лого  www.goldbiblioteca.ru


Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Айзек Азимов.,Роберт Силверберг. Приход ночи

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

Айзек Азимов Роберт Силверберг
Приход ночи



Аннотация

Более пятидесяти лет назад малоизвестный в те годы Айзек Азимов написал повесть «Приход ночи», которая сразу сделала его знаменитым. Полвека спустя, совместно с Робертом Силвербергом, повесть была переработана в роман, сохранивший и развивший все достоинства своего короткого предшественника. Представьте себя жителем планеты, над которой сотни лет стоит бесконечный день, а ночь и звезды превратились в легенду. Но вот ученые узнают, что планете предстоит увидеть приход ночи...


Памяти любимого и почитаемого Джона У. Кемпбелла мл., – и двух перепуганных бруклинских мальчишек, которые в страхе и трепете переступили порог его кабинета – один в 1938 г., другой в 1952 г.

К ЧИТАТЕЛЮ

Калгаш – чужая планета, и в наши намерения не входило делать его похожим на Землю, однако в нашей книге люди говорят понятным языком и пользуются знакомыми терминами. Эти слова следует понимать как эквиваленты инопланетных – подобным же образом автор передает речь своих иностранных персонажей на родном языке читателя, Поэтому, когда жители Калгаша говорят «мили», «руки», «автомобили», «компьютеры», они имеют в виду собственные единицы расстояния, собственные хватательные органы, собственный наземный транспорт, собственные вычислительные машины и т. д. Компьютеры, которыми пользуются на Калгаше, не обязательно совместимы с теми, на которых работают в Нью-Йорке, Лондоне и Стокгольме, а калгашская «миля» не соответствует американскому стандарту 5280 футов. Однако нам показалось, что будет проще и лучше, описывая события на иной планете, пользоваться знакомыми терминами, нежели изобретать целый ряд калгашских слов.
Мы могли бы написать, что наш герой надел пару квонглишей и отправился погулять за семь ворков по главному глибишу своего родного знуба – тогда все звучало бы как нельзя более инопланетно. Зато труднее было бы понять, о чем мы, собственно, пишем – и мы сочли это нецелесообразным. Суть этой истории – не в количестве причудливых терминов, которые мы могли бы изобрести; а скорее в том, как сообщество людей, в чем-то похожих на нас и живущих в мире, напоминающий наш, если не считать одной существенной разницы, реагируют на острую ситуацию, с которой людям Земли сталкиваться никогда не приходилось. Поэтому мы предпочли написать, что некто надел дорожные башмаки и отправился на семимильную прогулку, вместо того, чтобы загромождать книгу квонглишами, норками и глибишами.
Можете представить себе, если угодно, что в тексте говорится не «мили», а «ворки», не «часы», а «глиизбиизы», не «глаза», а «зеэнки». А можете придумать собственные слова. Вся разница между «милями» и «норками» пропадает, когда появляются Звезды.
Р. С.
А. А.

Если бы звезды являлись нам раз в тысячу лет, как веровали бы в них люди, как почитали бы их, передавая из поколения в поколение память о граде Божьем!
Эмерсон.

Иной мир? Иного мира нет! Здесь или нигде, и это факт.
Эмерсон.



ЧАСТЬ I.
СУМЕРКИ

Глава 1

Был ослепительный четырехсолнечный день. Высоко на западе светил огромный золотой Онос, ниже быстро поднимался над горизонтом маленький красный Довим. В другой стороне, на пурпурном восточном небе, сияли две белые точки: Трей и Патру. Благодатный свет заливал холмистые равнины северного континента Калгаша. Через огромные панорамные окна в кабинете Келаритана Девяносто девятого, директора Джонглорского муниципального психиатрического института, это зрелище представало во всем великолепии.
Ширин Пятьсот первый, прибывший в Джонглор несколько часов назад по срочному вызову Келаритана из университета города Саро, не находил причины своему неважному настроению. От природы он был жизнерадостным человеком, а четырехсолнечные дни еще больше поднимали его кипучий дух. Но сегодня он почему-то нервничал и тревожился, хотя изо всех сил старался это скрыть. Ведь его, как-никак, пригласили в Джонглор в качестве эксперта.
– Желаете сначала поговорить с кем-нибудь из пострадавших? – спросил Келаритан. Директор клиники был угловатым, желтолицым человечком с впалой грудью. Румяный и далеко не тощий Ширин испытывал подсознательное недоверие к любому взрослому человеку, в котором было меньше половины его собственного веса. Может быть, это вид Келаритана так меня расстраивает, подумал он. Не человек, а ходячий скелет. – Или предпочтете лично посетить Таинственный Туннель, доктор Ширин?
Ширин рассмеялся, надеясь, что его смех звучит не слишком искусственно.
– Пожалуй, для начала побеседую с парой пострадавших. Авось это немного подготовит меня к ужасам Туннеля.
Келаритан огорченно взглянул на него своими глазками-бусинками, но ответил Ширину Кубелло Пятьдесят четвертый, оборотистый юрист Джонглорской Столетней выставки.
– Полно вам, доктор Ширин! «Ужасы Туннеля»! Не слишком ли сильно сказано? Вы, видимо, начитались газет. И потом, вряд ли следует называть пациентов «пострадавшими».
– Так выразился доктор Келаритан, – холодно заметил Ширин.
– Доктор Келаритан, я уверен, использовал это выражение в самом обобщенном смысле. Однако в нем есть оттенок предубежденности, который мне представляется неприемлемым.
Ширин ответил, маскируя неприязнь профессиональной сдержанностью:
– Насколько я понял, несколько человек, проехав через Туннель, расстались с жизнью. Разве не так?
– Да, в Туннеле были смертные случаи. Но пока что преждевременно утверждать, что эти люди умерли именно в результате поездки через Туннель, доктор.
– Мне понятно, почему вы придерживаетесь такой точки зрения, советник, – парировал Ширин.
– Доктор Келаритан! – накинулся Кубелло на директора клиники. – Если это расследование будет и далее вестись подобным образом, я немедленно заявляю протест. Ваш доктор Ширин находится здесь в качестве беспристрастного эксперта, а не свидетеля обвинения!
– Я высказал свое отношение к юристам в целом, советник, – ухмыльнулся Ширин, – а не к тому, что случилось в Таинственном Туннеле.
– Доктор Келаритан! – побагровел Кубелло.
– Господа, господа, – заговорил Келаритан, быстро переводя взгляд с Ширина на Кубелло. – Не будем ссориться. Насколько я понимаю, все мы стремимся к одной цели – выяснить, что же на самом деле произошло в Таинственном Туннеле, чтобы не допустить повторения… э-э… несчастных случаев.
– Согласен – приветливо ответил Ширин. Зачем терять время на пикировку с адвокатом – его ждут более важные дела. Он одарил Кубелло сердечной улыбкой. – Моя задача – не обвинять, а препятствовать возникновению ситуаций, при которых появляется необходимость кого-то обвинить. Может быть, вы покажете мне одного из ваших пациентов, доктор Келаритан? Потом хорошо бы пообедать и обсудить события в Туннеле, как мы их в данный момент понимаем, а затем я посмотрю еще парочку пациентов.
– Пообедать? – растерянно спросил Келаритан, словно в первый раз слыша это слово.
– Ну да. Плотно перекусить, знаете ли. Я уж так привык, доктор. Но могу чуточку и подождать. Мы непременно посмотрим сначала одного пациента.
Келаритан кивнул и сказал адвокату.
– Начнем, пожалуй, с Харрима. Он сегодня в приличном состоянии. Во всяком случае, способен выдержать беседу с незнакомым человеком.
– А Гистин 190-я? – спросил Кубелло.
– Она тоже подходит, но Харрим все-таки крепче. Пусть доктор выслушает сначала всю историю от Харрима, а потом опросим Гистин и, возможно, еще Чиммилита. Это уж после обеда.
– Благодарю, – сказал Ширин.
– Прошу сюда, доктор. – Келаритан указал на застекленный переход, ведущий из его кабинета в клинику. Из этого легкого, открытого коридора на все триста шестьдесят градусов видно было небо и зеленовато-серые холмы, окружавшие Джонглор. Свет четырех солнц лился со всех сторон.
Директор клиники, приостановившись, оглянулся и охватил взглядом всю панораму. Кислая, напряженная гримаса на его лице разгладилась, и он словно помолодел в теплом свете Оноса, слившемся с более резкими, контрастирующими лучами Довима, Патру и Трея.
– Какой чудесный нынче день, господа! – воскликнул он с энтузиазмом, которого Ширин никак не ожидал от такого замкнутого, сурового человека. Замечательно, когда четыре солнца светят разом. До чего же приятно ощущать их лучи у себя на лице! Что бы мы стали делать без наших благодатных солнц?
– Ваша правда, – сказал Ширин.
Ему и самому, надо сознаться, немного полегчало.

Глава 2

На другой стороне планеты коллега Ширина по университету тоже смотрела на небо, не испытывая, однако, ничего, кроме ужаса.
Сиферра 89-я, археолог, вот уже полтора года вела раскопки на месте древнего города Беклимота, на далеком полуострове Сагикан. Теперь она стояла, точно окаменев, и следила, как приближается катастрофа.
Вид неба был неутешителен. Над их полушарием светили сейчас только Тано и Сита, чей холодный, резкий блеск всегда казался Сиферре безрадостным, даже угнетающим. На фоне мрачной глубокой синевы двухсолнечного неба они создавали зловещее, подавляющее впечатление, отбрасывая повсюду изломанные жуткие тени. На горизонте, над вершинами отдаленных Орканнских гор, начинал прорезываться Довим, но тусклый свет его маленького красного диска тоже не вселял бодрости. Сиферра, правда, знала, что на востоке вскоре взойдет теплый золотистый Онос, и сразу станет веселее. Но беспокоило нечто гораздо более серьезное, чем временное отсутствие главного солнца.
На Беклимот надвигалась страшнейшая песчаная буря. Всего через несколько минут она обрушится на раскопки, и тогда… тогда… Она сорвет палатки; она перевернет и разбросает тщательно подобранные поддоны с находками; пострадают камеры, чертежные принадлежности, пропадут стоившие таких трудов стратиграфические [cтратиграфия – раздел исторической геологии, изучающей последовательность напластования горных пород и их относительный возраст. (Здесь и далее примеч. пер.)] схемы – вся их долгая работа может в один миг пойти насмарку.
Мало того. Под угрозой руины Беклимота, колыбели цивилизации, самого древнего города Калгаша. Мало того. Их жизни тоже под угрозой.
Грунт над Беклимотом весь изрыт траншеями, прорытыми их экспедицией. Надвигающийся вихрь, если будет достаточно мощным, принесет еще больше песка, чем он несет теперь, и со страшной силой обрушит его на хрупкие останки города, ломая, коверкая, заваливая их. А возможно, снесет развалины полностью и раскидает обломки во всей выжженной равнине Сагикана.
Беклимот – историческая ценность, он принадлежит всему миру. Раскапывая его в таких масштабах и тем подвергая возможной опасности, Сиферра шла на определенный риск. Нельзя производить раскопки, чего-нибудь не повредив – без этого нет археологии. Но их экспедиция обнажила все сердце пустыни – и надо же было при этом случиться самой сильной за все столетие песчаной буре.
Нет, это уж слишком. Имя Сиферры будет запятнано на веки веков, если буря разрушит Беклимот по вине ее экспедиции.
Может быть, это место в самом деле проклято, как твердят суеверные люди? Сиферра 89-я никогда не обращала внимания на подобные бредни. Но эти раскопки, которые, как она надеялась, должны были принести ей научный успех, с самого начала доставляли ей одни только треволнения. А теперь ей, как ученому, придет конец – если только она не погибнет в буквальном смысле слова.
К ней подбежал Эйлис 18-й, один из ее помощников – маленький и худой, казавшийся совсем мелким рядом с высокой, атлетически сложенной Сиферрой.
– Мы закрепили все, что могли! – задыхаясь прокричал он. – Теперь остается лишь уповать на богов!
– Боги? Какие там боги, – нахмурилась Сиферра. – Видишь ты здесь хоть одного, Эйлис?
– Я хотел только сказать…
– Ладно, знаю, знаю.
С другой стороны подошел перепуганный насмерть Туввик 443-й, старший над рабочими.
– Госпожа, где нам укрыться?
– Я уже говорила, Туввик: под скалой.
– Нас засыплет там! Задавит!
– Скала защитит вас, не бойся, – убеждала его Сиферра, сама не веря в то, что говорит. – Ступай Туда! И проследи, чтобы укрылись все остальные.
– А вы, госпожа? Почему вы не прячетесь?
Она опешила. Уж не думает ли он, что у нее есть свое, особое укрытие, более надежное, чем у всех прочих?
– Я сейчас тоже приду к вам, Туввик. Иди и не докучай мне.
Рядом с шестигранным каменным строением, которое прежние исследователи назвали Храмом Солнц, Сиферра приметила внушительную фигуру Балика 338-го. Прикрыв глаза рукой от острого света Тано и Ситы, он с тоской смотрел на север, откуда надвигалась буря.
Балик был главным стратиграфом экспедиции, но считался также и метеорологом – в его обязанности входило записывать погоду и предсказывать приближение различных катаклизмов.
Погода Сагиканского полуострова отличалась полным однообразием: сплошная сушь, только раз в десять-двадцать лет выпадет дождик. Очень редко смена устоявшихся воздушных течений приносила циклон, а с ним песчаные бури, но это бывало не чаще нескольких раз в столетие.
Балик то ли страдал от своей вины за то, что не сумел предсказать бурю, то ли ужасался, лишь сейчас осознав в полной мере всю мощь того, что готовилось обрушиться на них.
Все могло бы быть иначе, говорила себе Сиферра, будь у нас чуть побольше времени для подготовки к стихийному бедствию. Задним умом она понимала, что все красноречивые признаки были налицо, лишь бы хватило ума распознать их: полоса свирепого сухого зноя, мучительного даже по сагиканским меркам, внезапная мертвая тишь, сменившая бриз, постоянно идущий с севера, а затем странный влажный ветер, задувший с юга. Птицы кхаллы, сухопарые стервятники, омрачавшие окрестности своим видом, мигом снялись, как только начался этот ветер, и улетели в холмистую западную пустыню, точно гонимые демонами.
Это должно было раскрыть нам глаза, думала Сиферра. То, что кхаллы снялись и с воплями улетели в область дюн.
Но они были слишком поглощены раскопками, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг. Они просто отказывались что-либо замечать. Если сделать вид, что не видишь признаков приближения бури, авось буря пройдет стороной.
А потом, откуда ни возьмись, вдали на севере появилось маленькое серое облачко, этакое пятнышко на беспощадно ясном небе пустыни.
Облако? Где вы видите облако? Я никаких облаков не вижу.
Снова нежелание замечать.
Теперь облако превратилось в чудовищную черную тучу, закрывшую полнеба. Ветер по-прежнему был южный, но больше не влажный – теперь он стал палящим, словно из печи, а навстречу ему с другой стороны дул другой ветер, еще сильнее. Один ветер питал другой, и когда они встретились…
– Сиферра! – заорал Балик. – Начинается! Прячься!
– Сейчас, сейчас.
Ей не хотелось прятаться. Ей хотелось присутствовать во всех местах одновременно, за всем присмотреть, придержать палатки, прижать к себе драгоценные фотопластинки, прикрыть собой только что раскопанный Восьмиугольный Дом с изумительными мозаиками, открытыми всего месяц назад. Но Балик прав. Сиферра в это безумное утро сделала все, что могла, чтобы укрепить район раскопок. Теперь оставалось только укрыться там, под скалой, нависавшей над старым городом, уповая на то, что она защитит их от самого худшего.
Сиферра побежала к скале. Крепкие, сильные ноги легко несли ее по спеченному, растрескавшемуся песку. Сиферре не было еще сорока, и до сих пор эта высокая, мускулистая женщина в полном расцвете сил всегда смотрела на жизнь с оптимизмом. И вдруг все оказалось под угрозой: ее научная карьера, ее цветущее здоровье, сама се жизнь.
Все остальные уже столпились у подножия скалы, за импровизированным заграждением из деревянных реек с натянутым на них брезентом.
– Подвиньтесь, – сказала Сиферра, проталкиваясь в середину.
– Госпожа, – простонал Туввик. – Госпожа, остановите бурю! – Точно она – богиня, наделенная магической силой. Сиферра хрипло рассмеялась. Десятник сделал какой-то жест – знак преклонения, как ей показалось.
Остальные рабочие, все взятые из деревушки, стоявшей чуть восточнее руин, последовали его примеру и забормотали что-то, обращаясь к ней. Молятся, что ли? Ей? Сиферру охватила жуть. Эти люди, как раньше их отцы и деды, всю жизнь раскапывали Беклимот, работая в археологических экспедициях, терпеливо отрывали древние строения и просеивали песок в поисках мелких предметов. Должно быть, они уже не раз видели песчаные бури. Неужели они каждый раз испытывают такой же ужас? Или это какая-то особенная буря?
– Вот, – сказал Балик. – Вот оно. – И закрыл лицо руками.
Буря обрушилась на них всей своей мощью.
Сиферра поначалу осталась стоять, глядя сквозь щель в брезенте на монументальные циклопические стены города, как будто один ее взгляд мог уберечь их от беды. Но через минуту сдалась. Ветер нес невыносимый жар, такой свирепый, что ей показалось, будто сейчас у нее вспыхнут волосы и брови. Она отвернулась, прикрывая руками лицо.
Потом понесло песок, и ничего не стало видно.
Как будто разразился ливень – чересчур твердый ливень. Кругом стоял гром, но шел он не с неба – это мириады песчинок барабанили по земле. К этому оглушительному грому примешивались другие звуки: легкий шорох, царапанье, негромкий стук. И жуткий вой ветра. Сиферра представляла, как валятся вниз тонны песка, погребая под собой стены, храмы, многочисленные жилые постройки, палаточный лагерь…
И их заодно.
Сиферра повернулась лицом к скале и стала ждать конца, не в силах сдержать, к собственному удивлению и огорчению, истерических рыданий – они шли из самых глубин ее существа. Да, ей не хотелось умирать. Еще бы: кому хочется? Но до сих пор она не знала, что есть кое-что и горше смерти.
Беклимот, самый знаменитый на свете археологический центр, древнейший город планеты, колыбель цивилизации, будет уничтожен – и виной тому ее небрежность. Целые поколения знаменитейших археологов Калгаша перебывали в Беклимоте за полтора века со времен его открытия: сначала великий Гальдо 221-й, потом Марпин, Стиннупад, Шелбик, Нумойн – весь славный ряд. И, наконец, Сиферра, имевшая глупость бросить город раскрытым на произвол песчаной бури.
Руины Беклимота мирно почивали тысячи лет под песками, сохранившись почти в том же виде, как в те времена, когда суровая перемена климата заставила последних жителей города наконец покинуть свой кров. Каждый археолог, работавший здесь, начиная с Гальдо, раскапывал лишь небольшой участок, заботливо ограждая его щитами и плетенками от маловероятных, но опасных песчаных бурь. Так было всегда – до настоящего времени.
Сиферра, конечно, тоже ставила щиты и плетенки. Но она не успела огородить новый участок раскопок – древние святилища, на которых сосредоточила свои исследования. Самые старинные и самые прекрасные здания Беклимота. Охваченная нетерпением, влекомая вечной своей жаждой новых достижений, она пренебрегла элементарными мерами предосторожности. В то время ей так не казалось. Но теперь, когда в ее ушах звучал сатанинский рев бури, а черное небо грозило гибелью…
Будет только лучше, если я не переживу эту бурю, думала Сиферра. Не придется читать, что напишут во всех учебниках археологии, которые выйдут в ближайшее пятидесятилетие: «Знаменитое городище Беклимот служило бесценным источником сведений о ранних стадиях цивилизации Калгаша, пока не погибло из-за небрежности, допущенной при раскопках молодым честолюбивым археологом – Сиферрой 89-ой из университета Саро».
– Кажется, кончается, – прошептал Балик.
– Что кончается?
– Буря. Слышишь? Затихает.
– Наверное, нас так занесло песком, что плохо слышно, вот и все.
– Нет, нас не занесло, Сиферра! – Балик потянул за брезентовое полотнище, защищавшее их, и умудрился немного его приподнять. Сиферра выглянула, глядя в просвет между скалой и городской стеной.
И не поверила своим глазам.
Она увидела чистое голубое небо. И солнечный свет. Всего лишь бледный, прохладный свет белых двойников Тано и Ситы, но для нее сейчас – самый прекрасный в мире.
Буря пронеслась, и все стало опять спокойно.
Но где же песок? Отчего он не похоронил все под собой?
Весь город стоял на виду: стены, сложенные из огромных камней, блестящие мозаики, остроконечная каменная крыша храма Солнц. Даже палатки почти все остались на месте – во всяком случае, самые главные. Пострадал только лагерь, где жили рабочие, но его можно было восстановить за несколько часов.
Ошеломленная Сиферра, все еще не смея поверить себе, вышла из укрытия и осмотрелась. С почвы смело весь сыпучий песок. Ноги ступали по твердой, спеченной коре – основному пласту зоны раскопок. Она выглядела необычно, словно по ней прошлись граблями, но никаких следов разрушения на ней не осталось.
– Сначала налетел песок, а за ним ветер, – пробормотал Балик. – Ветер подхватил весь свежевыпавший песок и унес на юг. Это чудо, Сиферра, иначе не скажешь. Смотри – земля изрыта, с нее смело весь верхний слой. Эрозия, которая иначе шла бы пятьдесят лет, произошла за пять минут…
Сиферра, почти не слушая Балика, схватила его за руку и повернула спиной к главному сектору их раскопок.
– Смотри сюда.
– Куда?
– На холм Томбо.
– Боги! – ахнул широкоплечий стратиграф. – Его раскололо как раз посередине.
Холмом Томбо назывался бесформенный курган средней высоты минутах в пятнадцати ходьбы к югу от центра города. Его никто толком не раскапывал вот уже сто лет, со времен второй экспедиции великого пионера Гальдо 221-го, а Гальдо не нашел в том холме ничего заслуживающего внимания. Считалось, что это мусорная куча, насыпанная за долгие века жителями города – может быть, интересная сама по себе, но по сравнению с чудесами, которыми изобиловал Беклимот, малозначительная.
Однако теперь холм Томбо, похоже, принял на себя самый мощный удар бури, которая за один миг сделала то, чего не удосужились сделать целые поколения археологов. Курган расколола широкая змеевидная трещина, обнажившая подобно ужасной ране, его внутренности. И Сиферре с Баликом, проведшим в поле не один сезон, хватило взгляда, чтобы осознать всю значительность того, что предстало перед ними.
– Город под слоем мусора, – произнес Балик.
– Да не одно, а, возможно, несколько напластований, – сказала Сиферра.
– Ты думаешь?
– А посмотри-ка налево. Балик свистнул.
– Ты говоришь про ту стену в решетчатом стиле, что выглядывает из-под угла циклопического сооружения?
– Про эту самую.
Сиферру пробрала дрожь. Они видела, что и Балик поражен не меньше – он широко раскрыл глаза и побледнел.
– Во имя Тьмы! – хрипло вымолвил он. – Что же это такое, Сиферра?
– Не знаю. Но хочу выяснить прямо сейчас. – Она оглянулась на скалу, под которой по-прежнему жались в ужасе Туввик и его люди – они все еще воздевали руки и бормотали молитвы, как заведенные, точно не понимали, что благополучно спаслись от бури. – Туввик! – вскричала Сиферра, делая ему энергичные, почти сердитые знаки. – Выходи оттуда и рабочих выводи! Есть дело!

Глава 3

Харрим 682-й был здоровенный как бык мужчина лет пятидесяти, с буграми мускулов на руках и на груди и с хорошим изолирующим слоем жира сверху. Ширин, наблюдая за ним через глазок в дверях палаты, сразу решил, что они поладят.
– Мне всегда были симпатичны люди, так сказать, плотного сложения, – пояснил он Келаритану и Кубелло. – Поскольку я и сам почти всю жизнь был таким. Но этаких мускулов, конечно, никогда не имел. Я везде мягкий – кроме как здесь, – постучал он по голове. – А кто Харрим по профессии?
– Докер, – сказал Келаритан. – Тридцать пять лет в Джонглорском порту. Билет на открытие Таинственного Туннеля выиграл в лотерею. Взял с собой всю семью. Они все пострадали в разной степени, но он – больше всех. И очень угнетен тем, что он, такой большой и сильный мужчина, так оплошал.
– Могу себе представить, – сказал Ширин. – Я приму это к сведению. Ну это ж, поговорим с ним?
Они вошли в палату. Харрим сидел, глядя на вертящийся куб, отбрасывающий разноцветные блики на стену против его койки. Узнав Келаритана, он довольно приветливо улыбнулся, но застыл, увидев Кубелло, вошедшего вслед за директором, и совсем одеревенел, заметив Ширина.
– Кто это? – спросил он Келаритана. – Тоже адвокат?
– Нет-нет. Это Ширин 501-й из университета Саро. Приехал, чтобы помочь нам вылечить вас.
– Еще один умник, – фыркнул Харрим. – С вас-то мне немного было толку.
– Вот это верно, – сказал Ширин. – Единственный, кто может помочь Харриму по-настоящему, это сам Харрим, не так ли? Вы это знаете, и я знаю – и, может быть, мне удастся внушить это больничному персоналу. – Ширин присел на край кровати, которая затрещала под его тяжестью. – Ну, по крайней мере, у них тут хоть кровати приличные, раз выдерживают нас с вами одновременно. Значит, вы не любите адвокатов? Я тоже, друг мой.
– Им бы только воду мутить, – сказал Харрим. – Штукари. Заставляют тебя говорить не знаю что – мы, мол, тебе поможем, если скажешь так-то и так-то – а потом твои же слова против тебя и оборачивают.
Ширин посмотрел на Келаритана.
– Скажите, Кубелло обязательно присутствовать при нашем разговоре? Мне кажется, без него будет несколько легче.
– Я уполномочен принимать участие во всех… – холодно начал Кубелло.
– Прошу вас, – не столько вежливо, сколько твердо сказал Келаритан. – Ширин прав. Трое посетителей сразу – это слишком много для Харрима, во всяком случае, сегодня. И вы уже слышали его рассказ.
– Ну, знаете ли… – помрачнел Кубелло. Однако тут же повернулся и вышел.
Ширин потихоньку сделал знак Келаритану, чтобы тот сел в дальнем углу. И обратился к больному, улыбаясь как можно теплее:
– Тяжело вам пришлось, верно?
– И не говорите.
– Сколько вы уже здесь?
– Наверно, неделю или две, – пожал плечами Харрим. – А то и дольше. Не знаю. С тех пор как… – он умолк.
– Как побывали на Джонглорской Выставке? – подсказал Ширин.
– Ну да, как побывал в том Туннеле.
– Значит, побольше двух недель.
– Да? – Харрим посмотрел на него невыразительными глазами. Он не хотел знать, сколько времени провел в больнице.
Ширин начал по-другому:
– Вам, поди, и не думалось, что придет такой день, когда вы соскучитесь по своим докам?
– Вот уж что верно, что верно, – ухмыльнулся Харрим. – Чего бы я не дал за то, чтобы завтра опять таскать ящики. – Он посмотрел на свои руки – большие, сильные, с толстыми сплющенными пальцами, один из которых был скрючен после какого-то давнего несчастного случая. – Я совсем размяк, пока здесь валяюсь. К тому времени, как вернусь на работу, с меня и проку-то никакого не будет.
– Ну, а что вас тут держит? Почему бы вам не встать, не переодеться в свою одежду и не уйти отсюда?
Келаритан из своего угла предостерегающе пробормотал что-то. Ширин сделал ему знак молчать.
– Прямо вот так встать и уйти? – растерялся Харрим.
– Почему бы нет? Вы ведь не в заключении.
– Но если я так сделаю… если так сделаю… – забормотал грузчик.
– Что тогда?
Харрим долго молчал, понурив голову и наморщив лоб. Несколько раз он порывался заговорить, но осекался. Психолог терпеливо ждал. Наконец больной сказал напряженным, хриплым, сдавленным голосом:
– Не могу я отсюда уйти. Это все из-за… из-за… – он перебарывал себя, – …из-за Тьмы.
– Из-за Тьмы, – повторил Ширин.
Слово повисло меж ними, как нечто осязаемое.
Харрима это беспокоило, даже коробило. Ширин вспомнил, что среди людей класса Харрима это слово не принято употреблять в обществе. По их понятиям, оно имеет то ли непристойный, то ли богохульный смысл. Ни один житель Калгаша не любил задумываться над тем, что такое Тьма, и чем необразованнее был человек, тем страшнее представлялась ему мысль о том, что все шесть дружественных солнц могут разом исчезнуть с небосвода и тогда настанет полнейшая Тьма. Эта мысль не укладывалась в голове – буквально не укладывалась.
– Ага, из-за Тьмы, – сказал Харрим. – Я чего боюсь – боюсь, что если выйду отсюда, то опять окажусь во Тьме. Вот в чем дело.
– Полная смена симптомов за последние несколько недель, – тихо проговорил Келаритан. – Сначала все было наоборот. Его нельзя было удержать в четырех стенах без помощи седативов. В начале – острый случай клаустрофобии, а впоследствии – полный переход к клаустрофилии. Мы считаем, что это признак выздоровления.
– Может быть, – сказал Ширин. – Вы проехали через Таинственный Туннель одним из первых, да?
– В первый же день, – с ноткой гордости ответил Харрим. – У нас в городе была лотерея. И сто человек выиграли бесплатные билеты в Туннель. Миллион лотерейных билетов, наверно, продали, а мой номер вытянули пятым. Вот мы все и отправились – я, жена, сын, две дочки. В самый первый день.
– Может быть, вы расскажете мне, как все было?
– Ну, как было… Я раньше, знаете, никогда не был в темноте. Даже в темной комнате. Никогда. Какая необходимость? В детстве у меня в спальне всегда горела лампадка, а когда я женился и зажил своим домом, у нас, само собой, тоже так повелось. Жена того же мнения. Тьма противна природе. Ее быть не должно.
– А в лотерее все-таки участвовали.
– Да ведь это только раз. И потом, это же было развлечение, понимаете? Хотелось повеселиться. Большая выставка, пятисотлетие города, все такое. Лотерейные билеты все покупали. Я и подумал – тут, наверно, что-то другое, особенное, иначе зачем этот Туннель было строить? Взял и купил билет тоже. А когда выиграл, все в порту мне завидовали, всем тоже хотелось в Туннель, некоторые даже предлагали купить у меня билет, а я сказал – нет, мол, не продается, поеду с семьей, и все тут…
– Значит, вам хотелось проехаться по Туннелю?
– Ну, а как же.
– А когда дошло до дела? Когда вы там оказались? Что вы испытывали?
– Ну, значит… – Харрим облизнул губы и уставился в пространство. – Там такие вагончики – внутри дощечки вместо сидений, а сами открытые. Каждый рассчитан на шестерых, только нас: посадили впятером, поскольку мы одна семья – не стали сажать с нами постороннего. Потом, значит, музыка заиграла, и вагончик поехал туда, в Туннель. Медленно-медленно, не так, как машина едет. Еле полз. Потом мы оказались в Туннеле. А потом… потом…
Ширин подождал с минуту и, видя, что Харрим умолк окончательно, сказал:
– Продолжайте, пожалуйста. Я очень хочу знать, как это выглядело.
– Потом Тьма, – хрипло вымолвил Харрим. Его большие руки начали дрожать при этом воспоминании. – Она спустилась, как будто тебя кто накрыл громадной шляпой, понимаете? Сразу – сплошная чернота. – Дрожь перешла в тряску. – Я услышал, как сын, Тринит, смеется. Он у меня шустрый, Тринит. По его разумению, Тьма – это что-то непотребное, точно вам говорю. Он, значит, засмеялся, я велел ему заткнуться, а одна из девочек заплакала, и я ей сказал, что все хорошо, это только на пятнадцать минут, забавы ради, и бояться не надо. А потом… – Он снова умолк, и на этот раз Ширин не стал торопить его. – Потом я почувствовал, как она давит меня. Все было Тьмой… Тьмой… вы не можете себе этого представить, не можете – как там было черно – как черно – Тьма… – Харрима вдруг передернуло, и из его груди вырвались мучительные, почти конвульсивные рыдания. – Тьма, о боги, Тьма…
– Тихо, тихо. Теперь уже все позади. Смотрите – свет! Сегодня на небе четыре солнца, Харрим. Успокойтесь.
– Дайте-ка я им займусь, – сказал Келаритан. Он подоспел к больному, как только тот разрыдался, с иглой наготове, ввел ее в могучее предплечье Харрима, и тот почти сразу же затих, откинувшись на подушку с застывшей улыбкой. – Теперь нам придется уйти.
– Но я же только начал…
– От него теперь долго не будет толку. Можем спокойно пообедать.
– Да, – без воодушевления ответил Ширин, у которого, к его собственному удивлению, почти пропал аппетит. Он не мог припомнить, чтобы с ним это случалось раньше. – И это – один из лучших ваших пациентов?
– Один из наиболее устойчивых, да.
– Что же тогда творится с другими?
– Некоторые впали в полную кататонию. Других приходится постоянно держать на седативах. Я уже говорил, что на первой стадии болезни они не желали заходить в помещение. Сразу по выходе из Туннеля с ними не происходило ничего особенного, за исключением этой внезапной вспышки клаустрофобии. Они отказывались заходить в помещение, в любое помещение – будь то дворец, особняк, квартира, хижина, шалаш или палатка.
Ширин впал в состояние глубокого шока. Его докторская диссертация была посвящена психическим расстройствам, связанным с темнотой – потому-то его и пригласили сюда, – но он никогда еще не сталкивался со столь острыми проявлениями.
– Вообще отказывались находиться под крышей? Где же они спали?
– Под открытым небом.
– Их, наверно, пытались затащить в дома насильно?
– Ну конечно, пытались. В таких случаях у больных начинались бурные истерические припадки. Некоторые даже проявляли суицидальные намерения – бились головой об стену и так далее. Их нельзя было удержать в четырех стенах без помощи смирительной рубашки и хорошей дозы транквилизатора.
Ширин взглянул на здоровенного, уснувшего уже, грузчика и потряс головой.
– Бедняга.
– Это была первая фаза. Харрим сейчас пребывает во второй – в фазе клаустрофилии. Он адаптировался здесь, и его синдром принял совершенно другой оборот. Он знает, что в больнице безопасно, что здесь всегда яркий свет. Но он, даже видя, что в окно светят солнца, боится теперь выйти наружу. Ему кажется, что там темно.
– Но это же абсурд. Там никогда не бывает темно. – Сказав это, Ширин тут же почувствовал себя дураком. Келаритан не преминул усугубить это ощущение.
– Мы-то с вами это знаем, доктор Ширин, и любой нормальный человек знает. Вся беда в том, что все получившие травму в Туннеле перестали быть нормальными людьми.
– Да, конечно, – буркнул пристыженный Ширин.
– Позже вы встретитесь с другими пациентами. Может быть, они помогут вам увидеть другие аспекты проблемы. А завтра мы покажем вам сам Туннель. Его, разумеется, закрыли после всего происшедшего, но отцам города не терпится узнать, нельзя ли его все же открыть. Они, насколько я понимаю, вложили в него огромные средства. Но сначала мы пообедаем, не так ли, доктор?
– Да, пообедаем, – ответил Ширин с еще меньшим энтузиазмом, чем прежде.

Глава 4

Огромный купол университетской обсерватории Саро, величественно вознесшийся над лесистыми склонами Обсерваторией горы, искрился в предвечернем солнечном свете. Маленький красный Довим уже закатился, но Онос еще высоко стоял на западе, а Трей и Патру, под острым углом пересекавшие восточный небосклон, заставляли поверхность купола вспыхивать новыми огнями.
Биней 25-й, стройный, подвижный молодой человек, носился по своей квартирке, которую делил с подругой, Раисстой 717-й, собирая книги и бумаги.
Раисста, прикорнувшая на их потертом зеленом диванчике, нахмурилась.
– Ты куда-то уходишь, Биней?
– Да, в обсерваторию.
– Но ведь еще совсем рано. Ты обычно уходишь туда только после захода Оноса. А до этого еще несколько часов.
– У меня там назначена встреча, Раисста.
Она устремила на него горячий, влекущий взгляд. Им обоим еще не исполнилось тридцати, оба были аспиранты, оба ассистенты – он астроном, она биолог – и только семь месяцев как заключили контракт на совместную жизнь. Их отношения еще не утратили прелести новизны, но уже возникли первые проблемы. Он работал в позднее время, когда на небе обычно находились только мелкие солнца, она испытывала наивысший прилив сил днем, в золотом свете Оноса.
В последние дни он стал проводить все больше и больше времени в обсерватории, так что часы их сна почти перестали совпадать. Биней знал, как огорчает это его подругу – он и сам огорчался. Но расчеты орбиты Калгаша, которыми он занимался, требовали времени, а теперь перед ним встала еще одна задача – и захватывающая, и пугающая. Только бы Раисста потерпела еще несколько недель – ну, пару месяцев…
– А ты не мог бы сегодня немножко задержаться? – спросила она. Сердце его упало. «Иди ко мне, давай поиграем», – говорил ему взгляд Раиссты. Устоять было нелегко, и ему совсем не хотелось противиться – но его ждали Йимот и Фаро.
– Я же говорю, у меня…
– Ну да, встреча. У меня тоже. С тобой.
– Со мной?
– Вчера ты сказал, что после обеда будешь свободен. Я на это рассчитывала. И сама освободилась – сделала всю лабораторную работу утром, чтобы…
Совсем плохо, подумал Биней. Он вспомнил, что и вправду говорил ей это, совсем упустив из виду, что назначил встречу двум молодым коллегам.
Раисста дулась и улыбалась одновременно – эта уловка удавалась ей в совершенстве. Бинея так и тянуло броситься к ней, позабыв про Фаро с Йимотом. Но тогда он опоздает к ним на добрый час, а это некрасиво. А то и на два часа.
Нельзя было также не сознаться, что ему не терпится узнать, совпадают ли результаты их вычислений с его результатами.
Борьба была равной: с одной стороны – неодолимый призыв Раиссты, с другой – стремление получить наконец ответ на мучивший его вопрос. И хотя вежливость обязывала явиться на деловую встречу вовремя, Биней с некоторым смущением осознал, что и Раиссте тоже назначил свидание – далеко не только по обязанности.
– Слушай, – сказал он, подойдя к подруге и взяв ее за руку, – я ведь не могу находиться в двух местах одновременно, верно? Когда я говорил с тобой вчера, то забыл, что ко мне в обсерваторию должны прийти Фаро и Йимот. Я разберусь с ними, а потом убегу и через пару часов буду здесь. Годится?
– Ты же собирался вечером фотографировать астероиды, – снова надулась она, на этот раз без улыбки.
– Тьфу ты, пропасть! Ну, попрошу Тиланду поработать с камерами за меня, или Хиккинана, или еще кого-нибудь. Я вернусь к заходу Оноса, обещаю тебе.
– Обещаешь?
Он сжал ей руку и улыбнулся с хитрецой:
– Обещаю и сдержу слово. Не сойти мне с места. Ладно? Ты не сердишься?
– Ну-у…
– Сплавлю Йимота и Фаро как можно быстрее.
– Да уж постарайся, – сказала она, и, когда он снова взялся за сборы, спросила: – Зачем это они так позарез тебе понадобились?
– Поручил им кое-какие гравитационные расчеты.
– На мой взгляд, это не так уж серьезно.
– Надеюсь, что дело окажется несерьезным на чей бы то ни было взгляд, – ответил Биней. – Но мне хочется выяснить это как можно скорее.
– Если бы еще знать, о чем идет речь…
Биней взглянул на часы и вздохнул. Что ж, еще на пару минут задержаться можно.
– Ты ведь знаешь, что я в последнее время занимаюсь вычислением орбиты Калгаша относительно Оноса?
– Конечно, знаю.
– Так вот, недели две назад я выявил одну аномалию. Мои результаты не совпадают с теорией всемирного тяготения. Я, естественно, перепроверил их, и опять получилось то же самое. И в третий раз. И в четвертый. Всегда одна и та же аномалия, какой бы математический метод я не использовал.
– О, Биней, какая жалость. Я знаю, как ты напряженно работал – и после этого вдруг узнать, что твои расчеты неправильны…
– А вдруг они правильны?
– Ты же сказал…
– Я пока не знаю, верно считал или нет. Мне кажется, я все делал правильно, но этого ведь не может быть. Я проверял себя и так, и сяк и каждый раз получал тот же результат – а ведь при моих методах проверки любая ошибка в вычислениях должна была обнаружиться. Но результат, который я получил, невозможен. Единственное объяснение, которое приходит мне в голову – это то, что я пользуюсь не теми исходными данными, потому-то и прихожу каждый раз к неверному результату, каким бы методом вычислений не пользовался. Должно быть, в самой основе моих сведений коренится ошибка, а я ее не замечаю. Например, если масса планеты определена неверно, ее орбиту нельзя вычислить правильно, как ни старайся. Понимаешь?
– Пока да.
– Поэтому я поручил эту задачу Фаро и Йимоту, не сказав им, в чем дело, и попросил произвести вычисления с самого начала. Они способные ребята. На их расчеты можно положиться. И если они придут к тому же выводу, что и я, методом, абсолютно исключающим ошибки, которые мог бы допустить в своих рассуждениях я, остается признать, что мои расчеты все же верны.
– Но они не могут быть верны, Биней. Ведь ты же сказал, что они противоречат закону всемирного тяготения.
– А что, если это закон неверен, Раисста?
– Что? – в полнейшей растерянности переспросила она.
– Понимаешь теперь, в чем вопрос? Почему мне нужно поскорее узнать, что получилось у Фаро с Йимотом?
– Нет. Нет, я ничего не понимаю.
– Мы поговорим об этом после. Обещаю.
– Биней! – в отчаянии вскрикнула она.
– Мне надо идти. Но я вернусь, как только смогу. Обещаю тебе, Раисста! Обещаю!

Глава 5

Сиферра поспешно вытащила из палатки с инвентарем, которая после бури покосилась, но устояла, кирку и щетку и полезла вверх по склону холма Томбо, Балик неуклюже карабкался следом. Юный Эйлис 18-й вылез из укрытия под скалой и стоял внизу, вытаращив на них глаза. Чуть подальше столпились рабочие во главе с Туввиком, недоуменно почесывая головы.
– Осторожней, – сказала Сиферра Балику, добравшись до разлома, проделанного в холме бурей. – Я хочу сделать пробный срез.
– Не лучше ли сначала сфотографировать?
– Говорю тебе, поберегись, – огрызнулась она, вонзая кирку в склон холма и обрушивая на голову своему спутнику целый каскад земли.
Он отпрянул, отплевываясь.
– Извини, – сказала Сиферра, не оглянувшись, и снова погрузила кирку в холм, расширяя свежий разлом. Она сознавала, что этакое рытье – не лучший метод. Ее наставник, великий старый Шелбик, должно быть, перевернулся в могиле. А основоположник их науки, досточтимый Гальдо 221-й, несомненно, качает головой, глядя на нее с высот пантеона археологов.
С другой стороны, и у Шелбика, и у Гальдо была возможность открыть то, что скрывалось под холмом Томбо, но они ею не воспользовались. Если она сейчас волнуется больше, чем следует, и действует поспешнее, чем требуется, придется уж им ее простить. Теперь, когда бедствия, которыми грозила ей буря, вдруг обернулись невиданной удачей, когда ожидаемое крушение ее карьеры вдруг обернулось взлетом, Сиферра просто не могла не посмотреть на то, что скрыто внутри холма. Не могла, и все тут.
– Смотри, – сказала она, вывернув большую глыбу грунта и расчищая срез щеткой. – Вот слой угля – прямо у основания циклопического города. Верхнее поселение, должно быть, выгорело дотла. Но взгляни чуть пониже – и увидишь под линией огня решетчатые постройки. Жители циклопического города, наверное, воздвигли свои монументальные здания прямо поверх старых руин.
– Сиферра… – взмолился Балик.
– Знаю, знаю. Дай хоть взглянуть. А там уж будем делать все, как следует. – Сиферра с головы до ног покрылась испариной, и у нее разболелись глаза – так пристально она всматривалась вглубь. – Смотри, мы поднялись совсем невысоко и уже обнаружили два города. А если расчистить отверстие пошире в районе решетчатого поселения? Так и есть! Нет, ты посмотри только, Балик! Поглоти меня Тьма, взгляни сюда! – Она с торжеством указывала куда-то острием своей кирки.
У основания решетчатого слоя виднелась еще одна черная угольная линия. Второй верхний слой тоже был в свое время уничтожен огнем, как и циклопический. И, как следовало заключить, тоже стоял на руинах более старого поселения.
Теперь и Балику передалось волнение Сиферры. Они стали работать в четыре руки, расчищая склон на полпути от подножия к расколотой вершине. Эйлис кричал им, спрашивая, что такое они делают, но они не обращали внимания. Гонимые нетерпением и любопытством, они вгрызались в слежавшийся песок – на три дюйма вглубь, на шесть, на восемь…
– Видишь теперь? – вскричала Сиферра.
– Да, еще одно поселение. Но что это за стиль, как ты думаешь?
– Для меня это нечто новое, – пожала она плечами.
– И для меня тоже. Во всяком случае, стиль крайне архаический.
– Безусловно. Но думаю, не самый архаический из тех, что здесь присутствуют. – Сиферра глянула вниз. – Знаешь, что мне кажется, Балик? Тут пять, шесть, семь, а то и восемь городов один на другом. Мы с тобой будем раскапывать этот холм всю свою жизнь! – Они в изумлении смотрели друг на друга.
– Теперь нам лучше спуститься и сделать снимки, – спокойно сказал Балик.
– Да. Спустимся. – Сиферра внезапно успокоилась. Довольно этого лихорадочного рытья. Пора вспомнить о профессионализме. Пора заняться этим холмом, как подобает ученому, а не кладоискателю или репортеру. Пусть Балик сделает свои снимки – во всех ракурсах. Потом надо будет взять образцы грунта на поверхности, поставить первые маркировочные рейки и проделать все подготовительные процедуры.
Потом смелый разрез – пробьем шахту через весь холм, чтобы понять, с чем имеем дело.
А потом мы снимем с этого холма шелуху, слой за слоем. Мы разберем его, срезая каждый пласт, пока не доберемся до девственной почвы. И к тому времени, клянусь, мы узнаем о доисторическом прошлом Калгаша больше, чем все мои предшественники вместе взятые, начиная с того, кто первым начал раскапывать Беклимот.

