были порождены воспоминаниями о топчущемся на месте Бранде и смешанным чувством вины и страха из за смерти Рагнара.
Но Шеф видел смерть Рагнара, видел, как ядовитые гадюки искусали его, как он распух и посинел. Тогда это не было сном, и сейчас тоже не сон. Змея, скрывающаяся где то в темноте, — настоящая. У змей есть такие органы чувств, которых нет у человека. Змея сможет обнаружить его, укусить, а он даже не успеет выставить руку для защиты.
Поблизости от него в темноте находился еще кто то. Человек, а не животное.
Чуткий слух Шефа уловил легкое шуршание подошв по камню. В то же мгновение он почувствовал вокруг шеи холодную чешуйчатую петлю. Ему на шею набросили змею толщиной с руку.
Спас его легкий запах пота. Если бы не это. Шеф. наверное, закричал бы, бессмысленно вцепился в обвившую шею тварь, был бы не раз укушен разъяренной мышиной змеей, возможно ринулся бы бесцельно во мрак и умер там — не от яда, потому что у мышиной змеи яда не больше, чем необходимо для ее пискливой добычи, — а от жажды и отчаяния. Но такой потный дух исходил от Тьерри. Шеф сразу же понял, что Тьерри, видимо, обошел вокруг каменной стены, под которой ему самому пришлось пролезать, наверняка все время как то следил за испытуемым и теперь устроил следующее испытание. И ждал, что чужеземец в панике кинется прочь.
Шеф застыл как столп, почувствовал, что змея, освоившись, раздвоенным жалом лижет его лицо, ощутил скольжение чешуи по шее, туловищу, ногам, когда змея подумала подумала и решила соскользнуть на землю, чтобы уползти восвояси. После этого Шеф некоторое время стоял неподвижно. Не от страха.
Он начал приходить в ярость от того, что его постоянно ставят в невыгодное положение, от мысли, что Тьерри беззвучно хохочет в темноте. Он взял себя в руки, задумался, что же ему удалось узнать.
Эти люди его испытывали. Они не собирались его убить, уж это то было ясно.
Если бы они хотели убить его, он бы давно был мертв. Они его испытывали. И они хотели, чтобы он выдержал это испытание. Им что то будет нужно от него, коль скоро он сможет выдержать их испытание. Что не помешает им убить его, если испытания он не выдержит.
Самое разумное — медленно продвигаться вперед и быть готовым к очередным неожиданностям. Они постараются захватить его врасплох. «Не реагируй сразу, что бы там ни оказалось». Он пошел вперед, осторожно нащупывая опору для каждого шага и расставив руки — для защиты и для равновесия.
Кто то обхватил его за туловище. И снова он не смог подавить дрожь и отпрянул. Но это не было нападением. Потянувшиеся к нему спереди руки были теплыми и голыми, это было объятие, а не захват. Неожиданно к груди его прикоснулись губы. Шеф невольно протянул руки к человеку, который обнимал его. К женщине. Он чувствовал, как в него упираются ее груди. Обнаженная женщина. Он опустил руки, почувствовал ее ягодицы, почувствовал ее мгновенный отклик и встречное движение, ее трущиеся вверх и вниз бедра.
Неделей раньше, терзаясь мыслью о своей импотенции, Шеф не смог бы откликнуться. Но с тех пор у него появилась Свандис. Она пробудила его, доказала, что страх и ужас, охватившие его после смерти королевы Рагнхильды, поразили не тело его, а только разум. За прошедшее время она успела убедить в этом Шефа с десяток раз, тело его возродилось и полнилось подавленными юношескими желаниями. Не успел Шеф и подумать об этом, как его мужское естество откликнулось и упрямо восстало. Женщина почувствовала его, ухватилась обеими руками с хриплым победным смешком, начала оседать на спину. Он мог бы навалиться на нее на камнях, овладеть ею в темноте, сжать ее в объятиях, излить свое семя здесь, где никогда не бывает солнца.
Испытание. Не реагируй. Мысль о мраке и скрытых повсюду ходах холодком кольнула Шефа в сердце. Женщина не сможет уйти, пока он держит ее в объятиях, но потом все кончится, и что тогда? Она ускользнет в темноту как змея, а он останется, одинокий и не выдержавший испытания. А его судьи, кто бы они ни были, будут смотреть и издеваться.