Глава 6

– Мы все подготовили для вашей инспекции Таинственного Туннеля, доктор Ширин, – сказал Келаритан. – Если вы спуститесь вниз примерно через час, у отеля вас будет ждать машина.
– Хорошо, – ответил Ширин. – Через час увидимся. – Положил трубку и пристально посмотрел на себя в зеркало напротив кровати.
В зеркале отражалось весьма озабоченное лицо. Ширин показался самому себе таким исхудалым и изможденным, что пришлось потянуть себя за щеки, чтобы удостовериться, на месте ли они. Знакомые мясистые щеки остались на месте – он не потерял ни одной унции веса. Изнурен был только мозг.
Ширин плохо спал – совсем не спал, как ему теперь казалось – а вчера едва дотронулся до еды. Однако ему и сейчас совершенно не хотелось есть. Мысль о том, чтобы сойти вниз и позавтракать, не находила в нем никакого отклика – а такое состояние было в корне чуждо Ширину.
Неужели его угнетенное настроение – это следствие вчерашних бесед с тронутыми пациентами Келаритана?
Или его просто ужасает предстоящее посещение Таинственного Туннеля?
Общаться с теми тремя больными было, безусловно, тяжело. Ширин давно уже не занимался клинической практикой – и, видимо, чисто академическая деятельность лишила его профессиональной закалки, позволяющей медикам бесстрастно относиться к чужим страданиям. Ширин сам удивился тому, каким он стал чувствительным и тонкокожим.
Но тот докер, Харрим – казалось бы, такой может выдержать что угодно. И вот – после пятнадцати минут, проведенных во Тьме Туннеля, одно лишь воспоминание о пережитом вызывает у него истерику. Печальное зрелище.
А те двое, которых он осматривал, были еще в худшем состоянии. Гистин 190-я, учительница, милая хрупкая женщина с умными темными глазами, не могла справиться с душившими ее рыданиями и, хотя начала рассказывать вполне связно, через пару фраз совершенно утратила дар осмысленной речи. А Чиммилит 97-й, тренер, великолепный образчик физического здоровья, – не скоро забудется, как реагировал он, когда Ширин открыл шторы в его комнате и больной увидел ясное небо. На востоке сиял Онос, а здоровенный красавец парень лепетал свое: «Тьма… Тьма…», – и пытался спрятаться под кроватью.
Тьма, Тьма…
А теперь, мрачно подумал Ширин, пришел и мой черед проехаться по Таинственному Туннелю.
Он мог бы, разумеется, просто отказаться. В его контракте консультанта, заключенном с джонглорским муниципалитетом, ни слова не говорилось о том, что он обязуется рискнуть своим рассудком. Он способен сделать достаточно авторитетное заключение и не подставляя собственную шею.
Но что-то в нем восставало против подобного малодушия. Одна только профессиональная гордость, помимо всего прочего, прямо-таки толкала его в Туннель. Он приехал для того, чтобы исследовать случай массовой истерии и помочь джонглорцам не только в лечении пострадавших, но и в предотвращении других таких же трагедий. Как у него повернется язык рассуждать о том, что случилось с больными в Туннеле, если он не ознакомится с причиной их недуга? Это его долг. Отказаться было бы просто преступно.
Не хотелось ему также, чтобы у кого-либо, пусть даже у незнакомых ему джонглорцев, появился повод обвинить его в трусости. Он помнил, как дразнили его в детстве: «Толстяк трусит! Толстяк трусит!» А все из-за того, что он не хотел лезть на дерево – ему, толстому и неуклюжему, это было просто не под силу.
Нет, толстяк не был трусом – Ширин это знал. И ценил свое здравомыслие, свою уравновешенность. Просто ему не хотелось, чтобы другие делали ложные выводы на основе его негероической внешности.
Кроме того, лишь один из десяти человек, проехавших через Туннель, вышел оттуда с признаками психического расстройства. Должно быть, те, кто пострадал, уязвимы на свой особый лад. Именно оттого, что я так рассудителен, так уравновешен, говорил себе Ширин, мне нечего бояться.
Нечего – бояться.
Он твердил это себе снова и снова, пока почти не успокоился. Но все же не чувствовал себя всегдашним Ширином, спускаясь вниз к машине.
Там сидели Келаритан, Кубелло и потрясающая женщина по имени Варитта 312-я – одна из инженеров, строивших Туннель. Ширин обменялся со всеми дружеским рукопожатием, широко – и, как он надеялся, убедительно – улыбаясь при этом.
– Чудный денек для поездки на аттракционы, – весело заметил он.
– Я рад, что вы так настроены, – покосился на него Келаритан. – Хорошо спали, доктор Ширин?
– Очень хорошо, спасибо. То есть настолько хорошо, насколько было возможно после разговоров с этими несчастными вчера.
– Значит, вы не питаете надежд на их выздоровление? – спросил Кубелло.
– Хотел бы питать, – уклончиво ответил Ширин. Машина плавно катила по улице.
– До Столетней Выставки примерно двадцать минут езды, – сказал Келаритан. – Там каждый день полно народу, но нужный нам участок парка аттракционов огорожен веревками, так что нас не обеспокоят. Сам Туннель, как вы уже знаете, закрыли, как только стали явными размеры бедствия.
– Вы имеете в виду смертные случаи?
– Разумеется, после них мы не могли позволить, чтобы Туннель работал дальше, – сказал Кубелло. – Но вы должны знать, что мы подумывали о закрытии задолго до этого. Вопрос был только в том, действительно ли Туннель стал причиной заболеваний, или пострадавшие просто поддались общей истерии.
– Ну конечно, – сухо ответил Ширин. – Городской совет не хотел закрывать столь выгодный аттракцион без действительно веской причины. Такой, как смерть от страха целой кучи посетителей.
Атмосфера в машине чрезвычайно светилась.
– Туннель – не просто выгодный аттракцион, – помолчав, сказал Келаритан, – он, как магнит, притягивает почти всех, кто посещает выставку, доктор Ширин. Как видно, острые ощущения необходимы тысячам людей.
– Даже когда в первый же день выяснилось, что некоторые люди, вроде Харрима и его семьи, выходят из Туннеля в состоянии психоза?
– Особенно тогда, доктор, – сказал Кубелло.
– Что такое?
– Извините, если я вторгнусь в вашу область, – вкрадчиво начал адвокат. – Я только хочу напомнить, что пугаться любят все, если это входит в правила игры. Ребенок рождается, испытывая инстинктивный страх к трем вещам: громкому шуму, падению и полному отсутствию света. Поэтому так весело бывает прыгнуть на кого-нибудь с криком «у-у!» Поэтому мы так любим кататься с горки. И поэтому все первым делом стремятся в Таинственный Туннель. Люди выходят из его Тьмы трясущиеся, остолбенелые, напуганные до полусмерти – и тем не менее платят за то, чтобы туда попасть. А то, что некоторые выходят оттуда в состоянии сильного шока, только подливает масла в огонь.
– Поскольку большинство людей считает, что уж им-то под силу выдержать все, не то что иным прочим – так?
– Именно так, доктор.
– Ну, а когда несколько человек не просто испытали в Туннеле шок, а буквально умерли от страха? Даже если бы руководство выставки после этого не уразумело, что Туннель надо закрыть, посетителей, полагаю, сразу поубавилось?
– Как раз наоборот, – торжествующе улыбнулся Кубелло. – Сработал тот же психический механизм, только еще сильнее. В конце концов, если слабонервные лезут в Туннель, тем хуже для них – стоит ли удивляться тому, что с ними случилось? Городской совет долго судил да рядил, и наконец решено было посадить в вестибюле Туннеля врача – чтобы осматривал каждого посетителя перед посадкой в вагончики. Тут билетов стали продавать вдвое больше.
– В таком случае, – сказал Ширин, – зачем было вообще закрывать Туннель? Насколько я понял из ваших слов, предприятие процветало бы, очереди жаждущих выстроились бы от Джонглора до Кунабара, с одного конца в Туннель вливались бы толпы народу, а с другой спокойненько выносили бы трупы.
– Доктор Ширин!
– Почему же его все-таки закрыли, если даже смерти никого не волнуют?
– Возникли проблемы со страхованием, – пояснил Кубелло.
– Ах, ну конечно же.
– Несмотря на вашу мрачноватую гиперболу, смертных случаев было очень мало – три или пять, не больше. Семьям погибших выдали подобающую компенсацию и закрыли все эти дела. В конечном счете проблемой для нас стали не смертные случаи, а случаи психических расстройств. Выяснилось, что некоторым потерпевшим понадобится длительная госпитализация – а это постоянный расход, убыточная статья и для муниципалитета, и для его страховщиков.
– Понятно, – посуровел Ширин. – В случае смерти расплатиться можно сразу – откупились от родственников, и порядок. Но месяцами и годами содержать больных в городской лечебнице – слишком дорогое удовольствие.
– Может быть, слишком резко сказано, но городской совет был вынужден принять во внимание именно этот фактор, – согласился Кубелло.
– Что-то доктор Ширин с утра не в духе, – заметил Келаритан. – Может быть, его беспокоит перспектива посещения Туннеля?
– Нисколько, – быстро ответил Ширин.
– Вы, конечно, понимаете, что нет никакой необходимости это…
– Есть, – сказал Ширин.
Наступило молчание. Ширин мрачно смотрел в окно на занятные угловатые деревья с чешуйчатой корой, на кустарник, покрытый цветами странного металлического оттенка, на высокие узкие здания с остроконечными крышами. Ему редко доводилось бывать так далеко на севере. Ему решительно не нравилась эта провинция – как и ее сладкоречивые циничные жители. Скорее бы домой, в Саро.
Но сначала – Таинственный Туннель.
Джонглорская Столетняя выставка располагалась к востоку от города, на территории огромного парка. Это был отдельный маленький городок, очень живописный по-своему, как подумалось Ширину. Фонтаны, аркады, розовые и бирюзовые башни из переливчатого твердого пластика. В больших павильонах демонстрировались произведения искусства из всех провинций Калгаша, промышленные новшества, последние достижения науки. Куда ни посмотри – всюду глаз привлекало что-то необычное и красивое. Тысячи людей прохаживались по пышным бульварам и проспектам.
Ширин часто слышал, что Джонглорская Столетняя выставка – одно из чудес света, и теперь убедился, что это правда. Не всякому доводилось на ней побывать. Ее открывали только раз в сто лет, всего на три года, в честь очередного столетия со дня основания города – а эта выставка, посвященная пятисотлетию Джонглора, превзошла, как говорили, все предыдущие. Ширин чувствовал давно не испытанное оживление, проезжая по ее нарядным владениям. Он надеялся, что позже выберет время и посетит выставку самостоятельно.
Однако его настроение резко изменилось, когда машина, объехав всю выставку, доставила их к воротам парка аттракционов. Здесь, как и говорил Келаритан, большой участок был отгорожен канатами, и недовольные граждане с явным раздражением посматривали из-за веревок, как Келаритан, Кубелло и Варитта ведут Ширина к Туннелю. Ширин слышал их ропот, и тихий враждебный гул толпы беспокоил его и даже немного пугал.
Он убедился, что адвокат говорил правду; закрытие Туннеля вызвало гнев этих людей.
Они нам просто завидуют, с удивлением понял Ширин. Оттого, что мы идем в Туннель, а их не пускают. Несмотря на все, что здесь случилось.
– Пройдем здесь, – сказала Варитта.
Фасадом Туннелю служила огромная конструкция в виде пирамиды, грани которой, преломляясь, создавали завораживающую перспективу. Шестистворчатый центральный вход, эффектно обрамленный алым и золотым, перегораживали брусья. Варитта достала ключ, отперла небольшую дверцу слева, и они вошли.
Внутри все выглядело более привычно. Ширин увидел металлические турникеты, призванные, без сомнения, сдерживать очередь ожидающих. Дальше – платформа, как на любом вокзале, и вереница вагончиков вдоль нее. А за ней…
Тьма.
– Будьте любезны, распишитесь вот здесь, доктор, – сказал Кубелло, протягивая ему какую-то бумагу. Буквы и строчки расплывались у Ширина перед глазами.
– Что это такое?
– Подписка о том, что вы всю ответственность берете на себя. Стандартная форма.
– А, да, конечно. – Ширин нацарапал внизу свое имя, даже не попытавшись прочесть содержание.
Ты не боишься, говорил он себе. Ты ничего не боишься.
Варитта 312-я вложила ему в руку какой-то приборчик.
– Аварийный выключатель, – объяснила она. – Поездка продолжается пятнадцать минут, но если вы сочтете, что уже узнали то, что хотели, или если почувствуете себя неважно – нажмите только эту зеленую кнопку, и в Туннеле зажжется свет. Ваш вагончик быстро дойдет до дальнего конца Туннеля и вернется сюда, на станцию.
– Спасибо, – сказал Ширин. – Но не думаю, что он мне понадобится.
– Возьмите все-таки. На всякий случай.
– Я хочу испытать на себе действие полного рейса, – сказал Ширин, упиваясь собственным мужеством. Однако безрассудство тоже ни к чему. Он не собирался пользоваться аварийным выключателем, но все же взял его с собой.
Не всякий случай.
Он вышел на платформу. Келаритан и Кубелло смотрели на него весьма красноречиво. Он прямо-таки читал их мысли: «Старый толстый дурак сейчас превратится там в студень». Что ж, пусть думают, что хотят.
Варитта исчезла – без сомнения, пошла включать механизм Туннеля.
И точно: она появилась в контрольной будке высоко над ними, сделав знак, что все готово.
– Можно садиться, доктор, – сказал Келаритан.
– Да-да.
Пострадал только один из десяти. Скорее всего, те, у кого особая чувствительность к действию Тьмы. У меня ее нет. У меня очень стабильная психика.
Он сел в вагончик. Там был предохранительный пояс; Ширин пристегнулся, с некоторым усилием затянув его вокруг живота. Вагончик медленно, очень медленно, тронулся вперед.
В поджидавшую впереди Тьму.
Один из десяти, даже меньше. Один из десяти, даже меньше.
Он знал, что такое синдром Тьмы. И был уверен, что это знание защитит его. Пусть даже все человечество инстинктивно боится отсутствия света – это еще не значит, что отсутствие света опасно само по себе.
Он-то, Ширин, знает, что опасна только реакция на отсутствие света. Весь секрет в том, чтобы сохранять спокойствие. Тьма – это только тьма, перемена окружающих условий. Нам она ненавистна, потому что мы живем в мире, где Тьма противоречит естеству, где всегда светит несколько солнц. Обычно на небе три солнца, то и дело бывает все четыре, а глядишь – осталось только одно, но света любого из солнц достаточно, чтобы разогнать Тьму.
Тьму… Тьму…
Тьму!!!
Ширин уже въехал в Туннель. Позади исчезали последние проблески света, и он смотрел в полную пустоту. Впереди ничего не было – ничего. Яма. Бездна. Зона полного мрака. И он ехал прямо в нее.
Ширин с головы до ног покрылся потом.
Колени затряслись, в голове застучал молоток. Он поднял руку, но не смог разглядеть ее.
Включи свет, свет, свет…
Нет. Ничего подобного ты не сделаешь.
Ширин выпрямился и устремил взгляд в Ничто, через которое плыл, погружаясь в него все глубже и глубже. В глубине души с воем вскипали первобытные страхи, но он подавлял их усилием воли.
За пределами Туннеля по-прежнему светят солнца, говорил он себе.
Это только на время. Через четырнадцать минут и тридцать секунд я опять выйду наружу. Через четырнадцать минут и двадцать секунд. Через четырнадцать минут и десять секунд.
Через четырнадцать минут.
Да движется ли он вообще? Непонятно. Может быть, и нет. Двигатель вагончика работал бесшумно, и не с чем было свериться. А вдруг он застрял? И сидит в темноте, не зная, где он, что случилось и сколько времени прошло – пятнадцать минут, двадцать, полчаса – этак никакой рассудок не выдержит, и тогда…
Остается аварийный выключатель.
А вдруг он не сработает? Нажмешь на кнопку – а свет не зажжется?
Наверное, надо попробовать. Просто проверить…
Толстяк трусит! Толстяк трусит!
Нет. Нет. Не трогай его. Если ты включишь свет, то уже не сможешь его выключить. Нельзя включать, иначе все узнают… все узнают, что…
Толстяк струсил. Толстяк струсил.
И Ширин, неожиданно для себя, вдруг швырнул выключатель во тьму. Он упал с легким стуком – в никуда. И снова стало тихо. В руке осталось жуткое чувство пустоты.
Тьма. Тьма…
Ей не было конца. Он катился в необъятную бездну. Он падал, и падал, и падал в ночь, в бесконечную ночь, во всепожирающий мрак…
Дыши глубже. Сохраняй спокойствие.
А вдруг я уже получил непоправимую психическую травму?
Успокойся. Ничего с тобой не будет. Осталось в худшем случае всего каких-нибудь одиннадцать минут, а может, шесть или семь. Снаружи светят солнца. Шесть-семь минут – и ты никогда больше не войдешь во Тьму, живи ты хоть тысячу лет.
Тьма.
О, боги, Тьма…
Спокойно. Спокойно. Ты очень уравновешенный человек, Ширин. Ты исключительно нормальный человек. Ты был нормален, когда входил сюда, и таким же выйдешь отсюда.
Тик. Тик. Тик. Каждая секунда приближает тебя к выходу. Но так ли? Эта поездка никогда не кончится. Я здесь останусь навсегда. Тик. Тик. Тик. Двигаюсь ли я? Сколько еще осталось – пять минут, или пять секунд, или все еще идет первая минута?
Почему они не прекратят это? Неужели они не понимают, какие муки я здесь испытываю?
Они не хотят. Они никогда тебя отсюда не выпустят. Они…
Внезапно между глаз возникла резкая боль, и в голове будто что-то взорвалось.
Что это?
Свет!
Возможно ли? Да. Да.
Слава Богу. Свет! Слава всем сущим богам!
Туннель окончился! Он возвращается на станцию! Должно быть, это так. Да. Да. Панически колотившееся сердце начало понемногу успокаиваться. Глаза, снова привыкающие к нормальным условиям, стали различать знакомые предметы, благословенные предметы – подпорки Туннеля, платформу, окошечко контрольной будки…
И ожидающих его Кубелло с Келаританом.
Теперь Ширину было стыдно за свою трусость. Возьми себя в руки, Ширин. Ничего страшного не произошло. Ты не лежишь на дне вагончика, с плачем посасывая собственный палец. Да, было страшно, было ужасно, но тебя это не сломило – ты не испытал ничего такого, с чем не мог бы справиться.
– Вот и мы. Давайте руку, доктор. Ну-ка, встанем…
Они подняли его на ноги и держали, пока он вылезал из вагончика. Ширин глубоко втянул в себя воздух и провел рукой по лбу, смахнув обильный пот.
– Тот маленький выключатель, – пробормотал он. – Кажется, я его где-то обронил…
– Ну как вы, доктор? – спрашивал Келаритан. – Как это было?
Ширин покачнулся. Директор клиники схватил его за руку и поддержал, но Ширин с негодованием оттолкнул его. Пусть не думает, что эти несколько минут в Туннеле как-то повлияли на него.
Но отрицать, что они на него повлияли, было невозможно. Как ни старайся, этого не скроешь. Даже от себя самого.
Ширин понял, что ничто на свете не заставило бы его проехать через Туннель еще раз.
– Доктор?! Доктор?!
– Все в порядке, – с трудом выговорил он.
– Говорит, все в порядке, – отозвался адвокат. – Не держите его, оставьте.
– Да у него ноги подкашиваются, он сейчас упадет!
– Ничего подобного, – сказал Ширин. – Говорю вам, все хорошо.
Он пошатнулся, удержал равновесие, качнулся снова. Пот лил с него градом. Он оглянулся через плечо на темное устье Туннеля и содрогнулся. Отвернулся от этой темной пещеры и вздернул плечи, словно желая укрыть в них голову.
– Доктор? – забеспокоился Келаритан.
Что толку притворяться. Глупо и напрасно упорно строить из себя героя. Пусть думают, что он трус. Пусть думают, что хотят. Эти пятнадцать минут были самыми кошмарными в его жизни. И впечатления от них все еще наслаивались и наслаивались.
– Мощная это штука, – сказал он. – Очень мощная. И очень опасная.
– Но ведь вы почти в норме, не так ли? – поспешно спросил адвокат. – Ну, испытали встряску – кто бы ее не испытал, проехав сквозь Тьму? А в остальном все нормально. Мы знали, что так и будет. Более или менее серьезно пострадали немногие, совсем немногие…
– Нет, – сказал Ширин. Лицо адвоката плясало перед ним, словно обличье Химеры, обличье демона. Вид его был невыносим. Однако хорошая порция правды способна изгнать демонов. Не надо дипломатии – она не годится, когда говоришь с демонами. – Нельзя проехать Туннель, не подвергая свою психику серьезному риску. Теперь я в этом убежден. Даже самая сильная натура испытывает при этом страшнейшее потрясение, а слабая просто не выдерживает. Если вы откроете этот Туннель снова, все психиатрические клиники в ближайших четырех провинциях будут переполнены через полгода.
– Напротив, доктор…
– Что «напротив»? Вы-то сами были в Туннеле, Кубелло? Не думаю. А я был. Вы мне платите за мое профессиональное заключение – можете получить его прямо сейчас. Туннель смертельно опасен. Его опасность коренится в человеческой природе. Тьма – это больше того, что большинство из нас может выдержать, и так будет всегда, пока на небе светит хоть одно солнце. Закройте Туннель навсегда, Кубелло! Во имя здравого рассудка, закройте это место! Закройте!

Глава 7

Поставив свой моторный скутер на служебной стоянке у самой обсерватории, Биней побежал по дорожке к главному входу. Когда он начал подниматься по широким каменным ступеням, кто-то сверху вдруг окликнул его по имени:
– Биней! Пришел все-таки.
Астроном поднял глаза. В дверях обсерватории виднелась высокая, плотная фигура его друга Теремона 762-го, журналиста из «Хроники».
– Теремон? Ты меня ищешь?
– Искал. Но мне сказали, что ты здесь появишься только часа через два. Я уже уходил, а тут как раз и ты. Вот и верь им.
Биней быстро поднялся к входу, и друзья обнялись. Они познакомились три-четыре года тому назад, когда Теремон пришел в обсерваторию взять интервью у кого-нибудь из ученых – все равно у кого – по поводу последнего манифеста фанатической секты Апостолов Пламени. Постепенно они с Бинеем подружились, хотя Теремон был лет на пять старше и принадлежал к более широкому кругу общества. Бинею нравилось иметь друга, непричастного к университетским интригам, а Теремона радовало, что новый приятель не стремится использовать его недюжинное журналистское влияние.
– Случилось что-нибудь? – спросил Биней.
– Ничего такого. Просто надо, чтобы твой ученый глас прозвучал опять. Мондиор нынче выступил с очередной речью из серии «кайтесь, кайтесь, грядет возмездие». Теперь он говорит, что готов назвать точную дату конца света. Если тебе интересно, он настанет девятнадцатого тептара будущего года.
– Вот сумасшедший! Стоит ли тратить на него бумагу? И зачем только люди слушают этих Апостолов?
– Факт остается фактом – слушают, – пожал плечами Теремон. – Многие слушают, Биней. И раз Мондиор говорит, что конец близок, мне надо, чтобы кто-нибудь вроде тебя заявил: «Не верьте ему, братья и сестры! Не бойтесь ничего! Все в порядке!» Или что-то в этом роде. Я ведь могу на тебя рассчитывать, Биней?
– Ты же знаешь, что да.
– Сегодня вечером?
– Вечером? Ох, Теремон, этот вечер у меня забит под завязку. Как ты думаешь, сколько времени нам понадобится?
– Ну, полчаса, сорок пять минут.
– Слушай – у меня сейчас срочная встреча, я потому и пришел раньше времени. И я поклялся Раиссте, что потом прибегу домой и пару часов посвящу ей. У нас с ней в последнее время такое расписание, что мы почти не видим друг друга. А вечером мне надо опять быть в обсерватории, чтобы фотографировать.
– Ладно. Я вижу, что неудачно выбрал время. Ничего, Биней, это не проблема. Я должен сдать материал только завтра днем. Может, поговорим утром?
– Утром? – протянул Биней.
– Я знаю, утро для тебя – нечто несуществующее. Но я хотел подъехать сюда на восходе Оноса, как раз когда ты закончишь свою работу. Если ты в силах дать мне небольшое интервью перед тем, как отправиться домой и лечь спать…
– Ну-у…
– Будь другом, Биней.
– Интервью я, конечно, дам – не в том дело, – устало сказал Биней. – Просто после вечерней работы я могу так отупеть, что от меня не будет никакого толку.
– Это меня не волнует, – ухмыльнулся Теремон. – Я уже заметил, что отупение мигом слетает с тебя, когда надо ответить на какую-нибудь антинаучную чуть. Значит, завтра на восходе Оноса? В твоем кабинете наверху?
– Договорились.
– Тысяча благодарностей, друг. Я твой должник.
– Брось.
Теремон помахал ему и стал спускаться по лестнице.
– Передай мой привет своей прекрасной даме. Увидимся утром.
– Пока, до утра, – отозвался Биней.
Странно звучит. Он никогда и ничем еще не занимался утром. Но для Теремона сделает исключение – на то и дружба. Биней повернулся и вошел в обсерваторию.
Внутри был приглушенный свет и покой, знакомая тишина вместилища науки, столь привычная ему с первых студенческих лет. Но Биней знал, что этот покой обманчив. В этом грандиозном здании, как и в большинстве учреждений, кипели конфликты всякого рода – от самых возвышенных философских диспутов до самых мелких стычек, свар и предательских интриг. Астрономы были не более добродетельны, чем представители любой другой профессии.
И все-таки обсерватория для Бинея и большинства работающих здесь оставалась святилищем – местом, где можно забыть свои житейские проблемы и более-менее мирно заниматься великими вопросами мироздания.
Он быстро прошел через длинный вестибюль, как всегда безуспешно пытаясь приглушить стук башмаков по мраморному полу. И по обычаю, идя мимо, бросил взгляд на витрины вдоль стен, где постоянно были выставлены священные астрономические реликвии. Неуклюжие, почти смешные телескопы, которыми четыреста-пятьсот лет назад пользовались такие первооткрыватели, как Шекктор и Станта. Черные груды метеоритов, нападавших с неба за многие века – загадочные свидетели заоблачных тайн. Первые издания больших небесных карт и учебников астрономии, а также пожелтевшие от времени манускрипты – эпохальные труды великих мыслителей.
Биней на миг задержался перед последним манускриптом, который не в пример другим казался свежим и почти новым – ведь ему не исполнилось и поколения. Классический труд Атора 77-го по теории всемирного тяготения, созданный незадолго до рождения Бинея. Не будучи особенно религиозным человеком, Биней смотрел на эту тонкую стопку листков с чем-то похожим на благоговение, и в уме его складывалось нечто вроде молитвы.
Теория всемирного тяготения была для него одним из столпов вселенной – и может быть, наиболее незыблемым. Он боялся представить, что будет, если этот столп рухнет, – а ведь в последнее время ему стало казаться, что тот пошатнулся.
В конце вестибюля, за вычурной бронзовой дверью, находился кабинет самого доктора Атора. Биней бросил в ту сторону быстрый взгляд и стал поспешно подниматься по лестнице. Прославленный директор обсерватории был последним человеком, с которым Биней в данный момент хотел бы увидеться.
Фаро и Йимот ждали его наверху в картохранилище, где они условились встретиться.
– Извините, я немного опоздал, – сказал Биней. – День выдался трудный.
Они ответили ему нервными, глуповатыми улыбками. Странная пара, не впервые подумал Биней. Они оба происходили из какой-то захолустной провинции – не то из Ситина, не то из Гатамбера. Фаро 24-й был низенький и пухлый, с протяжной, почти ленивой манерой говорить. Держался он легко и непринужденно. Его друг Йимот 70-й был невероятно длинным и тощим – настоящая приставная лестница с руками, ногами и головой. Требовался телескоп, чтобы разглядеть его лицо, парившее где-то в стратосфере. Его поведение, в противоположность другу, было нервным и напряженным. И все же эти двое были неразлучны. И выделялись своими способностями среди всех молодых аспирантов, стоявших ступенью ниже Бинея в обсерваторской табели о рангах.
– Нам почти не пришлось ждать, – ответил тут же Йимот.
– Минуту или две, доктор Биней, – добавил Фаро.
– Пока еще не доктор, хотя спасибо. Надо еще пройти через заключительные муки. Ну-с, как ваши вычисления?
– Эта задача имеет отношение к гравитации, не так ли? – спросил Йимот, нервно переступая на месте своими непомерно длинными ногами.
Фаро так энергично двинул его локтем, что Бинею послышался треск костей.
– Ничего, – сказал он. – Йимот, собственно, прав. – И вымученно улыбнулся длинному аспиранту. – Я хотел дать вам чисто абстрактную математическую задачу, но неудивительно, что вы разгадали ее контекст. Это произошло, когда вы уже получили решение, не так ли?
– Да, – хором ответили Йимот и Фаро. – Сначала мы произвели все вычисления, – продолжил Фаро. – Потом присмотрелись повнимательней, и контекст стал очевиден, – добавил Йимот.
– Да, конечно, – сказал Биней. Эти ребята иногда действовали ему на нервы. Совсем еще зеленые – правда, они моложе его всего на шесть-семь лет, но он ассистент, а они аспиранты, и это создает меж ними непреодолимый барьер. Совсем зеленые, а как соображают! Бинея не совсем радовало то, что они разгадали смысл порученных им расчетов. Точнее, совсем не радовало. Через несколько лет они сравняются с ним и, возможно, будут соперничать за одну и ту же кафедру, что отнюдь не желательно. Биней попытался не думать об этом и протянул руку за табуляграммой.
– Можно посмотреть?
Йимот вручил ему распечатку, сделав при этом множество лишних движений. Биней повел глазами по колонкам цифр, сначала спокойно, затем с растущим волнением.
Весь год он работал над разными аспектами теории всемирного тяготения, которую его наставник Атор довел до такого совершенства. Вычисление орбит Калгаша и всех его шести солнц на основе рационального принципа притягивающих сил стало триумфом Атора, создало ему всемирную славу.
Биней, пользуясь современным вычислительным оборудованием, занимался некоторыми моментами движения Калгаша вокруг Оноса, главного солнца – и вдруг, к ужасу своему, обнаружил, что его цифры не совсем совпадают с теорией всемирного тяготения. Согласно теории, Калгаш в начале года должен был находиться в таком-то положении относительно Оноса, а факты говорили, что он находился в другом.
Расхождение было незначительным – всего на несколько десятых, но в широком смысле имело первостепенное значение. Теория всемирного тяготения отличалась такой точностью, что многие предпочитали называть ее законом всемирного тяготения. Считалось, что ее математическая основа безупречна. В теории, претендующей на объяснение того, как движется мир в пространстве, нет места даже для мельчайших противоречий. Или теория совершенна, или она несовершенна – середины не существует. Биней знал, что расхождение в несколько десятых разрастется в бездонную пропасть, если кто-то задастся целью произвести проверку в более широком диапазоне. Что пользы от теории всемирного тяготения, если позиция, которую, согласно ей должен занять Калгаш век спустя, будет отличаться от реального положения планеты на половину диаметра Оноса?
Биней проверял и перепроверял свои цифры, пока его не затошнило от этого занятия. Результат всегда получался один и тот же.
Но во что же ему было верить?
В свои цифры или в гениальную теорию Атора?
В свои жалкие познания или в великого Атора, проникшего в основы основ вселенной?
Он воображал, как стоит на верхушке купола обсерватории и кричит: «Слушайте, люди! Теория Атора неправильна! Вот цифры, которые это доказывают!» Подымется такой смех, что его сдует с купола и пронесет через весь континент. Кто он такой, чтобы выступать против Атора, титана науки? Кто поверит, что жалкий ассистент может опровергнуть закон всемирного тяготения?
И все же… все же…
Биней пробегал табуляграмму, подготовленную Йимотом и Фаро. Расчеты на первых двух листах были ему незнакомы: он представил аспирантам исходные данные таким образом, что неясно было, о чем идет речь, и они подошли к задаче совершенно не так, как подошел бы любой астроном, вычисляющий орбиту планеты. Именно этого Биней и хотел. Традиционные методы привели его к катастрофическому решению, но он сам обладал слишком полной информацией, чтобы идти каким-либо путем, кроме привычного. Фаро и Йимот ею не обладали, и она не мешала им.
Однако Биней, следуя за ходом их рассуждений, с беспокойством начал замечать, что их цифры совпадают с его цифрами. На третьем листе они полностью совместились с его расчетами, которые Биней к тому времени уже знал наизусть.
И с того места все пошло по накатанному нуги, шаг за шагом, все к тому же отвратительному, ошеломляющему, немыслимому, совершенно неприемлемому результату.
Пораженный Биней поднял глаза на двух аспирантов.
– Вы, случайно, ничего не упустили? Вот эта цепочка интегралов, к примеру, довольно заковыристая…
– Что вы! – вспыхнул возмущенный до глубины души Йимот. Он весь побагровел и замахал руками, словно мельница.
– Боюсь, что все верно, – ответил более спокойный Фаро. – Все сходится, как ни считай.
– Да, я охотно верю, – уныло сказал Биней. Он пытался скрыть свою тревогу, но руки у него так тряслись, что шуршали листы табуляграммы. Биней хотел положить их на стол, но рука у него дернулась, прямо как у Йимота, и листы рассыпались по полу. Фаро опустился на колени и стал подбирать их, обеспокоено поглядывая на Бинея.
– Если мы чем-то огорчили вас…
– Нет, вовсе нет. Я плохо спал сегодня, в этом все и дело. А вы отлично поработали. Просто отлично. Я горжусь вами. Получить задачу, условия которой не совпадают с реальностью, даже противоречат науке, и так методично прийти к единственно возможному решению, игнорируя абсурдность исходных данных – это превосходная работа, яркая демонстрация ваших логических способностей, первоклассный теоретический эксперимент.
Он видел, как молодые люди переглянулись, и усомнился в том, что ему удалось хоть слегка одурачить их.
– Ну, а теперь извините меня, ребята – у меня одна встреча…
Скатав проклятые бумаги в тугой рулон, Биней сунул их под мышку и чуть ли не бегом бросился мимо аспирантов в дверь и через холл, спеша укрыться в своем маленьком кабинете.
«Бог мой, – думал он. – Бог мой, Бог мой, что же я натворил? И что мне делать теперь?»
Он сжал голову руками, чтобы унять стук в висках. Но молот в голове не унимался. Биней выпрямился и ткнул пальцем в кнопку селектора на столе.
– «Хронику Саро», – сказал он машине. – Теремона 762-г-о.
В селекторе невыносимо долго трещало и шипело. Наконец раздался глубокий голос Теремона:
– Отдел публицистики, Теремон 762-й.
– Это Биней.
– Я вас не слышу.
Биней спохватился, что еле шепчет.
– Это я, Биней! Хочу перенести нашу встречу.
– Перенести? Слушай, я понимаю, что утро тебе не по вкусу – мне тоже. Но мне обязательно надо поговорить с тобой до полудня, иначе статьи не будет, Я возмещу это тебе, как захочешь, только…
– Ты не понял, Теремон. Я хочу с тобой встретиться не позже, а раньше назначенного.
– Как так?
– Сегодня вечером. В полдесятого, скажем, или в десять, как тебе удобнее.
– Я думал, ты будешь фотографировать.
– Да провались они, эти фотографии. Мне надо тебя видеть.
– Но что стряслось, Биней? Что-нибудь с Раисстой?
– Раисста не имеет к этому никакого отношения. Значит, в половине десятого? В «Шести солнцах»?
– Договорились.
Биней прервал связь и долго сидел, глядя на бумажный рулон перед собой и мрачно покачивая головой. Он частично успокоился, но только частично. Скоро он облегчит свою ношу, переложив часть ее на Теремона. Биней полностью доверял Теремону. Обычно на газетчиков, он знал, полагаться не стоит, но Теремон был прежде всего друг, а потом уж журналист. И еще ни разу не обманул доверия Бинея.
Но даже и теперь у Бинея не было ни малейшего понятия, что делать дальше. Может быть, Теремон подскажет ему. Может быть…
Он покинул обсерваторию по задней лестнице, через пожарный выход, словно вор, чтобы не столкнуться случайно с Атором. Его ужасала сейчас мысль о встрече с учителем, о том, чтобы взглянуть ему в глаза.
Ехать домой на скутере было страшно. Все время казалось, что закон тяготения вот-вот перестанет действовать и он улетит в небеса. Но Биней все-таки добрался до своей квартирки, где ждала его Раисста. Она так и ахнула, увиден его.
– Биней! Ты весь белый, как…
– Призрак. Точно. – Он обхватил ее и прижал к себе. – Держи меня. Держи.
– В чем дело? Что случилось?
– Потом расскажу. Держи крепче.

Глава 8

Теремон пришел в «Клуб Шести солнц» чуть позже девяти. Ему казалось, что перед разговором с Бинеем не помешает пропустить пару рюмок – так, для подмазки мозгов. Биней говорил с ним по телефону просто ужасно, словно был на грани истерического припадка. Теремон не мог себе представить, что стряслось с его приятелем за такой короткий срок в тихой и уединенной обсерватории. Но ясно одно – у Бинея какая-то беда, и ему потребуется вся помощь, которую только способен оказать Теремон.
– Принесите-ка мне «тано особый», – сказал журналист официанту. – Или нет: лучше двойной. «Тано сита», хорошо?
– Двойной белый, – повторил официант. – Один момент.
Вечер был теплый. Теремону, которого здесь хорошо знали и обслуживали как постоянного гостя, предложили столик, который он всегда занимал в хорошую погоду – на террасе над городом. Внизу весело сияли огни центральных улиц. Онос зашел пару часов назад, и на небе остались только Трей и Патру – они ярко светили на востоке, отбрасывая резкие двойные тени на своем пути к утреннему закату.
Глядя на них, Теремон заинтересовался, сколько солнц будет на небе завтра. Их число каждый раз менялось – вечное сияющее разнообразие. Онос, конечно, будет – он каждый день, хоть ненадолго, но появляется на небе, и так – круглый год, даже Теремон это знает – ну, а кроме него? Довим, Тано и Сита, то есть день будет четырехсолнечным? Неизвестно.
Может быть, взойдут только Тано и Сита, а Онос покажется лишь на несколько часов в середине дня. Тогда день будет сумрачный. Но потом Теремон вспомнил, что сейчас не сезон для коротких восходов Оноса. Значит, завтра, скорее всего, будет три солнца – а может быть, только Онос и Довим.
Трудно все это упомнить.
Можно, конечно, попросить календарь, а впрочем, не все ли равно. Есть люди, которые всегда знают, какие солнца будут завтра на небе – Биней тоже, само собой – но Теремон относился к этому весьма беззаботно. Лишь бы солнца светили – а которые из них, не так уж важно. Солнца же светили всегда – обыкновенно два или три, порой четыре. На них можно было рассчитывать. Случалось, что всходило и пять солнц.
Теремону принесли заказ. Он отпил большой глоток и блаженно вздохнул. Превосходная штука – «тано особый»! Крепкий белый ром Велькаренских островов с добавкой еще более крепкой водки, чистой и обжигающей, которую гонят на Балигарском побережье, и чуть-чуть сока сгаринно, чтобы смягчить вкус – ах, как славно! Теремон не слишком увлекался спиртным, вопреки всем легендам о журналистах, но день, когда он не успевал выпить парочку «особых тано» в тихий сумеречный час после заката Оноса, считался у него траурным.
– Ты прямо блаженствуешь, Теремон, – сказал знакомый голос.
– А, Биней! Ты что-то рано.
– На десять минут раньше. Что ты пьешь?
– Как обычно – «особый тано».
– Ладно. Я тоже его возьму.
– Ты? – уставился на друга Теремон. Биней, насколько ему было известно, потреблял только фруктовый сок – Теремон не мог припомнить, чтобы он пил при нем что-нибудь покрепче.
Но сейчас у Бинея был странный вид – усталый, измученный, и глаза лихорадочно блестели.
– Официант! – окликнул Теремон.
Тревожно было смотреть, как Биней поглощает свою порцию. После первого глотка он задохнулся, словно напиток был крепче, чем он ожидал, но тут же потянул еще и еще раз.
– Полегче, – предостерег его Теремон. – У тебя через пять минут голова пойдет кругом.
– Она у меня и так идет кругом.
– Ты уже пил перед тем, как прийти сюда?
– Нет, не пил. Я испытал шок. Потрясение. – Биней поставил стакан и злобно уставился на городские огни. Потом рассеянно взял свой коктейль и допил то, что осталось. – Наверное, повторять пока не стоит, да, Теремон?
– Да уж, пожалуй, не стоит. – Теремон положил руку на запястье друга. – Что случилось, дружище? Рассказывай.
– Это трудно объяснить.
– Ничего. Ты же знаешь – я человек тертый. Вы с Раисстой…
– Я же говорил тебе, что она тут ни при чем! Совершенно ни при чем.
– Ладно, верю.
– Может быть, мне все-таки повторить?
– Повремени немного. Давай, рассказывай.
– Ты знаешь, в чем суть теории всемирного тяготения, Теремон? – вздохнул Биней.
– Ну конечно. То есть смысл ее я, понятно, не постигаю – говорят, на Калгаше всего десяток человек понимает ее по-настоящему – но в чем она заключается, изложить могу.
– Значит, ты тоже веришь в эту чушь? – хрипло рассмеялся Биней. – В то, что теория всемирного тяготения настолько сложна, что не более десятка человек способны в нее вникнуть?
– Все так говорят.
– Еще одна расхожая мудрость. Я могу тебе изложить эту теорию в двух словах, и ты все поймешь.
– Неужто?
– Обязательно поймешь. Вот слушай: закон всемирного тяготения -1– то есть теория всемирного тяготения – гласит, что все тела во вселенной притягиваются друг к другу таким образом, что сила притяжения между двумя телами пропорциональна произведению их масс, деленному на квадрат расстояния между ними. Вот и вся премудрость.
– И больше ничего?
– Вполне достаточно и этого. Понадобилось четыреста лет, чтобы вывести эту формулу.
– Так долго? Послушать тебя, так она совсем простая.
– Великие законы природы не открываются по наитию, что бы ваша братия ни писала на этот счет в газетах. Для их открытия, как правило, нужна совместная работа многих ученых в течение нескольких веков. С тех пор, как Генови 41-й открыл, что Калгаш вращается вокруг Оноса, а не наоборот – а это было четыреста лет назад – астрономы стали думать над тем, отчего шесть солнц появляются на небе именно так, а не иначе. Порядок движения каждого солнца регистрировался, анализировался, разгадывался. Возникала одна теория за другой – и все они проверялись, перепроверялись, менялись, отбрасывались, воскрешались и переходили в другие. Окаянная это была работа.
Теремон задумчиво кивнул, допил свой коктейль и сделал знак официанту принести еще два. Хорошо, что Виней утихомирился, заговорив о науке.
– Лет тридцать назад, – продолжал астроном, – Атор 77-й разрешил эту задачу, доказав, что орбиты шести солнц подчиняются закону тяготения. Это было потрясающее открытие. Один из величайших примеров торжества чистой логики.
– Я знаю, как ты почитаешь Атора. Но какое это имеет отношение…
– Я как раз подхожу к сути дела. – Виней встал, прихватив свой стакан, подошел к краю террасы и молча стоял там некоторое время, глядя на далекие Трей и Патру. Теремону показалось, что Виней опять разволновался, но не стал ничего говорить. Наконец Виней отпил большой глоток и, по-прежнему стоя спиной к Теремону, сказал: – Произошло вот что. Несколько месяцев назад я стал заново вычислять орбиту Калгаша вокруг Оноса, пользуясь новым университетским компьютером. Заложил в машину орбитальные наблюдения за последние полтора месяца и поставил задачу – вычислить орбиту до конца года. Никаких сюрпризов я не ждал и вообще, должно быть, только искал повода поиграть на компьютере. В программу, естественно, входили законы тяготения. – Он вдруг обернулся, и Теремон увидел его прибитый, затравленный взгляд. – Только задача не вышла, Теремон.
– Не понял.
– Орбита, которую рассчитал компьютер, не совпадает с гипотетической орбитой, которую я ожидал получить. Причем я, разумеется, не брал систему Калгаш – Онос в чистом виде. Я принял в расчет пертурбации, вызванные другими солнцами. И то, что, как утверждает компьютер, является истинной орбитой Калгаша, очень отличается от орбиты Калгаша по теории Атора.
– Но ведь ты сказал, что заложил в программу теорию Атора, – недоумевал Теремон.
– Заложил.
– Тогда… А-а, – вдруг просиял Теремон. – Бог ты мой! Вот это тема! Значит, новый университетский компьютер, поставленный не знаю уж за сколько миллионов кредиток, врет? Имела место скандальная растрата денег налогоплательщиков? Значит…
– С компьютером все в порядке, Теремон, поверь мне.
– Ты уверен в этом?
– Железно.
– Тогда что же…
– Может быть, я дал компьютеру неверные данные. Это потрясающий компьютер, но не может же он дать правильный ответ на основе неправильных чисел.
– А, вот что тебя так удручает! Слушай, старик, время от времени все ошибаются. Не надо так себя казнить. Ты…
– Мне нужно было абсолютно точно узнать, правильные ли данные я заложил в компьютер и верно ли задал теоретические постулаты для этой задачи, – прервал Биней, сжимая свой стакан до дрожи в руке. Теремон заметил, что стакан уже пуст. – Как ты верно сказал, все люди ошибаются. Поэтому я вызвал двух аспирантов, только что со студенческой скамьи, и поручил эту задачу им. Сегодня они отдали мне результаты. Это и было той важной встречей, на которую я так спешил. Теремон, у них получился такой же ответ, как у меня. То же отклонение орбиты.
– Но если компьютер работает правильно, тогда что же? Значит, неправильна теория всемирного тяготения? Ты это хочешь сказать?
– Да. – Выговорив это ценой ужасного усилия, опустошенный Биней впал в оцепенение. Теремон смотрел на него, понимая смущение и растерянность друга, но все-таки не мог взять в толк, почему он так страдает. И вдруг понял.
– Ты расстроен из-за Атора? Боишься причинить ему боль, верно?
– То-то и оно. – Биней посмотрел на Теремона с трогательной благодарностью за то, что тот его правильно понял. И снова упал на стул, сгорбив плечи и понурив голову. – Старик умрет, когда узнает, что кто-то проделал брешь в его замечательной теории. Да еще не кто иной, как я. Он был мне вторым отцом, Теремон. Все, чего я достиг за последние десять лет, сделано под его руководством, при его поддержке, благодаря его любви ко мне, можно сказать. И вот как я ему отплачиваю. Я не просто уничтожу труд всей его жизни – я убью его, Теремон, убью.
– Ты уже думал о том, чтобы просто скрыть все, что обнаружил?
– Ты же знаешь – я не могу! – искренне удивился Биней.
– Да. Конечно, знаю. Я просто спрашиваю, думал ли ты об этом.
– Думал ли я о том, что немыслимо? Нет, конечно нет. Мне это и в голову не приходило. Но что мне делать, Теремон? Да, я мог бы выкинуть все свои бумажки и притвориться, что никогда ничем таким не занимался – но это было бы чудовищно. Итак, передо мной выбор – надругаться над своей совестью ученого или погубить Атора. Человека, на которого я смотрю не только как на светило своей науки, но и как на своего наставника.
– Выходит, он оказался не слишком-то хорошим наставником.
– Что ты говоришь, Теремон? – в удивлении и ярости вскричал Биней.
– Тихо, тихо. – Теремон примиряюще выставил вперед ладони. – Мне кажется, ты его здорово недооцениваешь, Биней. Если Атор действительно такой великий человек, каким ты его считаешь, он не поставит свою репутацию выше истины. Понимаешь меня? Его теория не в бронзе отлита – в ней, как и в любой теории, всегда найдется место для усовершенствования. Разве не так? Наука состоит из догадок, которые постепенно приближаются к истине – ты мне сам это сказал когда-то, и я не забыл. Стало быть, все теории надлежит подвергать проверкам и дополнениям, верно? И если со временем выясняется, что они недостаточно близки к истине, их следует заменить теми, что ближе к ней. Я прав, Биней? Прав?
Биней побледнел, и его пробирала дрожь.
– Ты не мог бы заказать мне еще коктейль, Теремон?
– Нет. Слушай дальше. Ты говоришь, что беспокоишься за Атора – он стар и, наверное, слаб здоровьем, что у тебя не хватает духу сказан, ему об упущении, которое ты обнаружил в его теории. Хорошо. Это очень порядочно и милостиво с твоей стропы. Но подумай вот о чем. Если расчеты орбиты Калгаша столь важны, у кого-то еще рано или поздно возникнет тот же камень преткновения, и этот кто-то не будет обладать твоим тактом, чтобы не уведомить об этом Атора. Может быть, это будет даже соперник Атора, его откровенный враг – ты сам говорил много раз, что у каждого ученого есть враги. Не лучше ли будет, если к Атору придешь ты и расскажешь ему, мягко и бережно, о своем открытии, чем если он в один прекрасный день прочтет о нем в «Хронике Саро»?
– Да, – прошептал Биней. – Ты совершенно прав.
– Так ты пойдешь к нему?
– Да. Наверное, так надо. – Биней закусил губу. – Но я скверно чувствую себя, Теремон. Будто я убийца.
– Знаю. Но ты убиваешь не Атора, а несовершенную теорию. Несовершенные же теории не имеют права на существование. Твой долг и перед Атором, и перед самим собой заключается в том, чтобы открыть правду. – Тут в голову Теремону пришла вдруг ошеломляющая мысль. – А есть и еще одна возможность. Я, конечно, профан, и ты можешь надо мной посмеяться, но… Может ли быть так, что теория всемирного тяготения все-таки верна, и компьютер тоже верно вычислил орбиту Калгаша, но какой-то совершенно новый фактор, некая неизвестная величина, вызывает расхождение в цифрах?
– Все может быть, – равнодушно ответил Биней. – Но когда начинаешь изобретать таинственные неизвестные факторы, вступаешь в область фантазии. Вот, к примеру, допустим, что существует невидимое седьмое солнце – у него есть и масса, и сила притяжения, просто мы его не видим. А поскольку мы о нем не знаем, мы не включаем его в свои гравитационные расчеты – отсюда искажение. Ты имел в виду нечто подобное?
– А почему бы и нет?
– Ну, а почему бы не пять невидимых солнц? Почему не пятьдесят? Почему не великан, толкающий планеты туда-сюда по своему капризу? Почему не огромный дракон, дыхание которого сбивает Калгаш с пути истинного? Мы не можем доказать, что их не существует, верно? Стоит только начать с твоих «почему бы не», Теремон, как все становится возможным – и все теряет смысл. По крайней мере, для меня. Я могу иметь дело только с тем, в существовании чего убежден. Может быть, ты и прав, и неизвестный фактор существует, а законы тяготения верны. Искренне на это надеюсь. Но не могу серьезно работать на такой основе. Могу только пойти к Атору – я это сделаю, обещаю тебе – и сказать ему о том, что поведал мне компьютер. Ни ему, ни кому бы то ни было я не осмелюсь сказать, что во всем виню некий доселе неоткрытый «неизвестный фактор». В противном случае меня сочтут таким же ненормальным, как Апостолов Пламени, которых постоянно посещают мистические озарения. Теремон, мне в самом деле надо еще выпить.
– Хорошо. Кстати, об Апостолах Пламени…
– Да, я помню, тебе нужно мое заявление. – Биней устало провел рукой по лбу. – Я тебя не подведу. Ты мне здорово помог этим вечером. Что они там изрекли на сей раз? Я забыл.
– Высказался Мондиор 71-й. Сам великий пророк номер один. Он сказал – погоди-ка – что близится срок, когда боги очистят мир от греха, и что он может назвать точный день и даже час, когда это все свершится.
Биней застонал.
– Ну, и что в этом нового? Они ведь это твердят уже много лет?
– Да, но теперь они стали добавлять новые жуткие детали. Как тебе известно, Апостолы утверждают, что мир гибнет уже не первый раз. Они учат, что боги намеренно создали людей несовершенными, чтобы испытать их, и дают нам один год – по их божественному отсчету, а не по нашему – чтобы мы могли исправиться. Это срок называется Годом Праведности и составляет ровно 2049 наших лет. Но когда очередной Год Праведности кончается, боги вновь и вновь убеждаются, что мы погрязли во грехе и пороке, и уничтожат мир, посылая на него карающий огонь из священных мест на небесах, называемых Звездами. Так, по крайней мере, говорят Апостолы.
– Звезды? Они имеют в виду солнца?
– Нет, Звезды. Мондиор говорит, что Звезды в корне отличаются от шести солнц. Ты разве никогда не прислушивался к речам Апостолов?
– Нет – чего ради?
– В общем, когда Год Праведности кончается и выясняется, что калгашские нравы не изменились к лучшему, эти самые Звезды извергают на нас: священный огонь и сжигают дотла. Мондиор говорит, что это случалось уже много раз. Но боги каждый раз проявляют милосердие, по крайней мере часть богов: после конца света добрые боги пересиливают более суровых, и человечеству дается еще один шанс. Наиболее праведные спасаются от погибели, и устанавливается новый срок: людям дается еще 2049 лет, чтобы отречься от зла и порока. Ныне срок уже близок, говорит Мондиор. 2049 лет со времени последнего катаклизма уже на исходе. Через каких-нибудь четырнадцать месяцев солнца исчезнут с небосвода, и эти его мерзкие Звезды извергнут пламя с черного неба, чтобы смести грешников с лица планеты. Если точно, это произойдет девятнадцатого числа будущего тептара.
– Четырнадцать месяцев, – задумчиво повторил Биней. – 19 тептара. Он весьма точен, не так ли? Должно быть, может предсказать и время дня?
– Говорит, что может. Вот потому мне и нужно, чтобы высказался кто-нибудь из обсерватории, предпочтительно ты. В последний раз Мондиор заявил, что точное время катастрофы можно предсказать научным путем – оно, мол, не просто указано в Книге Откровений, его можно вычислить тем же способом, которым пользуются астрономы для… для…
– Для вычисления движения солнц и планеты? – сухо осведомился Биней.
– Ну да, – смутился Теремон.
– Тогда у мира еще есть надежда, если только Апостолы не лучшие астрономы, чем мы.
– Скажи по этому поводу какие-нибудь слова, Биней.
– Сейчас. – Им снова принесли напитки. Биней обхватил пальцами свой стакан. – Что, если так: первейшая задача науки – отделить правду от лжи на пути к познанию истинных законов вселенной. Мы, ученые, не считаем научным метод, когда истину заставляют служить лжи. Да, мы способны теперь предсказать движение солнц по небу – но даже с помощью своего лучшего компьютера мы, как и прежде, неспособны предсказать волю богов. И вряд ли когда-нибудь будем способны. Ну как?
– Превосходно. Проверим, верно ли я запомнил. «Первейшая задача науки – отделить правду от лжи на пути… на пути…» Как там дальше, Биней?
Биней повторил ему свою речь слово в слово, будто подготовил ее заранее.
Потом вытянул единым духом содержимое своего третьего стакана, встал, улыбнулся впервые за весь вечер и рухнул ничком, как подкошенный.

Глава 9

Атор 77-й, прищурив глаза, вглядывался в листы табуляграмм перед собой, точно это были карты континентов, о существовании которых никто до сих пор не ведал.
Атор был спокоен. Он сам удивлялся своему спокойствию.
– Это очень интересно, Биней, – медленно произнес он. – Очень, очень интересно.
– Разумеется, всегда остается возможность, доктор, что не только я допустил какую-нибудь кардинальную ошибку в исходных данных, но и Фаро с Йимотом тоже…
– Все трое ошиблись в основных постулатах? Нет, Биней. Вряд ли.
– Я просто хотел заметить вам, что такая возможность существует.
– Подожди-ка. Дай мне подумать.
Было позднее утро. Онос в полную силу светил в высокие окна директорского кабинета. В его блеске едва виднелся маленький четкий диск красного Довима, совершающего свой путь к северу по высокой дуге.
Атор непрестанно перебирал бумаги у себя на столе. Странно, что я воспринял это так легко, думал он. Мучается в основном Биней, а я почти не реагирую.
Возможно, это шок.
– Вот здесь у меня орбита Калгаша по общепринятым календарным исчислениям. А здесь – то, что выдал мне новый компьютер.
– Подожди, Биней, я же сказал, что хочу подумать.
Приход Ночи Биней нервно кивнул, Атор улыбнулся ему, хотя улыбка далась ему нелегко. Прославленный глава обсерватории, высокий, худой, властный старик с внушительной гривой густых белых волос, так давно вошел в роль сурового творца науки, что почти отвык от обычных человеческих жестов. По крайней мере здесь, в обсерватории, где все смотрели на него как на какого-то полубога. Дома, с женой и детьми, а особенно с шумной стайкой внуков, он был другим.
Итак, теория всемирного тяготения в чем-то неверна?
Нет! Не может быть! Каждым атомом своего разума старый астроном восставал против этой мысли. Он был убежден, что в основе вселенной лежит концепция всемирного тяготения. Он знал это. Теория слишком стройна, слишком логична, слишком изящна, чтобы быть ошибочной.
Если отменить закон всемирного тяготения, логика, правящая космосом, обратится в хаос.
Невообразимо. Немыслимо.
Но эти цифры – эта проклятая табуляграмма Бинея…
– Я вижу, вы сердитесь, доктор. – Снова он лезет! – И хочу сказать, что вполне понимаю, какой это для вас удар – любой впал бы в гнев, если бы труд его жизни оказался под угрозой…
– Биней…
– Позвольте мне только сказать – я отдал бы все, чтобы не приходить к вам с этим сегодня. Я знаю, вы сердитесь на то, что именно я…
– Биней, – снова, уже угрожающе, повторил Атор.
– Да?
– Я действительно сердит на тебя. Но не по той причине, по которой ты думаешь.
– Простите?
– Во-первых, я сердит потому, что ты бубнишь свое, когда я хочу одного: спокойно посидеть и подумать над этими бумагами, которые ты мне притащил. А во-вторых, и это гораздо важнее, я вне себя оттого, что ты столько тянул, прежде чем сообщить мне о своем открытии. Почему ты так долго ждал?
– Я только вчера закончил контрольную проверку.
– Вчера? Значит, надо было явиться ко мне вчера! Неужели ты взаправду думал скрыть все это? Выбросить свои результаты в корзину и промолчать?
– Нет, доктор, – уныло ответил Биней. – Я никогда всерьез об этом не думал.
– Слава богам и за это. Так тебе кажется, что я до того влюблен в свою прекрасную теорию, что скажу спасибо одному из самых одаренных своих коллег, если он скроет от меня неприятные известия о ее несовершенстве?
– Нет, доктор. Конечно, нет.
– Так почему же ты не прибежал ко мне, как только понял, что твои результаты верны?
– Потому что… – Биней готов был провалиться сквозь ковер. – Потому что знал, как это вас огорчит. Потому что думал, что такое потрясение может пагубно отразиться на вашем здоровье. Я поговорил об этом с близкими друзьями, обдумал, какую позицию мне следует занять, и начал понимать, что у меня нет выбора – я должен сказать вам, что теория…
– И ты в самом деле веришь, что я люблю свою теорию больше истины?
– О, нет, нет!
Атор снова улыбнулся, на этот раз без всякого труда.
– Однако это так. Я такой же человек, как и все – хочешь верь, хочешь нет. Теория всемирного тяготения принесла мне такую славу, о которой ученый может только мечтать. Она – мой пропуск в бессмертие, Биней, и ты это знаешь. Столкнуться вдруг с вероятностью того, что теория ошибочна – это мощный удар, Биней, он потряс меня. Не заблуждайся на этот счет. Однако я продолжаю верить в то, что моя теория верна.
– Как? – вскричал ошеломленный Биней. – Ведь я проверял и перепроверял…
– Нет, твои расчеты тоже верны. Чтобы ошиблись и ты, и Фаро, и Йимот – нет, я уже сказал, что на это не надеюсь. Но полученные тобой результаты еще не опровергают теорию всемирного тяготения.
– Разве? – заморгал Биней.
– Конечно, нет, – оживленно заговорил Атор. Теперь он почти оправился. Неестественное спокойствие первых мгновений уступило совсем другому чувству – спокойной уверенности искателя истины. – В чем, собственно, заключается теория всемирного тяготения? В том, что каждое тело во вселенной притягивает к себе другие тела пропорционально массе и расстоянию. Зачем ты опирался на эту теорию, рассчитывая орбиту Калгаша? Чтобы учесть силу тяготения различных небесных тел, влияющих на Калгаш в его вращении вокруг Оноса, разве не так?
– Так.
– А значит, пока еще рано отбрасывать теорию всемирного тяготения. Нам, друг мой, просто придется пересмотреть картину вселенной и проверить, не упустили ли мы из виду чего-то, что следовало принять в расчет – некий загадочный фактор, неведомый нам, но влияющий на Калгаш силой своего тяготения.
Биней вскинул брови и в полнейшем недоумении уставился на Атора. А потом начал смеяться. Пытаясь сдержаться, он стиснул зубы, но смех рвался наружу – Биней сгорбился, затрясся от сдавленного кашля и зажал руками рот, борясь с приступом веселья. Атор смотрел на него, как громом пораженный.
– Неизвестный фактор! – выговорил Биней. – Небесный дракон! Невидимый великан!
– Дракон? Великан? О чем ты, мой мальчик?
– Вчера вечером Теремон 762-й – ох, простите, доктор, простите меня, – перебарывал себя Биней. Он сморщился, затаил дыхание, отвернулся и кое-как справился с собой. – Я вчера выпивал с Теремоном 762-м, – пристыжено продолжал он, – знаете, с газетным обозревателем – и кое-что рассказал ему о своих изысканиях и о том, как мне не хочется идти с ними к вам.
– Журналисту?!
– Теремон надежный человек. Он мой близкий друг.
– Все они мерзавцы, Биней, поверь мне.
– Только не Теремон, доктор. Я знаю его и знаю, что он никогда не подведет меня и не предаст. Он-то и дал мне отличный совет – пойти к вам во что бы то ни стало, которому я и последовал. Но, пытаясь как-то утешить меня и вселить в меня надежду, он сказал то же, что и вы – будто может быть неизвестный фактор – так он и сказал, «неизвестный фактор», который влияет на орбиту Калгаша. А я посмеялся и сказал, что нечего припутывать к делу неизвестные факторы – это слишком легкое решение. И сказал – иронически, конечно, – что если допустить такую гипотезу, то можно представить себе и невидимого великана, сталкивающего Калгаш с орбиты, и огнедышащего дракона. И вот вы, доктор, рассуждаете так же, как невежественный Теремон – вы, величайший в мире астроном! Понимаете, каким дураком я себя почувствовал?
– Кажется, понимаю. – Атор начинал находить все это несколько утомительным. Он провел рукой по своей живописной белой шевелюре и посмотрел на Бинея со смесью раздражения и сочувствия. – Ты правильно сказал своему другу – от фантазий мало толку, когда требуется решить какую-то проблему. Но дилетанты иногда тоже высказывают здравые мысли. Насколько мы можем судить, неизвестный фактор, влияющий на орбиту Калгаша, действительно существует. Следует, по крайней мере, рассмотреть эту вероятность, прежде чем выбрасывать за борт всю теорию Полагаю, что здесь мы должны применить меч Тарголы. [Принцип «меча Тарголы» аналогичен принципу «бритвы Оккама», средневекового английского философа] Знаешь, что это такое, Биней?
– Конечно, доктор. Принцип исключения. Сформулирован средневековым философом Тарголой 14-м. «Следует рассечь мечом ту гипотезу, которая не является необходимой». Или как-то похоже.
– Прекрасно, Биней. Меня учили так: «Если нам предлагают несколько гипотез, следует начать с того, чтобы отсечь мечом наиболее сложную». У нас имеется гипотеза, что теория всемирного тяготения ошибочна, против гипотезы, что ты в своих расчетах орбиты Калгаша не учел некий неизвестный, а, возможно, и непознаваемый, фактор. Если принять первую гипотезу, все наши знания о вселенной обратятся в хаос. Если принять вторую, нам останется лишь найти неизвестный фактор, и основа мира останется незыблемой. Гораздо проще попытаться найти то, что мы могли просмотреть, чем открывать новый закон, управляющий движениями небесных тел. Итак, гипотеза о неверности теории всемирного тяготения должна пасть от меча Тарголы, а мы начнем искать более простое решение. Что скажешь, Биней?
– Значит, я все-таки не опрокинул закон всемирного тяготения! – просиял тот.
– Пока еще нет. Возможно, ты уже завоевал себе место в истории науки, но пока не известно, в качестве кого – ниспровергателя или основателя. Будем молиться, чтобы в качестве последнего. А теперь нам придется как следует поразмыслить, молодой человек. – Атор 77-й закрыл глаза и потер лоб, начинавший болеть. Он осознал, что давно уже не занимался научной работой. Последние восемь-десять лет почти полностью ушли у него на руководство обсерваторией. Но, авось, в уме, создавшем теорию всемирного тяготения, завалялась еще пара мыслей. – Сначала я должен поглубже разобраться в твоих вычислениях. А потом, думаю, поглубже разобраться в своей собственной теории.

Глава 10

Штаб-квартира секты Апостолов Пламени помещалась в стройной, и величественной башне из мерцающего золотого камня, которая возвышалась сверкающим копьем над рекой Сеппитан, в фешенебельном районе Биригам. Теремон подумал, что эта невесомая башня, должно быть, относится к ряду самой ценной недвижимости во всей столице.
Он никогда не задумывался над этим раньше, но Апостолы, наверное, очень богатая организация. У них собственная радио – и телестанция, они выпускают свои газеты и журналы, им принадлежит вот эта громадная башня. Может быть, они владеют и другим имуществом, не столь бросающимся в глаза. Интересно, как это сообщество монахов, поборников нравственности, сумело сколотить себе столько миллионов?
А впрочем, вспомнилось Теремону, ведь приверженцами учения Апостолов объявили себя, например, такие крупные промышленники, как Боттикер 888-й и Вивин 99-й. Неудивительно, что Боттикер, Вивин и подобные им вносили щедрые пожертвования в казну секты.
И если секта хотя бы на десятую долю так стара, как они утверждают – Апостолы считали, что им десять тысяч лет, – и разумно помещала свои средства на протяжении многих веков, никому неведомо, какие чудеса сотворил для них сложный процент. Должно быть, у них на счету биллионы, и они могут тайно владеть половиной Саро.
Стоит поглядеть, что там у них внутри, сказал себе Теремон.
Войдя в огромный, звучащий эхом вестибюль, он с почтением огляделся. Он еще ни разу не бывал здесь, но много слышал о том, каким великолепием отличается башня не только снаружи, но и внутри. Однако никакие рассказы не могли подготовить его к тому, что перед ним предстало.
Пол из полированного мрамора с инкрустацией из более ярких цветов уходил в необозримую даль. Стены, покрытые блестящей золотой мозаикой, поднимались к высокому сводчатому потолку. Светильники из сплава золота с серебром, заливали все вокруг ярким светом.
В дальнем конце вестибюля Теремон заметил нечто вроде модели вселенной, изготовленной исключительно из драгоценных металлов и камней. Огромные шары, изображающие, очевидно, шесть солнц, свисали с потолка на невидимых нитях. Все они излучали загадочный свет: самый большой, представляющий Онос – золотой, Довим – тускло-красный, Тано и Сита – резкий голубовато-белый, Патру и Трей – тоже белый, но более мягкий. Седьмой глобус – видимо, Калгаш – медленно двигался среди них, словно воздушный шар, меняя цвет под лучами разных солнц, играющих на его поверхности.
Над стоявшим разинув рот Теремоном вдруг раздался голос из ниоткуда:
– Можно узнать ваше имя?
– Теремон 762-й. У меня назначена встреча с Мондиором.
– Верно. Пожалуйста, пройдите в комнату слева от вас, Теремон 762-й.
Теремон не видел слева от себя никакой комнаты. Но тут кусок мозаичной стены отошел вбок, открыв маленькое овальное помещение, скорее каморку, чем комнату, со стенами, обитыми зеленым бархатом и люминесцентной трубкой, излучающей янтарный свет.
Теремон пожал плечами и вошел. Дверь тотчас же закрылась, и он почувствовал движение. Это был лифт! Теремон медленно поднимался в нем все выше и выше. Прошла целая вечность, пока лифт наконец не остановился, и дверь не откатилась вбок. Теремона встретил человек в черном.
– Прошу за мной.
Узкий коридор привел их в приемную, где почти всю стену занимал портрет Мондиора 71-го. Когда Теремон вошел, портрет будто осветился, сделавшись странно живым, и темные проницательные глаза Мондиора уставились прямо на журналиста, а суровый лик Верховного Апостола, озаренный изнутри, обрел особую, грозную красоту.
Теремон довольно стойко выдержал взгляд с портрета, но даже ему, прожженному газетчику, стало слегка не по себе от ожидания разговора с этим самым человеком. Мондиор по радио или телевизору – одно, там он просто ненормальный проповедник, навязывающий всем свое дурацкое учение. Но Мондиор во плоти – загадочный, внушающий трепет, наделенный гипнотической силой, если верить портрету – дело другое. Теремон насторожился.
– Прошу вас, пройдите, – сказал черный монах. Стена слева от портрета сдвинулась, и показался кабинет, убранный скромно, как келья – только стол, сделанный из цельной глыбы полированного камня, и перед ним низкий стульчик без спинки, вырезанный из цельного же куска серого дерева с красными прожилками. За столом сидел человек, в черном апостольском клобуке с красной отделкой, явно занимающий высокий пост.
Этот человек, несмотря на весьма внушительный вид, не был, однако, Мондиором 71-м.
Мондиору, судя по фотографиям и телепередачам, было лет шестьдесят пять-семьдесят, и весь его облик дышал силой и мужеством. У него были густые, черные волнистые волосы, прошитые белыми прядями, массивное лицо, большой рот, грубо вылепленный нос, густые угольно-черные брови, темные властные глаза. А этот был молод, определенно моложе сорока, и, хотя тоже выглядел сильным и мужественным, принадлежал к совершенно иному типу; очень худой, с острыми чертами узкого лица и плотно сжатыми губами. На лбу под клобуком вились волосы странного кирпично-красного оттенка, а глаза резали холодной, неуступчивой голубизной.
Да, он, без сомнения, был высокопоставленным лицом. Но у Теремона была назначена встреча с Мондиором.
Утром, написав свой очерк в ответ на последнее выступление Апостолов, журналист вдруг решил, что ему нужно поближе познакомиться с их странным учением. Речи Апостолов представлялись ему полной чепухой, но сейчас эта чепуха стала казаться ему интересной – о ней, пожалуй, стоило написать поподробнее. А как лучше узнать об Апостолах, если не увидевшись с самым главным? Если получится, конечно. К удивлению Теремона, ему сказали, когда он позвонил, что с Мондиором 71-м можно увидеться хоть сегодня. Что-то уж слишком легко.
Теперь Теремон начал понимать, что сомневался не зря.
– Я Фолимун 66-й, – сказал остролицый человек легким, выразительным голосом, совсем непохожим на властный громовой глас Мондиора. Однако Теремон, сразу почуял, что его собеседник привык, чтобы ему повиновались. – Секретарь по связям с общественностью местного филиала нашей организации. С удовольствием отвечу на любые ваши вопросы.
– У меня назначена встреча с самим Мондиором, – сказал Теремон.
Холодные глаза Фолимуна 66-го не выразили никакого удивления.
– Можете считать меня голосом Мондиора.
– Я понял так, что он примет меня лично.
– Так и есть. Все, что говорят мне, становится известно Мондиору; все, что исходит от меня – это слово Мондиора. Так следует понимать.
– Однако меня заверили, что я буду допущен к самому Мондиору. Не сомневаюсь, что вы вполне авторитетное лицо, но меня интересует не только информация. Я хотел бы составить представление о Мондиоре как о человеке, узнать его мнение не только о грядущем конце света, но и о многом другом.
– Я вынужден повторить то, что уже сказал, – невозмутимо прервал его Фолимун. – Считайте меня голосом Мондиора. Его преосвященство не сможет сегодня принять вас лично.
– Тогда я лучше приду в другой день, когда его преосвященство…
– Позвольте уведомить вас, что Мондиор никому и никогда не дает личных интервью. У его преосвященства слишком много срочной работы – ведь все меньше и меньше месяцев отделяет нас от Часа Огня. – И Фолимун вдруг улыбнулся необычайно теплой и человечной улыбкой, будто желая смягчить и отказ, и напыщенное выражение «Час Огня». – Должно быть, произошло недоразумение, и вы не поняли, что встретитесь с представителем Мондиора, а не с самим Верховным Апостолом. Но таков уж у нас порядок. Если вам не угодно говорить со мной, остается только пожалеть о вашем потерянном времени. Я – наиболее ценный источник информации, к которому вы можете получить доступ здесь, сегодня или в любой другой день.
Снова улыбка – улыбка человека, хладнокровно выставляющего пришельца за дверь.
– Прекрасно, – чуть поразмыслив, сказал Теремон. – Вижу, что особого выбора у меня нет: или вы, или никто. Хорошо, давайте поговорим. Сколько времени вы мне уделите?
– Столько, сколько вам потребуется, хотя нашу первую беседу придется сократить. – И снова усмешка, почти озорная. – Кроме того, не забывайте – нам осталось всего четырнадцать месяцев. И у меня есть еще кое-какие дела.
– Могу себе представить. Четырнадцать месяцев, говорите? А потом?
– Вы, значит, не читали Книгу Откровений?
– В последнее время нет.
– Тогда разрешите. – Фолимун достал из какой-то расселины в своем, на первый, взгляд монолитном столе тонкую книжку в красной обложке и положил перед Теремоном. – Это вам. Надеюсь, вы обретете в ней большую поддержку. А пока что я кратко изложу вам то, что вас так интересует. Очень скоро – ровно через четыреста восемнадцать дней, если быть точным – девятнадцатого числа будущего тептара с нашим уютным, знакомым миром произойдет большая перемена. Шесть солнц исчезнут в Пещере Тьмы. Нам явятся Звезды, и весь Калгаш охватит пламя.
Фолимун говорил небрежно, словно речь шла о том, что завтра будет сильный дождь или в муниципальном ботаническом саду распустится какой-то редкий цветок. Калгаш охватит пламя. Шесть солнц исчезнут в Пещере Тьмы. Звезды.
– Звезды, – произнес Теремон. – А что это, собственно, такое?
– Орудия богов.
– А нельзя ли поточнее?
– Вскоре мы постигнем природу Звезд как нельзя яснее. Через четыреста восемнадцать дней.
– Когда закончится очередной Год Праведности. 19 тептара будущего года.
– Значит, вы все-таки знакомы с нашим учением? – приятно удивился Фолимун.
– В какой-то степени. Во всяком случае, слышал последние речи Мондиора. И знаю о цикле в 2049 лет. Ну, а событие, которое вы называете Часом Огня? О нем вы тоже не сможете рассказать заранее?
– Вы найдете его описание в главе пятой Книги Откровений. Нет, не надо искать: я вам прочту на память. «И тогда со Звезд сошло Небесное Пламя, ниспосланное богами; и там, где коснулось пламя Калгаша, города его сгорели дотла, и не осталось ни людей, ни плодов труда их».
– Произошла какая-то страшная катастрофа, – кивнул Теремон. – Но отчего?
– Воля богов. Они призвали нас покаяться в своих грехах и назначили нам срок, чтобы исправиться. Этот срок мы зовем Годом Праведности, и составляет он 2049 людских лет – кажется, это вам уже известно. Сейчас Год Праведности близится к концу.
– И вы считаете, что мы все погибнем?
– Не все. Но большинство, и нашей цивилизации наступит конец. Перед теми немногими, кто выживет, встанет труднейшая задача по ее восстановлению. Этот цикл, как вы уже успели усвоить, повторяется в истории с печальным постоянством. Уже не впервые человечество не выдерживает испытания богов. Не однажды постигала нас кара – и вскоре она постигнет нас вновь.
Странное дело, подумал Теремон: этот Фолимун вовсе не похож на сумасшедшего.
Если бы не его одеяние, он мог бы сойти за молодого предпринимателя в своем офисе – за владельца ссудной конторы, например, или за банкира. Говорил он как образованный человек, грамотно и выразительно, в четкой деловой манере, без пафоса и завываний. Но то, что он в своей четкой и деловой манере излагал, было сущим бредом сумасшедшего. Контраст между формой и содержанием просто поражал.
Фолимун закончил говорить и спокойно ждал вопросов журналиста.
– Буду откровенен, – начал Теремон. – Мне, как и многим, трудно принять подобное пророчество просто так, на веру. Мне нужны веские доказательства. Но вы их нам не даете. И говорите, что это вопрос веры. Говорите, что материальных доказательств предъявить не можете, но мы тем не менее должны верить, ибо вам об этом сообщили боги, а боги, как известно, не лгут. Но скажите мне – с какой стати я должен вам верить? Такие, как я, ничего не принимают на веру.
– А почему вы думаете, что доказательств нет?
– А разве есть? Что-нибудь помимо Книги Откровений? То, что написано в ней, для меня не доказательство.
– Вы знаете, мы очень древняя организация.
– Говорят, вам десять тысяч лет.
На тонких губах Фолимуна мелькнула улыбка.
– Ну, это величина произвольная – может быть, слегка и прибавили для пущего эффекта. Несомненно одно – наши корни уходят в доисторические времена.
– Значит, вам по крайней мере две тысячи лет.
– С лишним. Это уж как минимум. Наш след ведет во времена перед прошлой катастрофой – значит, нам определенно больше 2049 лет. А может быть, и намного больше, но свидетельств этого у нас нет, во всяком случае таких, которые вы сочли бы убедительными. Мы считаем, что Апостолы пережили несколько разрушительных циклов, то есть нам около шести тысяч лет. Главное то, что мы существовали и прошли через все катаклизмы, занимаясь своей деятельностью не один Год Праведности. Поэтому мы обладаем подробной информацией относительно ожидающей нас катастрофы. Мы знаем, что произойдет, поскольку это происходило уже много раз.
– Но вы не делитесь своим знанием с другими. Не предъявляете доказательств.
– Мы предъявляем миру Книгу Откровений.
Опять то же самое. Так ни к чему не придешь. Теремон начинал нервничать. Все это, как видно, большой блеф, циничное надувательство, цель которого, возможно, выжать побольше пожертвований из доверчивых богачей вроде Боттикера и Вивина, жаждущих купить себе спасение. А Фолимун, несмотря на всю свою видимую откровенность и интеллигентность – или добровольный соучастник этого гигантского мошенничества, или один из многих, одураченных Мондиором.
– Ну хорошо, – сказал журналист. – Предположим, в будущем году действительно разразится всемирная катастрофа, о которой ваша секта знает все заранее. Чего же вы хотите от всех нас? Чтобы мы хлынули в ваши храмы и молили богов о милосердии?
– Слишком поздно для этого.
– Значит, никакой надежды нет? Зачем же вы тогда берете на себя труд нас предостерегать?
Фолимун снова улыбнулся, на этот раз без всякой иронии.
– По двум причинам. Во-первых, мы действительно хотим привлечь людей в наши храмы – не затем, чтобы они возносили мольбы богам, а затем, чтобы они прониклись нашим учением о чистой, праведной жизни. Нам кажется, оно может принести миру большое благо. А во-вторых, – и это гораздо важнее – мы хотим убедить людей, что катастрофа действительно будет, чтобы они успели принять меры к своему спасению. Самое худшее возможно пережить. Надо постараться предотвратить полное крушение нашей цивилизации. Огонь придет неизбежно – виной тому человеческая природа. Боги сказали свое слово, и мщение грядет – но среди общего безумия и ужаса некоторые выживут. И уверяю вас – Апостолы определенно в их числе. Мы будем на месте, как были всегда, чтобы вести человечество к новому возрождению. И мы протягиваем руку – с любовью и милосердием – всем, кто согласен ее принять. Кто согласен присоединиться к нам, чтобы уцелеть в грядущем хаосе. По-вашему, это безумие, Теремон? По-вашему, мы опасные сумасшедшие?
– Если бы я мог поверить в главное ваше пророчество…
– О том, что на будущий год придет Огонь? Поверите. Поверите. Вопрос только в том, поверите ли вы в истинность наших слов загодя, чтобы стать одним из спасенных, одним из хранителей нашего наследия – или в момент гибели, в момент собственной агонии.
– Да, интересный вопрос.
– Позвольте мне надеяться, что вы будете на нашей стороне, когда завершится Год Праведности. – Фолимун встал и протянул Теремону руку. – А теперь мне пора идти. Меня ждет его преосвященство Верховный Апостол. Но мы еще будем с вами говорить, я уверен. Предупредите меня за день или даже раньше – и я постараюсь освободиться. С нетерпением буду ждать следующей беседы. Как ни странно, я чувствую, что нам с вами суждено работать бок о бок. Знаете, у нас много общего.
– В самом деле?
– Да, пусть у нас разная вера, но нас объединяет желание выжить и помочь выжить другим, мне определенно так кажется. Придет время, когда мы найдем друг друга и объединим свои силы в борьбе против грядущей Тьмы. Я в этом убежден.
Еще бы, подумал Теремон. Пойти заказать себе черную рясу.
Впрочем, обижать Фолимуна и грубить ему незачем. Влияние Апостолов, видимо, растет с каждым днем. Это богатая тема, а без Фолимуна ему не обойтись.
Теремон положил подаренную ему Книгу Откровений в портфель и встал.
– Я вам позвоню через несколько недель. Когда изучу ее надлежащим образом. К тому времени у меня к вам появятся новые вопросы. А за сколько времени нужно договариваться о встрече с Мондиором 71-м?
Но Фолимуна нелегко было обойти.
– Я уже объяснил, что его преосвященство будет настолько занят вплоть до Часа Огня, что не сможет выделить время для личных бесед. Мне искренне жаль, но я не могу ничего изменить. Приятно было побеседовать с вами.
– Мне также.
– В самом деле? – рассмеялся Фолимун. – Вам было приятно целых полчаса беседовать с сумасшедшим? С ненормальным? С фанатиком? С религиозным маньяком?
– Я, насколько помню, таких слов не говорил.
– Меня не удивило бы, если бы вы произнесли их про себя. – И Фолимун снова улыбнулся своей странной обезоруживающей улыбкой. – И наполовину были бы правы. Я действительно фанатик. И, пожалуй, религиозный маньяк. Но не сумасшедший. К большому моему сожалению. И к вашему тоже, как вскоре выяснится.
Они расстались. Тот же монах ждал Теремона за дверью, чтобы проводить к лифту. Странно я провел эти полчаса, подумал журналист. И не слишком плодотворно. В определенном смысле я знаю об Апостолах даже меньше, чем до прихода сюда.
Теремон по-прежнему был убежден, что Апостолы – это закосневшие в предрассудках безумцы. И у них, конечно, нет ни малейших доказательств того, что миру грозит вселенская катастрофа. Неясным оставалось пока одно: то ли они действительно верят в собственный бред, то ли намеренно дурачат других, чтобы набить себе карманы.
Все оказалось не так уж просто. Фанатический аскетизм, отличавший Апостолов, был Теремону совсем не по вкусу. И все же, все же… Этот Фолимун, их представитель, неожиданно оказался очень привлекательным человеком. Интеллигентный, здравомыслящий, даже рационалист на свой лад. Наличие у него своеобразного чувства юмора удивляло и еще больше располагало к нему. Теремон никогда не слыхивал, чтобы маньяк или фанатик мог хотя бы в малейшей степени посмеяться над собой. Если это только не роль, которую играет Фолимун, как уполномоченный по связям с общественностью – если он не создаст намеренно образ человека, вызывающего симпатию у таких, как Теремон. Будь осторожен, сказал себе журналист. Фолимун хочет тебя использовать. Впрочем, кто не хочет? Ты влиятельный журналист, и все только и смотрят, как бы использовать тебя.
Посмотрим, кто кого еще использует.
Гулко ступая по мраморным плитам, он быстро пересек вестибюль и вышел в сияющий трехсолнечный день.
Теперь обратно в редакцию. Проведем пару часов над благочестивым чтением Книги Откровений, а там пора подумать и о завтрашней колонке.

Глава 11

Летний сезон дождей был в самом разгаре, когда Ширин 501-й вернулся в Саро. Он вышел из самолета под сплошной ливень, превративший аэродром в подобие озера. Бешеные порывы ветра несли серые потоки над землей почти горизонтально.
До чего же все серо…
Солнца скрывались где-то за хмарью. Тот слабый проблеск на западе, вероятно, Онос, а с другой стороны угадывается холодный отсвет Тано и Ситы. Но толстый покров облаков делает день совсем сумрачным. Тревожно сумрачным для Ширина, который, несмотря на то, что сказал своим джонглорским партнерам, все еще переживает последствия пятнадцатиминутного пребывания в Таинственном Туннеле.
Ширин скорее бы сел на десять суток в тюрьму, чем сознался Келаритану, Кубелло и остальным в своем дурном самочувствии. Однако он был на грани кризиса. Через три-четыре дня после Туннеля Ширин испытал на себе в легкой, очень легкой форме ту клаустрофобию, которая привела стольких граждан Джонглора в психиатрическую лечебницу. Он сидел у себя в номере, работал над отчетом, и вдруг начинал чувствовать, как вокруг смыкается Тьма – у него появлялась непреодолимая потребность встать и выйти на террасу или даже прогуляться по гостиничному саду. Непреодолимая? Пожалуй, нет. Но настоятельная. Когда Ширин подчинялся ей, ему сразу становилось легче.
А еще Тьма приходила к нему во сне. В комнате, конечно, горела лампадка – Ширин всегда спал с лампадкой и не знал никого, кто бы этого не делал, а после Туннеля завел себе запасную на случай, если в первой сядет батарея – хотя индикатор показывал, что заряда хватит еще на полгода. И тем не менее спящему мозгу Ширина мерещилось, что комната погружается в глубины мрака, в черноту, в полную и беспросветную Тьму. И психолог просыпался дрожащий, весь в поту, убежденный, что вокруг него Тьма, хотя приветливый свет двух лампадок по обе стороны постели доказывал, что это неправда.
И сейчас, выходя из самолета под это хмурое небо, Ширин хоть и радовался, что вернулся домой, но предпочел бы более солнечный прием. Ему стало слегка – а может, и не слегка – нехорошо, когда пришлось идти по плексигласовому дождезащитному переходу от самолета к аэровокзалу. Ширин жалел, что этот переход поставили – сейчас он предпочел бы промокнуть, чем входить в закрытое пространство. Предпочел бы остаться под открытым небом, при свете дружеских солнц – хотя бы и скрытых за облаками.
Но потом дурнота прошла. Когда Ширин получил багаж, радость возвращения в Саро пересилила в нем последствия столкновения с Тьмой.
Лилиат 221-я ждала его в машине около багажного отделения. Это тоже улучшило ему настроение. Лилиат была стройная, приятная женщина лет пятидесяти, коллега Ширина по факультету психологии. Ее работа, правда, никак не пересекалась с тематикой Ширина – она экспериментировала с животными в лабиринтах. Они знали друг друга уже десять или пятнадцать лет. Ширин давно бы предложил Лилиат выйти за него замуж, будь он из тех, кто женится. Но он был не из таких – да и она тоже, насколько давала ему понять. Их отношения, кажется, устраивали обоих.
– Нечего сказать, выбрал денек, чтобы вернуться, – сказал Ширин, садясь рядом с Лилиат и дружески целуя ее.
– У нас так уже три дня. И говорят, будет еще три, пока Онос не выйдет из-за туч. К тому времени мы, должно быть, потонем. А ты как будто похудел в Джонглоре, Ширин!
– Правда? Знаешь, эта северная кухня не очень мне по вкусу.
Он не думал, что перемена в нем так очевидна. Казалось бы, человек его объема может незаметно похудеть на десять-пятнадцать фунтов. Но у Лилиат был острый глаз – а возможно, он потерял больше пятнадцати фунтов. С тех пор как Ширин побывал в Туннеле, он едва притрагивался к еде. Это он-то! Ему самому не верилось, как мало он ест.
– А выглядишь ты хорошо, – сказала Лилиат. – Здоровый, бодрый.
– Неужели?
– Тебе, конечно, незачем становиться тощим в твоем возрасте, но немножко сбросить вес не вредно. Ну как, понравилось тебе в Джонглоре?
– Как сказать…
– Выставку видел?
– Да. Сказочное зрелище, – с умеренным энтузиазмом сказал Ширин. – Бог мой, Лилиат, ну и дождь!
– А в Джонглоре дождя не было?
– Нет, там все время было ясно и сухо. Как в Саро перед моим отъездом.
– Такой сезон, Ширин. Хорошая погода не может длиться несколько месяцев подряд, сам знаешь. Когда каждый день всходят разные солнца, нельзя ожидать от климата постоянства.
– Ты говоришь прямо как метеоролог – а может, астролог.
– Нет – как психолог. Ты не хочешь рассказать мне о своей поездке, Ширин?
– Выставка просто великолепна, – нерешительно заговорил он. – Жаль, что ты ее не видела. Но почти все время я работал. Заварили они там кашу со своим Таинственным Туннелем.
– Там действительно умирали?
– Да, было несколько случаев. Но основная масса получила психические травмы. Люди теряли ориентацию, заболевали клаустрофобией. Я говорил кое с кем из пострадавших. Для их выздоровления потребуются многие месяцы, а некоторые не оправятся до конца своих дней. При этом Туннель продолжал работать, как ни в чем не бывало.
– Даже после того, как появились жертвы?
– Это никого не волновало – а меньше всего руководителей выставки. Им лишь бы продать побольше билетов. А народу было любопытно посмотреть, что такое Тьма. Можешь ты себе это представить, Лилиат? Они становились в очередь, чтобы рискнуть своим рассудком! Разумеется, каждый был убежден, что уж с ним-то ничего не случится. И со многими действительно ничего не случалось. Только с некоторыми. Я тоже побывал в Туннеле.
– Правда? – удивилась Лилиат. – Ну и как?
– Мерзко. Я бы многое отдал, чтобы не повторять этого.
– Но ты как будто не пострадал.
– Как будто нет, – осторожно сказал он. – Если бы я проглотил с полдюжины живых рыбешек, я бы тоже не пострадал, но вряд ли захотел бы проделать это еще раз. Я им сказал, чтобы закрыли свой проклятый Туннель. Это мое мнение как эксперта, и они, думаю, ему подчинятся. Мы просто не рассчитаны на то, чтобы выдерживать столько Тьмы, Лилиат. Минута-другая – и мы начинаем барахлить. Я уверен, что это врожденное, заложенное в нас миллионами лет эволюции. Тьма – самое противоестественное явление на свете. А уж продавать ее людям в качестве развлечения… – содрогнулся Ширин. – Ну, теперь все это в прошлом, и я снова дома. Что новенького в университете?
– Да ничего. Все те же идиотские свары, все те же заседания на факультете, выспренные речи по поводу разных злободневных событий – ну, ты знаешь. – Она помолчала и сжала рулевой рычаг обеими руками, ведя машину по глубоким лужам на шоссе. – Вот в обсерватории, кажется, какая-то заварушка. К тебе приходил твой друг Биней 25-й. Мне он почти ничего не сказал, но им как будто пришлось пересмотреть одну из своих ключевых теорий. Все засуетились. Сам старый Атор возглавляет работу, можешь себе представить? Я думала, что у него мозг атрофировался еще сто лет назад. Биней привел с собой какого-то журналиста, автора популярной колонки в газете. Теремон, кажется. Теремон 762-й. Я не слишком-то обращала на него внимание.
– Это знаменитость. Поборник справедливости, хотя я не знаю толком, о чем он там пишет. Они с Бинеем проводят много времени вместе.
Ширин взял себе на заметку позвонить молодому астроному, как только разложит вещи. Биней вот уже почти год жил с Раисстой 717-й, дочерью сестры Ширина, и у двух мужчин завязалась дружба, настолько близкая, насколько позволяла двадцатилетняя разница в возрасте. Ширин интересовался астрономией, и это тоже связывало их.
Атор вернулся к научной работе? Подумать только! Что же такое случилось? Может, какой-нибудь выскочка опубликовал статью с нападками на закон всемирного тяготения? Нет, на такое никто бы не отважился.
– Ну, а ты? – спросил Ширин. – Ты ничего не говоришь о том, что делала в мое отсутствие.
– А как по-твоему, что я делала? Занималась дельтапланеризмом? Посещала собрания Апостолов Пламени? Политически просвещалась? Я читала, вела свои группы, придумывала, что приготовить тебе на обед, когда вернешься. Ты случайно не сел на диету, нет?
– Конечно, нет. – Он любовно положил ладонь на ее руку. – Я о тебе все время думал, Лилиат.
– Уверена, что думал.
– И не могу дождаться, когда будет обед.
– Вот это похоже на правду.
Дождь вдруг припустил еще пуще. Масса воды обрушилась на ветровое стекло, и Лилиат потребовалось все внимание, чтобы удерживать машину на дороге. Они как раз проезжали мимо Пантеона, великолепного Собора Всех Богов, утратившего часть своего великолепия от потоков дождя, текущих по кирпичным стенам.
Небо потемнело еще на пару делений. Ширин весь съежился под давлением окружающего сумрака и стал смотреть на ярко освещенную приборную доску.
Ему не хотелось больше оставаться в замкнутом пространстве машины. Хотелось выйти наружу, несмотря на ливень. Но ведь это безумие. Он вмиг промок бы до нитки. Мог бы даже утонуть – такие потоки разливались повсюду.
Думай о чем-нибудь хорошем, приказал он себе, о чем-нибудь теплом, светлом. Думай о солнечном свете, о золотом свете Оноса, о теплом свете Трея и Патру, даже о холодном свете Тано и Ситы, о слабом красном свете Довима. Думай о сегодняшнем обеде. Лилиат устроит пир в честь твоего возвращения. Она так хорошо готовит.
Ширин, как ни старался, не ощущал никакого аппетита. Какая еда в такой мрачный серый день – такой темный… Но Лилиат очень ревностно относится к своей стряпне. Особенно, когда готовит для него. Ширин решил съесть все, что она подаст, даже если придется себя принудить. Ну не смешно ли: он, Ширин, известный гурман, будет принуждать себя к еде! Лилиат покосилась на него, слыша, что он смеется.
– Что тебя так насмешило?
– Да то, что Атор вернулся в науку, – нашелся Ширин. – Это после стольких-то лет на троне светлейшего государя императора от астрономии и чисто административной деятельности. Надо будет тут же позвонить Бинею. Что там у них такое творится?