Шеф распрямился, мягко отвел от себя руки женщины. Она рвалась к нему, прижималась и стонала от страсти. Она лгала. Ее страсть была притворством.
Шеф высвободился из ее объятий, отпихнул ее на длину вытянутых рук.
Женщина извивалась, а он развернул ее, больно шлепнул, оттолкнул прочь.
Он услышал шаг другой ее босых ног по камню, и тут вспыхнул свет свечи, почти ослепивший привыкшие к тьме глаза. Она сняла со свечи колпачок, и мгновение Шеф видел ее — приземистую пожилую женщину, протискивающуюся в расщелину скалы.
Шеф снова повернулся в направлении, в котором шел, и на этот раз в испуге отскочил на два ярда.
Оказалось, что не дальше фута перед ним было лицо мертвеца, желтое, истлевшее, с обнаженными зубами и глазными яблоками, держащимися на полосках кожи.
Труп был подвешен к своду, а рядом с ним еще с полдюжины.
Предполагалось, что испытуемый увидит их в тот самый момент, как исчезнет женщина, понял Шеф. Но ближайший труп находился с той стороны, где у Шефа не было глаза, поэтому он ничего не заметил, пока не повернулся.
Возможно, это ослабило шок. И шок уже прошел — ведь это всего лишь испытание. Не реагируй. По крайней мере, теперь у него есть свет. Первым делом Шеф подошел и взял свечу.
Трупы. Вряд ли они для испытания используют трупы своих соотечественников. Своих мертвецов они здесь хоронят в скалах, так ему рассказывали. У каждой деревни где то есть свои тайные склепы, как в каждой английской деревне есть церковный погост, а в каждой норманнской — курганы и площадка для погребальных костров. Нет, эти не похожи на деревенских. У одного из них лицо мавра, у другого сохранились доспехи, не кольчуга, а кожаный жакет франкского копейщика. Путешественники, возможно сборщики налогов, попавшие в горах в засаду и сохраненные здесь для нужд ритуала. Тела свисали на веревках, как туши в коптильне тролля Эхегоргуна. Но эти были сухими, сухими как трут, мумифицировавшимися в холодной сухости горной пещеры. Шеф зажал между пальцами кусочек ткани, раскрошил его. Да, сухие как трут. Похоронить этих людей в земле он не может. Но кто бы они ни были, они не должны вечно висеть здесь. Он сумеет устроить им своеобразные похороны.
Переходя от одного тела к другому, Шеф подносил свечу к обрывкам одежды, следил, как пламя разгорается, перекидывается на иссохшую плоть. Он шел вперед, а пещеру наполняли красные отблески, выявляли ее истинный размер, высвечивали стенные росписи.
Перед ним оказалась еще одна скала, но высотой не больше футов восьми. К ней, словно приглашение, была прислонена лесенка, до крайности похожая на ту, что была у него на шее.
Здесь это неудивительно, подумал Шеф, приближаясь к лесенке. Настоящая приставная лестница, с двумя тетивами и перекладинами поперек них, требует плотницкого мастерства, чтобы врезать перекладины в пазы. А лесенку kraki может сделать любой, будь то на севере или на юге. в горах или в болотах. Надо взять дерево, желательно ель. Очистить ствол и отрубить ветви, оставляя лишь те, которые поочередно растут с двух боков, первая — ступенька для правой ноги, следующая — для левой и так далее. Чтобы подниматься по такой лесенке, нужно иметь чувство равновесия, но для ее изготовления мастерства не требуется. Когда то все лестницы были сделаны таким образом. Подобно каменным орудиям, которые из нас сделали людей.
Шеф встал у основания лесенки, затем начал решительно взбираться наверх, а позади него ярко пылали трупы.