Глава 12

Шел третий день пребывания Сиферры 89-й в университете Саро, и все это время шел дождь. Какой освежающий контраст с высохшей насквозь пустыней Сагиканского полуострова! Сиферра так долго не видела дождя, что ее поражало само явление льющейся с неба воды.
На Сагикане каждая капля воды представляла собой огромную ценность. Вода расходовалась крайне бережно и использовалась повторно где только возможно. И вот пожалуйста – течет ручьями с неба, словно из гигантского резервуара, который никогда не высохнет. Сиферру так и тянуло сорвать с себя одежду и пробежаться по обширным зеленым газонам университетского городка, чтобы дождь, струясь по телу нескончаемым потоком, отмыл наконец ее кожу от въедливой пыли пустыни.
Такого тут еще не видали. Чтобы холодная, надменная, лишенная всякой романтической жилки Сиферра 89-я бегала голая под дождем! Стоило это сделать только лишь ради того, чтобы насладиться видом ошарашенных лиц, глядящих из каждого окна, как она пробегает мимо.
Да нет, ничего не выйдет.
Это совсем не в ее стиле.
Да и дела не позволяют. Сиферра, не успев приехать, без промедления взялась за работу. Большинство найденных в Беклимоте предметов ехало грузовым транспортом и должно было прибыть не раньше, чем через несколько недель. Но нужно было вычертить схемы, закончить наброски, проанализировать стратиграфические снимки Балика, подготовить образцы почвы для радиографического анализа и сделать еще миллион разных вещей. А главное, – поговорить с палеографом, Мадрином 505-м, о табличках из Томбо.
Таблички из Томбо! Находка из находок, их важнейшее открытие за полтора года! Так, по крайней мере, считала Сиферра. Все, конечно, зависит от того, сумеет ли кто-нибудь расшифровать их. Как бы там ни было, надо без промедления усадить за них Мадрина. Содержание табличек, и само по себе занимательное, может перевернуть все устоявшиеся представления о доисторическом мире. Потому-то Сиферра и не отправила их вместе со всем прочим, а сама привезла в Саро.
В дверь постучали.
– Сиферра? Сиферра, ты здесь?
– Да, входи, Балик.
Могучий стратиграф промок насквозь.
– Паскудный дождь, – пробормотал он, отряхиваясь. – Смотри, как меня вымочило, а я ведь только перебежал через площадку между нами и библиотекой Уланда!
– А я люблю дождь, – сказала Сиферра. – Надеюсь, он никогда не кончится. После стольких месяцев пекла в пустыне – песок в глазах, в горле; жара, сушь – нет уж, пусть дождь идет, Балик!
– Ты-то сидишь под крышей. Хорошо восхищаться дождем, сидя в сухом уютном кабинете. Все с табличками играешь? – Он указал на шесть побитых, потрескавшихся плиток из тяжелой красной глины, которые Сиферра разложила на столе на две группы по три таблички в каждой: квадратные отдельно, продолговатые отдельно.
– Правда, красивые? – встревожено спросила она. – Не могу от них оторваться. Смотрю и смотрю. Вот, кажется, еще немного – и пойму их.
Балик облокотился о стол.
– По мне, тут как курица лапой нацарапала.
– Ну что ты! Я уже ясно различаю словесные блоки. А я ведь не палеограф. Вот смотри – видишь эту группу из шести знаков? Здесь она опять повторяется. А вот еще три знака, ограниченные клиньями…
– Мадрин их еще не видел?
– Нет еще. Я просила его зайти чуть попозже.
– А ты знаешь, что весть о нашей находке уже разошлась по факультету? И всем известно о многослойном городе Томбо?
– Как? – опешила Сиферра. – Кто разболтал?
– Кто-то из студентов. Не знаю, кто – по-моему, Велоран, хотя Эйлис думает, что Стен. Все равно этого было не избежать, верно?
– Я же предупреждала их, чтобы ничего не рассказывали о…
– Да ведь они еще дети, Сиферра, им по девятнадцать, это их первые настоящие раскопки – и вдруг экспедиция натыкается на нечто потрясающее – на семь неизвестных доселе доисторических поселений, одно на другом, которым одни боги знают сколько тысяч лет…
– Девять поселений, Балик.
– Семь, девять – все равно колоссально. По-моему, все-таки семь, – улыбнулся Балик.
– Мне известно твое мнение. Ты ошибаешься. Но кто об этом говорил на факультете?
– Хиллико и Брангин. Слышал утром в факультетском холле. Весьма скептически настроены, должен тебе сказать. Крайне скептически. Ни один не верит, что там может быть хоть одно поселение старше Беклимота, не говоря уж о девяти или семи.
– Они же не видели фотографий. Не видели схем. Не видели табличек. Ничего не видели – и уже имеют готовое мнение, – рассвирепела Сиферра. – Что они вообще знают? Хоть раз ступали ногой на Сагиканский полуостров? Были в Беклимоте хотя бы в качестве туристов? И еще смеют высказывать мнение об экспедиции, результаты которой еще не публиковались, даже предварительно не обсуждались на факультете!
– Сиферра!
– Шкуру бы с них спустила! А заодно и с Велорана со Стеном. Им же велено было держать язык за зубами. Как они посмели нарушить приоритет, хотя бы и устно? Я им покажу. Вызову их сюда и выясню, кто проболтался Хиллико и Брангину, и если виновный намерен защищать докторскую и в этом университете…
– Сиферра, – примирительно сказал Балик, – ты кипятишься по пустякам.
– По пустякам! Мой авторитет подорван, и…
– Ничего еще не подорвано. Все это лишь слухи и только слухи, пока ты не сделала предварительный доклад. Что до Велорана и Стена, мы не знаем, проговорился кто-то из них или нет, а если и проговорился – вспомни, что ты сама была молодой.
– Да уж. Три геологические эпохи тому назад.
– Не говори глупостей. Ты моложе меня, а я еще далеко не старец.
Сиферра безразлично кивнула, глядя в окно. Дождь внезапно перестал ее радовать. Снаружи было темно, угнетающе темно.
– Подумать только, наши открытия уже оспариваются, хотя еще даже не опубликованы.
– Как же их не оспаривать, Сиферра. Наши находки на том холме – это палка в колеса не только нашим факультетским коллегам, но и историкам, философам, даже теологам. Пари держу – они будут грудью защищать свои устоявшиеся представления о развитии цивилизации. Ты бы поступила так же, если бы кто-то выдвинул новую идею, опрокидывающую все, во что ты веришь. Будь реалисткой, Сиферра. Мы с самого начала знали, что бури не миновать.
– Пожалуй. Просто я не ждала, что она разразится так скоро. Я еще и вещи не успела разложить.
– Вот в том вся и беда. Ты слишком быстро погрузилась на большую глубину, не позаботившись о декомпрессии. Слушай, у меня идея. Нам полагается небольшой отдых перед тем, как получить полную академическую нагрузку. Почему бы нам с тобой не сбежать от дождя и не устроить себе маленькие каникулы? Съездим в Джонглор на выставку, например. Я вчера видел Ширина – он только что оттуда и говорит…
– Что ты сказал? – уставилась на него Сиферра.
– Говорю, давай съездим с тобой куда-нибудь.
– Ты что же это, Балик – решил за мной приударить?
– Можно и так сказать, пожалуй. Что тут такого невероятного? Мы не чужие друг другу. Знакомы со времен аспирантуры и целых полтора года провели вместе в пустыне.
– Вместе? Да, в одной экспедиции. Ты жил в своей палатке, я в своей, и никогда между нами ничего не было. И вдруг ни с того ни с сего…
– Я же не замуж тебя зову, Сиферра, – пришел в раздражение Балик. – Просто предлагаю съездить вместе на Джонглорскую выставку дней на пять-шесть, погреться, пожить в приличном отеле после палаточной жизни в пустыне, тихо пообедать вдвоем несколько раз, попить хорошего вина… – Он недовольно развел руками. – А ты заставляешь меня почувствовать себя глупым мальчишкой, Сиферра.
– Ты и ведешь себя, как мальчишка. У нас всегда были чисто товарищеские отношения, Балик. Пусть они такими и останутся, хорошо?
Балик хотел было ответить, но передумал и плотно стиснул губы.
Наступило неловкое молчание. У Сиферры застучало в висках. Как это все неожиданно и неприятно – и то, что университетские коллеги уже ополчились против находок из Томбо, и неловкая попытка Балика ее соблазнить. Ну, не соблазнить, а завязать с ней какие-то романтические отношения. И как искренне поразил его ее отказ.
Неужели я подала ему какой-то повод, спрашивала себя Сиферра, дала понять, что питаю к нему чувства, которых на самом деле нет?
Быть не может. Ей не верилось в это. Ей нисколько не хотелось ехать развлекаться на север и попивать вино в приглушенном свете ресторана ни с Баликом, ни с кем-либо другим. У нее есть работа – и этого довольно. Вот уже двадцать с лишним лет, с самой ее юности, мужчины бегают за ней и говорят, какая она красивая, прелестная и очаровательная. Ей это, в общем, льстит. Пусть лучше ее считают красивой и очаровательной, чем безобразной и скучной. Но она пока ни одним еще не увлеклась – и не хотела бы увлечься. Как неудачно поступил Балик, внеся натянутость в их отношения именно сейчас, когда у них на руках подготовка всех беклимотских материалов и нужно полное согласие…
В дверь постучали, и Сиферра мысленно возблагодарила того, кто прервал эту ситуацию.
– Кто там?
– Мадрин 505-й, – ответил дребезжащий голос.
– Входите, пожалуйста.
– Я пойду, – сказал Балик.
– Нет. Он пришел смотреть таблички. А они такие же твои, как и мои, разве нет?
– Извини меня, Сиферра, за…
– Забудем об этом. Забудем!
В кабинет неверной походкой вошел Мадрин. Этому хрупкому, высохшему старичку уже перевалило за семьдесят и давно пора было на пенсию, но его оставили на факультете – не преподавать, а заниматься палеографией. За толстыми стеклами очков прятались добрые серовато-зеленые глаза, потускневшие от бдения над выцветшими древними манускриптами. Но Сиферра знала, что их тусклость обманчива: не было на свете глаз острее этих, когда дело касалось старинных текстов.
– Так вот они, эти знаменитые таблички, – сказал Мадрин. – Знаете, я ни о чем другом не мог думать, как только узнал о них от вас. – Тем не менее старик не устремился к табличкам немедленно. – Можете вы что-нибудь сказать мне об их контексте, о месте их находки?
– Вот общий план, снятый Баликом, – сказала Сиферра, подавая ему огромный увеличенный снимок. – Это холм Томбо, старая мусорная куча чуть южнее центра Беклимота. Вот такую картину мы увидели, когда буря расколола его надвое. Потом мы сделали срез здесь – и вот здесь – и все вскрылось полностью. Вы различаете здесь темную линию?
– Уголь?
– Он самый. След пожара, от которого сгорел весь город. А теперь посмотрим пониже и увидим второй слой построек и вторую линию пожара. Теперь смотрите сюда… и сюда…
Мадрин долго не отрывался от фотографии.
– Что же это? Восемь городов один на другом?
– Семь, – буркнул Балик.
– По-моему, девять, – заметила Сиферра. – Но я согласна, что трудно определить сколько их там во всем холме. Чтобы выяснить это, потребуется химический и радиографический анализ. Но очевидно одно: город раз за разом горел, и его обитатели снова строились на старом пепелище.
– Но тогда это, значит, неимоверно древнее поселение? – спросил Мадрин.
– Мне кажется, этому холму по меньшей мере пять тысяч лет. А то и намного больше. Может быть, десять или пятнадцать. Мы не узнаем этого, пока не доберемся до самого нижнего слоя, а с этим придется подождать до следующей экспедиции – или до следующей за ней.
– Пять тысяч лет, говорите? Возможно ли?
– Со всеми этими вновь создаваемыми городами? Пять тысяч – это минимум.
– Но мы никогда еще не раскапывали столь древнее поселение, – сказал озадаченный Мадрин. – Самому Беклимоту меньше двух тысяч лет, верно? А мы считали его древнейшим человеческим поселением на Калгаше.
– Древнейшим, известным нам, – подчеркнула Сиферра. – Но почему бы не существовать еще более древним? Гораздо более древним? Эта фотография, Мадрин, дает нам ответ. Перед вами поселение, которое древнее Беклимота – предметы беклимотского стиля обнаружены в его верхнем слое, а сколько еще слоев внизу? Беклимот, должно быть – сравнительно совсем недавнее поселение. Город Томбо, ставший древностью еще до постройки Беклимота, горел и восстанавливался много-много раз, на протяжении, может быть, сотен поколений.
– Как видно, это очень несчастливое место, – заметил Мадрин. – Нельзя сказать, чтобы боги благословили его, а?
– До жителей, должно быть, это тоже дошло со временем, – сказал Балик.
– Да, – кивнула Сиферра. – В конце концов они, скорее всего, решили, что это место проклято, и вместо того, чтобы строиться на пепелище после очередного пожара, отошли чуть в сторону и построили Беклимот. Но перед этим они долго, очень долго, жили на Томбо. Мы сумели распознать архитектурный стиль двух верхних слоев – видите, здесь остатки среднебеклимотских строений, а под ними – раннебеклимотские решетчатые. Но стиль третьего сверху города – того, что от него осталось – мне совершенно незнаком. Четвертый город еще более чужд нам и очень примитивен, хотя по сравнению с пятым он верх строительного мастерства. А ниже начинается такая первобытная мешанина, что трудно сказать, где один город, а где другой. Но каждый город отделяется от предыдущего линией пожара – так мы считаем. А таблички…
– Что таблички? – спросил Мадрин, дрожа от волнения.
– Квадратные мы обнаружили в третьем слое. А длинные – из пятого. Для меня они полнейшая загадка, но я ведь не палеограф.
– Вот было бы здорово, – сказал Балик, – если бы эти таблички рассказали нам историю разрушения и возрождения Томбо.
– Вот было бы здорово, Балик, – пронзила его взглядом Сиферра, – если бы ты не строил воздушных замков!
– Извини, Сиферра, – язвительно ответил он. – Извини, что осмелился вымолвить слово.
Мадрин, не обращая внимания на их перепалку, склонился над квадратными табличками, потом перешел к длинным и наконец сказал:
– Изумительно! Совершенно изумительно!
– Вы можете их прочесть? – спросила Сиферра.
– Прочесть? – усмехнулся старик. – Нет, конечно. Вы ожидали чуда? Но я вижу здесь словесные блоки.
– Да, я тоже их вижу.
– И, кажется, почти различаю буквы. На более старых табличках совершенно неизвестное мне письмо, скорее всего слоговое: слишком много знаков для алфавитного. Но квадратные, как мне кажется, представляют собой крайне примитивную форму беклимотского письма. Смотрите – вот это куас, готов поручиться, а вот это несколько искаженная буква тифиак – самый настоящий тифиак. Мне надо будет поработать над ними, Сиферра. С моими осветительными приборами, моими камерами, моими сканнерами. Можно я возьму их с собой?
– С собой? – переспросила Сиферра так, будто Мадрин попросил у нее несколько ее пальцев.
– Только так я сумею их расшифровать.
– А вы полагаете, что сумеете? – спросил Балик.
– Я ничего не гарантирую. Но если этот знак – действительно тифиак, а этот куас, я смогу распознать и другие знаки, предшествовавшие беклимотским, и по крайней мере транслитерировать [транслитерация – передача букв одной письменности посредством букв другой] текст. Трудно, конечно, сказать, поймем ли мы его после этого. И сомнительно, чтобы я в чем-то продвинулся с длинными табличками, если вы только не найдете двуязычный источник, который поможет мне разгадать более древнюю письменность. Однако попробуем, Сиферра. Попробуем.
– Хорошо. Попробуйте. – Она любовно собрала таблички и снова положила в коробку, в которой везла их с Сагикана. Ей больно было расставаться с ними. Но Мадрин прав – с первого взгляда их не прочтешь, нужен лабораторный анализ. Она проводила грустным взглядом палеографа, прижимавшего к хилой груди драгоценную ношу. Они с Баликом снова остались одни.
– Сиферра… насчет того, что я говорил…
– Я же сказала – забудь. Как я забыла. Ты не против, если я теперь поработаю, Балик?

Глава 13

– Ну и как он это воспринял? – спросил Теремон. – Лучше, чем ты ожидал, правда?
– Он вел себя превосходно, – ответил Биней. Они сидели на террасе «Клуба Шести солнц». Дождь на время перестал, и стоял великолепный вечер, особенно ясный, как всегда бывает после долгих дождей. Тано и Сита на западе ярче, чем обычно, излучали свой резкий, белый, призрачный свет, а красный Довим на другой стороне сумрачного неба пылал, как крошечный самоцвет. – Он вообще был спокоен наружно, пока я не сказал, что испытывал искушение все скрыть, чтобы пощадить его чувства. Тут он взорвался и чуть было не съел меня живьем – и поделом мне. Но самое смешное… Официант! Официант! Пожалуйста, два «тано особых» – мне и моему другу. И двойные, пожалуйста.
– Ты, я смотрю, становишься заправским выпивохой.
– Я пью только здесь, – пожал плечами Биней. – Есть что-то такое в этой террасе, в виде на город, во всей здешней атмосфере.
– Так оно и начинается. Ты входишь во вкус, у тебя появляются приятные ассоциации между определенным местом и выпивкой, потом ты ради эксперимента выпиваешь где-нибудь еще, и пойдет и пойдет…
– Ты прямо Апостол. Они тоже считают алкоголь злом, верно?
– Они все считают злом. И алкоголь, разумеется, тоже. В том-то вся и прелесть, правда, друг? – засмеялся Теремон. – Но ты рассказывал мне об Агоре.
– Да. Настоящая комедия. Помнишь, ты брякнул, что Калгаш может сбивать с орбиты неизвестный фактор?
– Ну да, невидимый великан. Дракон, изрыгающий пламя в небесах.
– Так вот, Атор того же мнения!
– Он думает, что в небесах есть дракон?
– Не говори глупостей, – фыркнул Биней. – Просто какой-то неизвестный фактор. Может быть, темное солнце или другая планета, расположенная так, что мы ее не видим, но тем не менее влияющая на Калгаш силой своего притяжения.
– Не слишком ли фантастично?
– Возможно. Но Агор напомнил мне старый философский принцип – меч Тарголы, которым мы, фигурально говоря, должны поразить наиболее сложную из двух предложенных гипотез. Легче сыскать темное солнце, чем создать новую теорию всемирного тяготения. Отсюда следует…
– Темное солнце? Нет ли противоречия в этих двух словах? Солнце – источник света. Если оно темное, почему тогда оно солнце?
– Это лишь одна из вероятностей, которые Атор нам подбросил. Он может и не принимать ее всерьез. В последние дни мы только и делаем, что перебираем разные астрономические казусы, надеясь, что один из них может послужить объяснением… Смотри-ка, Ширин. – Биней помахал дородному психологу, только что вошедшему в зал. – Ширин! Ширин! Идите сюда, выпейте с нами.
Ширин осторожно прошел в узкую дверь.
– У тебя появились новые пороки, Биней?
– Не так, чтобы очень. Но Теремон открыл для меня «тано особый», и я, боюсь, вошел во вкус. Вы ведь знаете Теремона? Он ведет колонку в «Хронике».
– По-моему, мы еще не встречались, – сказал Ширин, протягивая руку. – Но я, конечно, много слышал о вас. Я дядя Раиссты 717-й.
– Профессор психологии, – кивнул Теремон. – И только что с Джонглорской выставки, верно?
– Вы, однако, в курсе всех событий, – удивился Ширин.
– Стараюсь. – К ним подошел официант. – Что вам взять? «Тано особый»?
– Слишком крепко для меня – и чересчур сладко. У вас, случайно, нет нельтигира?
– Джонглорского рома? Не уверен, – сказал официант. – Как вам подать его, если найду?
– Чистым, пожалуйста. Я пристрастился к нему на севере, – пояснил Ширин двум друзьям. – Кормят в Джонглоре ужасно, но ром делают приличный.
– Я слышал, на Выставке возникли большие неприятности, – сказал Теремон. – Какой-то аттракцион – путешествие во Тьме, от которого люди сходят с ума в самом буквальном смысле…
– Да, Таинственный Туннель. Из-за него я и ездил – город и его юрисконсульты пригласили меня в качестве эксперта.
– Это верно, что люди в Туннеле умирали от шока, а он тем не менее продолжал работать? – встрепенулся Теремон.
– Меня все об этом спрашивают. Да, там было несколько смертных случаев. Но популярности аттракциона это не повредило. Публика все равно шла на риск – и многие выходили оттуда с тяжелым психозом. Я там и сам побывал, в Туннеле, – содрогнулся Ширин. – Ну, теперь-то его закрыли. Я сказал, что если они этого не сделают, то выбросят миллионы на страховку – абсурдно ожидать, что люди вынесут столь интенсивную дозу Тьмы. И они прислушались ко мне.
– Оказывается, нельтигир у нас есть, – официант поставил перед Ширином бокал с темно-коричневым напитком. – Но всего одна бутылка, так что не торопитесь. – Психолог кивнул и тут же выпил больше половины. – Сударь, я же просил…
– Я слышал, – улыбнулся Ширин. – Впредь буду пить помедленнее. Говорят, у вас в обсерватории какая-то суматоха? – обратился он к Бинею. – Лилиат мне сказала, но она не знает точно, в чем дело. Какая-то новая теория, кажется?
– Мы с Теремоном как раз говорили об этом, – усмехнулся Биней. – Нет, не новая – противоречия в старой. Я занимался расчетами орбиты Калгаша, и вот…
Ширин слушал его со все возрастающим изумлением.
– Теория всемирного тяготения ошибочна? – выкрикнул он, не успел Биней дойти до середины. – Бог ты мой! Значит, если я сейчас поставлю свой бокал на стол, он может улететь в небеса? Тогда я уж лучше допью свой нельтигир!
– Нет, теория пока еще в силе, – засмеялся Биней. – Сейчас мы, то есть Атор – он возглавляет работу, и остается только дивиться его напору – сейчас он пытается найти математическое объяснение тому, почему наши цифры не сходятся с ответом.
– По-моему, это называется подтасовкой данных, – заметил Теремон.
– И мне это подозрительно, – подхватил Ширин. – Вам не нравится результат, и вы подгоняете его под нужный, ведь так? Главное, чтобы сошлось – не мытьем, так катаньем?
– Ну, не совсем так…
– Сознайся! Сознайся! – расхохотался Ширин. – Официант, еще один нельтигир! И «тано особый» для моего молодого друга, нарушителя этики. Теремон, могу я и вам предложить?
– Сделайте одолжение.
– Какое крушение иллюзий, Биней, – продолжал веселиться Ширин. – Я думал, только психологи подгоняют факты под теорию и называют то, что получилось, наукой. Вы, похоже, уподобились Апостолам Пламени!
– Перестаньте, Ширин.
– Апостолы тоже претендуют на звание ученых, – вставил Теремон. Биней и Ширин повернулись к нему. – На прошлой неделе, как раз перед началом дождей, я беседовал с одним из их предводителей. Надеялся увидеть Мондиора, но попал к некоему Фолимуну 66-му, их секретарю по связям с общественностью – очень ловкий, очень умный, очень привлекательный человек. Он полчаса втолковывал мне, что Апостолы обладают строго научными доказательствами того, что 19 тептара будущего года все солнца закатятся, мы погрузимся во Тьму и все до одного спятим с ума.
– Весь мир превратится в большой Таинственный Туннель, да? – весело сказал Ширин. – Этак у нас никаких психиатрических клиник не хватит, знаете ли. И психиатров тоже. Впрочем психиатры ведь тоже свихнутся.
– А что, они еще не все свихнулись? – ввернул Биней.
– И то верно.
– Всеобщее безумие – еще не самое худшее, – сказал Теремон. – Если верить Фолимуну, все небо покроется какими-то Звездами, которые воспламенят и сожгут наш мир. И мы обезумевшей толпой будем бродить по своим пылающим городам. Хвала небу, это всего лишь бред Мондиора.
– А вдруг нет? – внезапно отрезвел Ширин, и его, круглое лицо вытянулось. – Вдруг в этом что-то есть?
– Что за слова, – сказал Биней. – Пожалуй, по этому поводу следует выпить еще.
– Ты еще не допил того, что у тебя в стакане.
– Велика важность! Все равно надо выпить еще – потом. Официант! Официант!

Глава 14

Атор 77-й чувствовал, как усталость накатывает на него мерцающими волнами. Он потерял уже всякое представление о времени. Неужели он вправду просидел за столом шестнадцать часов подряд? И вчера тоже. И позавчера…
Так, во всяком случае, утверждала Наилда. Атор только что говорил с ней по видеофону, и у жены был измученный, явно обеспокоенный вид.
– Ты не хочешь пойти домой отдохнуть, Атор? Ты пропадаешь там практически круглые сутки.
– Разве?
– Ты ведь уже не молоденький.
– Но и не дряхлый старец, Наилда. А эта работа меня бодрит. После десяти лет подписывания бюджетных ведомостей и чтения чужих докладов я наконец-то занялся настоящим делом – и счастлив.
– Но тебе в твоем возрасте совсем не обязательно заниматься наукой, – еще больше обеспокоилась Наилда. – Ты уже составил себе имя, Атор.
– Ты так думаешь?
– Твое имя навеки останется в истории астрономии.
– Покрытое позором, – со злостью бросил Атор.
– Я тебя не понимаю…
– Не волнуйся за меня, Наилда. Я не собираюсь помирать за столом, уверяю тебя. Работа сделала меня снова молодым. И завершить эту работу никто, кроме меня, не может. Если это звучит самоуверенно – ничего не поделаешь, мне абсолютно необходимо…
– Да, конечно, – вздохнула она. – Только не перенапрягайся, Атор. Это все, о чем я прошу.
Не перенапрягся ли я в самом деле, спросил себя Атор? Да, конечно, так и есть. Но иначе не получается. Таким делом нельзя заниматься наполовину, ему надо посвящать себя целиком. Создавая теорию всемирного тяготения, он работал по шестнадцать, по восемнадцать, по двадцать четыре часа в сутки целыми месяцами, засыпал ненадолго, лишь когда не мог больше выдержать, и просыпался свежим и готовым к труду, с головой, полной уравнений, которые не успел решить перед сном.
Но тогда ему было всего тридцать пять, а теперь уже семьдесят. С возрастом не поспоришь. Голова болела, в горле пересохло, в груди стучало, как молотом. Несмотря на то, что в кабинете было тепло, пальцы похолодели от усталости, в коленях ломило. Все тело протестовало против нагрузки, которой подверг его Атор.
Еще немного, пообещал себе старик – и пойду домой. Еще чуть-чуть.
Итак, постулат номер восемь…
– Разрешите?
– Кто там еще? – непроизвольно рявкнул Атор и, обернувшись, увидел у двери молодого Йимота, который так корчился и подергивался, словно плясал на горячих угольях. Глаза его были полны ужаса. Йимот всегда робел перед директором, как и все остальные – не только аспиранты – и Атор к этому привык. Он знал, что внушает окружающим страх. Но сейчас Йимот перешел все границы – он таращился на директора в явном ужасе, смешанном с чем-то вроде изумления. Наконец, с трудом обретя дар речи, он прохрипел:
– Вот расчеты, которые вы просили, доктор.
– Да-да. Давайте.
Рука Атора сильно дрожала, когда он протянул ее за табуляграммами, принесенными Йимотом. И они оба со страхом отметили эту дрожь. Длинные костлявые пальцы старика, белые как мел, тряслись так, что не снилось даже Йимоту, известному своими никудышными нервами.
Атор приказал руке успокоиться, но она не подчинилась. С таким же успехом он мог бы приказать Оносу повернуть по небу вспять. Он с трудом взял у Йимота бумаги и швырнул их на стол.
– Может быть, вам принести что-нибудь, доктор? – спросил Йимот.
– Лекарство, что ли? Да как вы смеете…
– Нет, что-нибудь перекусить или прохладительное питье, – пролепетал Йимот и попятился, словно боясь, что Атор вот-вот с рычанием вцепится ему в горло.
– А, вот что. Нет, я чувствую себя превосходно, Йимот. Превосходно!
– Да, доктор.
Аспирант вышел. Атор на миг прикрыл глаза и сделал четыре глубоких вдоха и выдоха, стараясь овладеть собой. Он был уверен, что его труд близится к концу. Расчеты, которые он поручил Йимоту, почти наверняка должны стать заключительной фазой. И теперь вопрос в том, кто с кем раньше покончит: он с работой или она с ним?
Атор просмотрел расчеты Йимота. На столе перед ним стояли три компьютера. На левом экране светилась ярко-красная орбита Калгаша, вычисленная по формуле теории всемирного тяготения. На правом горела ярко-желтая орбита, полученная Бинеем на новом университетском компьютере и подтвержденная недавними астрономическими наблюдениями. На среднем обе орбиты помещались одна над другой. За последние пять дней Атор разработал семь различных постулатов, объясняющих расхождение между теоретической и реальной орбитами, и мог вызвать любой из них на средний экран одним нажатием клавиши.
Беда была в том, что все семь постулатов никуда не годились, и Атор это знал. Каждый из них возник не потому, что имел под собой какое-то основание, просто ситуация требовала хоть каких-то гипотез, позволяющих задаче сойтись с ответом. Ни одна из этих теорем не доказывалась, ни одна не подтверждалась. Атор как будто надеялся, что на каком-то этапе рассуждений явится добрая фея и укажет, какие взаимодействия гравитационных сил ответственны за отклонение. Именно это Атор и стремился обнаружить – но без феи было не обойтись.
Итак, постулат номер восемь…
Атор начал вводить в компьютер результаты Йимота. Несколько раз дрожащие пальцы подводили его, и он нажимал не те клавиши; но голова работала достаточно ясно, чтобы вовремя заметить ошибку, и он исправлял ее. Дважды он чуть было не потерял сознание от нервного напряжения, но заставил себя продолжать.
Ты единственный человек на свете, которому это под силу, говорил он себе. Это твой долг.
Крайне эгоцентричные, даже глупые слова. И в них, возможно, нет правды. Но в такой стадии изнеможения Атор мог поддержать себя лишь сознанием собственной незаменимости. Все основные положения проекта хранились в его голове и больше ни в чьей. Надо держаться, пока он не замкнет последнее звено цепи. Пока он…
Ну вот. Последняя цифра введена в компьютер.
Атор нажал клавишу, вызывающую на экран обе орбиты, затем другую, добавляя к этим двум значениям новый результат.
Ярко-красный эллипс теоретической орбиты вдруг заколебался и исчез. То же произошло с желтой реальной орбитой. Теперь на экране светилась только одна кривая – ярко-оранжевая. Обе орбиты сошлись до Последнего тысячного знака!
Ученый ахнул. Он долго смотрел на экран, потом закрыл глаза и уронил голову на стол. Оранжевый эллипс продолжал пылать перед его сомкнутыми веками.
Его охватил странный, смешанный с горечью восторг.
Он получил свой ответ, нашел гипотезу, которая сможет выдержать самую строгую проверку. Теория всемирного тяготения подтвердилась; гениальная цепь рассуждения, прославившая его, оказалась неопровержимой.
Однако модель солнечной системы, с которой он оперировал до сих пор, была, как выяснилось, неточной. Искомый неизвестный фактор, дракон в небесах, действительно существует. Атора глубоко уязвил этот факт, хотя и спасающий его знаменитую теорию. Многие годы старый ученый считал, что полностью постиг небесный ритм, а теперь оказалось, что его знания несовершенны, что среди знакомой ему вселенной существует огромное белое пятно, что все обстоит не так, как ему представлялось. Тяжело переживать подобные открытия в его возрасте.
Атор поднял голову. На экране ничего не изменилось. Он ввел несколько проверочных уравнений, но все осталось по-прежнему. Одна орбита вместо двух.
Ну что ж, сказал он себе. Вселенная оказалась не совсем такой, как тебе думалось. Значит, придется тебе пересмотреть свою точку зрения – не можешь же ты переделать вселенную.
– Йимот! – позвал он. – Фаро! Биней! Где вы там?
Кругленький Фаро вбежал первым, долговязый Йимот за ним, а следом весь астрономический факультет: Биней, Тиланда, Клет, Симброн и другие. Все столпились у входа. По выражению их лиц Атор мог представить, какое жуткое зрелище собой представляет: осунувшийся, взвинченный, с торчащими во все стороны белыми вихрами, бледный – словом, старик, который того и гляди рухнет замертво.
Следовало немедленно рассеять их страх. Момент для мелодрамы сейчас неподходящий.
– Да, знаю, у меня очень усталый вид, – спокойно сказал Атор. – И я, должно быть, похож на демона из преисподней. Но задача, похоже, решена.
– Оправдалась гипотеза о гравитационной линзе? – спросил Биней.
– Гравитационная линза – совершенно безнадежное направление, – отрезал Атор. – Так же, как погасшее солнце, складка пространства, зона отрицательной массы и прочие фантастические идеи, с которыми мы носились всю неделю. Эти идеи очень оригинальны, но никакой проверки не выдерживают. Есть только одна, которая выдержала.
Атор посмотрел на удивленные лица своих подчиненных, повернулся к компьютеру и снова вывел на экран данные восьмого постулата. Всю его усталость как рукой сняло – он больше не ошибался, и все его боли прошли. Открылось второе дыхание.
– Предположим, что существует некое несветящееся планетарное тело, подобное Калгашу, которое вращается не вокруг Оноса, а вокруг самого Калгаша. Оно обладает значительной массой, почти равной массе Калгаша – достаточной, чтобы силой своего притяжения вызывать пертурбации нашей орбиты, на которые обратил внимание Виней. – Атор включил на экране изображение солнечной системы: шесть солнц, Калгаш и его предполагаемый спутник.
Астрономы сконфуженно переглядывались. Хотя все они вдвое, а то и больше, моложе его, им, наверное, так же трудно воспринять умом и чувствами идею еще одной планеты во вселенной, как и самому Атору. А может быть, они просто думают, что он выжил из ума и что-нибудь напутал в расчетах.
– Расчеты, подтверждающие восьмой постулат, верны, – сказал он. – Ручаюсь вам. И он выдержал все методы проверки, которые только пришли мне в голову. – Старик обвел всех вызывающим, почти гневным взором, будто желая напомнить, что он – Атор 77-й, давший миру теорию всемирного тяготения, и пока еще находится в здравом уме.
– Отчего же мы не можем наблюдать этот спутник, доктор? – осторожно спросил Биней.
– По двум причинам, – не смутился Атор. – Это планетное тело, как и Калгаш, само не излучает света, а лишь отражает его. Если допустить, что его поверхность в основном состоит из породы голубоватого цвета – с точки зрения геологии это возможно – тогда отраженный им свет располагается в спектре таким образом, что вечное сияние шести солнц в сочетании с рассеивающими качествами нашей атмосферы делает данное планетное тело совершенно невидимым. В небе, на котором постоянно светит несколько солнц, такой спутник незаметен.
– В том случае, если его орбита чрезвычайно велика, не так ли, доктор? – спросил Фаро.
– Верно. – Атор включил следующий кадр. – Вот более близкая проекция. Как видите, наш неизвестный и невидимый спутник кружит вокруг нас по огромному эллипсу, а потом на протяжении многих лет удален от нас. Не настолько, чтобы мы не ощущали эффекта его присутствия, но достаточно, чтобы эта темная скальная масса не различалась невооруженным глазом и была почти недоступна даже для наших телескопов. И поскольку мы не имеем возможности наблюдать эту планету, открыть ее нам удалось лишь по чистой случайности.
– Но теперь-то ее можно и поискать, – сказала Тиланда 141-я, чьей специальностью была астрофотография.
– Мы непременно займемся этим, – ответил Атор. Он понял, что они уже прониклись новой идеей – все до одного. Он достаточно хорошо их знал и видел, что никто не насмехается над ним втихомолку. – Хотя вы убедитесь, что поиск будет трудней, чем вы думаете – нам предстоит найти иголку в стоге сена. Но труд ваш будет вознагражден, ручаюсь вам.
– Один вопрос, доктор, – сказал Биней.
– Слушаю.
– Если орбита спутника столь эксцентричная, как предполагает ваш постулат, и поэтому эта планета – назовем ее пока Калгаш Второй – чрезвычайно удалена от нас в течение некоторых фаз своего орбитального цикла, резонно предположить, что в следующие фазы она значительно приблизится к нам. Даже у самых совершенных орбит существует диапазон дальности, а у спутника, движущегося по большой эллиптической орбите, скорее всего громадная разница между самой ближней и самой дальней точкой подхода к планете, вокруг которой он вращается.
– Да, это логично, – ответил Атор.
– Но тогда, – продолжал Биней, – если предположить, что Калгаш Второй был настолько удален от нас в течение всего периода развития современной астрономии, что мы сумели обнаружить его лишь по влиянию на нашу орбиту, не следует ли из этого, что он как раз теперь миновал наиболее удаленную от нас точку и начал приближаться к нам?
– Не обязательно, – замахал руками Йимот. – Мы не имеем понятия, в какой точке своей орбиты он сейчас находится и за какой период совершает полный оборот вокруг Калгаша. Может быть, этот период составляет десять тысяч лет, и Калгаш Второй все еще удаляется от нас, а его приближение состоялось в доисторические времена, и никто о нем не помнит.
– Верно, – признал Биней, – Пока нельзя сказать, удаляется он или приближается.
– Но можно попытаться это выяснить, – сказал Фаро. – Тиланда подала верную мысль. Даже если все цифры совпадают, нам нужно найти Калгаш Второй на небе. Только обнаружив его, мы сможем начать расчет его орбиты.
– Его орбиту можно вычислить по одним только пертурбациям, которые он вызывает у нашей орбиты, – сказал Клет, лучший математик на факультете.
– Да, – поддержала его Симброн, космограф, – и можно также вычислить, приближается он к нам или удаляется. Боги! Что, если он направляется сюда? Какое потрясающее событие! Темное планетное тело пройдет между нами и солнцами! И может быть, даже заслонит несколько солнц на пару часов.
– Странно бы это выглядело, – задумался Биней. – Кажется, подобное явление называется затмением. Знаете, визуальный эффект, когда какой-либо предмет попадает между зрителем и предметом, на который тот смотрит. Но возможно ли это? Солнца так велики – как мог бы Калгаш Второй закрыть их собой?
– Ну, если бы подошел достаточно близко, – сказал Фаро. – Могу даже представить себе ситуацию, в которой…
– Да-да, разработайте все мыслимые варианты, – внезапно вмешался Атор, так резко прервав Фаро, что все обернулись в его сторону. – Поиграйте с этой мыслью. Повертите ее туда-сюда и посмотрите, что получится.
Он больше не в силах был здесь сидеть. Ему нужно было уйти.
Душевный подъем, который он чувствовал, положив на место последний кусочек головоломки, вдруг покинул его. Он ощутил такую тяжелую, свинцовую усталость, будто прожил на свете тысячу лет. По рукам струился холод, проникая в пальцы, и спину сводило судорогой. Атор понял, что перешел все пределы своей выносливости. Пора тем, кто помоложе, сменить его.
Поднявшись из-за своих экранов, Атор неуверенно шагнул вперед, удержался на ногах и медленно, со всем доступным ему сейчас достоинством двинулся мимо своих астрономов.
– Я ухожу домой, – сказал он. – Мне надо немного поспать.