Глава 16

Человек, который встречают Шефа у верха лесенки, самый молодой из perfecti, растерялся, увидев, что над краем каменного уступа, на котором он стоял; появилась голова короля варваров, и тот ступенька за ступенькой продолжает подниматься. Он знал, что от него требуется, уже с дюжину раз проделывал это. Если испытуемый пройдет через Утробу, выдержит испытание Змея, Женщины, Смерти и по graduale выберется из Преисподней. тогда его должен встретить самый младший член Совета, тот, кто самым последним прошел испытание. Он должен приставить обнаженный меч к груди испытуемого и задать ритуальный вопрос: как может человек родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?
Но это должно происходить в темноте! У испытуемого должна быть лишь крошечная свеча, символ тайного знания, он не должен ничего видеть до тех пор, пока у груди его не окажется меч! Все это имело чисто ритуальное значение, поскольку каждый кандидат, готов ли он был к испытанию или нет, заранее знал и вопрос, и ответ на него. Но все таки не полагалось видеть спрашивающего с мечом до тех пор, пока не столкнешься с ним лицом к лицу.
В ярком свете пылающих мумий Шеф прекрасно мог разглядеть стоящего наверху человека, острый меч в его руке, а также то, что человек не собирался пустить оружие в ход. Позади этого человеке в обращенном к Шефу полукруге сидело еще около дюжины людей в серых капюшонах. Они тоже должны были оставаться невидимы до тех пор, пока не заговорят. Сообразив, что их стало видно раньше времени, люди в капюшонах стали переглядываться, ерзать, суетливо перешептываться. Встречающему и судьям поднимающийся из Преисподней Шеф с каждым шагом казался все больше и больше, его тень угрожающе росла перед ним, словно убитые из зала испытаний прислали своего мстителя. Золотой венец на голове Шефа и золотые браслеты на его бицепсах отсвечивали в красном зареве и метали гневные отблески на стены.
— Зачем ты это сделал? — прошипел встречающий. — Я думал... — Испытание уже пошло неправильно. Он вытянул меч вперед и обнаружил, что человек, который много сильней, чем он, держит его за руку.
— Попробуй еще раз, — сказал Шеф.
— Как может человек родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?
«Вопрос из моего сна», — подумал Шеф. Тогда он не знал ответа. Но он только что подвергся испытанию и выдержал его. Ответ должен быть как то связан с самими испытаниями. Что нибудь христианское или, по меньшей мере, наполовину христианское. Как бы ответил отец Андреас? Раздумчиво, на том же арабском языке, на каком к нему обратились, самом распространенном языке пограничья, Шеф ответил:
— Отбросить страх. И похоть. И страх смерти. И выйти из могилы.
— Это не ответ! Слова неточные!
— Но достаточно близкие, — ответил Шеф.
Схваченное им запястье было тонким, запястье охотника или пастуха, а то и священника, но не пахаря. Резким движением натренированных в кузнице рук Шеф выкрутил запястье назад, услышал крик боли и звон упавшего на каменный пол меча. Он отпустил руку встречающего, подошел к мечу и поднял его. Слегка изогнутый, лезвие заточено с одного края, острие тонкое как иголка.
Оружие для удара в спину. С мечом в руке Шеф подошел к полукругу сидящих людей в капюшонах и встал, грозно глядя на них сверху вниз.
— Зачем ты... зачем ты сжег их?
— Потому что они были людьми. Как вы и я. Я не против того, чтобы убивать людей, но я не хочу, чтобы над ними издевались после смерти. На Севере мертвых принято не только хоронить, но и сжигать. А теперь вот что. Вы заставили меня прийти сюда, похитив мою женщину. Вы подвергли меня испытанию, и я его выдержит. Вы должны были что то сказать мне. Говорите.
Полагаю. что есть более легкий путь наружу, чем тот, которым пришел я.
Говорите свою речь и давайте разойдемся по домам. И ради всех богов, зажгите еще свечей! Мне совсем не хочется разговаривать в темноте или при свете погребального костра.
Глава совершенных колебался, видя, что инициатива от него ускользнула.
Однако это, может быть, и к лучшему. Во всяком случае, ясно, что этот испытуемый, этот король — человек незаурядный. Может быть, очень может быть, что это и есть тот, кого они искали. Чтобы хоть чуть чуть выиграть время, глава совершенных откинул капюшон, мановением руки приказал, чтобы из потайных ниш достали лампы и зажгли их.
— Что это висит у тебя на шее? — спросил он.
— Это лесенка, мне говорили, что вы называете ее graduale. Сказал мне это сам император Римский. Много лет назад и за много миль отсюда. Сидя на зеленом холме около городской стены.
Perfectus нервно облизал губы. Он уже потерял инициативу в разговоре.
— Это Святой Грааль, — подчеркнул он, — мы на своем языке называем его Seint Graal. Но прежде чем я объясню тебе, что это такое, поклянись, что никому не расскажешь об услышанном в этом зале. Ты должен поклясться, что станешь одним из нас. Ведь если сказанное здесь дойдет до чужих ушей, это принесет... — он сделал паузу, — смерть христианству. Ты должен поклясться, что будешь молчать! Чем ты поклянешься?
Шеф на мгновение задумался. По видимому, эти люди не вполне себе представляют, как с ним обращаться. Смерть христианства — что ему до нее?
Им следовало бы знать об этом. Однако он не верил в возможность давать ложные клятвы. Так можно накликать беду.
— Я поклянусь вот этим, — сказал Шеф, положив руку на свою пектораль.
Его отец, существует ли он на небе или только в воображении, не стал бы беспокоиться из за ложной клятвы или клятвы, принесенной чисто формально.
— Я клянусь своим амулетом и вашим Святым Граалем никому не раскрывать то, что услышу в этом зале.
Напряжение сидящих полукругом perfecti спало, как и напряжение самого главного среди них, которого Шеф уже мог разглядеть: пожилой человек с умным и хитрым лицом, лицом удачливого сельского купчика.
— Хорошо же. До нас дошли слухи, что Святое Копье, которое носит император, дал ему ты. Ты, следовательно, должен знать, почему это копье свято. Это оружие центуриона, который пронзил распятого Спасителя.
Шеф кивнул.
— Почему же вместе с копьем должна быть лесенка? Я скажу тебе. После того как сотник пронзил Господа нашего и истекли кровь и вода, благочестивые люди выпросили у римлян тело Спасителя. Это были Иосиф из Аримафеи и его родственник Никодим.
При упоминании последнего имени все люди в капюшонах разом подняли руки и осенили себя зигзагообразным знаком.
— Они сняли тело с креста. И, конечно же, они воспользовались лесенкой.
Эта лесенка и есть Грааль. Они положили тело на лесенку, чтобы отнести его в каменный склеп, приготовленный Иосифом для человека, которого он считал пророком. А теперь, король, я вот о чем попрошу тебя. Говорят, что ты был крещен, воспитан христианином. Так скажи мне: что христиане могут предложить верующим?
Шеф задумался. Вряд ли это была часть ритуала, вопрос прозвучал искренне.
Ответа он не знал. Насколько ему помнилось, отец Андреас говорил, что христиане должны оставаться христианами, а не то попадут в ад вместе с язычниками. В ад? Или на небеса? Возможно, это и был ответ.
— Они предлагают им жизнь, — сказал Шеф. — Вечную жизнь.
— А как они могут ее предлагать? Как они осмеливаются обещать ее? Они обещают ее, потому что, как они говорят, сам Христос воскрес из мертвых. Но я могу тебе сказать кое что. Он не воскресал в гробнице Иосифа. Потому что он не умер на кресте! Он остался жив.
Глава посвященных откинулся в кресле, чтобы насладиться эффектом от своих слов. Но его подстерегала неожиданность. Шеф категорически покачал головой.
— Ему пронзил грудь германский центурион. Он звался Лонгинус. Он пронзил его копьем римских пехотинцев, пилумом. Я держал это копье, и я видел удар.
— Удар был нанесен. Но он пошел вбок. — Perfectus отметил непостижимую уверенность своего собеседника и продолжал: — Возможно, у распятых, у людей с поднятыми выше головы руками, поза необычная, и сердце при ней смещается в сторону. И странно, что из раны вытекла вода. Может быть, Лонгинус пронзил какой то другой орган. Но когда Иосиф и Никодим после праздника опресноков пришли с ароматами и мастями к сделанной ими гробнице, чтобы помазать Иисуса, они обнаружили, что он жив. И по прежнему завернут в плащаницу.
Теперь настала очередь Шефа задуматься, постараться выявить истину.