Глава 15

– Значит, – это твое селение, Сиферра, сгорало девять раз подряд? – сказал Биней. – И они каждый раз его восстанавливали?
– Мой коллега Балик считает, что в холме Томбо было семь поселений. Может, он и прав. В нижних слоях все перепутано. Но семь ли там поселений или девять, основная концепция от этого не меняется. Вот посмотри на эти схемы. Я составила их по своим экспедиционным заметкам. Мы, конечно, провели только предварительные раскопки, сделав быстрый разрез всего холма, а более тщательную работу отложили до следующей экспедиции. Слишком поздно открыли мы этот холм, чтобы заняться им подробно. Но схемы дадут тебе представление о нем. Тебе пока не скучно, нет? Ты ведь этим интересуешься, правда?
– У меня просто дух захватывает. Думаешь, я до того поглощен астрономией, что не обращаю внимания на другие науки? Кроме того, астрономия с археологией порой идут рука об руку. Мы немало узнали о движении солнц по небу, изучая древние астрономические памятники, которые вы откапывали то тут, то там. Давай посмотрим.
Они сидели в кабинете Сиферры, которая пригласила Бинея для обсуждения одного вопроса, неожиданно возникшего у нее в процессе работы. Биней удивился, как астроном может помочь археологу, хотя сам сейчас сказал, что астрономия с археологией иногда идут рука об руку. Однако встрече с Сиферрой он всегда был рад.
Они познакомились пять лет назад, работая вместе в межфакультетской комиссии по расширению университетской библиотеки. С тех пор, хотя Сиферра подолгу работала в поле, бывая в городе, она то и дело завтракала вместе с Бинеем. Биней находил ее интересной, умной и освежающе колючей. Что она видела в нем, оставалось для него загадкой: может быть, просто интеллектуального собеседника, не замешанного в ядовитые интриги и свары в среде археологов и не посягающего на ее тело Сиферра развернула свои схемы – огромные листы тонкой пергаментной бумаги с вычерченными карандашом сложными изящными диаграммами, и они с Бинеем склонились над ними. Биней сказал правду – археология действительно увлекала его. Еще в детстве он зачитывался историями о великих исследователях древних развалин, таких как Марпин, Шелбик и, разумеется, Гальдо 221-й. Прошлое казалось ему такой же волнующей сферой, как и космическое пространство.
Его подруга Раисста, заключившая с ним контракт, была не в восторге от его дружбы с Сиферрой. Пару раз она прозрачно намекала, что его увлекает сама Сиферра, и не область ее деятельности. Но Биней считал ее ревность абсурдной. Конечно, Сиферра привлекательная женщина – отрицать это было бы лицемерием – но любовные дела ее совершенно не интересуют, это известно всему университету. Кроме того, она старше Бинея лет на десять. Несмотря на ее красоту, Бинею никогда и в голову не приходило попробовать завязать с ней какие-то интимные отношения.
– Вот здесь – разрез всего холма сверху донизу, – говорила Сиферра. – Я изобразила на схеме каждый жилой слой. Наверху, естественно, находится новейшее поселение – массивные каменные стены, построенные в так называемом циклопическом стиле, характерном для беклимотской культуры периода расцвета. Вот эта линия поверху циклопических стен изображает пласт угля – достаточно плотный, чтобы рассказать нам о пожаре, полностью уничтожившем город. А под сгоревшим циклопическим слоем лежит следующий по старшинству город.
– Построенный уже в ином стиле.
– Совершенно верно. Видишь, как я изобразила кладку стен? Это так называемый решетчатый стиль, характерный для ранней беклимотской культуры – или для культуры, которая затем развилась в беклимотскую. Мы находим следы обоих стилей в руинах беклимотской эры вокруг холма Томбо. Эти развалины в основном циклопические, но порой обнаруживаются остатки решетчатых, или раннебеклимотских, построек. Теперь посмотри сюда, на границу между циклопическим и решетчатым городами.
– Снова сгоревший слой?
– Снова сгоревший слой. Этот холм точно слоеный торт: слой обитания, уголь, снова слой обитания и снова уголь. По-моему, произошло примерно вот что. Во времена решетчатого города случился опустошительный пожар, захвативший почти весь Сагиканский полуостров и заставивший жителей покинуть и Томбо, и все ближайшие решетчатые поселения. Когда же они вернулись и вновь начали строиться, то стали применять новый, более совершенный способ, называемый нами циклопическим из-за огромных каменных блоков, используемых в строительстве. Потом произошел другой пожар, уничтоживший циклопическое поселение. На этот раз люди не стали больше строить город на холме Томбо, а построили его рядом – тот, что мы теперь называем Беклимот Первый. Долго считалось, что Беклимот Первый – в самом деле первый город на Калгаше, выросший из мелких раннебеклимотских поселений решетчатого стиля. Холм Томбо доказывает, что в том районе существовал по меньшей мере еще один крупный циклопический город еще до возникновения Беклимота.
– А в Беклимоте Первом нет следов пожара?
– Нет. А следовательно, его еще не существовало, когда сгорел верхний город холма Томбо. Со временем беклимотская культура пришла в упадок, и Беклимот Первый тоже был покинут, но уже по причинам, связанным с переменой климата – не из-за пожара. Произошло это примерно тысячу лет назад. Но пожар, уничтоживший верхний город Томбо, произошел, похоже, гораздо раньше – примерно за тысячу лет до того. Радиоуглеродный анализ проб, взятых из угольного слоя, укажет нам точную дату.
– В ортодоксальной археологии принято считать, что остатки решетчатых построек, обнаруживаемые иногда на Сагиканском полуострове, всего на несколько поколений старше Беклимота Первого. После открытия холма Томбо я больше так не считаю. Предполагаю, что решетчатое поселение внутри холма старше циклопического города на верхушке на две тысячи лет.
– На две тысячи? И ты говоришь, что под ним есть еще и другие поселения?
– Смотри на схему. Вот третий город, построенный в стиле, с которым мы ранее не сталкивались, совсем непохожем на решетчатый. Потом следующая линия огня. Четвертый город. Линия огня. Пятый город. Линия огня. Шестой, седьмой, восьмой, девятый город – или, если Балик прав, только шестой и седьмой.
– И каждый из них погибал от пожара! Просто необыкновенно. Чтобы подобное бедствие периодически посещало одно и то же место…
– Необыкновенно то, – со странной серьезностью сказала Сиферра, – что каждое поселение жило и процветало в течение примерно равного периода, прежде чем погибнуть в огне. Толщина слоев обитания приблизительно одинакова. Лаборатория еще не представила результатов, но не думаю, чтобы глазомер меня подвел. И оценки Балика сходятся с моими. Или мы с ним в корне заблуждаемся, или холм Томбо демонстрирует нам четырнадцать тысячелетий доисторического периода. И за эти четырнадцать тысяч лет город Томбо периодически уничтожался обширными пожарами с поразительной точностью – плюс-минус каждые две тысячи лет!
– Что? – По спине у Бинея прошел холодок, и в голове завертелись самые немыслимые и тревожные предположения.
– Погоди, это еще не все. – Сиферра открыла ящик стола и достала пачку блестящих фотоснимков. – Вот фотографии табличек из Томбо. Оригиналы у Мадрина 505-го, у палеографа. Он пытается их расшифровать. Таблички сделаны из обожженной глины. Вот эти мы нашли в третьем слое, а эти – в пятом. И те, и другие написаны чрезвычайно примитивным письмом, причем письмо на более старых табличках настолько древнее, что Мадрин не знает, как и подступиться к нему. Но он сумел разгадать десятка два слов на табличках третьего слоя, текст которых представляет собой раннюю форму беклимотского письма. Насколько Мадрин может судить в данный момент, таблички повествуют о пожаре, ниспосланном разгневанными богами, которые время от времени находят нужным карать род людской за его грехи.
– Время от времени?
– Вот-вот. Знакомо звучит, правда?
– Апостолы Пламени! Бог мой, Сиферра, что ты такое откопала?
– Об этом я и спрашиваю себя с тех пор, как Мадрин принес мне пробный вариант перевода. – Сиферра посмотрела прямо на Бинея, и он впервые заметил как потускнели у нее глаза, как осунулось лицо. Вид у нее был почти безумный. – Понимаешь теперь, почему я попросила тебя прийти? На факультете я ни с кем не могу поговорить об этом. Что мне делать, Биней? Если хоть что-нибудь из этого получит огласку, Мондиор 71-й со своей бесноватой ратью начнет вопить со всех крыш, что мое открытие неопровержимо доказывает истинность их сумасшедшего учения!
– Ты думаешь?
– А как же иначе? – Сиферра постучала пальцем по схемам. – Они свидетельствуют о катастрофических пожарах, происходивших примерно каждые две тысячи лет в течение многих тысячелетий. А таблички, как начинает выясняться, вполне могут быть доисторическим вариантом Книги Откровений. Все вместе взятое если и не доказывает правоту Апостолов, то по крайней мере служит им хорошей поддержкой.
– Но пожары, повторявшиеся в одном-единственном городе, еще не доказывают, что от огня погибал весь мир.
– Меня беспокоит период между пожарами. Уж слишком он близок к сроку, который называет Мондиор. Я заглянула в Книгу Откровений. Сагиканский полуостров для Апостолов – место священное, знаешь ты об этом? Святая земля, где боги некогда показывались людям. Так что было бы резонно – слышишь, резонно, – горько рассмеялась Сиферра, – если бы боги сохранили Сагикан, чтобы предупредить род людской о ждущей его каре, которая будет постигать нас снова и снова, пока мы не переменимся к лучшему.
Биней остолбенел. По правде говоря, он очень мало знал об Апостолах и их учении. Их патологические бредни никогда его не занимали, и он был слишком увлечен своей работой, чтобы обращать внимание на апокалиптические пророчества Мондиора.
Но сейчас в его памяти возникли слова Теремона, слышанные в «Клубе Шести солнц»: «…мир гибнет уже не в первый раз… боги намеренно создали людей несовершенными и дали нам один год – по их божественному отсчету, а не по нашему – чтобы мы могли исправиться. Этот срок называется Годом Праведности и составляет ровно 2049 наших лет».
Нет-нет-нет. Идиотизм! Безумие! Истерический бред!
И еще: «Когда очередной Год Праведности кончается, боги снова и снова убеждаются, что мы погрязли во грехе и пороке, и уничтожают наш мир, посылая на него карающий огонь…» Так, по крайней мере, говорят Апостолы.
Нет! Нет!
– Что с тобой, Биней? – спросила Сиферра.
– Просто задумался. Верно, поглоти меня Тьма! Ты полностью доказываешь правоту Апостолов!
– Ну, не обязательно. Мыслящие люди по-прежнему не станут верить Мондиору. Гибель Томбо от пожара – пусть даже повторявшаяся через каждые две тысячи лет – ни в коем случае не доказывает, что такой же гибели подвергался весь мир. Или что в будущем нас неизбежно ждет то же самое. Почему события прошлого непременно должны повториться в будущем? Правда, мыслящих людей не так уж много. А все прочие тут же клюнут на удочку Мондиора, который преподнесет мои открытия в соответствующем свете, и наступит всеобщая паника. Ты ведь знаешь, что следующий вселенский пожар Апостолы предрекают на будущий год?
– Да, – хрипло сказал Биней. – Теремон говорит, что они и точный день назначили. Сейчас как раз идет 2049-й год очередного цикла, и через одиннадцать-двенадцать месяцев, если верить Мондиору, небо покроет мрак, и на мир низвергнется пламя. Кажется, это должно произойти 19 тептара.
– Теремон? Журналист?
– Да. И мой друг. Он интересуется Апостолами и недавно брал интервью у одного из их верховных священнослужителей, или как они там называются. Теремон говорит…
Сиферра схватила Бинея за руку, впившись в него пальцами с поразительной силой.
– Обещай мне, что не скажешь ему обо мне ни слова, Биней!
– Теремону? Конечно, не скажу! Ты же еще не опубликовала своих открытий. Как же я могу рассказывать кому-то о них? Впрочем, Теремон очень порядочный человек.
Сиферра немного ослабила свою железную хватку.
– Иногда между друзьями говорится многое без протокола – но для таких, как Теремон, понятие «без протокола» не существует. Если он сочтет нужным использовать твои слова, то использует их, что бы тебе ни обещал и каким бы порядочным ты его ни считал.
– Что ж, возможно…
– Ты уж мне поверь. А если Теремон узнает о моей находке, можешь прозакладывать свои уши, что все это на следующий же день появится в «Хронике». И это уничтожит меня как ученого, Биней. Мне только не хватало прослыть археологом, снабдившим доказательством абсурдные проповеди Апостолов. Биней, я питаю к Апостолам полнейшее отвращение и не желаю оказывать им ни малейшей поддержки, а уж тем более не желаю, чтобы меня считали чем-то вроде их сторонницы.
– Не волнуйся, я никому не скажу ни слова.
– Смотри же. Иначе мне конец. Я вернулась в университет для того, чтобы получить дотацию на дальнейшие исследования. Между тем мои находки уже вызвали шумиху на факультете, поскольку ставят под сомнение устоявшийся взгляд на Беклимот, как на древнейший город. Если Теремон вдобавок пристегнет ко мне Апостолов Пламени…
Но Биней уже почти не слушал ее. Да, он понимает Сиферру и, конечно, не сделает ничего ей во вред. Теремон не услышит от него ни слова о ее работе.
Он думал о другом, и это другое крайне тревожило его. В его памяти продолжали вертеться отрывки учения Апостолов, изложенные Теремоном: «…через каких-нибудь четырнадцать месяцев солнца исчезнут с небосвода… Звезды извергнут пламя с черного неба… точное время катастрофы можно определить научным путем… черное небо… солнца исчезнут…»
– Тьма! – прохрипел Биней. – Возможно ли это? Сиферра, продолжавшая говорить, остановилась на полуслове:
– Ты меня не слушаешь, Биней?
– Что? Нет-нет, слушаю! Ты сказала, чтобы я ничего не говорил Теремону, потому что это повредит твоей репутации… Сиферра, может, продолжим разговор в другой раз? Сегодня вечером, или завтра, или когда захочешь. Мне срочно надо в обсерваторию.
– Не смею задерживать, – ответила она.
– Нет, не в том дело. То, что ты мне рассказала, в высшей степени интересно – и важно, невероятно важно – важнее, чем я пока могу сказать. Мне надо кое-что проверить. Кое-что, имеющее прямое отношение к нашему разговору.
– Ты весь горишь, и глаза какие-то дикие. Какая муха тебя укусила? Ты витаешь где-то за миллион миль отсюда. В чем дело?
– Потом скажу, – ответил он, устремляясь к выходу. – Потом скажу! Обещаю!

Глава 16

В этот час дня обсерватория практически пустовала. На месте были только Фаро и Тиланда. Атора же, к облегчению Бинея, не оказалось. Вот и хорошо. Старик и так достаточно вымотался, решая задачу с Калгашем Вторым. Лишний стресс ему ни к чему.
И хорошо, что здесь именно Фаро и Тиланда. У Фаро как раз тот тип живого, непредубежденного мышления, которое сейчас требуется Бинею. А Тиланда, столько лет обшаривавшая пустые пространства небес своим телескопом и камерой, может снабдить его нужными данными.
– Я наснимала уйму пластинок, Биней, – тут же заявила ему Тиланда. – Но толку никакого. Головой ручаюсь – в небе нет ничего, кроме шести солнц. Тебе не кажется, что старик все-таки тронулся?
– По-моему, его ум так же ясен, как и всегда.
– Но ведь я уже много дней веду выборочное сканирование всей вселенной, квадрант за квадрантом. Программа составлена так, чтобы ничего не упустить. Снимок, передвижка на пару градусов, снимок, передвижка, снимок. Все, небо методически обшаривается, Биней, и вот результат – на снимках ничего, кроме пустоты.
– Если спутник невидим, Тиланда, иначе и быть не может. Очень просто.
– Может быть, невооруженному глазу он и невидим. Но камера должна бы…
– Ладно, оставим это пока. Мне нужно, чтобы вы оба помогли мне в одной чисто теоретической задаче, имеющей отношение к новой гипотезе Атора.
– Но если его неизвестный спутник – только сказка? – запротестовала Тиланда.
– Если его не видно, это еще не значит, что его нет, – отрезал Биней. – Хороши мы будем, если он вдруг возникнет из ниоткуда и свалится нам на голову. Будешь ты мне помогать или нет?
– Ну что ж…
– Ладно. Я попрошу тебя подготовить компьютерные проекции движения всех шести солнц за сорок два века.
– За сорок два века?! – недоверчиво переспросила Тиланда.
– Я знаю, у нас, конечно, нет графика движения небесных тел за такой период. Потому и прошу компьютерные проекции. У тебя ведь есть надежные записи хотя бы за сотню лет, верно?
– Даже больше, чем за сотню.
– Тем лучше. Заложи их в компьютер и сделай проекцию в прошлое и в будущее. Пусть компьютер выдаст тебе каждодневное положение шести солнц за последние двадцать одно столетие и на будущее двадцать одно. Если не будет получаться, Фаро, я уверен, с удовольствием поможет тебе составить программу.
– Думаю, что справлюсь, – ледяным тоном ответила Тиланда. – Но не будешь ли ты столь любезен сказать, зачем это нужно? Мы что, составляем календарь? Кстати, фазы движения солнц за последние несколько лет можно посмотреть в календаре. Чего же ты добиваешься?
– Потом скажу. Обещаю тебе.
Биней оставил Тиланду в состоянии кипения, ушел в кабинет Атора и сел перед тремя компьютерами, на которых Атор вычислял Калгаш Второй. Какое-то время он задумчиво вглядывался в центральный экран, показывающий, как гипотетический Калгаш Второй искажает орбиту Калгаша.
Потом тронул клавишу, и на экране появилась предполагаемая орбита Калгаша Второго – огромный ярко-зеленый эксцентрический эллипс, пересекающий более компактную и почти круглую орбиту Калгаша. Посмотрев на нее, Биней нажал еще несколько клавиш, выводящих на экран солнца, и около часа перебирал всевозможные их комбинации: Онос с Тано и Ситой, Онос с Треем и Патру, Онос и Довим с Треем и Патру, Довим с Треем и Патру, Довим с Тано и Ситой, Патру и Трей…
Да, это все нормальные комбинации.
А аномалии?
Только Тано и Сита? Нет, невозможно. Эта пара связана со своими ближними солнцами таким образом, что может появляться на небе какого-либо полушария только вместе с Оносом или Довимом, или с обоими сразу. Может быть, сотни или тысячи лет назад Тано и Сита могли выходить на небо одни, но сейчас точно не могут.
Трей и Патру в сочетании с Тано и Ситой?
Опять-таки нет. Две эти пары светят на разных сторонах Калгаша: когда одна пара на небе, другую обычно не видно за массой планеты. Порой они все-таки собираются вместе, но при этом всегда виден и Онос. Такие пятисолнечные дни случаются – и тогда на другом полушарии светит один только Довим. Это бывает лишь раз в несколько лет.
Трей без Патру? Тано без Ситы?
Что ж, теоретически это возможно. Когда одна из пар находится у горизонта, то одно солнце может стоять над горизонтом, а другое на какое-то краткое время оставаться за ним. Но это не комбинация солнц, а скорее минутная аберрация. Двойные солнца по-прежнему вместе, просто временно разлучены линией горизонта.
Все шесть солнц разом?
Невозможно!
Более того – немыслимо!
Однако пришла же ему в голову эта мысль… Биней содрогнулся. Если все шесть солнц взойдут разом, в другом полушарии появится зона, где вовсе не будет солнечного света. Тьма! Тьма! Но Тьма на Калгаше – чисто абстрактное понятие, ее никто не видел. Не было еще такого, чтобы все шесть солнц взошли вместе, оставив значительную часть планеты в полном мраке. Или было?
Или было?
Биней взвесил эту холодящую кровь вероятность. И снова услышал глубокий баритон Теремона, объясняющего ему учение Апостолов: «…все солнца исчезнут… Звезды извергнут пламя с черного неба…»
Он потряс головой. Все его познания о движении солнц восставали против мысли о сборище всех шести солнц на одной стороне Калгаша одновременно. Не может такого случиться – разве что чудом. Биней не верил в чудеса. Солнца расположены так, что по крайней мере одно или два каждый день освещают всю планету.
Оставь эту гипотезу насчет шести солнц здесь и Тьмы там.
Что остается?
Довим в одиночестве. На небе только одно маленькое красное солнце.
Да, такое случается, хотя и не часто. В те пятисолнечные дни, когда Тано, Сита, Трей, Патру и Онос собираются в одном полушарии, в другом остается только Довим. Не в такие ли дни наставала Тьма?
А что? Довим, когда он один, дает так мало света, что люди могли принять этот красновато-пурпурный полумрак за Тьму.
Нет, вряд ли. Свет Довима, как он ни слаб, все же удержал бы людей от всеобщей паники. И потом, дни с одним Довимом бывают каждые несколько лет. Пусть это редкость, но ничего необычайного в них нет. И если бы дни с одним только Довимом вызывали какие-то психические осложнения, всех бы волновало приближение очередного такого дня, который, насколько помнилось Бинею, случается раз в два года. Между тем это никого не беспокоит.
Но если в день, когда на небе один Довим, случилось бы что-то необычайное, что-то из ряда вон, и этот тусклый огонек погас бы…
Сзади подошла Тиланда и кисло сказала:
– Все в порядке, Биней. Твои проекции готовы. Не только за сорок два века, а в бесконечной регрессии. Фаро подсказал мне кое-какие математические методы, и мы так составили программу, что можно наблюдать солнца хоть до конца времен или наоборот – от начала вселенной.
– Прекрасно. Переключи программу на мой компьютер, хорошо? А вы, Фаро, пожалуйста, подойдите сюда.
Кругленький аспирант торопливо приблизился, сгорая от любопытства. Ему, вероятно, не терпелось задать Бинею тысячу вопросов, но он, соблюдая этикет между студентами и преподавателем, ничего не спрашивал и ждал, что скажет ему Биней.
– У меня на экране, – сказал тот, – предложенная Атором орбита гипотетического Калгаша Второго. Я готов допустить, что эта орбита верна, поскольку Атор заявил, что она объясняет все пертурбации нашей собственной орбиты, а я верю – Атор знает, что говорит. Сейчас, когда Тиланда закончит передачу данных, я включу программу, которую вы с ней только что составили – картину движения солнц на протяжении многих веков. Я хочу попытаться рассмотреть соотношение присутствия на небе лишь одного солнца с приближением к нам Калгаша Второго, чтобы…
– Чтобы вычислить вероятность затмения? – выпалил Фаро. – Не так ли?
Сообразительность этого молодого человека изумляла и вызывала некоторое недовольство.
– В общем, да. Вы, значит, тоже думали о затмении?
– С тех самых пор, как Атор впервые сказал нам о Калгаше Втором. Помните, Симброн упомянула, что загадочный спутник может ненадолго закрыть собой некоторые из солнц, а вы сказали, что это называется затмением – тогда я и начал перебирать в уме разные варианты. Но Атор оборвал меня, не дав ничего сказать, потому что он устал и ему хотелось домой.
– И вы так с тех пор и молчите?
– Меня никто не спрашивал.
– Так вот, ваш час настал. Сейчас я передам все данные из моего компьютера в ваш, и мы будем работать в этой комнате вдвоем независимо друг от друга. Мне нужен совершенно особый случай, когда Калгаш Второй подходит к нам наиболее близко, а на небе при этом только одно солнце.
Фаро кивнул и рванулся к своему компьютеру быстрее, чем когда-либо за ним водилось.
Биней даже и не надеялся закончить вычисления первым – Фаро славился своей скоростью в таких делах. Суть заключалась в том, чтобы они работали независимо – тогда их результаты, если сойдутся, будут иметь законную силу. Поэтому, когда Фаро торжествующе фыркнул и собрался что-то сказать, Биней раздраженно махнул ему, чтобы молчал, а сам продолжал свою работу. Ему, как ни досадно, понадобилось еще десять бесконечных минут. Потом на экране начали возникать цифры.
Если все данные, которые он ввел в компьютер, верны – и вычисленные Атором масса и орбита неизвестного спутника, и расчеты Тиланды на предмет движения шести солнц – тогда приход Тьмы очень маловероятен. Полная Тьма может настать только в тот день, когда на небе один Довим – но не похоже, чтобы у Калгаша Второго было много шансов затмить красное солнце. Односолнечные дни – такая редкость, что вероятность приближения спутника к Калгашу по своей длинной орбите именно в такой день бесконечно мала.
Или нет?
Нет. Бесконечно малой ее назвать нельзя.
Никак нельзя. Биней посмотрел на цифры, мелькающие на экране. Некоторая вероятность схождения есть. Хотя вычислительный процесс еще не завершился, это становилось все яснее по мере того, как компьютер рассматривал каждое сближение Калгаша с его спутником за исследуемый сорокадвухвековой период. Пока Калгаш Второй совершал круг по своей орбите, приближаясь к ним, односолнечный день также делался все ближе и ближе. Цифры быстро сменялись – компьютер просчитывал все астрономические комбинации. Биней смотрел на экран с возрастающим страхом, не веря своим глазам.
И вот, наконец, они сошлись, все три небесных тела – Калгаш, Калгаш Второй и Довим! Да! Калгаш Второй может вызвать полное затмение Довима, когда это солнце останется одно на небе.
Но такой случай представляется чрезвычайно редко. Довим должен быть на небе полушария один и находиться на максимальном расстоянии от Калгаша, в то время как Калгаш Второй – на минимальном. Тогда видимый диаметр спутника в семь раз превысит диаметр Довима. Этого достаточно, чтобы затмить свет Довима на добрых полдня, да так, что ни один участок планеты не избегнет прихода Тьмы. Компьютер показывал, что такое совпадение случается лишь каждые…
Биней ахнул, не желая этому верить.
Он обернулся к Фаро. Круглолицый аспирант был бледен.
– Все, я закончил, – хрипло сказал Биней. – И получил результат. Но сначала скажите мне ваш.
– Периодичность затмения Довима Калгашем Вторым составляет 2049 лет.
– Да, – тяжело выговорил Биней. – У меня то же число. Каждые 2049 лет.
У него закружилась голова, точно вся вселенная вокруг заколебалась.
Каждые 2049 лет. Точно столько же длится Год Праведности, если верить Апостолам Пламени. Точно такое же число названо в Книге Откровений.
«Солнца исчезнут… и Звезды извергнут пламя с черного неба».
Он не знал, что такое Звезды. Но Сиферра обнаружила на Сагиканском полуострове место, где город за городом уничтожался огнем с поразительной регулярностью – примерно через каждые две тысячи лет. Когда будут готовы результаты изотропного анализа, не окажется ли, что точный промежуток между пожарами на холме Томбо составляет 2049 лет?
«…с черного неба».
Биней беспомощно посмотрел на Фаро.
– Когда Довим будет на небе один в следующий раз?
– Через одиннадцать месяцев и четыре дня, – мрачно ответил Фаро – 19 тептара.
– Да. В тот же день, когда, по Мондиору 71-му, небо покроется мраком и огонь богов уничтожит нашу цивилизацию.

Глава 17

– Впервые в жизни, – сказал Атор, – я молился о том, чтобы мои расчеты оказались неверными. Но боюсь, что боги не проявили ко мне милосердия – мы неизбежно приходим к этому ужасному решению, которое не укладывается в уме.
Он обвел глазами всех, кого собрал здесь, останавливая взгляд на каждом. Молодой Биней 25-й, само собой; Ширин 501-й, психолог; Сиферра 89-я, археолог.
Атор одной лишь силой воли скрывал от них свою огромную усталость, свое растущее отчаяние, невероятный груз, которым придавило его сделанное несколько недель назад открытие. Он пытался скрыть свои чувства даже от себя самого. Ему то и дело казалось, что он живет слишком долго, и лучше бы он покинул этот мир год или два назад. Но Атор беспощадно гнал от себя подобные мысли. Его всегда отличали железная воля и несгибаемая сила духа. Даже сейчас, одолеваемый старостью, он по-прежнему опирался на них, не сдаваясь.
– Вы, насколько я понял, изучаете влияние Тьмы на человеческую психику? – спросил он Ширина.
– Пожалуй, можно скачать и так, – с долей юмора ответил психолог. – Моя докторская диссертация посвящена фобиям, связанным с Тьмой. Но Тьма составляет лишь часть моей работы. Меня интересуют все виды массовой истерии, то есть иррациональные реакции человека на слишком сильные возбудители. Меня кормят все разновидности людского сумасшествия.
– Очень хорошо, пусть так, – сухо сказал Атор. – Биней заверил меня, что вы – крупный авторитет во всем, что касается Тьмы. Вы только что видели на экране нашу небольшую астрономическую демонстрацию – и, полагаю, вам ясен смысл нашего открытия. – Старый астроном не мог избавиться от привычного поучительного тона, но Ширин не слишком обижался.
– Думаю, достаточно ясен, – спокойно сказал он. – Вы утверждаете, что существует некое загадочное планетное тело с определенной массой, вращающееся вокруг Калгаша на определенном расстоянии, вследствие чего сила его притяжения вызывает те отклонения Калгаша от заданной орбиты, которые обнаружил мой друг Биней. Пока правильно?
– Совершенно верно, – подтвердил Атор.
– Далее выясняется, – продолжил Ширин, – что иногда это тело оказывается между нами и одним из наших солнц, что именуется затмением. Затмению по своему расположению относительно этой планеты подвержено лишь одно солнце – Довим. Как мы видели, затмение может произойти в том случае, – Ширин нахмурился, припоминая, – когда Довим на небе один, и они с так называемом Калгашем Вторым располагаются так, что наш спутник полностью закрывает собой диск Довима, и свет солнца не доходит до нас. Я ничего не напутал?
– Вы прекрасно все поняли, – кивнул Атор.
– Хорошо, – глубоко вздохнул Ширин. – Затмение – благодарение богам, оно случается не чаще, чем через каждые 2049 лет – вызовет продолжительный период полной Тьмы на Калгаше. По мере вращения планеты каждый континент будет вступать в зону мрака на срок – как вы сказали? – от девяти до четырнадцати часов, в зависимости от долготы.
– И мы просим вас, – сказал Атор, – высказать свое профессиональное мнение о том, каким будет следствие воздействия этого события на человеческую психику.
– Следствием будет безумие, – не колеблясь ответил Ширин.
В комнате стало очень тихо.
– Повальное безумие – вы это предсказываете нам? – спросил наконец Атор.
– Очень возможно. Всемирная Тьма – всемирное безумие. Я считаю, что степень поражения будет разной – от кратковременной дезориентации и депрессии до полной и окончательной потери рассудка. Чем выше изначальная психологическая устойчивость человека, тем, естественно, меньше вероятность, что он полностью лишится ума, оставшись без света. Но полагаю, что в той или иной мере пострадают все.
– Не понимаю, – сказал Биней. – Что такое Тьма, чтобы из-за нее лишаться рассудка?
– Мы к ней попросту не приспособлены, – улыбнулся Ширин. – Представь себе, если сможешь, мир, который освещает только одно солнце. По мере вращения такой планеты вокруг своей оси в каждом полушарии наступает то день, то полный мрак.
Биней невольно поежился.
– Вот видишь? – вскричал Ширин. – Ты даже слышать спокойно об этом не можешь. Но жители такой планеты полностью приспособились бы к ежедневной дозе Тьмы. Они, очень возможно, предпочитали бы ей день и солнечный свет и в такие часы чувствовали бы себя бодрее, но и к Тьме относились бы спокойно, как к обычному явлению, и не боялись бы ее, а просто спали бы в ней до утра. Мы – другое дело. Мы целыми поколениями развивались при постоянном солнечном свете, мы живем при свете круглые сутки и круглый год. Если на небе нет Оноса, нам светят Тано и Сита с Довимом, или Патру и Трей, ну и так далее. Наша психика и даже наша физиология рассчитаны на постоянное освещение. Мы не любим оставаться без света даже на короткое время. Ты ведь спишь с лампадкой, правда?
– Конечно.
– Почему «конечно»?
– Как почему? Все люди спят с лампадками!
– Вот-вот. Скажи-ка мне: ты хоть раз был во Тьме, друг Биней?
Биней приложился к стене рядом с большим панорамным окном и задумался.
– Нет, не могу сказать, что был. Но я знаю, что это такое. Это… – он беспомощно пошевелил пальцами, но потом нашелся: – это просто когда нет света. Как в пещере.
– А ты что, бывал в пещере?
– Нет, конечно.
– Надо думать. А я пробовал однажды – когда начинал специализироваться по Тьме. Но быстро оттуда выскочил. Я зашел так далеко вглубь, что устье пещеры стало казаться пятнышком, а вокруг сделалось черным-черно. – Ширин ухмыльнулся. – Никогда бы не подумал, что человек с моим весом может так быстро бегать.
– Если уж на то пошло, – с вызовом сказал Биней, – то я, наверное, не стал бы убегать.
Психолог ласково улыбнулся молодому астроному.
– Смелая речь! Восхищаюсь твоим мужеством, мой друг. Вы позволите мне, доктор, – спросил он у Атора, – произвести маленький психологический эксперимент?
– Извольте.
– Благодарю вас. Будь любезен, друг Биней, задерни штору, у которой ты стоишь.
– Зачем? – удивился Биней.
– Просто задерни – и все. А потом подойди ко мне и сядь рядом.
– Ну, если вы настаиваете…
На окнах в кабинете висели тяжелые красные шторы. Атор не мог припомнить, чтобы они когда-либо задергивались, а он занимал этот кабинет уже лет сорок. Биней, пожав плечами, потянул за шнур с кисточкой на конце. Красные занавеси, шурша медными кольцами по карнизу, заслонили широкое окно. Какой-то миг еще был виден тускло-красный свет Довима, потом комната погрузилась в полумрак – очень густой полумрак.
Слышно было, как Биней ступил несколько шагов по направлению к столу и остановился.
– Я вас не вижу, Ширин, – растерянно прошептал он – Иди на ощупь, – нервно откликнулся тот.
– Но я вас не вижу! – Дыхание молодого астронома стало тяжелым. – Я вообще ничего не вижу.
– А ты как думал? Это Тьма. Ну, что же ты? Ты ведь даже с закрытыми глазами можешь пройти по этой комнате. Иди сюда и садись.
Снова послышались нерешительные шаги, потом Биней загремел стулом и наконец проговорил:
– Я здесь.
– И как самочувствие?
– Н-нормально.
– Хорошо тебе?
Долгое молчание.
– Нет.
– Нет?
– Плохо. Просто ужасно. Как будто стены… давят меня. Мне все время хочется оттолкнуть их. Но я совсем не схожу с ума. Кажется, даже привыкаю.
– Ладно. А вы как, Сиферра?
– Я могу выносить Тьму в небольших дозах – мне ведь то и дело приходится ползать под землей. Но не могу сказать, что она мне нравится.
– Атор?
– Я тоже пока держусь. Но думаю, вы доказали свое, доктор Ширин.
– Хорошо. Открой шторы, Биней. Осторожные шаги в темноте, шорох – это Биней нащупывает шнур – и, наконец, долгожданное «ч-ш-ш» колец по карнизу. Красный свет Довима залил комнату, и Биней с радостным возгласом приник к окну, за которым светило самое маленькое из солнц.
Ширин вытер тыльной стороной ладони влагу со лба и сказал нетвердым голосом:
– А ведь это – всего несколько минут в темной комнате.
– Ничего, терпеть можно, – беззаботно заметил Биней.
– Да, в темной комнате можно – недолго. Но все вы слышали о Джонглорской Столетней выставке, верно? О скандале с Таинственным Туннелем? Я рассказывал тебе об этом, Биней, летом в «Клубе Шести солнц» – с тобой еще был тот газетчик, Теремон-134 – Да, помню. О людях, которые совершали поездку во Тьме и выходили из Туннеля ненормальными.
– Туннель длиной всего в одну милю – без света. Садишься в открытый вагончик и пятнадцать минут путешествуешь во Тьме. Некоторые там умерли от страха… А другие навсегда утратили здравый рассудок.
– Но почему? Что свело их с ума?
– То же, что угнетало тебя, когда ты закрыл шторы и тебе казалось, что стены давят на тебя в темноте. В психологии существует термин, обозначающий инстинктивный страх человека перед темнотой. Мы «называем этот страх „клаустрофобией“, поскольку отсутствие света всегда связано с замкнутым пространством, и страх перед одним означает страх перед другим. Понимаешь?
– И те, которые сошли с ума в Туннеле…
– Те, которые, говоря твоими словами, сошли с ума в Туннеле, на свою беду не обладали достаточной психической сопротивляемостью, чтобы преодолеть фобию, овладевшую ими во Тьме. Это мощное ощущение, поверь мне. Я сам проехал через Туннель. Ты побыл без света всего пару минут, и то тебе, думаю, очень не по себе. Представь же, что такое пятнадцать минут.
– Но разве потом они не оправились?
– Некоторые да. Но другие будут годами, а то и всю жизнь, страдать симптомами клаустрофобии. Их латентный страх перед Тьмой и замкнутым пространством кристаллизировался и стал, насколько мы можем судить, хроническим. Некоторые же, как я сказал, умерли от шока. Им уже не оправиться, верно? Вот что такое пятнадцать минут во Тьме.
– Но не для всех, – упрямо сказал Биней, наморщив лоб. – Я все-таки не верю, чтобы этого нельзя было выдержать. Я бы точно выдержал.
– Представь, что Тьма – повсюду, – безнадежно вздохнул Ширин. – Нигде ни огня. Дома, деревья, поля, земля, небо – все черно! И появляются Звезды, если верить проповедям Апостолов – Звезды, чем бы они там ни были. Можешь ты себе это вообразить?
– Могу, – отрезал Биней.
– Нет, не можешь! – Ширин в приступе внезапного гнева грохнул кулаком по столу. – Ты сам себя обманываешь! Не можешь ты себе этого вообразить! Твой разум способен вместить это не больше, чем… слушай, Биней, ведь ты математик? Может твой разум полностью вместить в себя понятие бесконечности? Или вечности? Да, ты легко произносишь эти слова. Выражаешь их в формулах и притворяешься, что твои абстрактные формулы и есть реальность, хотя это только знаки на бумаге. Однако если ты по-настоящему попытаешься охватить умом понятие вечности, голова у тебя быстро пойдет кругом, уверяю тебя. Как всегда при столкновении с реальностью. Как при той небольшой дозе Тьмы, которую ты только что испытал. Когда же настанет настоящая Тьма, твой разум столкнется с явлением, масштабы которого охватить не в силах. И ты сойдешь с ума, Биней. Окончательно и бесповоротно. Я в этом нисколько не сомневаюсь!
В кабинете снова настала зловещая тишина.
– Это ваше окончательное мнение, доктор Ширин? – спросил наконец Атор. – Нас ожидает массовое безумие?
– По меньшей мере семьдесят пять процентов населения станет невменяемым. А возможно, и восемьдесят пять. А может быть, и все сто.
– Чудовищно, – покачал головой Атор. – Ужасно. Невероятное бедствие. Хотя я, должен сказать, на стороне Бинея – мне кажется, мы как-то это переживем и результаты будут не столь катастрофичны, как считаете вы. Хоть я и стар, но не могу не питать некоторого оптимизма, некоторой надежды…
– Можно мне сказать, доктор Атор? – спросила вдруг Сиферра.
– Конечно, конечно! За этим вы и пришли.
Сиферра поднялась и встала посреди комнаты.
– Меня немного удивляет то, что я вообще здесь оказалась. Когда я обсуждала свои сагиканские открытия с Бинеем, я заклинала его соблюдать полнейшую конфиденциальность. Я боялась за свою репутацию, понимая, что меня могут обвинить в поддержке самого иррационального, самого опасного религиозного движения в нашем обществе. Я говорю, естественно, об Апостолах Пламени. Но затем, когда Бипей пришел ко мне со своими открытиями относительно периодичности затмений Довима, я поняла, что должна рассказать обо всем, что знаю. Здесь у меня фотографии и схемы моих раскопок на холме Томбо, на Сагиканском полуострове. Ты их уже видел, Биней, но если ты будешь так любезен передать их доктору Агору и доктору Ширину… – Сиферра подождала, пока двое ученых ознакомятся с ее материалами, и продолжила: – В схемах будет легче разобраться, если вы представите себе холм Томбо как гигантский слоеный торт из древних поселений, каждое из которых построено на развалинах предыдущего – новейшее, естественно, находится на вершине холма. Оно представляет собой город, принадлежащий к так называемой беклимотской культуре. Под ним расположен город, построенный, как мы считаем, тем же народом в более ранней фазе цивилизации, и так далее и так далее – по меньшей мере семь поселений разного периода, а возможно, и больше. И каждое из этих поселений, господа, погибало от пожара. Между слоями вы видите черные линии. Это следы пожара – пласты древнего угля. Я с самого начала предположила, чисто интуитивно прикинув, сколько времени требуется городу, чтобы возникнуть, расцвести, прийти в упадок и погибнуть, что промежуток между пожарами – примерно две тысячи лет, и последний произошел около двух тысяч лет назад, перед зарождением беклимотской культуры, которую мы считаем началом исторического периода.
Однако древесный уголь очень хорошо пригоден для радиоуглеродного анализа, с помощью которого можно весьма точно определить возраст поселения. Как только материалы из Томбо доставили в Саро, наша факультетская лаборатория занялась этими анализами, и недавно мы получили результаты. Я их помню наизусть. Самое позднее поселение Томбо сгорело 2050 лет тому назад, плюс-минус двадцать лет. Угольный пласт предыдущего поселения возник сорок одно столетие назад, плюс-минус сорок лет. Третье сверху поселение сгорело шестьдесят два века назад, плюс-минус восемьдесят лет. Возраст четвертого – восемьдесят три века, плюс-минус столетие. Пятое…
– Боги великие! – воскликнул Ширин. – И везде один и тот же период?
– Везде. Пожары происходили с интервалом чуть больше двадцати веков. Учитывая легкие неточности, неизбежные при радиоуглеродной датировке, вполне допустимо предположить, что их разделяет ровно 2049 лет. А это, как продемонстрировал нам Биней, не что иное, как периодичность затмений Довима. А также, – уныло добавила Сиферра, – протяженность периода, который Апостолы Пламени называют Годом Праведности и в конце которого мир должен погибнуть в огне.
– Да, это неизбежное следствие массового безумия, – глухо сказал Ширин. – Когда настанет Тьма, людям потребуется свет – все равно какой. Факелы. Костры. Жги что подвернется! Жги мебель. Жги дома.
– Нет, – прошептал Биней.
– Не забудь – люди станут невменяемыми. Все равно что малые дети, но наделенные силой взрослых и остатками взрослого разума. Они будут знать, как пользоваться спичками, зато не задумаются о том, что получится, если но всему городу развести костры.
– Нет, – повторил Биней. – Нет. Нет. – Но его «нет» не было выражением недоверия.
– Поначалу еще можно было предполагать, – сказала Сиферра, – что пожары на Томбо – событие чисто местное, по какому-то странному совпадению повторяющееся через равные промежутки времени – может быть, даже некий принятый только там обряд очищения. Поскольку на Калгаше пока не обнаружено поселений такой же древности, как сагиканские, сравнивать нам не с чем. Но расчеты Бинея все изменили. Теперь выяснилось, что мир, по всей видимости, каждые 2049 лет погружается во Тьму. Как сказал Ширин, огонь вспыхивает повсюду – и выходит из-под контроля. Сколько бы поселений ни существовало в мире в эпоху Томбо, они должны были погибнуть так же, как города Томбо, и по той же причине. Но Томбо – это все, что осталось нам от доисторических времен. И Апостолы считают Томбо священным местом, где боги некогда являлись людям.
– Может быть, теперь они явились нам вновь, – буркнул Атор. – Чтобы оповестить нас о бывших в древности пожарах.
– Значит, вы готовы уверовать в учение Апостолов? – спросил Биней.
Это было все равно, что спросить директора прямо, в своем ли он уме – и Атор ответил не сразу. Наконец он сказал как можно спокойнее:
– Уверовать? Нет. Не совсем. Но они заинтересовали меня, Биней. Мне страшно это выговорить – но что, если Апостолы правы? Нам теперь ясно, что Тьма действительно наступает каждые 2049 лет, как сказано в их Книге Откровений. Ширин говорит, что, если это произойдет, мир сойдет с ума, а Сиферра свидетельствует, что по крайней мере одна малая часть мира сходила с ума снова и снова – и гибла в огне все через те же 2049 лет…
– И что же вы предлагаете? – спросил Биней. – Примкнуть к Апостолам?
Атор снова поборол гнев.
– Нет, Биней. Просто вникнуть в их учение и посмотреть, как его можно использовать.
– Использовать? – вскричали разом Ширин и Сиферра.
– Да! Использовать! – Атор потряс своими костлявыми руками. – Вы что, еще не поняли, что спасение цивилизации полностью зависит от нас четверых? Что к этому все сводится? Как ни драматически это звучит, но, кажется, у нас в руках неопровержимые доказательства близкого конца света. Сплошная Тьма влечет за собой массовое безумие – отсюда массовые пожары – наши города в огне, наше общество на грани краха. Но ведь существует, помимо нас, и другая группировка, которая предсказывает то же самое, опираясь уж не знаю на что – с точностью до дня… – 19 тептара, – пробормотал Биней.
– Да, 19 тептара. День, когда на небе останется один Довим – и, если мы не ошиблись, невидимый доселе Калгаш Второй заполнит собой наше небо и заслонит нам солнечный свет. В тот день, как говорят Апостолы, наши города поглотит пламя. Откуда они это знают? Просто угадали? Почерпнули из своих мифов?
– Некоторые их высказывания лишены всякого смысла, – заметил Биней. – Они, например, говорят, что на небе появятся Звезды. Что это за Звезды? Откуда они возьмутся?
– Не имею понятия, – пожал плечами Атор. – Эта часть апостольского вероучения вполне может оказаться мифом. Но мне кажется, у них сохранились какие-то летописи о прошлых затмениях, и на них-то Апостолы и строят свои мрачные предсказания. Нам надо узнать об этих летописях побольше.
– Почему нам? – спросил Биней.
– Потому что предстоящую борьбу за спасение цивилизации должны возглавить мы, ученые. Только в том случае, если обществу станет известно, что ему грозит, у него появится шанс защитить себя от грядущей катастрофы. В настоящее же время к Апостолам прислушиваются лишь легковерные и невежественные люди. Более интеллектуальные, более рациональные слои населения относятся к Апостолам так же, как и мы, считая их глупцами, сумасшедшими или же мошенниками. Наша задача – уговорить Апостолов поделиться с нами своими астрономическими и археологическими сведениями, если у них есть таковые. А затем мы предадим все гласности. Обнародуем наши открытия, подтвердив их истинность информацией, полученной от Апостолов – если мы ее получим. В сущности, заключим с Апостолами союз против хаоса, который, как известно обеим сторонам, вскоре должен настать. Так мы привлечем к себе внимание всех слоев общества, от самых доверчивых до скептиков.
– Значит, вы хотите, чтобы мы из ученых сделались политиками? – спросила Сиферра. – Мне это не нравится. Не наше это дело. Я за то, чтобы передать наши материалы правительству, и пусть оно…
– Правительство! – презрительно фыркнул Биней.
– Биней прав, – сказал Ширин. – Я-то знаю, что за публика там, в правительстве. Они назначают комиссию, которая через некоторое время составит доклад, который положат под сукно, а потом назначат вторую комиссию, чтобы она разобралась в работе первой, а потом поставят вопрос на голосование – нет, у нас на все это просто нет времени. Наш долг – высказаться от своего имени. Я знаю на личном опыте, как действует Тьма па человеческий рассудок. Атор и Биней могут доказать математическим путем, что Тьма скоро настанет. Вы, Сиферра, видели своими глазами, что сделала Тьма с цивилизациями прошлого.
– Но хватит ли у нас духу обратиться к Апостолам? – спросил Биней. – Не поставим ли мы на карту свою репутацию ученых, связавшись с ними?
– Верная мысль, – сказала Сиферра. – Лучше держаться от них подальше.
– Возможно, вы и правы, – нахмурился Атор. – Наверное, с моей стороны было наивно надеяться, что мы сумеем заключить деловое соглашение с этими людьми. Снимаю свое предложение.
– Подождите, – сказал Биней. – У меня есть друг, журналист Теремон – вы его знаете, Ширин – он уже имел дело с высоким должностным лицом Апостолов. Может быть, он сумеет организовать тайную встречу Атора с Верховным Апостолом. Тогда вы, доктор, сможете прощупать Апостолов и узнать, есть ли у них что-нибудь стоящее – то, что способно подкрепить наши доказательства, – а если у них ничего такого нет, будем отрицать, что встреча имела место.
– В этом есть смысл, – согласился Атор. – Я готов встретиться с ними, как бы мне это ни было противно. Итак, насколько я понимаю, суть моего заявления никто из вас не оспаривает? Вы согласны, что мы обязаны предпринять какие-то действия в связи с нашими открытиями?
– Лично я согласен, – ответил Биней, посмотрев на Ширина. – Я все же намерен пережить Тьму. Но все, что было сегодня сказано, убеждает меня в том, что множество других не переживет ее. Как и вся наша цивилизация, если мы ничего не предпримем.
– Очень хорошо, – кивнул Атор. – Поговори со своим другом Теремоном. Только осторожно. Ты знаешь, как я отношусь к прессе – журналистов я люблю не больше, чем Апостолов. Очень-очень осторожно дай понять твоему Теремону, что я хочу лично повидаться с его знакомым Апостолом.
– Будет сделано, доктор.
– Вы, Ширин, соберите всю литературу, которую только сможете найти, о влиянии на человека продолжительной Тьмы, и передайте ее мне.
– Нет проблем, доктор.
– А вы, Сиферра, подготовьте популярную статью о ваших раскопках на Томбо, приведя в ней все доказательства относительно повторных пожаров.
– Еще не все готово, доктор Атор. Кое о чем я сегодня не упомянула.
– Что вы имеете в виду? – нахмурил брови Атор.
– Текст на глиняных табличках, найденных в третьем и пятом слое, считая сверху. Доктор Мадрин взял на себя труднейшую задачу по их расшифровке. На данном этапе он придерживается мнения, что в табличках содержится что-то вроде прорицания о грядущем пожаре.
– Первое издание Книги Откровений! – воскликнул Биней.
– Возможно, это оно и есть, – невесело засмеялась Сиферра. – Как бы нам ни было, я надеюсь вскоре получить расшифрованный текст. И тогда представлю вам все свои материалы, доктор Атор.
– Хорошо. Нам понадобится все, что мы сможем добыть. Работа предстоит нешуточная. – Атор снова обвел взглядом всех поочередно. – Следует помнить одно: моя готовность завязать отношения с Апостолами не означает, что я собираюсь хоть в чем-то воздать им должное. Я лишь надеюсь выяснить, обладают ли они фактами, которые помогли бы нам убедить мир в том, какая участь его ожидает – и точка. Если они ими не обладают, я сделаю все, чтобы отмежеваться от них. Никакой мистики. Я ни на грош не верю в их белиберду – просто хочу узнать, как им стало известно о катастрофе. Хотелось бы, чтобы и все вы соблюдали такую же осторожность по отношению к Апостолам. Понимаете?
– Мне все кажется, будто мне снится сон, – тихо сказал Биней.
– И очень дурной к тому же, – добавил Атор. – Каждый атом моей души вопиет о том, что это неправда, что это чистейшая фантазия, что мир и после 19 тептара будет жить, как и жил. Но цифры, к несчастью, утверждают обратное. – Он посмотрел в окно. Онос уже зашел, а Довим едва виднелся над горизонтом. Сгустились сумерки, в которых только Патру и Трей излучали свой призрачный, неуютный свет. – Никаких сомнений больше не остается. Грядет Тьма. И мы, быть может, увидим Звезды, чем бы они ни были. Повсюду вспыхнут пожары. Близится конец привычного мира. Конец света!


ЧАСТЬ II.
Приход Ночи

Глава 18

– Будь осторожен, – сказал Биней. Нервы уже давали знать о себе. Приближался вечер – вечер затмения, которого он так долго и с таким страхом ждал. – Атор страшно зол на тебя, Теремон. Удивляюсь, как ты осмелился прийти сюда. Ты же знаешь, что твое присутствие здесь нежелательно – а уж особенно сегодня вечером. И не диво – если учесть, что ты в последнее время писал об Аторе…
– Говорю тебе – я сумею его утихомирить, – ухмыльнулся Теремон.
– Не будь так уверен. Не ты ли обзывал его в своей колонке выжившим из ума психом? Наш старик почти все время холоден, как сталь, но если довести его до крайности, он обретает поразительный пыл.
– Слушай, Биней, – пожал плечами Теремон, – я, до того как стал обозревателем, был мальчишкой-репортером и специализировался на гробовых интервью – именно на гробовых. Каждый вечер я приходил домой весь в ссадинах, с подбитыми глазами, а то и с парой поломанных костей, но материал всегда добывал. Когда ты несколько лет подряд занимаешься тем, что доводишь людей до потери рассудка с целью получить от них информацию, то приобретаешь некоторую уверенность в себе. Так что с Атором я управлюсь.
– Доводишь людей до потери рассудка? – Биней взглянул на табло календаря в коридоре. На нем мерцающими зелеными знаками светилась дата: 19 тептара. Роковой день, долгие месяцы горевший такими же огненными знаками в сознании каждого сотрудника обсерватории. Последний день, который многие, если не все, жители Калгаиш встретили, будучи в здравом уме. – Тебе не кажется, что эти слова не совсем уместны сегодня вечером?
– Может, ты и прав – посмотрим, – улыбнулся Теремон и спросил, показывая на закрытую дверь в кабинет Атора: – Кто там сейчас?
– Агор, само собой. И Тиланда, наш астроном. Давнит, Симброн, Хиккинан – тоже наши. Больше никого.
– А Сиферра? Она говорила, что придет.
– Ее пока что нет.
– Вот как? – удивился Теремон. – Когда я на днях спросил ее, не предпочтет ли она остаться в Убежище, она чуть не засмеялась мне в лицо. Была полна решимости наблюдать затмение отсюда. Не верится, чтобы она могла передумать. Эта женщина ничего не боится, Биней. Разве что у нее нашлись какие-то неотложные дела…
– Очень возможно.
– А Ширин, наш толстячок? Его тоже нет?
– Нет, Ширин в Убежище.
– Не слишком храбрый мужчина наш Ширин, а?
– У него по крайней мере хватает здравого смысла в этом признаться. Раисста тоже в Убежище, и Наилда, жена Атора, и почти все, кого я знаю – кроме нас, нескольких астрономов. Будь ты поумнее, Теремон, и ты бы там был. Когда вечером настанет Тьма, ты пожалеешь, что тебя там нет.
– Апостол Фолимун 66-й сказал мне год назад примерно то же самое, только он приглашал меня в свое убежище, а не в ваше. Но я приготовился храбро встретить все ужасы, которые уготовили нам боги, друг мой. Мне надо дать репортаж об этом вечере; а как я смогу его дать, если забьюсь в норку под землей, а?
– Завтра не выйдет ни одна газета, где бы ты мог напечатать свой репортаж, Теремон.
– Ты думаешь? – Теремон схватил Бинея за руку, притянул близко к себе, почти что нос к носу, и сказал тихим, полным напряжения голосом: – Слушай, Биней. Скажи мне как другу. Ты вправду искренне веришь, что этим вечером случится такая невероятная вещь, как Приход Ночи?
– Да, верю.
– Боги! Ты серьезно?
– Так серьезно, как никогда в жизни, Теремон.
– Не могу поверить. Ты такой солидный человек, Биней. Такой положительный, такой ответственный. И вот ты берешь откровенно спекулятивные астрономические расчеты, добавляешь немного угля, вырытого в пустыне за тысячу миль отсюда, немного болтовни умалишенных фанатиков и стряпаешь самую дурацкую, самую вздорную апокалипсическую похлебку, которую…
– Не дурацкую, – спокойно ответил Биней. – И не вздорную.
– Значит, сегодня вечером взаправду настанет конец света.
– Да, того света, который мы знаем и любим. Теремон отпустил Бинея и в отчаянии воздел руки.
– Боги! И ты туда же! Поглоти меня Тьма, Биней. Я больше года стараюсь поверить во всю эту чушь – и не могу, хоть убей. Что бы ни говорил ты, или Атор, или Сиферра, или Фолимун 66-й, или Мондиор…
– Подожди еще немного. Всего несколько часов.
– А ведь ты говоришь искренне! – недоумевал Теремон. – Клянусь всеми богами, ты такой же чокнутый, как и сам Мондиор. Надо же! Ну надо же! Вот все, что я могу сказать. Проводи меня к Атору, ладно?
– Предупреждаю – он не хочет тебя видеть.

Глава 19

Теремон поначалу вовсе не собирался занимать враждебную астрономам позицию. Это получилось само собой в те месяцы, что предшествовали 19-му тептара.
Теремон был убежден, что причиной этому – его профессиональная честность. Да, Биней его давнишний друг, доктор Атор – бесспорно великий астроном, Ширин – талантливый, прямой и симпатичный человек, а Сиферра – Сиферра интересная, привлекательная женщина и видный археолог. У него не было никакого желания становиться их врагом.
Но он мог писать только то, во что верил. А в глубине души он считал обсерваторскую группировку точно такими же помешанными, как Апостолы Пламени, и точно такими же опасными для общества.
Теремон никак не мог убедить себя в том, что эти люди говорят серьезно. Чем больше времени проводил он в обсерватории, тем безумнее казалась ему идея о затмении.
Невидимая планета, которую практически невозможно обнаружить, странствует по своей орбите, приближаясь к Калгашу каждые несколько десятилетий? Комбинация солнц, согласно которой при следующем приближении планеты на небе останется один Довим? И поэтому свет Довима затмится, погрузив Калгаш во Тьму? И в итоге все сойдут с ума? Ну нет, это не пройдет.
Теремону все это казалось такой же дикостью, как и то, что уже столько лет несут Апостолы. Только Апостолы толкуют еще и о некоем загадочном явлении – о Звездах. У астрономов же хватает совести признаться, что они не имеют о Звездах никакого понятия. Очевидно, это какие-то опять-таки невидимые небесные тела, которые появятся, когда кончится Год Праведности и гнев богов обрушится на Калгаш – так утверждают Апостолы.
– Не может такого быть, – сказал ему однажды вечером Биней в «Клубе Шести солнц». До затмения тогда оставалось еще полгода. – Затмение и Тьма – да. Звезды – нет. Во вселенной ничего нет, кроме нашей планеты, шести солнц, кое-каких мелких астероидов – и Калгаша Второго. Если Звезды есть, почему мы их до сих пор не обнаружили? Почему мы не можем вычислить их по пертурбациям орбиты, как вычислили Калгаш Второй? Нет, Теремон, если Звезды есть – значит, теория всемирного тяготения в чем-то ошибочна. А мы знаем, что она верна.
«Мы знаем, что она верна», – сказал Биней. Но разве Фолимун не говорил в свою очередь: «Мы знаем, что все, о чем говорится в Книге Откровений – истинная правда»?
Когда Биней и Ширин впервые сообщили Теремону все, что им стало известно о скором приходе гибельной Тьмы, журналист, глубоко потрясенный их пророчествами, хотя и сохранивший некоторую долю скепсиса, искренне сделал все, чтобы им помочь. «Атор хочет встретиться с Фолимуном, – сказал тогда Биней. – Хочет выяснить, нет ли у Апостолов каких-нибудь старинных астрономических данных, которые подтвердили бы наши открытия. Ты не можешь как-нибудь это устроить?» «Странное намерение, – сказал Теремон. – Вспыльчивый старый ученый встречается с представителем мракобесов. Но я постараюсь».
Встречу оказалось организовать на удивление легко. Теремон все равно собирался побеседовать с Фолимуном еще раз, и Апостол назначил ему свидание на следующий день.
– Атор? – переспросил Фолимун, когда журналист передал ему просьбу Бинея. – Зачем ему со мной встречаться?
– Может, он хочет сделаться Апостолом, – пошутил Теремон.
– Вряд ли, – засмеялся Фолимун. – Насколько я знаю его, он скорее покрасится в красный цвет и пойдет гулять нагишом по бульвару Саро.
– Может, он обратился, – сказал Теремон и после многозначительной паузы добавил: – Факт тот – мне точно известно – что он со своей командой открыл нечто, совпадающее с вашими предсказаниями насчет прихода Тьмы 19 тептара.
Фолимун позволил себе лишь слегка проявить интерес, чуть-чуть приподняв одну бровь.
– Весьма любопытно, если это правда.
– Вот встретитесь с ним – и узнаете, правда ли это.
– Так я, пожалуй, и поступлю.
И он сдержал слово. Теремон, несмотря на все усилия, так и не узнал, что же произошло во время той встречи. Беседа велась с глазу на глаз, и ни Фолимун, ни Атор никому не рассказывали о ее содержании, насколько знал журналист. Биней, главное связующее звено между ним и обсерваторией, мог только строить догадки.
– Речь шла о древних астрономических летописях, которыми, как полагает шеф, владеют Апостолы – вот все, что я могу сказать. Атор подозревает, что Апостолы передают эти знания из поколения в поколение уже много веков, чуть ли не со времен прошлого затмения. Как тебе известно, некоторые места Книги Откровений написаны на древнем, забытом языке.
– На древней, забытой тарабарщине. Никто еще не сподобился понять, о чем там говорится.
– Я точно не сподобился. Но некоторые вполне уважаемые филологи считают, что эти фрагменты могут быть подлинными доисторическими текстами. Что, если Апостолы в самом деле владеют ключом к этому языку? Но они никому его не открывают, и поэтому те астрономические данные, которые могут содержаться в Книге Откровений, остаются в тайне. Может быть, этот ключ Атор и хочет получить.
– Ты хочешь сказать, – изумился Теремон, – что самый выдающийся астроном нашего времени, а то и всех времен, нуждается в консультации невежественных сектантов-фанатиков?
– Я знаю одно: Атор любит Апостолов и их учение не больше, чем ты, – пожал плечами Биней, – но он считает, что встреча с твоим другом Фолимуном может быть очень полезна.
– Какой же он мне друг – так, профессиональное знакомство.
– Ну, называй как хочешь.
Теремон вдруг, к собственному удивлению, почувствовал, как в нем закипает гнев, и прервал Бинея:
– И мне, знаешь ли, не очень-то будет по душе, если вы с Апостолами заключите какую-то сделку. По мне, Апостолы как раз и есть Тьма – самые темные, самые отвратительные силы реакции. Дай им волю – и они снова, как в средние века, навяжут нам посты, целомудрие и самобичевание. Довольно уже и того, что подобные психопаты ежедневно смущают народ своими идиотскими бредовыми пророчествами – но если еще и человек с таким именем, как Атор, поддержит их смехотворные выдумки своими открытиями, я буду с очень-очень большим подозрением, мой друг, относиться впредь ко всему, что исходит из обсерватории.
Слова Теремона неприятно поразили Бинея.
– Если бы ты знал, Теремон, с каким презрением Атор отзывается об Апостолах, как ему безразлично все, что они отстаивают…
– Почему же он тогда снисходит до разговора с ними?
– Но ведь сам-то ты говорил с Фолимуном?
– Это другое дело. Нравится мне это или нет, Фолимун сегодня – злоба дня. И моя работа состоит в том, чтобы выяснить, о чем он думает.
– Может быть, и Атор хочет того же, – с жаром сказал Биней.
Больше они не стали тогда спорить. Спор явно начинал переходить в ссору, а ссориться им не хотелось. Поскольку Биней действительно не имел понятия, к какому соглашению могли бы прийти Атор и Фолимун, Теремон не видел пользы в том, чтобы мучить его и дальше.
Однако позже он понял, что этот разговор ознаменовал собой начало перемены его отношения к Бинею, Ширину и всей обсерваторской группировке – начало его превращения из сочувствующего, любопытного наблюдателя в язвительного, полного презрения критика. Встреча между директором обсерватории и Апостолом, хотя Теремон сам способствовал ей, казалась ему теперь постыдным сговором, наивной капитуляцией Атора перед силами реакции и слепого невежества.
Когда в печати появились первые сообщения о предстоящем затмении, Теремон, так и не поверивший до конца ученым, несмотря на все доказательства, которые они предъявляли, занял в своей колонке нейтральную позицию.
«Ошеломляющее заявление, – писал он, – заявление, внушающее страх – если оно верно. Как совершенно правильно указывает Атор 77-й, продолжительная Тьма, покрывшая собой весь мир, станет бедствием, какого еще не знал Калгаш. Однако с другого полушария к нам сегодня утром поступило противоположное мнение. "Воздавая должное уважение великому Атору 77-му, – заявляет Герониан 1104-й, главный астроном императорской обсерватории Канипилитиньюка, – мы должны заметить, что пока еще не доказано полностью само существование так называемого Калгаша Второго, не говоря уже о его способности вызвать затмение, предсказанное астрономами Саро. Следует принять во внимание, что диаметр солнца – даже такого мелкого, как Довим – неизмеримо больше диаметра любой блуждающей планеты, и нам представляется весьма маловероятной способность такой планеты занять именно такое положение, чтобы полностью скрыть от мира солнечный свет…»
Затем Мондиор 71-й выступил с речью от 13 умилитара, где с торжеством провозгласил, что величайший ученый мира поддерживает положения Книги Откровений. «Глас науки ныне слился с гласом небес, – кричал Мондиор. – И я заклинаю вас: оставьте пустые мечтания и не надейтесь на чудо. Что должно свершиться – свершится. Ничто не спасет мир от гнева богов, кроме покаяния и вступления на путь праведности и добродетели».
Нашумевшее выступление Верховного Апостола заставило Теремона нарушить свой нейтралитет. Из дружбы к Бинею он до поры до времени позволял себе принимать гипотезу о затмении более или менее всерьез, но теперь стал относиться к ней как к чистейшей белиберде. Кучка ученых поддалась самообману и в порыве ложного энтузиазма, руководствуясь многочисленными косвенными доказательствами и совпадениями, выступила с самой вздорной, самой безумной идеей за все столетие.
На следующий день Теремон написал в своей колонке: «Не правда ли, странно – как это Апостолам удалось обратить в свою веру Атора 77-го? Казалось бы, великий астроном – последний, кто станет поддерживать этих трескучих декламаторов в рясах и капюшонах. Может быть, некий апостольский златоуст заставил великого ученого позабыть о рассудке? Или просто, как шепчутся за увитыми плющом стенами университета, официальный пенсионный возраст, принятый у них, слишком уж высок?»
И это было только начало.
Теремон знал теперь, какой линии ему придерживаться. Если люди начнут принимать это затмение всерьез, то и без всякой Тьмы повсюду начнутся массовые душевные расстройства.
Стоит только всем поверить в то, что 19 тептара настанет Судный день – и задолго до этого начнется паника, общество охватит истерия, никто не будет соблюдать закон и порядок – и только богам известно, какими взрывами страстей завершится этот тревожный период разброда и шатания, когда роковой день настанет и пройдет без всяких событий. Перед ним, Теремоном, встанет задача – проткнуть дутый страх перед Тьмой, Приходом Ночи, Судным днем острым копьем сатиры.
И когда Мондиор гремел о грядущем возмездии богов, Теремон отвечал ему, рисуя картинки того, каким будет мир, если Апостолам удастся изменить его по своему вкусу – все будут ходить на пляж в рубахах до пят, долго молиться перед спортивными мачтами, а всю классику, все пьесы и ревю перепишут, чтобы изгнать малейшую неблагопристойность.
А в ответ на публикацию Атором диаграмм движения невидимого Калгаша Второго по небу, к его схождению с тускло-красным Довимом, Теремон сыпал шуточками насчет драконов, великанов и прочих мифических чудищ, обитающих в небесах.
Когда Мондиор ссылался на авторитет Атора 77-го как пример того, что светская наука поддерживает учение Апостолов, Теремон спрашивал, многого ли стоит авторитет Атора теперь, когда он, по всей видимости, уже не в своем уме, как и Мондиор.
Когда Атор призывал создать запасы продовольствия, заложить фонды научно-технической информации и всего прочего, что потребуется человечеству после вспышки всеобщего безумия, Теремон намекал, что безумие кое-где уже вспыхнуло, и предлагал собственный список вещей, которые следует запасти у себя в подвале: консервные ножи, канцелярские кнопки, таблицу умножения, игральные карты… Не забудьте написать на ярлычке свое имя и привязать его к правому запястью – вдруг после прихода Тьмы вы забудете, как вас зовут. А к левому запястью привяжите ярлычок со словами: «Имя смотри на другой руке»
Словом, когда Теремон завершил свою кампанию, читателям трудно было решить, кто смешнее – чокнутые пророки или жалкие, легковерные созерцатели небес: из обсерватории. Одно было несомненно: стараниями Теремона широкие массы окончательно разуверились в том, что вечером 19 тептара случится что-то из ряда вон выходящее.

Глава 20

Агор воинственно выпятил нижнюю губу и прожег журналиста гневным взглядом, только усилием воли сдерживая себя.
– Вы здесь? Несмотря на мои распоряжения? Какова наглость!
Теремон, как ни в чем не бывало, протянул ему руку, словно не сомневаясь в том, что Атор ее пожмет. Через некоторое время он опустил ее, но ничуть не утратил своей беззаботности.
– Это вопиющее бесстыдство с вашей стороны – прийти сюда сегодня вечером. – Голос Атора дрожал от едва сдерживаемых эмоций. – Как только у вас хватает совести смотреть нам в глаза?
Биней, нервно покусывающий губы в углу, вмешался:
– Доктор, может быть, все-таки…
– Это ты пригласил его сюда? Зная, что я решительно запретил…
– Я, доктор?
– Это была доктор Сиферра, – сказал Теремон. – Она очень настаивала на том, чтобы я пришел. Я здесь по ее приглашению.
– Сиферра? Очень сомневаюсь. Она всего лишь несколько недель назад говорила мне, что считает вас дураком, не отвечающим за свои действия. И с тех пор тоже отзывалась о вас чрезвычайно резко. Где она, кстати? – огляделся Атор. – Она ведь собиралась прийти, разве нет? – Ответа не последовало, и Атор продолжал: – Это ты привел газетчика, Биней, и меня крайне удивил твой поступок. Сейчас не тот момент, чтобы не подчиняться приказам. Обсерватория сегодня для журналистов закрыта. А для этого журналиста закрыта уже давно. Немедленно выведи его отсюда.
– Директор Атор, – сказал Теремон, – если бы вы только позволили объяснить, какие причины побудили меня…
– Молодой человек, что бы вы сейчас ни сказали – это не перевесит вреда, который нанесли ваши нестерпимые опусы за последние два месяца. Вы вели упорнейшую кампанию против моих усилий и усилий моих коллег подготовить мир к вставшей перед ним угрозе. Своими личностными выпадами вы сделали все, чтобы выставить нашу обсерваторию на посмешище. – Атор взял со стола номер «Хроники» и свирепо потряс им перед Теремоном. – Даже такому известному наглецу, как вы, следовало бы задуматься, прежде чем являться ко мне за разрешением написать о событиях сегодняшнего вечера для этой газеты. Чтобы именно вы… – Атор швырнул газету на пол, подошел к окну и сомкнул руки за спиной. – Вам следует немедленно уйти, – рявкнул он через плечо. – Биней, убери его отсюда.
В голове у Агора стучало, но он знал, что нельзя давать волю гневу. Никому нельзя позволить отвлечь себя от грандиозной катастрофы, которая произойдет сегодня.
Угрюмо уставившись на город внизу, Атор взял себя в руки и вернул себе все спокойствие, на которое был способен в тот вечер.
Онос уже клонился к горизонту. Вскоре он померкнет и скроется в тумане. Атор смотрел на его закат, зная, что больше не увидит этого в здравом рассудке.
С другой стороны горизонта, почти на его черте, был еще виден холодный белый отблеск Ситы. Ее близнец Тано уже закатился и теперь светил на небе другого полушария, где вскоре настанет редкостный пятисолнечный день. Сита тоже быстро исчезала из глаз. В следующий миг не станет и ее. За спиной у Атора шептались Биней с Теремоном.
– Этот человек еще здесь? – зловеще спросил директор.
– Мне кажется, доктор, вам следовало бы его выслушать, – сказал Биней.
– Ах, тебе кажется? Кажется, что я должен его выслушать? – Зарычал Атор. – Нет, Биней. Это он будет меня слушать! – Атор поманил к себе журналиста, который и не думал уходить. – Идите сюда, молодой человек! Я вам дам материал для газеты. – Теремон медленно подошел. – Смотрите: Сита сейчас зайдет – уже зашла. Через несколько мгновений зайдет и Онос. Из всех шести солнц на небе останется один только Довим. Видите?
Вопрос был излишним. Красное карликовое солнце на небе этим вечером казалось еще меньше, чем обычно – меньше, чем было многие годы. Но оно стояло почти в зените, с мрачным величием посылая свои красные лучи и все сильнее заливая город нездешним кровавым светом по мере того, как угасал Онос. Красный отблеск лег на лицо Атора.
– Через четыре часа, – сказал он, – той цивилизации, которую мы знали, настанет конец. Случится это потому, что Довим, как видите, остался на небе один. – Сощурив глаза, астроном посмотрел на горизонт. Последний желтый проблеск Оноса исчез. – Все! Онос зашел. Осталось четыре часа до конца света. Напечатайте это! Только вот читать будет некому.
– Ну, а если пройдут эти четыре часа – и еще четыре – и ничего не случится? – мягко спросил Теремон.
– Не беспокойтесь. Случится, и еще как, уверяю вас.
– Ну, а вдруг?
Атора вновь захлестнул гнев.
– Если вы не хотите уйти сами, а Биней отказывается выпроводить вас, я позову охрану. Впрочем, нет. Я не допущу здесь скандала в последний вечер цивилизации. У вас пять минут, молодой человек, чтобы сказать то, за чем вы пришли. После этого либо я разрешу вам остаться наблюдать затмение, либо вы уйдете по собственной воле. Устраивает?
Теремон раздумывал не больше мгновения.
– Вполне.
Атор достал свои карманные часы.
– Итак, пять минут.
– Хорошо! Во-первых, какая разница, позволите вы мне написать о происходящем как очевидцу или нет? Если ваше предсказание оправдается, мое присутствие не будет иметь никакого значения – мир погибнет, газеты не выйдут, и я ничем не смогу нам повредить. Но что, если никакого затмения не будет? Вашу обсерваторию осмеют так, как ничего на свете еще не осмеивали. Не лучше ли предоставить это другу?
– Уж не вам ли? – хмыкнул Атор.
– Именно мне! – Теремок небрежно уселся на самый удобный в комнате стул и положил ногу на ногу. – Может быть, я в своей колонке и бывал порой резковат, но всегда, когда мог, толковал сомнение в вашу пользу. Как-никак, Биней мне друг. Он первый посвятил меня в то, что здесь происходит, и я, если помните, поначалу полностью сочувствовал вашим исканиям. Но я спрашиваю вас, доктор Атор: как могли вы, один из величайших в истории ученых, позабыть о том, что наш век – это время торжества разума над суеверием, факта над вымыслом, знания над слепым страхом? Апостолы Пламени – это нелепый анахронизм. Книга Откровений – пуганое собрание чепухи. Это известно каждому мыслящему, каждому современному человеку. И людей раздражает, даже гневит, когда ученые поворачиваются налево кругом и говорят, что проповеди этих сектантов – чистая правда. Они…
– Ничего подобного, молодой человек. Если Апостолы предоставили нам кое-какие сведения, в наших расчетах никакой мистики нет. Факты остаются фактами, и нельзя отрицать, что так называемая «чепуха» Апостолов тоже опирается на факты. Мы убедились в этом – к собственной досаде, уверяю вас. Но мы оставили в стороне всю их мифологию и постарались отделить их вполне правдивые предупреждения о неминуемой катастрофе от совершенно нелепой и неосуществимой программы «переделки» общества. Могу вас заверить, что Апостолы теперь ненавидят нас еще сильнее, чем вы.
– Я не питаю к вам ненависти. Просто пытаюсь дать вам понять, что общественность настроена скверно. Люди злы на вас.
– Пусть себе злятся, – презрительно фыркнул Атор.
– Да, но что будет завтра?
– Никакого завтра не будет!
– Допустим, оно все же настанет. Просто предположим. Этот гнев может принять серьезный оборот. Как-никак, а в финансовом мире последние несколько месяцев наблюдается резкий спад. Не знаю, заметили вы или нет, но биржа пережила три краха один за другим. Разумные инвесторы не очень-то верят в конец света, но боятся, как бы в него не поверили другие, и начинают продавать, пока не началась паника, – тем самым как раз и способствуя панике. Потом снова покупают и снова распродают, не успеет рынок восстановиться – и весь губительный цикл повторяется сначала. А что, по-вашему, происходит в торговле? Обыватель вам тоже не верит, но и покупать новую садовую мебель пока что не торопится. Лучше уж придержать денежки на всякий случай – или скупить побольше консервов и боеприпасов, а мебель может и подождать. В общем, вы меня понимаете, доктор Атор. Как только все это кончится, деловые люди накинутся на вас. Скажут, что если чокнутые – прошу прощения – чокнутые под маской серьезных ученых могут в любой момент подорвать всю мировую экономику, напредсказывав невесть что, пора принять против них какие-то меры. Полетят искры, доктор.
Атор равнодушно смотрел на журналиста. Пять минут уже почти истекли.
– И что же вы предлагаете сделать ради спасения ситуации?
– А вот что, – ухмыльнулся Теремон: – с завтрашнего дня я становлюсь вашим неофициальным представителем. То есть пробую разрядить накопившийся против вас гнев таким же способом, каким пытался разрядить напряженность, которую вы нагнетали – с помощью юмора, даже высмеивания, если понадобится. Знаю, знаю – это тяжело будет выдержать, мне ведь придется выставить вас полными идиотами. Но если я заставлю людей смеяться над вами, они, авось, позабудут о своем гневе. А взамен я прошу одного: эксклюзивного права на репортаж из обсерватории этим вечером.
Атор молчал, но Биней не выдержал:
– Доктор, над этим стоит подумать. Я знаю – мы проверили все вероятности, но всегда остается один шанс из миллиона, ну пусть из биллиона, что в нашу теорию или в наши расчеты вкралась ошибка. И если…
Все остальные, кто был в кабинете, зашушукались, и Атору показалось, что они поддерживают Бинея. О боги, неужто весь факультет против него? Атора передернуло, словно от горечи во рту, от которой не мог избавиться.
– Позволить вам остаться здесь, чтобы лучше высмеять нас завтра? Думаете, я совсем уж выжил из ума, молодой человек?
– Но ведь я уже объяснял вам, что нет никакой разницы – здесь я или нет. Если затмение будет, если Тьма вправду настанет, я гарантирую вам самое уважительное отношение и всю свою помощь во время будущего кризиса. А если все-таки ничего не произойдет, я предлагаю свои услуги, чтобы защитить вас, доктор Атор, от разгневанных граждан.
– Пожалуйста, доктор Атор, пусть он останется, – сказал новый голос. Атор оглянулся – это вошла Сиферра.
– Извините за опоздание. У нас на археологическом в последнюю минуту возникла одна проблема, несколько осложнившая положение… – Она переглянулась с Теремоном и продолжала: – Пожалуйста, не обижайтесь на него. Я знаю, как жестоко он нас высмеивал. Но это я просила его прийти сюда сегодня вечером, чтобы он мог своими глазами убедиться в нашей правоте. Он как бы мой гость, доктор.
Атор на миг прикрыл глаза. Гость! Это уж слишком. Почему бы не пригласить заодно и Фолимуна? Или Мондиора?
Но у него уже пропала охота спорить. Время идет. И, кажется, больше никто, кроме него, не против, чтобы Теремон остался здесь наблюдать затмение.
Да и какое значение имеет его присутствие?
Что сейчас вообще имеет значение?
– Хорошо, – уступил Атор. – Оставайтесь, если хотите. Но извольте не отвлекать нас от наших обязанностей, понятно? Не путайтесь под ногами. Помните также, что за все здесь отвечаю я – и невзирая на то мнение, которое вы выражали в печати, требую от вас тесного сотрудничества и полного уважения.

Глава 21

Сиферра прошла через комнату к Теремону.
– Вот уж не думала, что вы взаправду придете.
– Почему? Разве вы приглашали меня не всерьез?
– Конечно, всерьез. Но вы так насмешничали, так издевались над нами в этих своих колонках…
– Что с дурака возьмешь?
Сиферра покраснела.
– Я не представляла, как вы сможете посмотреть в глаза Атору после всего, что о нем понаписали.
– Если его зловещие пророчества сбудутся, я не стану смотреть ему в глаза – я опущусь на колени и смиренно попрошу у него прощения.
– А если не сбудутся?
– Тогда я ему пригожусь. Как и всем вам. Этим вечером мое место здесь.
Сиферра растерялась. Журналист всегда говорил не то, что от него ожидали. Она никак не могла разобраться в нем. Он ей не нравился – это однозначно. Все в нем – его профессия, его манера говорить, кричащий стиль его одежды – казалось ей дешевым и вульгарным. Теремон был для нее воплощением того грубого, тупого, отвратительного мира за стенами университета, который она всегда презирала.
И все же, все же…
Иногда Теремон, несмотря ни на что, заслуживал ее невольное одобрение. Во-первых, он был тверд, и ничто не могло сбить его с намеченного пути. Сиферра была способна это оценить. Теремон всегда поступал прямо, даже чересчур – и тем выгодно отличался от скользких, обходительных академических интриганов, окружавших Сиферру. Теремон был бесспорно умен, хотя и посвящал свой острый пытливый ум такому жалкому, бессмысленному делу, как журналистика. Вызывала уважение и его физическая сила: Теремон было высоким, крепким и, очевидно, очень здоровым человеком. Сиферра не жаловала слабосильных и сама всегда старалась держать себя в форме.
В глубине души она сознавала, что Теремон – как это ни странно и как ни стеснительно – чем-то привлекает ее. Притяжение противоположностей? Да-да, это верно. Но не совсем. Сиферра знала, что под внешними различиями у них с Теремоном больше общего, чем ей бы того хотелось.
Она с тревогой посмотрела в окно.
– Темнеет. Никогда еще не видела, чтобы было так темно.
– Вы боитесь? – спросил Теремон.
– Тьмы? Не то чтобы ее. Я боюсь того, что придет потом – и вам бы тоже следовало бояться.
– Потом придет восход Оноса – полагаю, что и другие солнца взойдут, и все будет, как прежде.
– Похоже, вы в этом крепко уверены.
– Онос вставал каждое утро всю мою жизнь, – засмеялся Теремон. – Почему бы мне не быть уверенным, что он встанет и завтра?
Сиферра покачала головой. Его упрямство снова начинало раздражать ее. Неужели всего несколько мгновений назад она находила его привлекательным?
– Да, Онос встанет завтра, – холодно сказала она. – И осветит картину такого опустошения, которое человек со столь ограниченным воображением, как у вас, просто не в силах себе представить.
– По-вашему, все будет в огне? А люди, бормоча и пуская слюни, будут бродить по горящему городу?
– Археологические находки свидетельствуют…
– Да-да, пожары. Город, гибнущий снова и снова. Но ведь это только один город, за тысячи миль отсюда и за тысячи лет до нас. – Теремон оживился. – И разве ваши археологические находки свидетельствуют о массовом безумии? Или вы это вычислили путем экстраполяции? Откуда у вас уверенность, что это был не чисто ритуальный огонь, зажженный совершенно здоровыми мужчинами и женщинами в надежде вернуть солнце и прогнать Тьму? Огонь, который, разумеется, выходил за пределы намеченного и причинял большой ущерб, но никак не был связан с помешательством горожан?
– Археологические находки свидетельствуют и об этом, – ровным голосом ответила Сиферра. – О повальном помешательстве, хочу я сказать.
– Вот как?
– Тексты на табличках. Мы только утром окончательно расшифровали их с помощью филологических материалов, полученных от Апостолов.
– Апостолы! – расхохотался Теремон. – Превосходно! Значит, вы тоже принадлежите к ним? Стыд и срам, Сиферра. Чтобы женщина с вашей фигурой надела на себя их жуткий бесформенный балахон…
Сиферра вспыхнула от гнева и отвращения.
– Вы только и умеете, что насмехаться, да? Вы так уверены в своей правоте, что, даже глядя правде в глаза, не можете обойтись без дешевых острот? Вы… вы просто невозможны… – Она повернулась и пошла прочь.
– Сиферра! Подождите, Сиферра!
Она не слушала. Сердце ее колотилось от ярости. Теперь она поняла, что совершила ужасную ошибку, пригласив сюда в вечер затмения такого, как Теремон. Ошибкой было вообще связываться с ним.
Это все Биней виноват, подумала она. Все из-за него.
Никто иной, как Биней, и познакомил ее с Теремоном много месяцев назад в университетском клубе. Газетчик и молодой астроном, кажется, давно знали друг друга, и Теремон постоянно консультировался с Бинеем по разным сенсационным научным вопросам.
Тогда сенсацией как раз стало предсказание Мондиора 71-го о том, что 19 тептара настанет конец света – до этого срока тогда оставался примерно год. Никто в университете, разумеется, не принимал Мондиора с его Апостолами всерьез, но Биней только что открыл нарушения в орбите Калгаша, а Сиферра обнаружила следы пожаров, опустошавших холм Томбо каждые две тысячи лет. И оба эти открытия, как ни печально, подтверждали правдоподобие апостольского учения.
Теремон был определенно осведомлен о находках Сиферры на Томбо. Когда он пришел в клуб, Биней уже сидел там с Сиферрой, хотя они и не сговаривались заранее. Представляя их, астроном сказал только: «Теремон, это мой друг – доктор Сиферра с археологического факультета». И Теремон тут же ответил: «Ах, да. Холм, в котором содержится целый штабель сгоревших селений».
– Так вы слышали? – холодно улыбнулась Сиферра.
– Это я ему сказал, – торопливо вставил Биней. – Я знаю, что обещал ничего не говорить, но когда ты открыла все Атору, Ширину и прочим, я счел, что теперь можно сказать и Теремону – взяв с него клятву сохранить это в тайне. Я доверяю этому человеку, Сиферра, полностью доверяю, и абсолютно уверен, что…
– Все в порядке, Биней, – ответила Сиферра, стараясь не слишком проявлять свое раздражение. – Тебе, конечно, не следовало ничего рассказывать, но я тебя прощаю.
– Ничего страшного не случилось, – сказал Теремон. – Биней взял с меня ужасную клятву, что я не напечатаю об этом ни слова. Но его рассказ заворожил меня – прямо-таки заворожил. Сколько лет нижнему слою, на ваш взгляд? Тысяч пятьдесят, да?
– Скорее четырнадцать-шестнадцать. И это действительно древний возраст, если учесть, что Беклимоту – вы знаете о Беклимоте, не правда ли? – всего двадцать веков, а его было принято считать древнейшим на Калгаше поселением. Вы ведь не станете писать о моих открытиях, нет?
– Нет-нет. Я ведь дал слово Бинею. Кроме того, мне казалось, что это несколько отвлеченно для читателей «Хроники», далековато от их повседневных дел. Но теперь я вижу, что материал первоклассный. Если бы вы согласились встретиться со мной и посвятить меня в детали…
– Лучше не надо, – быстро сказала Сиферра.
– Что не надо? Встречаться со мной? Или посвящать меня в детали?
Реплика Теремона вдруг представила его Сиферре в ином свете. Она, к своему легкому удивлению и раздражению, поняла, что журналист заинтересовался ею. Должно быть, во время разговора он спрашивал себя, нет ли чего-нибудь между ней и Бинеем, раз они вместе сидят в клубе – и решив, наконец, что нет, предпринял первую попытку завязать с ней флирт.
Что ж, это его проблема. И Сиферра ответила подчеркнуто нейтральным тоном:
– Я еще не публиковала отчета о раскопках на Томбо в научных журналах и поэтому предпочла бы, чтобы пока ничего не попало в массовую печать.
– Вполне вас понимаю. Но если я поручусь вам, что не опубликую ваш материал ранее назначенного вами же срока, вы дадите его мне?
– Право, не знаю… – Она посмотрела на Бинея. Можно ли полагаться на обещания газетчика?
– Теремону можно доверять, – сказал Биней. – Я уже говорил тебе: он настолько порядочен, насколько только возможно при его профессии.
– То есть не слишком, – засмеялся Теремон. – Но не враг же я себе, чтобы нарушать научный приоритет. Если я выскочу с вашим материалом раньше времени, Биней обольет меня грязью в глазах всего университета – а я дорожу своими университетскими связями, они мне дают самые интересные сюжеты. Так я могу рассчитывать на интервью с вами? Послезавтра, скажем?
Так все и началось.
Теремон умел уговаривать. Сиферра в конце концов согласилась позавтракать с ним, и он мало-помалу искусно вытянул из нее все о раскопках на Томбо. Потом она пожалела об этом, ожидая, что в «Хронике» завтра же появится глупая сенсационная статейка – но Теремон сдержал слово и ничего не напечатал. Зато напросился к ней в лабораторию. Сиферра снова уступила и показала ему и схемы, и фотографии, и пробы пепла. Вопросы, которые он задавал, были вполне разумны.
– И вы все-таки не напишете обо мне? – нервно спросила Сиферра. – После того, что видели?
– Я же обещал – и знал, на что иду. Только в тот момент, когда вы скажете, что ваш материал передан в редакцию научного журнала, я сочту себя свободным от обязательств. Может быть, пообедаем завтра в «Клубе Шести солнц»?
– Право же…
– Или послезавтра?
Сиферра редко бывала в таких местах, как «Шесть солнц» – очень уж не хотелось, чтобы ей приписывали интерес к светской жизни.
Но от Теремона не так легко было отвязаться. Мягко, весело и умело он загнал-таки ее в угол, и она волей-неволей условилась с ним о встрече через десять дней. Ну и что тут такого, говорила она себе. Он достаточно симпатичный человек. И она немного передохнет от своих каждодневных трудов. Они встретились в «Шести солнцах», где Теремона, казалось, знали все и каждый. Они выпили, пообедали – к столу подали превосходное вино из Тамианской провинции. Теремон очень ловко и занимательно вел разговор – все больше о ней, о ее увлеченности археологией, о ее раскопках в Беклимоте. Он выяснил, что она никогда не была замужем и никогда к этому не стремилась. Потом речь зашла об Апостолах, и их неистовых пророчествах, о странном сходстве между ее находками и словами Мондиора. Теремон проявил себя весьма тактичным, проницательным, интересным собеседником. Очень обаятельный – но слишком уж ловкий, подумалось Сиферре.
В конце вечера он – мягко, весело и умело – спросил, нельзя ли проводить ее домой. Но тут Сиферра провела черту.
Он как будто не огорчился – и снова назначил ей свидание.
Они встречались еще два или три раза на протяжении примерно двух месяцев. Распорядок каждый раз был одинаковый: обед в элегантном ресторане, занимательная беседа, а под конец – деликатное приглашение провести вместе часы сна, которое Сиферра каждый раз столь же деликатно отклоняла. Это ненавязчивое ухаживание становилось для нее приятной игрой, и Сиферра спрашивала себя, долго ли эта игра еще продлится. Она по-прежнему не испытывала особого желания лечь с Теремоном в постель, но, как ни странно, ей уже не особенно хотелось и противиться ему. Она давно не чувствовала ничего похожего по отношению к мужчине.
Потом появились первые выпуски «Хроники», в которых Теремон поносил обсерваторию, ставил под сомнение здравый ум Атора, сравнивал предупреждение о затмении с безумными бреднями Апостолов Пламени.
Сиферра сначала не поверила. Что это, шутка? Чтобы друг Бинея – а теперь, практически, и ее друг – так злобно нападал на них?
Прошел месяц, потом другой. Нападки продолжались, а от самого Теремона не было ни слуху ни духу.
Наконец Сиферра, не в силах больше молчать, позвонила ему в редакцию.
– Сиферра! Какое счастье! Поверите ли вы, что я как раз сегодня собирался позвонить вам и предложить пойти…
– Никуда я не пойду. Теремон, что вы такое делаете?
– А что?
– Что вы такое пишите об Аторе и обсерватории? На другом конце линии настало долгое молчание.
– Значит, вас это расстроило, – сказал он наконец.
– Расстроило? Да я в ярости!
– Вы считаете, что я перегнул палку. Видите ли, Сиферра – когда пишешь для широкой публики, для среднего, порой очень даже среднего, человека, приходится пользоваться только черной и белой краской, иначе тебя не поймут. Я не могу написать просто, что Атор и Биней, на мой взгляд, заблуждаются. Приходится писать, что они спятили. Понимаете?
– С каких это пор вы считаете, что они заблуждаются? Бинею известно это ваше мнение?
– Ну-у…
– Несколько месяцев подряд вы писали одно. А теперь вдруг сделали поворот на сто восемьдесят градусов. Послушать вас, так весь университет преклоняется перед Мондиором и мы все не в своем уме. Если вам нужен был предмет для шуток, не могли бы вы найти его в другом месте?
– Это не шутки, Сиферра, – спокойно ответил Теремон.
– И вы действительно верите в то, что пишете?
– Верю. Честное слово. Я думаю, что никакого катаклизма не будет и что Атор кричит «пожар» в переполненном театре. А я, подпуская ему беззлобные шпильки, пытаюсь внушить людям, что Атора не обязательно принимать всерьез – не стоит паниковать, не стоит суетиться…
– Что? – вскричала Сиферра. – Но ведь пожар-то будет на самом деле! И вы ведете опасную игру, ставя под удар безопасность людей. Послушайте: я видела пепел прошлых пожаров, пожаров тысячелетней давности. И знаю, что ждет нас в будущем. Пламя вспыхнет – я нисколько в этом не сомневаюсь. Вы ведь тоже видели мои находки. Теремон, вы заняли самую гибельную позицию, которую только можно себе представить. Ваше поведение жестоко, глупо и отвратительно. И вы сами не ведаете, что творите.
– Сиферра…
– Я считала вас умным человеком. А теперь вижу, что вы такой же, как все эти… ваши читатели.
– Сиферра…
Она прервала связь. И больше не отвечала на его звонки. Время шло, и до рокового дня осталось всего несколько недель.
В начале тептара Теремон позвонил вновь, и Сиферра ответила, не поняв сначала, кто говорит.
– Не вешайте трубку, – быстро сказал он. – Дайте мне одну только минуту.
– Это ни к чему.
– Послушайте, Сиферра. Можете ненавидеть меня сколько угодно, но я хочу, чтобы вы знали: я не жестокий человек и не дурак.
– Кто говорит, что вы такой?
– Вы сказали – несколько месяцев назад, во время нашего последнего разговора. Но это неправда. Я верил в каждое слово, которое писал о затмении.
– Значит, вы и вправду дурак. Или неумный человек – у этого выражения несколько иной оттенок, но оно ничем не лучше.
– Мне известны все факты, и я считаю, что вы все делаете поспешные выводы.
– Что ж, девятнадцатого мы узнаем, кто прав, не так ли? – холодно ответила она.
– Я очень хотел бы вам верить – ведь вы, Биней и все остальные также замечательные люди, преданные своему делу, талантливые и так далее. Хотел бы, но не могу. Я скептик по натуре, всю жизнь был таким. И не могу просто так принять догму, которую мне навязывают. Должно быть, это крупный мой недостаток – из-за него я кажусь легкомысленным. Возможно, я действительно легкомысленный, но по крайней мере честный. Мне сдается, что ни затмения, ни безумств, ни пожаров не будет.
– У нас не догма, Теремон. У нас гипотеза.
– Игра словами, и только. Мне жаль, Сиферра, если я обидел вас тем, что писал, но делать нечего.
Она помолчала. Что-то в его голосе странно тронуло ее. Наконец она сказала:
– Догма или гипотеза – через пару недель она будет проверена. Вечером девятнадцатого я буду в обсерватории. Приходите и вы туда – и посмотрим, кто прав.
– Да разве Биней вам не сказал? Атор объявил меня в обсерватории персоной нон грата!
– А разве вас это когда-нибудь останавливало?
– Он даже говорить со мной не желает. А между тем у меня к нему предложение – я мог бы оказать ему большую помощь после девятнадцатого числа, когда этот мыльный пузырь лопнет и весь мир будет жаждать его крови. Но Биней говорит, что Атор ни в коем случае не станет со мной разговаривать, а уж о том, чтобы разрешить мне присутствовать, и речи нет.
– Приходите, как мой гость. Как человек, которому я назначила свидание, – отрезала Сиферра. – Атор будет слишком занят, чтобы обращать на вас внимание. Я хочу, чтобы вы были рядом, когда небо станет черным и начнется пожар. Хочу видеть ваше лицо. Хочу услышать, как вы извиняетесь, Теремон – так же умело, как кружите головы, или нет?

Глава 22

Это было три недели назад. Теперь Сиферра, в гневе убежав от Теремона, перешла в другой угол комнаты, где в одиночестве стоял Атор, просматривая компьютерные распечатки. Он грустно переворачивал листы снова и снова, словно надеялся найти в густых колонках цифр отсрочку смертного приговора, вынесенного миру. Потом поднял глаза и увидел Сиферру. Она вспыхнула:
– Доктор Атор, мне, наверное, следует попросить у вас прощения за то, что пригласила сюда этого человека после всего, что он говорил о нас и о вас лично… Я искренне думала, что ему будет полезно побыть среди нас, когда… Так вот, я ошибалась. Он еще более пустой и глупый человек, чем мне представлялось. Мне не следовало его звать.
– Теперь это уже ничего не значит, верно? – устало сказал Атор. – Мне все равно, здесь он или нет – лишь бы не попадался мне на глаза. Еще несколько часов – и ничего больше не будет иметь значения. – Он показал за окно. – Как там темно! Невыносимо темно! И будет еще гораздо, гораздо темнее. Хотел бы я знать, где Фаро и Йимот. Вы их не видели, нет? У вас, вы говорили, возникла какая-то проблема, доктор Сиферра. Надеюсь, ничего серьезного?
– Пропали таблички из Томбо.
– Как пропали?
– Они, разумеется, лежали в сейфе вместе с другими находками. Когда я собиралась сюда, ко мне пришел доктор Мадрин. Он тоже торопился в Убежище, но хотел напоследок еще что-то проверить в своем переводе. Я открыла сейф, а там – ничего. Все шесть табличек исчезли. У нас, конечно, есть копии – но утрата подлинных древних оригиналов…
– Как же это могло случиться?
– Разве не ясно? Их похитили Апостолы. Возможно, таблички нужны будут в качестве священных талисманов, когда придет Тьма и сделает свое дело.
– Есть какие-нибудь следы?
– Я не детектив, доктор Атор. Никаких явных улик нет. Но это больше некому сделать, кроме Апостолов. Они зарятся на таблички с тех самых пор, как узнали, что они у меня. Не надо было мне ничего говорить им! Никому не надо было рассказывать о табличках!
Атор взял ее руки в свои.
– Не нужно так расстраиваться, девочка.
– Девочка? – сердито изумилась Сиферра. Ее уже двадцать пять лет никто так не называл! Но она сдержала гнев. Ведь Атор старик – и хочет утешить ее.
– Пусть таблички будут у них, Сиферра. Какая теперь разница. Никакой, благодаря стараниям того человека, верно?
– Мне невыносима сама мысль, что в моем кабинете шарил вор в апостольской рясе – взламывал мой сейф, брал вещи, которые я своими руками достала из земли. Это почти то же самое, как если бы меня изнасиловали. Понимаете вы это, доктор Атор? Лишиться этих табличек для меня почти то же, что быть изнасилованной.
– Я знаю, как вы огорчены, – довольно безразлично ответил Атор. – Взгляните-ка сюда. Как ярко светит Довим этим вечером! И как темно станет вскоре.
Сиферра выжала из себя улыбку и отошла.
Вокруг все суетились, что-то проверяли, о чем-то спорили, подбегали к окну, выглядывали в него, перешептывались. Время от времени прибегал кто-нибудь со свежими новостями из купола. Сиферра чувствовала себя совершенно посторонней среди этих астрономов. Она совсем упала духом, потеряла всякую надежду. Должно быть, мне передался фатализм Атора, подумала она. Он так подавлен, так потерян – совсем не похож на себя.
Сиферре хотелось сказать ему, что этим вечером погибнет не мир, а только очередной цикл цивилизации. Они все восстановят. Те, кто выйдет из укрытий, начнут все сначала, как было уже раз десять – или двадцать, или сто – с самого зарождения цивилизации на Калгаше.
Но от того, что она скажет это Атору, будет, вероятно, не больше пользы, чем от его уговоров не беспокоиться из-за табличек. Ведь он надеялся, что к катастрофе приготовится весь мир – а его предупреждениям вняли совсем немногие. Только те, кто укрылся в университетском Убежище, да те, что создали убежища где-то еще…
– Я слышал от Атора, – подошел Биней, – что таблички пропали?
– Да, пропали. Украдены. Я знала, что не надо иметь никаких дел с Апостолами.
– Ты думаешь, это они?
– Уверена. Как только о табличках из Томбо стало известно публике, Апостолы сообщили мне, что владеют информацией, которая может быть мне полезна. Я тебе разве не говорила? Наверное, нет. В общем, они хотели заключить со мной такую же сделку, которую Атор заключил с их первосвященником, или кто он там: с Фолимуном 66-м. «Нам известен древний язык, – сказал Фолимун Атору, – язык, на котором говорили в прошлом Году Праведности». И оказалось, что у них действительно имеются какие-то тексты, словари, древний алфавит, а, может быть, и не только это.
– И Атор сумел все это от них получить?
– Кое-что. Во всяком случае, достаточно, чтобы понять, что у Апостолов действительно есть подлинные астрономические записи о предыдущем затмении, достаточно, чтобы доказать, по словам Атора, что мир по крайней мере, однажды уже пережил подобный катаклизм.
Атор, продолжала рассказывать Сиферра, дал ей копии нескольких отрывков астрономических текстов, полученных им от Фолимуна, а она передала их Мадрину, которому они очень пригодились при переводе табличек. Но сама она отказалась поделиться табличками с Апостолами – по крайней мере, на их условиях. Апостолы заявили, что способны расшифровать более ранние таблички – возможно, так и было. Однако Фолимун требовал, чтобы она позволила им перевести подлинные таблички вместо того, чтобы дать ей ключ к шифру. Довольствоваться копиями он не желал. Или подлинники – или сделка не состоится.
– Но тут ты провела черту, – сказал Биней.
– Вот именно. Таблички не должны были покидать университет. «Дайте нам ключ, – сказала я Фолимуну, – а мы снабдим вас копиями табличек, и попытаемся перевести текст независимо друг от друга».
Фолимун отказался. Копии ему не нужны – их легко объявить поддельными. Что же до передачи ей своих источников – нет, ни в коем случае. Это священные реликвии, сказал Фолимун, к которым имеют доступ только Апостолы. Пусть она отдаст таблички – и он вручит ей перевод. Но никто из посторонних к его текстам допущен не будет.
– Я чуть было не записалась в Апостолы, – сказала Сиферра, – лишь бы заполучить в руки ключ.
– В Апостолы? Ты?
– Только чтобы добраться до их источников. Но эта мысль была мне так противна, что я просто отказала Фолимуну. И Мадрину пришлось по-прежнему корпеть над переводом без всякой помощи со стороны Апостолов. Выяснилось, что таблички в самом деле повествуют о некоем страшном бедствии, посланном на мир богами – но перевод Мадрина приблизителен, недостоверен и неполон.
Что ж, Апостолы, скорее всего, заполучили таблички. Тяжело с этим смириться. В грядущем хаосе они сошлются на эти таблички – ее таблички – как на лишнее доказательство собственной мудрости и святости.
– Мне жаль, что таблички пропали, Сиферра, – сказал Биней. – Может быть, Апостолы все-таки не украли их и они где-нибудь всплывут?
– Я на это не рассчитываю, – печально улыбнулась Сиферра и посмотрела за окно, где становилось все темнее.
Легче всего утешиться, став на точку зрения Атора: миру все равно скоро конец, и ничто больше не имеет значения. Но это слабое утешение. В Сиферре все восставало против подобной капитуляции. Нужно думать о послезавтрашнем дне – о том, как выжить, как восстановить разрушенное, как бороться и как победить. Незачем, подобно Атору, впадать в уныние, отказываться от всякой надежды и ждать гибели всего человечества.
Ее раздумья вдруг нарушил чей-то высокий тенор:
– Привет всем! Привет, привет!
– Ширин! – закричал Биней. – Что вы здесь делаете?
Тот расплылся в улыбке.
– А почему у вас тут как в морге? Надеюсь, нервы у всех в порядке?
– В самом деле, что вы тут делаете, Ширин? – сварливо вмешался Атор. – Я думал, вы в Убежище.
– Пропади оно, это Убежище! – Ширин со смехом плюхнулся на стул. – У них такая скука. Я хочу быть там, где повеселее. Что же вы думаете, я совсем лишен любопытства? Я все-таки побывал в Таинственном Туннеле. Как-нибудь переживу еще одну порцию Тьмы. Хочу увидеть Звезды, о которых так кричат Апостолы. – Ширин потер руки и сообщил уже серьезнее: – Снаружи зверский холод. Дует такой ветер, что на носу виснут сосульки. Довим как будто совсем не греет – так он далек от нас сегодня.
Седовласый директор обсерватории в отчаянии скрипнул зубами:
– Ну зачем вы совершили этот безумный шаг, Ширин? Зачем вы здесь нужны?
– Как зачем? – с улыбкой развел руками Ширин. – А зачем психолог в Убежище? Там я действительно даром не нужен. Им хорошо под землей – уютно, безопасно и беспокоиться не о чем.
– А если туда во время затмения вломится толпа?
– Очень сомневаюсь, – засмеялся Ширин, – что люди, не знающие, где вход в Убежище, найдут его даже средь бела дня, не говоря уж о затмении. И даже если это произойдет – для защиты Убежища понадобятся сильные мужчины, бойцы. А я вешу на сто фунтов больше, чем надо. Зачем же мне там оставаться? Лучше уж я буду здесь.
Слушая Ширина, Сиферра приободрилась. Она тоже предпочла встретить затмение в обсерватории, а не в Убежище. Может быть, это была глупая бравада, идиотская самоуверенность – но Сиферра убедила себя в том, что сможет выдержать часы затмения – и при том сохранить рассудок. Поэтому она и решилась на опыт.
А теперь и Ширин, далеко не герой, решился на то же. Возможно, счел, что влияние Тьмы окажется не столь гибельным, как предрекал он сам на протяжении многих месяцев. Сиферра слышала рассказы Ширина о Таинственном Туннеле и его разрушительном действии на всех, даже на самого психолога. И вот Ширин здесь. Должно быть, пришел к выводу, что у людей, по крайней мере у некоторых, сопротивляемость может оказаться выше, чем он ожидал.
А может быть, он просто не находит себе места. И предпочитает лишиться рассудка, чем сохранить его и столкнуться с бесчисленными и, возможно, неразрешимыми проблемами, которые ждут впереди.
Нет-нет. Опять она поддалась мрачному пессимизму. Сиферра прогнала от себя эту мысль.
– Ширин! – подошел поздороваться Теремон. – Помните меня? Теремон 762-й.
– Конечно, помню, Теремон. – Ширин протянул журналисту руку. – Вы здорово поливали нас последнее время, а? Но не такой сегодня вечер, чтобы поминать старое.
– Хотела бы я никогда не вспоминать об этом человеке, – пробормотала Сиферра и отошла, презрительно скривив губы.
Теремон пожал руку Ширину.
– Что это за Убежище, в котором вы должны были находиться? Я весь вечер о нем слышу, но не имею представления, что это такое.
– Ну… нам удалось убедить кое-кого в правдивости наших предсказаний о… судном дне, громко выражаясь, и эти кое-кто приняли нужные меры. В основном это преподаватели университета, члены их семей и несколько посторонних. Моя подруга Лилиат 221-я сейчас там, и мне бы тоже следовало там быть – да проклятое любопытство одолело. А всего в Убежище около трехсот человек.
– Понятно. Собираются пересидеть Тьму и… э-э… Звезды и уцелеть, в то время как весь мир пойдет прахом.
– Совершенно верно. У Апостолов тоже есть свое убежище. Не знаю, сколько человек прячется там – хорошо бы немного, но скорей всего их там тысячи – тысячи тех, кто спасется и наследует мир после ухода Тьмы.
– А те, кто сидит в университетском убежище, призваны, стало быть, противостоять им?
– По возможности, – кивнул Ширин. – Им нелегко придется. Когда почти все человечество лишится ума, большие города охватит огонь, а орды Апостолов, возможно, станут навязывать уцелевшим свой порядок – им нелегко будет выжить. Но у них по крайней мере есть пища, вода, кров, оружие…
– Более того, – добавил Агор. – У них хранится весь наш астрономический архив – за исключением тех наблюдений, которые мы сделаем сегодня вечером. Эти записи будут иметь первостепенное значение для будущего цикла – а остальное пусть идет к дьяволу.
Теремон испустил тихий долгий свист:
– Значит, вы совершенно уверены, что все пойдет так, как вами предсказано?
– А как же иначе? – резко спросила Сиферра. – Когда мы увидели, что катастрофа неизбежна…
– Ну да, – подхватил журналист, – вы стали к ней готовиться. Ибо вы владеете Истиной. И Апостолы тоже владеют Истиной. Хотел бы я хоть наполовину быть в чем-то уверен так, как вы, познавшие Истину.
– А я хотела бы, – огрызнулась Сиферра, – чтобы вы в этот вечер оказались на пылающих улицах. Но нет – вы здесь и в безопасности, хотя и не заслуживаете этого!
– Успокойтесь, – сказал Ширин, беря Теремона под руку. – Не стоит раздражать людей, мой друг. Пойдемте куда-нибудь, где нас никто не услышит, и поговорим.
– Хорошая мысль, – сказал Теремон, не двигаясь однако с места. За столом начали играть в стохастические шахматы, и журналист некоторое время непонимающе следил за несколькими игроками, быстро и молчаливо совершающими свои ходы. Должно быть, его удивляла их способность сосредоточиться на игре при всей их уверенности в том, что до конца света осталось всего несколько часов.
– Пойдемте, – снова предложил Ширин.
– Да-да.
Они вышли в холл, и Биней последовал за ними.
С ума можно сойти от этого человека, подумала Сиферра.
Она смотрела на яркий диск Довима, яростно пылающий в небе. Неужели за последние несколько минут стало еще темнее? Нет-нет, это невозможно. Довим пока еще здесь. Просто игра воображения. Небо с одним только Довимом на нем выглядело странно. Сиферра никогда раньше не видела такого глубокого пурпурного оттенка. Однако до темноты было далеко: сумрачно, да, но все же достаточно светло, и все ясно видно, несмотря на кажущуюся слабость одного маленького солнца.
Сиферра снова вспомнила о своих пропавших табличках – и выбросила их из головы.
«Шахматисты хорошо придумали, – сказала она себе. – Ты тоже сядь и расслабься. Если сумеешь».

Глава 23

Ширин прошел в комнату рядом, где стулья были помягче, на окнах висели плотные красные шторы, а на полу лежал бордовый ковер. В красновато-кирпичном свете, который лил в окно Довим, все вокруг казалось покрытым засохшей кровью.
Ширин был удивлен, встретив Теремона в обсерватории этим вечером – после всех издевательских статей, которые тот написал, и всех ушатов холодной воды, которые тот вылил на кампанию Атора по подготовке страны к катастрофе. В последние недели Атор просто зверел при упоминании имени Теремона – и вот, однако же, уступил и допустил журналиста наблюдать затмение.
Странно это и немного тревожно. Видимо, прочная основа, из которой соткана личность старого астронома, стала сдавать – не только гнев Атора, но и самый его характер не может устоять перед надвигающейся катастрофой.
Немало удивляло Ширина и то, что в обсерватории присутствует он сам. Он решился на это в последний момент, под влиянием внезапного импульса, что случалось с ним редко. Лилиат пришла в ужас. Ширин и сам ужаснулся. Он не забыл еще того, что испытал за те несколько минут в Таинственном Туннеле.
Но он сознавал, что должен быть в обсерватории, как раньше сознавал, что должен посетить Туннель. Пусть все считают его таким раскормленным бодрячком, академическим поденщиком – Ширин под слоем жира остается ученым. Тьма интересовала его на протяжении всей его деятельности. Как же он сможет быть дальше, если во время прихода Тьмы, которая бывает раз в две тысячи лет, предпочтет спокойненько отсидеться под землей?
Его долг – быть здесь. Присутствовать при затмении. Видеть, как Тьма овладеет миром.
– Я начинаю сомневаться, – с неожиданной откровенностью сказал ему Теремон, – прав ли я был в своем скептицизме, Ширин.
– Правильно сомневаетесь.
– Вот-вот. Стоит посмотреть на Довим – на этот нездешний красный свет, заливающий все вокруг. Знаете, я бы сейчас не пожалел десяти кредиток за хорошую порцию белого. За хороший, крепкий «особый тано». Не помешало бы и на небе увидеть Тано и Ситу – а еще лучше Онос.
– Онос взойдет утром, – сказал, входя, Биней.
– Он-то взойдет, а мы? – И Ширин усмехнулся, чтобы приглушить горечь своих слов. – Нашему другу журналисту пришла охота чего-нибудь хлебнуть, Биней.
– У Атора будет припадок. Он всем наказал сегодня быть трезвыми.
– Значит, ничего, кроме воды, тут не найдется?
– Ну-у…
– Давай, Биней. Атор сюда не зайдет.
– Пожалуй.
Биней присел и достал из шкафчика под окном бутылку с красной жидкостью, призывно булькнувшую при встряхивании.
– Так и знал, что Атор ее здесь не обнаружит. Вот! У нас только одна емкость для питья – отдаем ее тебе, как гостю, Теремон. Мы с Ширином можем пить из бутылки. – И он с бесконечной осторожностью наполнил крошечную чашечку.
– Когда мы с тобой познакомились, Биней, ты в рот не брал спиртного, – засмеялся Теремон.
– То тогда, а то теперь. Времена настали тяжелые, и я учусь. Хорошая выпивка здорово помогает расслабиться.
– Я тоже слыхал, – согласился Теремон и отпил глоток. Это было красное вино, терпкое и кислое – должно быть, дешевое молодое вино из какой-то южной провинции. Такое мог купить только закоренелый трезвенник вроде Бинея, не понимающий, что к чему. Ну, да все лучше, чем ничего.
Биней отхлебнул из бутылки и передал ее Ширину. Психолог запрокинул ее и долго не отрывал ото рта. Потом с удовлетворенным ворчанием опустил и сказал Бинею:
– Атор сегодня какой-то странный. Даже с учетом чрезвычайных обстоятельств. Что с ним?
– Должно быть, беспокоится за Фаро с Йимотом.
– За кого?
– Это наши молодые аспиранты. Должны были явиться несколько часов назад, а их до сих пор нет. И Атору, конечно, ужасно не хватает людей, поскольку все по-настоящему ценные сидят в Убежище.
– Думаешь, они дезертировали? – спросил Теремон.
– Кто, Йимот и Фаро? Нет, конечно. Они не из таких. Они бы все отдали, лишь бы быть здесь и делать замеры, когда начнется затмение. Но вдруг в Саро начались волнения, и ребята попали в переделку? Ладно, думаю, рано или поздно они явятся. Только если их не будет до критической фазы, мы рискуем не управиться с работой. Поэтому, наверно, Атор и волнуется.
– Не уверен, – сказал Ширин. – Он, естественно, думает об отсутствующих, но дело не только в этом. Он так вдруг постарел. У него такой измученный, даже побежденный вид. В последний раз, когда я его видел, это был борец – он только и говорил, что о возрождении общества после затмения. Истинный Атор, железный человек. А теперь я вижу какую-то грустную, усталую, жалкую старую развалину, покорно ожидающую конца. То, что он даже не потрудился вышвырнуть Теремона…
– Он пытался, – сказал Теремон. – Биней и Сиферра его отговорили.
– Вот-вот. Ты когда-нибудь видел, Биней, чтобы Атора от чего-то отговорили? Передай-ка мне вино.
– Может, это я виноват, – заметил Теремон. – И вся моя писанина против его плана создать убежища по всей стране. Если он действительно верит, что через пару часов опустится Тьма и все человечество лишится разума…
– Верит, – подтвердил Биней. – Как и все мы.
– Тогда отказ правительства воспринять его предупреждение всерьез должен был стать для Атора сокрушительным поражением. И я тоже в ответе за это. Если окажется, что вы были правы, никогда себе не прощу.
– Не обольщайтесь, Теремон, – сказал Ширин. – Пиши вы хоть по пять колонок в день, призывая всех готовиться к великому дню, правительство все равно ничего не стало бы делать. А пожалуй, отнеслось бы к Атору еще менее серьезно, если это возможно, выступи только на его стороне популярный журналист, поборник правды.
– Спасибо. Ценю ваше отношение. Там вино еще осталось? Вот и с Сиферрой у меня сложности. Она меня так презирает, что даже говорить со мной не хочет.
– А ведь одно время она была к тебе неравнодушна, – сказал Биней. – Я даже думал, что вы с ней…
– Нет, – усмехнулся Теремон. – Не совсем. А теперь уж и подавно ничего не выйдет. Но мы были хорошими друзьями. Очаровательная женщина, просто очаровательная. Как насчет ее доисторических циклов? Есть в этой теории смысл или нет?
– Если послушать ее коллег по факультету, то никакого, – сказал Ширин. – Они полны презрения. Их устраивает освященная законом формулировка, согласно которой Беклимот считается первым городом на Калгаше и за две тысячи лет до него никакой цивилизации еще не существовало – только дикари бегали по лесам.
– Но как они объясняют серию катастроф на холме Томбо?
– Ученые, которые считают, что правы они, объяснят вам что угодно – любое, что даже противоречит их верованиям, – сказал Ширин. – Поскребите маститого ученого мужа, и обнаружите внизу нечто вроде Апостола. Они только одеваются по-разному. – Он взял у Теремона бутылку и отпил из нее. – Пропади они совсем. Даже такому профану, как я, понятно, что открытия Сиферры на Томбо переворачивают все наши представления о доисторическом мире. Вопрос не в том, действительно ли там на протяжении тысячелетий периодически случались пожары, а в том, почему они случались.
– В ответах, более или менее фантастических, недостатка нет, – заметил Теремон. – Некто из университета Китро доказывает, что в конце каждого цикла там выпадал огненный дождь. А нам в редакцию написал один астроном-любитель, который утверждает, что Калгаш время от времени проходит через одно из солнц. Думаю, что существуют версии и почище этих.
– Но смысл имеет только одна, – спокойно сказал Биней. – Вспомните принцип меча Тарголы. Не следует принимать во внимание гипотезу, которая требует дополнительных объяснений, чтобы стать правдивой. Причина выпадения огненных дождей нам непонятна, а уж проход сквозь солнце – полная чепуха. Теория же затмения подтверждается математическими расчетами орбиты Калгаша и теорией всемирного тяготения.
– Да, теория затмения вполне правдоподобна. Скоро мы ее проверим, ведь так? Но примени меч Тарголы и к ней. Разве в теории затмения есть что-нибудь, объясняющее возникновение массовых пожаров?
– Нет, – сказал Ширин. – В теории затмения об этом ничего не сказано, но пожары можно объяснить с помощью простого здравого смысла. Затмение вызовет Тьму, Тьма принесет безумие – а безумие вызовет Пламя. И еще два тысячелетия упорной борьбы пойдут насмарку. Назавтра на Калгаше не останется ни одного целого города.
– Вы говорите, точно Апостол, – рассердился Теремон. – То же самое я слышал от Фолимуна 66-го много месяцев тому назад. По-моему, даже рассказывал вам об этом в «Клубе Шести солнц». – Он выглянул в окно, где под лесистой Обсерваторной Горой далеко на горизонте кроваво светились шпили Саро. Журналист чувствовал себя все более неуверенно при каждом взгляде на Довим, зловещим карликом сиявший в зените. – Я не могу согласиться с вашей логикой, – упрямо продолжил он. – Почему я должен непременно спятить только оттого, что на небе нет солнца? И даже если я свихнусь – я не забыл про тех бедолаг из Таинственного Туннеля – даже если свихнусь, какой от этого вред городу? Что мы, взорвем его, что ли?
– Сначала я говорил то же самое, – ответил Биней. – Пока не поразмыслил как следует. Если ты очутишься во Тьме, чего тебе захочется больше всего – чего будет требовать все твое существо?
– Света, надо полагать.
– Да! – воскликнул Ширин. – Именно света!
– Ну и что?
– А откуда ты его возьмешь?
– Включу, – показал Теремон на стену.
– Правильно, – насмешливо подхватил Ширин. – И боги в благости своей ниспошлют вам электричество. Поскольку от электростанции этого ждать не приходится. Все генераторы остановятся – ведь обслуживающий их персонал будет с воплями метаться в темноте, как и операторы линий электропередачи. Улавливаете?
Теремон молча кивнул.
– Откуда же возьмется свет, если генераторы остановятся? Есть, правда, лампадки – они на батарейках. Однако лампадки может и не быть под рукой. Вдруг вы окажетесь на улице, а ваша лампадка останется дома, рядом с кроватью. Вам понадобится свет. Тогда вы подожжете что-нибудь, верно, господин Теремон? Вы видели, как горит дерево? Выезжали на природу, стряпали на костре? Горящие дрова дают не только тепло, но и свет, о чем всем отлично известно. Когда станет темно, все захотят света – и получат его.
– Ну, и зажгут костры, – не слишком убежденно сказал Теремон.
– Зажгут все, что подвернется под руку. Людям будет нужен свет. А если дров на городских улицах не найдется? Подожгут то, что есть. Пачки газет? А что? «Хроника Саро» будет неплохо светить какое-то время. Киоски, где газеты сложены на продажу? Их тоже поджечь! И тряпки. И книги. И кровельную дранку. Все, что попало. Люди получат свой свет – но все города и села запылают. Вот вам и пожар, господин газетчик. Вот вам и конец привычного мира.
– Это в том случае, если затмение состоится, – не сдавался Теремон.
– Да, если оно состоится. Я не астроном. И не Апостол. Но я ставлю на затмение. – Ширин посмотрел в глаза Теремону, и оба долго не отводили взгляда, словно сейчас главное заключалось в том, чья воля сильнее. Потом Теремон молча сдался. Дыхание его стало хриплым и прерывистым, и он стиснул руками лоб.
Из соседней комнаты донесся гул голосов.
– Я, кажется, слышу голос Йимота, – сказал Биней. – Выходит, они с Фаро наконец-то пожаловали, пойдемте послушаем, что их задержало.
– Пошли! – буркнул Теремон. Он сделал глубокий вдох и преодолел свою тревогу – на время.

Глава 24

В главном зале стоял гвалт. Все толпились вокруг Йимота и Фаро, которые, снимая верхнюю одежду, еле успевали отбиваться от вопросов. Атор растолкал толпу и сердито спросил новоприбывших:
– Вы знаете, что контрольное время почти уже наступило? Где вы пропадали?
Фаро 24-й сел и потер руки. Круглые его щеки зарумянились от холода, он как-то странно ухмылялся и был преувеличенно спокоен, будто под действием наркотика.
– Никогда его таким не видел, – шепнул Биней Ширину. – Он всегда такой услужливый – скромный молодой астроном, исполненный почтения к окружающим его величинам. Даже и ко мне. А теперь…
– Ш-ш. Слушай.
– Мы с Йимотом только что закончили один сумасшедший эксперимент, – говорил Фаро. – Мы попытались создать имитацию Тьмы и Звезд и посмотреть, как это будет выглядеть.
Все вокруг загудели.
– Звезды? – сказал Теремон. – Вы знаете, что такое Звезды? Но откуда?
– Из Книги Откровений, – снова осклабился Фаро. – Там ясно сказано, что Звезды – это нечто столь же яркое, как солнца, только меньше размером, и что они появятся на небе, когда Калгаш войдет в Пещеру Тьмы.
– Абсурд!
– Быть не может!
– Книга Откровений! Нашли что изучать! Вообразите только…
– Тихо, – сказал Атор, во взгляде которого зажглась искорка интереса, отблеск былой энергии. – Продолжайте, Фаро. Как же вы устроили свою имитацию?
– Мы с Йимотом задумали это еще пару месяцев назад и занимались работой в свободное время. Йимот присмотрел в городе одноэтажное строение под куполом – какой-то склад, что ли. Мы его купили…
– А деньги где взяли? – прервал Атор.
– Со счета в банке, – пробурчал долговязый Йимот 70-й. – В две тысячи нам это встало. Ну и что? Завтра эти две тысячи будут двумя тысячами клочков бумаги и больше ничем.
– Точно, – подхватил Фаро. – В общем, мы купили этот дом и обили его внутри сверху донизу черным бархатом, чтобы получилась настоящая Тьма. Потом просверлили в крыше и в потолке много маленьких дырочек и закрыли их металлическими колпачками, которые автоматически убираются все одновременно. Этим мы занимались не сами, а наняли плотника, электрика и прочих – денег не жалели. Через отверстия должен был проходить свет, чтобы получился звездный эффект.
– Насколько мы его себе представляли, – добавил Йимот.
Настала напряженная пауза. Атор холодно сказал:
– Вы не имели права производить частный…
– Я знаю, доктор, – заторопился Фаро, – но мы с Йимотом, честно говоря, считали этот эксперимент довольно опасным. Мы боялись, что сойдем с ума, если эффект сработает – стоило только послушать доктора Ширина. Вот мы и решили, что надо взять весь риск на себя. Ну, а если бы нам удалось сохранить здравый рассудок, то мы приобрели бы иммунитет к настоящим Звездам и смогли бы проделать со всеми вами то же самое. Только эффект не сработал.
– Почему? Что случилось?
– Мы заперлись, – продолжил Йимот, – и дали глазам привыкнуть к темноте. Очень жуткое чувство, потому что в полной Тьме кажется, будто стены и потолок давят на тебя. Но мы преодолели это и нажали на кнопку. Колпачки отошли, и весь купол покрылся маленькими светлыми точками.
– Ну и что же?
– Да ничего. Сплошная дурь. Насколько мы поняли из Книги Откровений, это и было зрелище Звезд на фоне Тьмы. И ничего не случилось. Мы видели просто крышу с дырками, через которую проходят лучи, вот и все. Мы пробовали снова и снова – поэтому так и задержались – но никакого эффекта не получилось.
В потрясенной тишине все взоры обратились к Ширину, который стоял разинув рот. Первым заговорил Теремон:
– Вот и рухнула ваша теория, не так ли, Ширин? – с улыбкой облегчения сказал он.
– Не спешите, Теремон, – поднял руку психолог. – Дайте-ка подумать. Эти так называемые Звезды, которые смастерили ребята… время, которое они пробыли во Тьме… – Ширин помолчал, потом щелкнул пальцами, вновь обретя уверенность. – Ну, конечно…
Договорить ему не удалось. Тиланда, делавшая в куполе снимки неба через каждые десять секунд, ворвалась в комнату, размахивая руками так, что самому Йимоту впору.
– Доктор Атор! Доктор Атор!
– Что такое?
– Вот – он пришел прямо в купол – вы не поверите, доктор Атор…
В холле послышалась возня и что-то лязгнуло. Биней бросился к двери и застыл на месте:
– Какого дьявола?
Два астронома, Давнит и Хиккинан, дежурившие с Тиландой в куполе, боролись с кем-то третьим – гибким, атлетически сложенным мужчиной лет сорока. У него были необычные волосы, рыжие и вьющиеся, острые черты лица и холодные голубые глаза. Астрономы втащили его в комнату, заломив ему руки за спину. Пришелец был одет в темную рясу Апостола Пламени.
– Фолимун 66-й! – вскричал Атор.
Теремон воскликнул почти одновременно:
– Фолимун! Что вы тут делаете, во имя Тьмы?
– Не во имя Тьмы я пришел к вам сегодня, но во имя Света, – холодно и властно ответил Апостол.
– Откуда он взялся? – спросил Атор Тиланду.
– Я же говорю, доктор Атор. Мы снимали свои пластинки, а он вдруг подошел сзади и спрашивает: «Где Атор? Я должен видеть Атора».
– Вызовите охрану, – потемнел директор. – Обсерватория в этот вечер закрыта для посторонних. Я хочу знать, как этот человек прошел мимо охраны,
– Очевидно, у вас в охране служит пара-другая Апостолов, – ввернул Теремон. – И они, естественно, с радостью открыли двери Фолимуну.
Атор испепелил его взглядом, но, как видно, признал его догадку правдоподобной.
Все присутствующие образовали круг вокруг Фолимуна, изумленно глядя на него – Сиферра, Теремон, Биней, Атор и все остальные.
– Я Фолимун 66-й, – спокойно сказал Апостол, – полномочный представитель его преосвященства Мондиора 71-го. И пришел я сюда не как преступник, которым вы склонны меня считать, но как посланник его преосвященства. Вы не могли бы попросить своих людей отпустить меня, Атор?
– Отпустите его, – раздраженно распорядился директор.
– Благодарю вас. – Фолимун потер запястья, поправил свое одеяние и не без насмешки поклонился Агору. Воздух вокруг апостола, казалось, был заряжен каким-то странным электричеством.
– Итак, – сказал Атор, – что вы здесь делаете? Что вам нужно?
– То, что вы вряд ли сделаете по доброй воле.
– Очень возможно.
– Когда мы с вами, Атор, встретились несколько месяцев назад, нашу встречу можно было назвать напряженной – мы смотрели друг на друга как два правителя враждующих государств. Вы видели во мне опасного фанатика. Я в вас – предводителя погрязших во грехе безбожников. И все же мы сошлись кое в чем – а именно в том, если помните, что вечером 19 тептара на Калгаш опустится Тьма и будет стоять много часов подряд.
– К делу, Фолимун, – нахмурился Атор. – Тьма опустится скоро, и у нас мало времени.
– Я верю, что грядущая Тьма послана нам по воле богов. Вы верите, что Тьма – всего лишь результат бездушного движения небесных тел. Очень хорошо: расходясь в одном, мы сошлись в другом. Я предоставил вам некоторые данные, которыми Апостолы владели со времен прошлого Года Праведности – таблицы движения солнц и другие, еще более тайные сведения. Взамен вы обещали подтвердить истину наших слов перед всем населением Калгаша.
– И я это сделал, – сказал Атор, посмотрев на часы. – Чего еще ваш хозяин хочет от меня? Я выполнил свою часть сделки.
Фолимун мельком улыбнулся, но промолчал. Присутствующие встревожено переговаривались.
– Да, я просил его дать мне астрономические сведения, – посмотрел вокруг Атор. – Те, что известны только Апостолам. И получил их – за это спасибо… Взамен я действительно согласился подтвердить – так сказать, математически – главный догмат Апостолов о пришествии Тьмы 19 тептара.
– Нам не было нужды делиться с вами, – гордо сказал Фолимун. – Наш главный догмат, как вы его называете, в доказательствах не нуждается. Все доказательства – в Книге Откровений.
– Да, для горсточки ваших приверженцев, – не уступил Атор. – Не делайте вида, будто не поняли меня. Я предложил подвести под ваше учение научную основу. И сделал это!
– Да, сделали, – сузил глаза апостол, – с лисьим коварством, ибо ваше мнимое объяснение, якобы поддерживая нашу веру, в то же время делает ее совершенно ненужной. Вы представили Тьму и Звезды как естественные явления, лишив их истинного смысла. Это кощунство.
– Если так, то это не моя вина. Факты есть факты. Я изложил их – что еще я мог сделать?
– Ваши «факты» – обман и искажение истины.
– А вы откуда знаете? – Атор весь покрылся пятнами.
– Знаю, – с непоколебимой верой ответил Апостол.
Директор побагровел еще гуще. Биней двинулся было к нему, но Атор отмахнулся.
– Чего же хочет от нас Мондиор 71-й? Должно быть, он все еще думает, что мы, пытаясь предостеречь мир перед угрозой безумия, каким-то образом помешаем ему захватить власть после затмения. Так вот, наши попытки закончились неудачей. Надеюсь, он будет счастлив узнать об этом.
– Ваши попытки принесли достаточно вреда сами по себе. А то, чем вы занимаетесь здесь сегодня, еще ухудшает дело.
– Откуда вы знаете, чем именно мы занимаемся?
– Мы знаем, что вы не оставили надежды повлиять на умы. Потерпев неудачу до прихода Тьмы и Пламени, вы собираетесь выступить позднее и предъявить снимки, показывающие, как дневной свет переходит во Тьму. Собираетесь предложить уцелевшим научное объяснение – и укрыть свои доказательства в безопасном месте, чтобы к концу следующего Года Праведности ученые, ваши преемники, могли указать человечеству, как противостоять Тьме.
– Утечка информации, – прошептал Биней.
– Все это, разумеется, противоречит интересам Мондиора 71-го, – продолжал Фолимун. – Между тем не кто иной, как Мондиор – избранный богами пророк, и это ему суждено направлять человечество в последующие годы.
– Не пора ли перейти к делу, – ледяным тоном сказал Атор.
– Дело очень простое. Ваша необдуманная кощунственная попытка вести наблюдение с помощью ваших дьявольских приборов должна быть прекращена. Могу лишь сожалеть, что не сумел уничтожить вашу адскую машинерию своими собственными руками.
– Вот вы, значит, что задумали? Что ж, особой пользы это вам не принесло бы. Вся наша информация, кроме текущих наблюдений, уже собрана и укрыта в надежном месте.
– Уничтожьте ее.
– Что-о?
– Уничтожьте свои документы. Уничтожьте свои приборы. Взамен я обязуюсь защитить вас и ваших людей от хаоса, который неизбежно настанет после Прихода Ночи.
Вокруг раздались смешки.
– Да он сумасшедший. Абсолютно не в себе.
– Вовсе нет, – возразил Фолимун. – Да, я верующий. Я предан идее, которая выше вашего понимания. Но я не сумасшедший. Я совершенно нормален, уверяю вас. Вот этот человек, – указал он на Теремона, – может подтвердить, что я в своем уме, а его не назовешь легковерным. Однако моя вера для меня – превыше всего. Эта ночь – переломный момент всей истории человечества, и завтра, когда рассветет, должна восторжествовать Праведность. Объявляю вам ультиматум. Ваши люди должны прекратить кощунственные попытки объяснить приход Тьмы с научной точки зрения и признать его преосвященство Мондиора 71-го истинным выразителем воли богов. Когда настанет утро, вы станете помогать Мондиору в его трудах и ни слова больше не скажете о затмениях, орбитах, законе всемирного тяготения и прочей своей чепухе.
– А если мы откажемся? – почти насмешливо спросил Атор.
– Тогда разгневанный народ, ведомый Апостолами Пламени, поднимается на этот холм и разрушит вашу обсерваторию со всем, что внутри.
– Довольно – сказал Атор. – Вызывайте охрану. Пусть вышвырнут его отсюда.
– У вас ровно час на размышление, – невозмутимо продолжал Фолимун. – Затем Священная Армия пойдет на приступ.
– Да он блефует, – внезапно сказал Ширин.
– Вызовите охрану, – не слушая никого, повторил Атор. – Я не желаю, чтобы он оставался здесь!
– Проклятье, Атор, да что с вами такое? – вскричал Ширин. – Вы его отпустите, чтобы он снова шел и раздувал огонь? Разве вы не поняли, что Апостолы только и жили мечтой о хаосе? И этот молодчик – мастер его создавать.
– Что же вы предлагаете?
– Заприте его. Посадите в чулан, навесьте на дверь замок и держите там, пока будет длиться Тьма. Хуже для него ничего не придумаешь. Будучи заперт, он не увидит ни Тьмы, ни Звезд. Достаточно хотя бы немного ознакомиться с символом их веры, чтобы узнать – для него не видеть явления Звезд значит потерять свою бессмертную душу. Посадите его под замок, Атор. Это не только самый безопасный выход для нас, но и то, чего он заслуживает.
– А потом, – злобно прошипел Фолимун, – когда вы все лишитесь разума, меня некому будет выпустить. Это смертный приговор. Я не хуже вас знаю, что такое пришествие Звезд – знаю гораздо лучше, чем вы. Обезумев, никто из вас и не подумает меня освободить. Удушье или медленная смерть от голода – вы на это меня обрекаете? Чего же еще ждать от вас – ученых. – Он произнес это слово, как непристойное ругательство. – Только ничего у вас не выйдет. Я принял меры, и моим соратникам дадут знать, чтобы они шли на обсерваторию ровно через час – если я не выйду и не остановлю их. Заперев меня, вы ничего не добьетесь – лишь обеспечите себе верную гибель по истечении часа. Меня же освободят мои люди, и мы вместе, в радости и веселье, узрим явление Звезд. – На виске Фолимуна пульсировала жилка. – Назавтра же, когда вы все станете бессмысленными безумцами, проклятыми навеки за ваши грехи, мы приступим к созданию дивного нового мира.
Ширин нерешительно покосился на Атора. Тот тоже колебался.
– Как ты думаешь, – проговорил Биней на ухо Теремону, – блефует он или нет?
Но журналист не ответил ему. Бледный, дрожащим пальцем он указывал за окно.
– Смотри! – еле слышно прошелестел он.
Раздался единый вздох – это все, как один, повернулись туда, куда указывал палец Теремона.
Диск Довима стал ущербным!

Глава 25

Мрак отрезал у солнца лишь крошечный ломтик с ноготь толщиной, но всех наблюдателей как громом поразило это начало убывания.
Особенно сокрушительный удар наползающая на солнце тень нанесла Теремону. Он содрогнулся, поднес ладони ко лбу и отвернулся от окна. Его до глубины души потряс вид ущербного Довима. Теремон-скептик, Теремон-насмешник, Теремон – судья чужого сумасбродства…
Боги! Как я ошибался!
Он встретился глазами с Сиферрой. Она смотрела на него с другого конца комнаты. В ее взгляде было презрение – или жалость? Теремон заставил себя не отводить глаз и печально покачал головой, словно говоря со всем смирением: «Я все испортил и прошу прощения. Простите. Простите».
Ему показалось, что Сиферра улыбнулась – может быть, поняла, что он хотел сказать.
Потом все разом закричали и какой-то миг беспорядочно метались по комнате; но вскоре суматоха уступила место деловитой спешке, и астрономы стали расходиться по местам согласно своему расписанию: кто в купол, наблюдать затмение в телескопы, кто к компьютерам, кто замерять ручными приборами убывание Довима. В этот критический момент было не до эмоций. Ученых ждала работа. Оставшийся в одиночестве Теремон поискал глазами Бинея и увидел его за пультом, торопливо решающего какую-то задачу. Атора же и след простыл. Подошедший Ширин прозаически сказал:
– Первый контакт состоялся пять-десять минут назад. Чуть раньше, чем ожидали, но в расчетах наверняка еще много неточностей, несмотря на все затраченные усилия. Вы бы лучше отошли от окна, – улыбнулся он.
– Это почему же? – Теремон снова повернулся посмотреть на Довим.
– Агор в ярости, – прошептал психолог. – Он пропустил первый контакт из-за стычки с Фолимуном. Ваша позиция небезопасна. Если Атор будет проходить мимо, он может выбросить вас в окно.
Теремон коротко кивнул, и Ширин удивленно уставился на него.
– Проклятье, да вы весь дрожите!
Теремон облизнул сухие губы и попытался улыбнуться:
– Мне и вправду нехорошо.
– Но вы держите себя в руках, да? – насторожился психолог.
– Да! – негодующе выкрикнул Теремон. – Дайте мне шанс, хорошо? Вы знаете, я хотел верить в эту болтовню о затмении, но не мог, честное слово, не мог – все это казалось мне чистой воды выдумкой. Я хотел бы поверить ради Бинея, ради Сиферры, даже ради Атора, как ни странно. Но не мог. Не мог до этой самой минуты. Дайте мне привыкнуть к этой мысли, хорошо? У вас на это было несколько месяцев, а на меня все обрушилось сразу.
– Понимаю, – задумчиво произнес Ширин. – Слушайте – у вас есть семья? Родители, жена, дети?
– Нет. Мне не о ком волноваться. Есть сестра, но она живет за две тысячи миль отсюда. Я с ней не виделся уже года два.
– Ну, а вы сами?
– Что я?
– Вы можете попытаться пройти в Убежище. Места у них хватит. Возможно, еще успеете – я могу позвонить туда и сказать, что вы идете, чтобы они открыли ворота…
– Вы полагаете, что я до смерти напугался?
– Вы сами говорите, что вам нехорошо.
– Может быть. Но я здесь для того, чтобы собрать материал. И сделаю это.
– Понятно, – слегка улыбнулся психолог. – Профессиональный долг?
– Хотя бы и так. Кроме того, я немало потрудился, чтобы сорвать подготовительную программу Атора, или вы забыли? Думаете, у меня хватит совести бежать в то самое Убежище, над которым я так издевался?
– Я не учел этой стороны дела.
– Хотел бы я знать, не запрятано ли у них еще где-нибудь этого злополучного вина. Из всех подходящих для выпивки моментов…
– Ш-ш! – Психолог толкнул Теремона в бок. – Слышите?
Теремон посмотрел туда, куда указывал Ширин. Фолимун 66-й стоял у окна с выражением полного экстаза на лице, бормоча что-то нараспев. У журналиста по коже поползли мурашки.
– Что он такое говорит? Вы можете разобрать?
– Цитирует пятую главу Книги Откровений, – ответил Ширин. – Давайте помолчим и послушаем.
Апостол внезапно возвысил голос:
«И случилось в те дни, что Довим оставался на страже в небе дольше, чем Калгаш оборачивался вокруг себя; и, наконец, стало так, что на середине оборота один лишь Довим, сморщенный и холодный, остался светить над Калгашем.
И собирались люди на площадях и больших дорогах, и спорили и дивились такому виду, ибо некие страх и тревога смутили их дух. Разум их помрачился, и речь стала невнятной, ибо души их ожидали явления Звезд.
В городе же Тригоне, в полдень, вышел Вендрет 2-й и сказал его жителям: «Смотрите же, грешники! Презрели вы пути праведные, и вот грядет возмездие. Ныне близится Пещера Мрака, и поглотит она Калгаш и все, что на нем».
И пока он говорил, Пещера Мрака разверзлась и поглотила Довим, и не стало его видно на Калгаше. И раздались тут жалобные вопли и стенания, ибо души людские исполнились страха.
И стало так, что Тьма Пещеры пала на Калгаш всей своей страшной тяжестью, так что никакого света не было видно. И стали люди словно слепцы, и никто не видел своего соседа, хотя чувствовал дыхание его рядом.
И в сей Тьме вышли Звезды в несметном числе, и сияние их было подобно сиянию собрания всех богов. А вместе с ними явилась музыка, столь прекрасная, что даже листы деревьев обратились в языки и возгласили хвалу ей.
И в тот миг души покинули людей и устремились к Звездам; опустошенные же тела подобно зверям, бессмысленному скоту бродили с дикими воплями по темным городам калгашгким.
Со Звезд же тогда сошло Небесное Пламя, ниспосланное богами; и там, где Пламя касалось Калгаша, города сгорали до основания, и ничего не оставалось от людей и плодов труда их.
И тогда…»
Фолимун вдруг переменил свою речь. Он не смотрел в сторону двух других, но как будто почувствовал, что они прислушиваются к нему – и тембр его голоса поднялся на регистр выше, а интонация стала еще более напевной.
Теремон удивленно нахмурился. Слова казались почти знакомыми. Но легкая перемена в произношении, крохотное усилие голосовых связок – и он совершенно перестал понимать Фолимуна.
– Может быть, Сиферра сумела бы понять, – сказал Ширин. – Он, наверно, говорит на литургическом языке, на языке прошлого Года Праведности, с которого, скорее всего, и переведена Книга Откровений.
– А вы как будто неплохо в этом разбираетесь, – с любопытством сказал Теремон. – И что же он говорит?
– Думаете, я знаю? Да, я в последнее время занимался этим, но не так глубоко. Могу только догадываться. Кажется, мы собирались запереть его в чулан?
– Пусть его. Какая теперь разница? Это великий миг для него. Пусть насладится. – Теремон подвинул стул и провел рукой по волосам. Пальцы больше не тряслись. – Смешно. Теперь, когда все началось по-настоящему, я перестал психовать.
– Правда?
– А с чего бы? – с ноткой горячечного веселья спросил Теремон. – Я же ничем не могу остановить того, что происходит, правильно? Значит, остается это пережить. Как вы думаете, Звезды в самом деле появятся?
– Понятия не имею. Может быть, Биней знает.
– Или Атор.
– Атора оставьте в покое, – засмеялся психолог. – Он только что прошел через комнату и кинул на вас такой взгляд, который должен был бы убить вас на месте.
– Да уж, натерплюсь я сраму, когда все это кончится, – скривился Теремон. – Как по-вашему, не опасно будет выйти наружу и понаблюдать под открытым небом?
– Когда Тьма станет полной…
– Я не про Тьму. Тьму я, думаю, выдержу. Я про Звезды.
– Говорю же вам, что про Звезды я ничего не знаю.
– Может быть, они не столь уж страшны, как внушает Книга Откровений. Если эксперимент этих двух юнцов с дырками в потолке чего-нибудь стоит… – Он развел руками, словно взвешивая ответ в ладонях. – Скажите, Ширин, как по-вашему? Может у некоторых людей быть иммунитет к Тьме и Звездам?
Ширин пожал плечами и показал себе под ноги. Довим уже миновал зенит, и кровавый квадрат, падавший на пол из окна, переместился ближе к середине комнаты, рдея там, словно след жуткого преступления. Теремон задумчиво посмотрел на это тусклое пятно и обернулся, чтобы еще раз взглянуть на сам Довим.
У солнца теперь не хватало сбоку широкого ломтя – почти одной трети диска. Теремона передернуло. Когда-то он шутил с Бинеем насчет драконов на небе. Теперь ему казалось, что там и вправду завелся дракон, который сначала проглотил пять солнц, а теперь откусывает раз за разом от того, что осталось.
– В Саро сейчас, наверно, уже миллиона два народу захотело вступить в ряды Апостолов, – сказал Ширин. – И все они хлынули к резиденции Мондиора, пылая жаждой духовного возрождения, могу спорить. Существует ли иммунитет к Тьме? Скоро мы это узнаем, вам не кажется?
– Должен существовать. Как иначе Апостолы передавали бы Книгу Откровений от цикла к циклу, и как она, интересно, вообще была написана? Иммунитет должен быть. Если все свихнулись, кто же тогда написал книгу?
– Весьма вероятно, что служители тайного культа прятались в убежищах, пока все не кончилось, как и некоторые из нас сегодня.
– Не скажите. Книга Откровений написана от лица очевидца. Значит, ее авторы столкнулись с безумием – и не поддались ему.
– Ну что ж – есть три группы людей, которые могут сравнительно легко отделаться. Во-первых, те, кто вовсе не увидит Звезд – слепые, скажем, или такие, которые в стельку упьются в самом начале и пролежат так все затмение.
– Эти не считаются. Они ведь не очевидцы.
– Допустим. Вторая группы – это малые дети, для которых мир сам по себе так нов и странен, что необычное явление не более необычно, чем все остальное. Думаю, их не испугает ни Тьма, ни даже Звезды. Это будут просто очередные события в бесконечно удивительном мире. Вы согласны?
– Пожалуй, – задумчиво кивнул Теремон.
– И наконец, – тупоголовые, которых ничем не прошибешь. Чем тупее человек, тем меньше он пострадает – думаю, такой просто пожмет плечами и дождется восхода Оноса.
– По-вашему, Книга Откровений написана тупицами? – усмехнулся Теремон.
– Не совсем так. Ее, должно быть, создал один из величайших умов нового цикла, включив туда смутные воспоминания детей, бессвязный лепет обезумевших взрослых – а может быть, и россказни тупиц.
– Смотрите, чтобы Фолимун вас не услышал.
– Текст, разумеется, дополнялся и редактировался на протяжении многих лет. А может быть, и переходил из цикла в цикл – таким же образом, каким Атор надеется передать в будущее секрет тяготения. Но я стою на том, что эта книга не может не искажать действительности, даже если она основана на фактах. Вспомните эксперимент Фаро и Йимота с дырками в крыше, который у них не получился.
– Да, ну и что?
– Так вот, он не получился потому, что… – Ширин вдруг обеспокоено привстал. – О-го-го.
– Что-то случилось?
– Сюда идет Атор – и вы только посмотрите, какое у него лицо!
Теремон обернулся. Старый астроном надвигался на них, словно Дух Мщения из средневековой легенды. Глаза его пылали на белом, искаженном ужасом лице. Он метнул злобный взгляд сначала на Теремона и сказал Ширину:
– Последние пятнадцать минут я провел у телефона. Звонил в Убежище, в нашу охрану и в город.
– И что же?
– Писака может быть доволен – он поработал на славу. В городе полный кавардак. Повсюду волнения, грабежи, охваченные паникой толпы…
– А Убежище? – забеспокоился Ширин.
– Там все в порядке. Они заперлись, как и было запланировано, и собираются просидеть там до рассвета – по меньшей мере. У них все будет хорошо. Но город, Ширин – вы себе не представляете… – Старику было трудно говорить.
– Если бы вы только поверили, доктор, – сказал Теремон, – как глубоко я сожалею…
– Сейчас на это нет времени, – нетерпеливо оборвал его Ширин, кладя руку на плечо Атору. – А вы, доктор Атор? Как вы себя чувствуете?
– Разве это важно? – Атор оперся о раму окна, словно стараясь разглядеть, что творится в городе, и глухо продолжил: – Как только затмение началось, люди поняли, что все и дальше пойдет так, как говорили мы – и Апостолы тоже. И впали в истерию. Скоро займутся пожары. А сюда, должно быть, придет фолимуновская банда. Что будем делать, Ширин? Подскажите что-нибудь!
Ширин понурил голову и долго раздумывал, глядя в пол и потирая подбородок костяшками пальцев. Потом поднял голову и отрывисто сказал:
– Делать? А что тут сделаешь? Надо запереть двери и надеяться на лучшее.
– А может, сказать им, что мы убьем Фолимуна, если они попытаются вломиться сюда?
– И в самом деле его убьете?
– Ну… я не знаю…
– Не сделаете вы этого.
– Но если мы им скажем…
– Нет-нет. Это фанатики, Атор. Им уже известно, что Фолимун у нас в заложниках. Они, вероятно, даже приготовились к тому, что мы убьем его, как только они пойдут на штурм, и это их нимало не волнует. А вы на убийство неспособны – сами знаете.
– Да, конечно.
– Ну вот. Сколько еще до полного затмения?
– Примерно час.
– Нам остается лишь положиться на случай. Апостолам понадобится время, чтобы собрать народ – бьюсь об заклад, что это будет не апостольский отряд, а толпа обычных горожан, подзуживаемая горсточкой Апостолов, которые пообещают им отпущение грехов, спасение, что угодно. А еще больше времени займет у них дорога сюда. Обсерваторная Гора в добрых пяти милях от города.
Ширин выглянул в окно. Теремон последовал его примеру. Внизу возделанные поля граничили с белыми домиками предместий. Город смутно виднелся вдали – словно стена тумана в слабеющих лучах Довима. Всю картину заливал нездешний, кошмарный свет.
– Да, им понадобится время, – сказал Ширин. – Заприте все двери, продолжайте работу и молитесь, чтобы затмение опередило толпу. Когда выйдут Звезды, даже Апостолам, думаю, не удастся поднять людей на штурм.
От Довима осталась половина. Линия, делившая красное солнце пополам, была слегка закруглена, и темная часть, словно гигантское веко, неумолимо опускалась на светлую.
Теремон оцепенел. Все звуки в комнате за его спиной словно заглохли, и он слышал лишь тишину полей за окном. Даже насекомые умолкли, пораженные заревом.
– Не надо так долго смотреть, – сказал ему на ухо Ширин.
– На что не надо смотреть – на солнце?
– На город. И на небо. Я боюсь не за ваше зрение, Теремон, а за ваш разум.
– Мой разум на месте.
– Пусть там и остается. А как самочувствие?
– Да ничего… – Теремон сощурил глаза. В горле немного пересохло, и он оттянул пальцем ворот. Жмет.
Будто кто-то понемногу сдавливает горло. Теремон подергал шеей, но легче не стало. – Разве что немного трудно дышать.
– Затрудненное дыхание – один из первых симптомов приступа клаустрофобии. Когда почувствуете стеснение в груди, разумнее будет отойти от окна.
– Я хочу видеть, что происходит.
– Прекрасно. Как хотите.
Теремон широко раскрыл глаза и сделал два-три глубоких вдоха:
– Думаете, я не выдержу, да?
– Ничего я не знаю, Теремон, – устало сказал Ширин. – Все меняется с каждой минутой, видите сами. А вот и Биней.

Глава 26

Астроном подошел и встал, заслонив им свет.
– Привет, Биней, – пробормотал психолог.
– Я побуду с вами, ладно? Я закончил свои расчеты, и мне пока нечего делать до полного затмения. – Биней бросил взгляд на апостола, который уткнулся в маленькую, переплетенную в кожу книжку, извлеченную им из широкого рукава. – Его ведь собирались посадить под замок?
– Мы решили не делать этого, – сказал Теремон. – Биней, ты не знаешь, где Сиферра? Я видел ее недавно, а сейчас ее что-то нет.
– Она наверху, в куполе. Ей захотелось посмотреть в большой телескоп. Но в него видно не намного больше, чем невооруженным глазом.
– А Калгаш Второй?
– А на что там смотреть? Тьма и есть Тьма. Присутствие спутника заметно нам лишь потому, что он надвигается на Довим. А сам по себе он лишь сгусток ночи на ночном небе.
– Ночь, – медленно произнес Ширин. – Какое странное слово.
– Теперь уже нет, – сказал Теремон. – Значит, блуждающий спутник вам не виден, даже в большой телескоп?
– Наши телескопы не очень-то пригодны для этой цели, – смутился Биней. – Они превосходны, когда нужно наблюдать солнца, но чуть только немного стемнеет… – Биней все время расправлял плечи, точно хотел набрать в легкие побольше воздуха. – И все-таки Калгаш Второй – это реальность. Та зона Тьмы, что проходит между нами и Довимом – это и есть Калгаш Второй.
– Тебе трудно дышать, Биней? – спросил Ширин.
– Да, немного. – Астроном потянул носом. – Простыл, наверно.
– Это скорее клаустрофобия, чем простуда.
– Вы думаете?
– Почти уверен. Еще какие-нибудь необычные ощущения имеются?
– Есть еще такое чувство, словно глаза меня подводят. Все расплывается, и я ничего не вижу с такой четкостью, как следовало бы. А еще мне холодно.
– Ну, это-то не иллюзия. Тут и вправду холодно, – поежился Теремон. – У меня так застыли ноги, словно их долго везли в рефрижераторе.
– Главное сейчас, – уверенно сказал Ширин, – не сосредоточиваться на своих чувствах. Чем-то занять себя. Я говорил вам, Теремон, о причине, по которой не удался эксперимент Фаро и Йимота…
– Да-да, я помню. – Теремон сел, обхватив руками колено и поставив на него подбородок. Он думал, что самое время извиниться и пойти наверх к Сиферре, пока еще совсем не стемнело. Однако на него нашла какая-то странная апатия, двигаться не хотелось. А может, он просто боится встречи с Сиферрой?
– Я объясняю это тем, – говорил Ширин, – что они слишком буквально восприняли Книгу Откровений. Думаю, Звезды не следует понимать, как нечто материальное. Должно быть, в условиях полной и продолжительной Тьмы человеческому разуму абсолютно необходим хоть какой-нибудь свет. Вот эта иллюзия света, наверное, и есть Звезды.
– Другими словами, – заинтересовался Теремон, – вы считаете, что Звезды – результат безумия, а не одна из вызывающих его причин? Какая тогда польза от съемки, которую ведут сегодня астрономы?
– Может быть, они как раз и хотят доказать, что Звезды – иллюзия. А может быть, хотят доказать обратное.
Биней в порыве внезапного энтузиазма придвинул стул поближе.
– Кстати, о Звездах. Я сам думал о них, и мне пришла в голову одна любопытная мысль. Она, конечно, бредовая, и я не собираюсь отстаивать ее всерьез. Но тут есть над чем подумать. Хотите послушать?
– Почему бы и нет? – сказал Ширин.
Биней помялся, застенчиво улыбнулся и сказал:
– Тогда предположим, что во вселенной есть и другие солнца, кроме наших.
Теремон с трудом удержался от смеха.
– Ты говорил, что идея бредовая, но я и представить не мог…
– Не такая уж она и сумасшедшая. Я не хочу сказать, что эти солнца близко от нас, но мы по какой-то загадочной причине их не видим. Нет, они так далеки, что их свет недостаточно ярок, чтобы мы могли их обнаружить. Будь они ближе, возможно, были бы столь же яркими, как Онос или Тано и Сита. Но на таком расстоянии они для нас – не более чем световые точки, невидимые из-за постоянного сияния наших шести солнц.
– А как же закон всемирного тяготения? – спросил Ширин. – Его ты не принял во внимание? Если бы другие солнца существовали, разве они не искажали бы нашу орбиту так же, как Калгаш Второй, и разве вы бы этого не заметили?
– Хороший вопрос. Но эти солнца по-настоящему далеко – может быть, в четырех световых годах от нас, а может, и дальше.
– А сколько лет в световом году? – спросил Теремон.
– Световой год – мера не времени, а расстояния.
Это расстояние, которое свет проходит за один год. То есть бесчисленное множество миль – ведь скорость света огромна. Мы считаем, что она составляет 185 тысяч миль в час, и я подозреваю, что это не совсем точно – будь у нас более совершенные приборы, мы бы обнаружили, что свет движется еще быстрее. Но даже приняв его скорость за 185 миль в час, можно подсчитать, что Онос находится от нас в десяти световых минутах, Тано и Сита примерно в одиннадцать раз дальше, ну и так далее. Стало быть, солнца, которые находятся в нескольких световых годах от нас, действительно очень удалены. Нам никогда не удалось бы обнаружить их влияние на орбиту Калгаша, поскольку оно очень незначительно. Итак, предположим, что вокруг нас на небе, на расстоянии четырех-восьми световых лет, много солнц – десяток или два.
– Какой материал для воскресного приложения! – присвистнул Теремон. – Две десятка солнц за восемь световых лет от нас! Боги! Какой ничтожной стала бы казаться тогда наша вселенная! Вообразите только, что Калгаш и его шесть солнц – всего лишь заштатный пригород реальной вселенной, а мы-то думали, что мы и наши солнца – это и есть весь космос!
– Идея бредовая, – усмехнулся Биней, – но вы, надеюсь, поняли, куда я клоню. Во время затмения эти десятки солнц вдруг станут видимы, поскольку их не будет скрывать свет ближних солнц. И на таком расстоянии они покажутся нам маленькими, словно бусинки. Но это и будут Звезды. Те внезапно открывшиеся светящиеся точки, которые обещали нам Апостолы.
– Апостолы говорят, что Звезд «несметное число», – сказал Ширин. – Это уж никак не десяток-другой. Скорее несколько миллионов, а?
– Поэтическая гипербола, – сказал Биней. – Во вселенной нет места для миллиона солнц – даже если напихать их очень близко друг к другу.
– Кроме того, – предположил Теремон, – когда их на небе десяток-другой, свободно можно и обсчитаться. Два десятка Звезд вполне могут показаться «несметным числом», особенно когда длится затмение и у всех уже помутилось в голове от пребывания во Тьме. Знаете, в лесах есть племена, у которых в языке всего три числительных: «один», «два» и «много». Мы несколько более развиты, чем они, и умеем считать до двадцати – а там уже начинаются «несметные числа». Десяток солнц разом! Подумать только!
– Это не все, – сказал Биней. – Есть еще одна идейка. Вы когда-нибудь думали о том, как проста была бы проблема тяготения в достаточно простой солнечной системе? Допустим, имеется планета, у которой только одно солнце. Такая планета двигалась бы по правильному эллипсу и проявление силы притяжения было бы столь очевидным, что принималось бы за аксиому. Астрономы в таком мире открыли бы гравитацию еще до того, как изобрели телескопы. Им было бы достаточно наблюдений простым глазом.
– Но была бы такая система динамически стабильной? – усомнился Ширин.
– Конечно! Возможность существования этой системы – она носит название «один – один» – доказана математически, однако меня интересуют философские аспекты.
– Да, об этом приятно размышлять, – согласился Ширин. – Красивая абстракция – вроде идеального газа или абсолютного нуля.
– Правда, жизнь на такой планете была бы невозможна. Там было бы недостаточно света и тепла, а Тьма наступала бы каждую половину суток. Помните, Ширин, вы просили меня представить себе именно такую планету? Жители которой полностью приспособились бы к смене дня и ночи? Я думал над этим – так вот, никаких жителей бы там не было. Нельзя ожидать, чтобы жизнь – которая целиком и полностью зависит от света – зародилась в условиях такого светового голода. На середине каждого оборота вокруг оси наступает Тьма! Нет, в таких условиях ничто живое существовать не может. Но чисто гипотетически система «один – один»…
– Минутку, – сказал Ширин. – Слишком уж ты скор, отрицая там всякую жизнь. Откуда тебе знать? Что такого невозможного в зарождении жизни на планете, где половину суток стоит Тьма?
– Я же сказал, Ширин, – жизнь целиком и полностью зависит от света. Поэтому в таком мире…
– Это у нас жизнь целиком и полностью зависит от света. Но при чем здесь планета, на которой…
– Одно вытекает из другого, Ширин.
– Нет, не вытекает! У тебя получается порочный круг. Ты даешь определение жизни, как какому-то явлению, существующему на Калгаше, а затем пытаешься доказать, что в мире, совершенно непохожем на Калгаш, жизнь была бы…
Теремон вдруг разразился хохотом. Ширин и Биней возмущенно уставились на него.
– Что тут такого смешного? – спросил Биней.
– Да вы оба. Астроном и психолог с пеной у рта спорят на биологические темы. Должно быть, это и есть тот самый знаменитый междунаучный диалог, о котором я столько наслышался – та стимулирующая науку бродильная среда, созданием которой так славится наш университет. – Журналист встал. Ему давно уже не сиделось на месте, а разговоры приятелей на абстрактную тему усилили его нетерпение. – Извините меня, хорошо? Мне надо размять ноги.
– Затмение почти наступило, – предупредил его Биней. – Вряд ли тебе захочется быть одному, когда оно совершится.
– Я только немного пройдусь и вернусь сюда.
Не успел он пройти и трех шагов, как те двое снова заспорили. Теремон улыбнулся. Все годится, лишь бы забыть об огромном напряжении, которое испытывают все. Ведь с каждым движением маятника мир все ближе к полной Тьме… и кто знает, к чему еще?
К Звездам?
К безумию?
К Часу Небесного Огня?
Теремон пожал плечами. За последние часы его настроение несколько раз менялось, и сейчас он был странно, почти фаталистически спокоен. Он всегда верил в то, что он – господин своей судьбы, что он сам определяет путь своей жизни – потому-то он и проникал туда, куда другие журналисты и мечтать не смели. Но теперь все шло помимо его воли. Придет ли Тьма, или Звезды, или Пламя – все это случится без его согласия. Значит, нечего и суетиться. Сядь, расслабься, дождись и посмотри, что будет.
А потом, сказал он себе, сделай все, чтобы выжить, какая бы каша не заварилась.
– Вы идете в купол? – спросил его кто-то. Теремон напряг зрение. Это был тот молодой толстячок, аспирант – Фаро, кажется?
– Ну да, – ответил журналист, хотя шел без определенной цели.
– Я тоже туда. Пойдемте, я вас проводу.
Они поднялись по винтовой лестнице под высокие своды громадного здания. Маленький Фаро пыхтел, топоча по ступенькам, Теремон шагал следом. Он был в куполе обсерватории только раз, несколько лет назад, когда его водил туда Биней, и помнил то свое посещение очень смутно. Фаро потянул вбок тяжелую скользящую дверь, и они вошли.
– Пришли поближе поглядеть на Звезды? – спросила Сиферра. Она стояла сразу за дверью, наблюдая работу астрономов. Теремон покраснел. Ему не хотелось бы так сразу сталкиваться с ней. Он слишком поздно вспомнил, что она, по словам Бинея, тоже здесь. Хотя Сиферра в первой фазе затмения и послала Теремону какую-то загадочную улыбку, он боялся, что она обольет его презрением, что она нее еще сердита на него за измену обсерваторской группировке.
Однако Сиферра не проявила никакой враждебности. Возможно, теперь, когда мир погружался в Пещеру Мрака, все, что случилось до затмения, казалось ей незначительным, и близкая катастрофа списала в расход все ошибки, все ссоры, все грехи.
– Здорово здесь! – сказал Теремон.
– Правда, удивительно? Только я не очень-то понимаю, что здесь творится. Большой соляроскоп настроен на Довим – это скорее съемочная камера, чем подзорная труба, как мне объяснили: в него нельзя смотреть просто так. А телескопы поменьше нацелены на более дальнее расстояние, чтобы сразу заметить появление Звезд…
– Они еще не появились?
– Насколько я знаю, нет.
Теремон кивнул и огляделся. Это было сердце обсерватории, откуда и велось наблюдение за небом. Он никогда еще не бывал в таком темном помещении, хотя по-настоящему темно здесь, конечно, не было. Вдоль закругленной стены тянулись в два ряда бронзовые светильники, но их свет был слабым и недостаточным. Посреди зала возвышалась в полумраке большая металлическая труба, уходящая в открытую кровлю здания. В отверстие виднелся клочок неба, принявшего теперь устрашающий темно-пурпурный цвет, и серп, оставшийся от Довима – он, казалось, отодвинулся очень-очень далеко.
– Как странно, – пробормотал Теремон. – Небо никогда раньше так не выглядело. Оно стало плотным, словно одеяло.
– Одеяло, под которым мы все задохнемся.
– Вам страшно?
– Конечно. А вам?
– И да и нет. Не то чтобы я разыгрывал из себя героя, поверьте. Но я далеко не так нервничаю, как час или два назад. Во мне все как-то онемело.
– Кажется, я вас понимаю.
– Атор говорил, что в городе уже вспыхнули волнения.
– Это только начало. У меня не идет из головы тот пепел, Теремон. Пепел холма Томбо. Большие каменные блоки стен циклопического города – и пепел у их основания.
– А ниже еще более старые слои пепла – и так до подножия холма.
– Да.
Теремон ощутил, что Сиферра придвинулась ближе к нему. И понял, что вражда, которую она испытывала к нему в последние месяцы, совершенно исчезла и что Сиферра – возможно ли? – отвечает взаимностью на тень того влечения, которое он раньше чувствовал к ней. Теремон узнал симптомы. Слишком большим опытом он обладал, чтобы не узнать их.
«Прекрасно, – подумал он, – мир близится к концу, а Сиферра вдруг решила расстаться с нарядом Снежной королевы».
К ним неуклюже приблизилась странная, нескладная, невероятно высокая фигура и послышался смешок. Йимот, второй аспирант.
– Звезд еще нет, – сообщил он. – Может, мы их вообще не увидим. И окажется, что все это пшик, вроде нашего с Фаро эксперимента в темном доме.
– От Довима еще порядочно осталось, – заметил Теремон. – До полной Тьмы далеко.
– Можно подумать, что вы с нетерпением ждете ее, – сказала Сиферра.
– Лишь бы кончилось это ожидание.
– Эй! – крикнул кто-то. – У меня компьютер садится.
– Свет гаснет! – откликнулся другой.
– Что случилось? – спросила Сиферра.
– Электричество отказывает, – сказал Теремон. – Ширин так и предсказывал. Должно быть, на электростанции неполадки. Первая волна безумцев обрушилась на город.
В самом деле, настенные светильники, и без того тусклые, были на грани угасания. Сначала они ярко вспыхнули под действием последнего прилива напряжения, потом померкли, потом снова вспыхнули – уже не так ярко, как прежде, и почти совсем перестали светить. Теремон почувствовал, как пальцы Сиферры крепко вцепились ему в руку.
– Сейчас выключатся, – сказал кто-то.
– И компьютеры тоже. Включите кто-нибудь аварийное питание! Эй! Аварийное питание!
– Быстрее! Соляроскоп не пишет! Затвор камеры не срабатывает!
– Почему же они не приготовились к чему-то подобному? – спросил Теремон.
Но они приготовились. В глубинах здания заскрежетало, и экраны компьютеров, расставленных по всему залу, ожили вновь. Но с электрическими лампами этого не произошло. Они, очевидно, не были подключены к аварийному генератору в подвале.
Обсерватория погрузилась практически в полную тьму.
Сиферра все еще сжимала руку Теремона, и он подумывал, не обнять ли ее за плечи успокаивающим жестом. Потом послышался голос Атора:
– Ну-ка, помогите мне! Сейчас все будет в порядке.
– Что это он? – спросил Теремон.
– Атор принес свет, – ответил из темноты Йимот. При таком тусклом освещении разглядеть что-нибудь было нелегко, но когда глаза Теремона немного привыкли, он увидел Агора с охапкой каких-то длинных палок.
– Фаро! Йимот! – рявкнул директор. – Идите, помогите мне!
Молодые люди поспешили к нему и забрали у него палки. Йимот протянул одну из них Фаро, а тот в полной тишине чиркнул здоровенной спичкой с видом человека, совершающего священный обряд. Он поднес огонек к концу палки, маленькое пламя затрепетало, облизывая факел, и он вспыхнул с треском, бросив желтые блики на морщинистое лицо Атора. По залу пронесся веселый гул.
На конце факела билось дрожащее пламя!
– Огонь? – удивился Теремон. – Здесь? Почему не использовать, например, лампадки?
– Мы это обсуждали, – сказала Сиферра. – Но у лампадок слишком слабый свет. Они хороши у постели, чтобы уютно было спать, но в таком большом помещении…
– А внизу тоже зажгли факелы?
– Наверно.
– Неудивительно, если город сегодня сгорит. Раз даже вы здесь прибегли к такому примитивному средству, как огонь, чтобы отогнать Тьму…
Свет был очень тусклый – тусклее самого слабого солнечного света. Пламя бешено плясало, порождая пьяные, шатающиеся тени. Факелы отчаянно дымили, и запах от них шел такой, будто на кухне что-то пригорело. Однако они все же светили.
Как все-таки хорош желтый свет, подумал Теремон. Особенно после четырех часов в мрачных лучах угасающего Довима.
Сиферра грела руки у ближайшего факела, не обращая внимания на копоть, тонким слоем оседавшую на коже, и самозабвенно повторяла:
– Чудесно! Чудесно! Никогда раньше не замечала, как прекрасен желтый цвет.
Теремон относился к факелам по-прежнему подозрительно. Сморщив нос от запаха гари, он спросил:
– Из чего они сделаны?
– Из дерева.
– Ну нет. Они ведь не горят. Верхний конец уже обуглился, а огонь все держится непонятно отчего.
– В том-то вся и прелесть. Это почти совершенный осветительный прибор. Мы заготовили несколько сотен таких, но большинство, конечно, отправили в Убежище. – Сиферра стряхнула с рук копоть. – Берется губчатая сердцевина речного тростника, высушивается как следует и пропитывается животным жиром. Потом поджигается, и жир понемногу сгорает. Такой факел горит непрерывно почти полчаса. Хорошо придумано, правда?
– Превосходно, – буркнул Теремон. – Очень современно. Очень впечатляет. – Он не мог больше оставаться здесь. То же беспокойство, что пригнало его в купол, теперь побуждало его уйти. Здесь не только смердело от факелов, но еще и дуло через люк в куполе – студеная струя, ледяной палец ночи. Теремона передернуло, и он пожалел, что они с Ширимом и Бинеем так быстро разделались с той несчастной бутылкой вина.
– Пойду-ка я вниз, – сказал он Сиферре. – Тут не на что смотреть, если ты не астроном.
– Я с вами.
И в колеблющемся желтом свете Теремон увидел на ее лице улыбку – на сей раз несомненную и не таящую никакого тайного смысла.

Глава 27

Они спустились вниз по грохочущей винтовой лестнице. Там мало что изменилось, только зажгли факелы, как и наверху. Биней работал сразу на трех компьютерах, на которые поступала информация с телескопов. Прочие астрономы занимались чем-то столь же непонятным. Ширин бродил между них один, как неприкаянный. Фолимун поставил себе стул под самым факелом и продолжал чтение – губы его безмолвно шевелились, произнося воззвания к Звездам.
В уме у Теремона слагались фразы и абзацы статьи, которую он собирался поместить в завтрашней «Хронике». Уже несколько раз за вечер пишущая машинка у него в голове принималась стучать – это был очень методический, вполне сознательный и, как ясно понимал Теремон, совершенно бессмысленный процесс. Нелепо было даже воображать, что «Хроника» завтра выйдет.
Он встретился глазами с Сиферрой.
– Небо, – шепнула она.
– Да, вижу.
Небо изменило цвет. Теперь оно стало еще темней и приобрело жуткий густо-багровый оттенок словно где-то из открытой раны в небесах фонтаном хлестала кровь.
Воздух как бы сгустился. Сумрак вошел в комнату, как нечто осязаемое, и пляшущий круг желтого света все резче отделялся от собирающихся вокруг теней. Запах дыма душил так же, как и наверху. Теремона раздражало все: и легкое потрескивание факелов, и Приход Ночи, и мягкая поступь Ширина, который все кружил и кружил вокруг стола в центре комнаты.
Становилось все хуже видно – даже факелы не помогали.
«Вот так оно и начинается, – думал Теремон. – Наступление полной Тьмы – и появление Звезд».
На мгновение он задумался, не разумнее ли будет найти какой-нибудь чуланчик и отсидеться в нем, пока все не кончится. Уйти в укрытие, не видеть этих Звезд, затаиться и подождать, пока все не придет в норму. Но он тут же понял, что это неудачная мысль. В чулане – в любом закрытом пространстве – тоже будет темно, и вместо убежища его ждет камера ужасов, еще страшнее, чем залы обсерватории.
Да и не желал он прятать голову под крыло, когда в мире происходит великое событие, призванное изменить его историю. Это было бы трусливым и глупым поступком, о котором Теремон сожалел бы потом всю жизнь. Он никогда не принадлежал к тем, кто прячется от опасности – был бы только интересный материал для газеты. Кроме того, он достаточно полагался на себя, чтобы верить, что вынесет все предстоящее – и в нем сохранилось достаточно скептицизма, чтобы сомневаться, а так ли уж это будет страшно.
Теремон стоял тихо, слушая прерывистые вздохи, порой вырывавшиеся у Сиферры – дыхание человека, который пытается сохранить власть над собой в мире, который слишком быстро погружается во мрак.
Потом он услышал другой звук, новый – не звук, а смутный намек на него, которого не услышал бы, если бы не мертвая тишина в комнате и не его сверхъестественно обострившаяся накануне полного затмения чувствительность.
Журналист затаил дыхание и стал прислушиваться. Потом осторожно подошел к окну и выглянул.
Тишина разлетелась на куски от его испуганного вопля:
– Ширин!!!
В комнате поднялся гомон – все смотрели на Теремона. Психолог тут же подбежал к нему, Сиферра следом. Даже Биней, согнувшийся над своим компьютером, оглянулся посмотреть.
От Довима остался едва тлеющий осколок, еще глядящий в последнем усилии на Калгаш. Восточный горизонт, где лежал город, скрывала Тьма, а дорога из Саро превратилась в тускло-красную полосу. Деревья, окаймлявшие ее, перестали отличаться друг от друга и слились в сплошную смутную массу.
Но внимание Теремона было приковано к самой дороге, по которой двигалась другая, бесконечно грозная смутная масса, лезущая, словно неуклюжий зверь, вверх по склону Обсерваторной Горы.
– Скажите кто-нибудь Атору, – хрипло закричал Теремон. – Безумцы из города! Люди Фолимуна! Они идут!
– Сколько еще до полного затмения? – спросил Ширин.
– Пятнадцать минут, – выдавил Биней. – Но они будут здесь через пять.
– Ничего, продолжайте работать, – сказал Ширин спокойным, ровным, неожиданно властным голосом, словно в нем в этот критический момент открылся кран некоего глубинного резервуара внутренней силы. – Мы выстоим. Это здание построено, как крепость. Вы, Сиферра, идите наверх и скажите Атору о том, что происходит. Ты, Биней, присматривай за Фолимуном. Повали его на пол и сядь сверху, если надо, но не спускай с него глаз. Теремон, пойдемте со мной.
Теремон последовал за Ширином из комнаты. Лестница, ведущая вниз, вилась тугой спиралью вокруг центрального пролета, падая в промозглый тоскливый сумрак.
По инерции они спустились футов на пятьдесят; дрожащий желтый отсвет, падавший из двери, остался позади, и сумрак хлынул на них и сверху, и снизу.
Ширин остановился, стиснув пухлой рукой грудь. Глаза его лезли из орбит, голос превратился в сухой кашель. Он весь трясся от страха. Решимость, которую он только что обрел, покинула его.
– Не могу дышать… идите вниз… один. Убедитесь, что все двери заперты.
Теремон спустился еще на несколько ступенек и обернулся.
– Погодите! Можете постоять тут минуту? – Он и сам задыхался. Воздух входил в легкие и выходил из них, словно патока, и червячок паники шевелился в мозгу при одной только мысли, что дальше придется спускаться одному.
Что, если охранники не заперли главную дверь? Но он боялся не толпы. Он боялся… Тьмы.
Теремон убедился, что, оказывается, все-таки боится, когда темно!
– Оставайтесь тут, – непонятно зачем сказал он Ширину, который и так сидел скрючившись на лестнице в том месте, где оставил его Теремон. – Я вернусь через секунду. – Он кинулся вверх через две ступеньки с сердцем, колотящимся не от одного физического усилия, влетел в главный зал и схватил со стены факел. Сиферра растерянно посмотрела на него.
– Мне пойти с вами?
– Идемте. Нет, не надо! – И Теремон снова убежал. От факела воняло, дым ел глаза, но Теремон сжимал рукоятку, словно самое дорогое в жизни. Пламя отнесло назад, когда журналист снова помчался вниз по лестнице.
Ширин так и не двинулся с места. Он открыл глаза и застонал, когда Теремон наклонился над ним. Журналист грубо потряс его.
– Ну-ка, возьмите себя в руки. Я принес свет. – Он высоко поднял факел на вытянутой руке и, поддерживая дрожащего психолога за локоть, снова направился вниз, на этот раз под защитой трескучего светового круга.
На нижнем этаже было совершенно черно. Теремон почувствовал, как в нем снова поднимается ужас. Но факел пробивал ему путь во Тьме.
– Где же охрана? – сказал Ширин.
Да, где они все? Разбежались? Похоже на то. Нет – двое часовых, назначенных Атором, жались в углу вестибюля, дрожа, словно студень. Глаза их лишились всякого смысла, языки заплетались. Остальных не было видно.
– Держите, – Теремон сунул факел Ширину. – Их уже слышно.
Их в самом деле было слышно – хриплые, бессвязные крики.
Но Ширин был прав: обсерваторию действительно построили, как крепость. Ее воздвигли в прошлом веке, когда неогавоттианский стиль находился в расцвете своего безобразия, и архитектура отличалась скорее прочностью и надежностью, нежели красотой.
Окна защищали решетки из прутьев дюймовой толщины, глубоко утопленных в бетон. Солидная кладка стен могла выдержать даже землетрясение, а входная дверь представляла собой массивную дубовую глыбу, окованную железом в наиболее уязвимых местах. Теремон проверил засовы – они держались крепко.
– Во всяком случае, им не удастся войти сюда просто так, как Фолимуну, – сказал он, тяжело дыша. – Но вы слышите? Они уже за дверью!
– Надо что-то делать.
– Что верно, то верно. Стоять незачем. Помогите мне загородить дверь музейными витринами – и не тычьте факелом мне в глаза. Этот дым меня доконает.
В витринах было полно книг, приборов и прочего – настоящий астрономический музей. Одни боги знали, сколько они весили. Но в Теремоне пробудилась какая-то сверхъестественная сила, и он двигал и таскал их, словно подушки. Маленькие телескопы со звоном бились, когда он переворачивал ящики.
«Биней убьет меня, – подумал Теремон. – Он так трясется над всем этим».
Но сейчас не время было деликатничать. Теремон громоздил у двери ящик на ящик и через несколько минут воздвиг баррикаду, способную, как он надеялся, удержать толпу, если она прорвется в дверь.
Смутно, будто в отдалении, слышалось, как в дверь бьют кулаками. Визг… вопли…
Точно в кошмарном сне.
Толпа вышла из Саро, гонимая жаждой спасения, которое предлагали Апостолы и которое, как говорили они, может быть достигнуто лишь после разрушения обсерватории. Но с приближением Тьмы безумный страх почти лишил людей способности соображать. Они не подумали ни о транспорте, ни об оружии, ни о предводителях, ни о том, как будут действовать. Они двинулись на обсерваторию пешком и штурмовали ее голыми руками.
А последний проблеск Довима, последняя рубиновая капля солнечного света, мерцал над людским скопищем, объединенным голым, всепоглощающим страхом.
– Пошли наверх! – простонал Теремон.
В комнате наверху никого не осталось. Все поднялись на верхний этаж, в купол. Теремон, ворвавшись туда, был поражен странной тишиной, которая там царила. Это было похоже на живую картину. Йимот сидел на стульчике за пультом гигантского соляроскопа, словно в обычный рабочий вечер. Остальные собрались у более мелких телескопов, и Биней отдавал им распоряжения напряженным, отрывистым голосом.
– Внимание всем. Очень важно заснять Довим перед самым затмением и сменить пластинку. Давайте-ка, ты и ты – по одному к каждой камере. Нам понадобятся все руки, какие есть. Ну, время экспозиции вы все знаете… – Ему ответили согласным гулом. Биней провел рукой по глазам. – А что факелы, горят? Да-да, вижу. – Он тяжело оперся о спинку стула. – И помните – никаких эффектных кадров. Когда появятся Звезды, не теряйте времени, пытаясь поймать в объектив сразу две. Достаточно будет и одной. И… и если почувствуете, что вам худо, отойдите от камеры.
Ширин шепнул Теремону:
– Проводите меня к Атору. Я не вижу его. Журналист ответил не сразу. Фигуры астрономов колебались и расплывались у него перед глазами, а факелы над головой превратились в желтые размытые пятна. В зале стоял смертельный холод. Теремон почувствовал на руке мимолетное прикосновение Сиферры – и тут же потерял ее из виду.
– Темно, – простонал он. Ширин вытянул руки вперед:
– Атор. Атор!
Теремон подхватил его под руку.
– Погодите. Я отведу вас. – И они побрели через комнату. Теремон закрыл глаза, не пуская в них Тьму, не пуская в мозг хаос, грозящий его поглотить.
Никто не слушал их и не обращал на них внимания. Ширин наткнулся на кого-то.
– Атор!
– Это вы, Ширин?
– Да. Атор!
– Что, Ширин? – Это явно был голос Атора.
– Я только хотел сказать вам – не опасайтесь толпы: двери достаточно крепки, чтобы сдержать ее.
– Да. Конечно. – Теремон подумал, что Атор говорит точно через много миль. Через много световых лет.
Внезапно между ними вклинилась еще одна фигура, бешено машущая руками. Теремон подумал было, что это Йимот или даже Биней, но грубая ткань рясы подсказала ему, что это Фолимун.
– Звезды! – кричал он. – Звезды выходят! Прочь с дороги!
Он рвется к Бинею, понял Теремон. Хочет разбить его нечестивые камеры.
– Осторожней, – крикнул журналист. Но Биней, не слыша, сидел перед компьютерами, которые управляли камеями, снимая кадр за кадром пришествие Тьмы.
Теремон схватил Фолимуна за полу, дернул, удержал. Тот вцепился ему в горло. Журналист зашатался. Он не видел ничего, кроме мрака, и даже пол под ногами терял устойчивость. Чужое колено двинуло его в живот, он взвыл от ослепившей его боли и едва не упал.
Но после вспышки невыносимой боли сила вернулась к нему. Он ухватил Фолимуна за плечи, развернул, зацепил его за горло согнутым локтем. В тот же миг Биней прохрипел:
– Есть! Все к своим камерам!
Теремон сознавал все, что происходило вокруг, как единое целое. Целый мир струился через его болезненно трепещущий мозг – и все было хаосом, все выло от ужаса.
Он со странной четкостью отметил, как прорвался и погас последний солнечный луч.
В тот же миг Фолимун сдавленно ахнул, Биней изумленно взревел, Ширин тоненько вскрикнул и рассмеялся истерическим смешком, перешедшим в хрип.
А потом вокруг настала полная, мертвая тишина.
Фолимун обмяк в ослабшей хватке Теремона. Журналист заглянул ему в глаза. Они были пусты и смотрели вверх, отражая слабый желтый огонь факелов. На губах у Апостола вздулась пена, и он тихонько заскулил.
Завороженный страхом, Теремон приподнялся на руке и поднял глаза к леденящему кровь черному небу.
На нем сияли Звезды!
Не десяток и не два, как в жалкой теории Бинея. Их были тысячи, светящих с неимоверной мощью одна за другой, одна за другой, бесконечная стена, ослепительное поле устрашающего света, заполонившее все небо. Тысячи мощных солнц пылали в опаляющем душу величии, более холодном в своем страшном равнодушии, чем резкий ветер, несущийся по остывшему, бесконечно тоскливому миру.
Они потрясали самые основы существа. Они били в мозг, словно цепы. Их чудовищный ледяной свет был подобен звуку миллиона гонгов, грянувших разом.
«Бог мой, – подумал Теремон, – Бог мой, Бог мой, Бог мой!»
Но он не в силах был отвести глаз от адского зрелища. И все смотрел, оцепенев, в отверстие купола, застыв каждым мускулом, смотрел в беспомощном трепете и ужасе на этот щит гнева, заслонивший небо. Ум его сжимался в крошечный холодный комок перед этим непрестанным натиском. Мозг колотился, не больше мраморного шарика, в пустой тыкве черепа. Легкие отказывались служить. Кровь в жилах повернула вспять.
Теремону наконец удалось закрыть глаза. Он упал на колени, задыхаясь, бормоча что-то, пытаясь овладеть собой.
Потом кое-как взгромоздился на ноги. Горло стиснуло до потери дыхания, мышцы свела судорога ужаса и острого, невыносимого страха. Он смутно отметил, что Сиферра где-то рядом, но ему стоило труда вспомнить, кто она такая. И кто такой он. Снизу слышались страшные равномерные удары, сотрясающие дверь – какой-то тысячеголовый зверь рвался внутрь…
Ну и пусть.
Теперь все равно.
Теремон сходил с ума и чувствовал это, и где-то глубоко в нем верещал остаток разума, безуспешно пытаясь сдержать напор черного ужаса. Очень страшно сходить с ума и сознавать это – знать, что через минуту твое тело останется на месте, но та истинная суть, которая и была тобой, потонет в черном безумии. Ибо это – Тьма, Тьма, и Холод, и Рок. Яркие стены вселенной рухнули, и их жуткие черные обломки пали вниз, чтобы сокрушить, раздавить и уничтожить его, Теремона.
Кто-то наткнулся на него, ползя на четвереньках. Теремон отодвинулся. Он охватил руками свое измученное горло и побрел на свет факелов, застилавший его обезумевший взгляд.
– Свет! – завопил он.
Где-то плакал Атор, заливаясь, как напуганный ребенок.
– Звезды – все Звезды – мы их не знали. Мы ничего не знали. Мы думали, что шесть солнц и есть вселенная, а Звезд не замечали, и теперь Тьма на веки вечные, а стены рушатся, а мы не знали и знать не могли…
Кто-то схватился за факел, он упал и погас. И страшное величие равнодушных Звезд придвинулось к ним еще ближе.
Снизу донеслись крики, вопли и звон разбитого стекла. Обезумевшая, неуправляемая толпа ворвалась в обсерваторию.
Теремон посмотрел вокруг и в жутком свете Звезд увидел застывшие фигуры ученых. Он выбрался в коридор. В открытое окно врывался холодный ветер.
Теремон подставил ему лицо и стоял так, смеясь его леденящей свирепости.
– Теремон! – позвал кто-то. Он продолжал смеяться.
– Смотри-ка, – произнес он. – Вон Звезды. А вот и Пламя.
На горизонте над городом занималось багровое зарево, становясь все ярче – но это было не солнце.
На Калгаше вновь настала долгая ночь.


ЧАСТЬ III.
РАССВЕТ

Глава 28

Первое, что осознал Теремон после долгого времени, когда он вообще ничего не сознавал, было присутствие чего-то огромного и желтого, висящего в небе.
Это пыл громадный сияющий желтый шар. На него нельзя было смотреть дольше мгновения – такой он был яркий. От него волнами шел обжигающий жар.
Теремон скорчился, пряча голову, и заслонил глаза скрепленными руками, защищаясь от жары и света, льющихся сверху. На чем только этот