Десять ночей назад ему приснился сон о человеке, ужасный сон о человеке, очнувшемся от смерти со спеленутыми руками и с болью в сердце. Однако такое вполне могло быть. Он знавал людей, оживших после битвы, когда их товарищи уже приготовились опустить их в могилу, подобное случалось с друзьями Бранда. И сам Бранд выжил после глубокой раны в живот. Такое бывало нечасто, но бывало.
— Что было потом?
— Нескольким доверенным людям сказали правду. Но вскоре распространились слухи, что пришедшие к склепу узнали Евангелие, Благую Весть, и что гробница оказалась пуста и являлся ангел Господень. Что Христос спускался в ад, чтобы спасти патриархов и пророков. Христиане считают, что эта история исходит от Никодима, потому что тот разговаривал с Христом после распятия. До сих пор они читают эту историю в своем ложном Евангелии от Никодима. Но это неправда. Христос не умирал. И не являлся своим приверженцам. Его выходили Иосиф с Никодимом и женщина, которую звали Марией Магдалиной. Потом богатый Никодим тайно распродал свое добро, и то же самое сделал Иосиф из Аримафеи, и все они, вместе с Христом и Магдалиной, пробрались в нашу страну. Они покинули Палестину, из за которой боролись римляне с евреями, и отправились на другой край Внутреннего моря, но находившийся в пределах древней Римской империи. Здесь они жили. Здесь они умерли. Здесь они растили своих детей, детей Иисуса и Марии. И их семя не сгинуло. Ведь все мы, народ гор, можем проследить наше происхождение от них. И поэтому мы Сыновья Господа!
При последних словах в голосе его прозвучал триумф, и ему вторили все сидящие в зале.
Да, подумал Шеф. Такая история христианам бы не понравилась. Но тут есть неувязка, ведь если Иисус, происхождением от которого они гордятся, был простым смертным, почему они объявляют себя Сынами Господа и почему верят в Христа? У них сеть причина не верить. Но у них на все найдутся свои объяснения, в точности, как у Торвина и Фармана. У верующих всегда готовы объяснения.
— И чего же вы тогда хотите от меня? — тихо спросил он.
— Грааль. Мы сохранили его. Сейчас он в глубочайших глубинах Пигпуньента. Но император знает, что Грааль там, его люди каждый день копают и копают. Мы боимся, что скоро он найдет реликвию, а также наши святыни и заветы. Он уничтожит их, и вместе с ними все свидетельства нашего тайного знания. Мы должны спасти их. Грааль и наши книги. Или прогнать императора. Ты... ты пришел в нашу страну с нашим священным знаком на груди, ты прошел наше сакральное испытание без помощи и подсказки, некоторые из нас думают, что ты явившийся вновь святой Никодим! Мы просим тебя помочь нам.
Шеф поскреб бороду. Интересная история. Но гораздо интересней, как ему выбраться отсюда. Он все еще во власти этих фанатиков.
— Я не Никодим,заявил он. — Но скажите ка мне. Если я сумею сделать то, о чем вы просите а я не знаю, как это сделать, — что вы тогда сделаете для меня? Ваша вера — не моя вера, и ваши беды — не мои беды. Какова цена? И вам следует помнить, что я богат.
— Твое богатство — золото. Мы, впрочем, слышали, что ты все время ищешь новые знания, что ты и твои люди пытаетесь летать, сделать то, чего никто еще не делал. Нам сказали, что ты хочешь узнать тайну греческого огня.
Шеф выпрямился, у него сразу появился интерес.
— Вы знаете секрет греческого огня?
— Нет. Этого мы тебе обещать не можем. Мы уверены, что никто в мире не знает тайну, которую хранят всего то несколько греков, и даже среди них, возможно, каждый знает лишь малую ее часть. Но мы кое что знаем об огне, и то, что знаем, расскажем тебе. Если ты вернешь нам наши святые реликвии.
Красные отблески позади них уже угасли, зал освещался теперь лишь чистым светом десятка ламп и выглядел, несмотря на каменные стены вокруг, как и любая другая комната, где люди занимаются своими делами.
— Я сделаю, что смогу, — сказал Шеф.



Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru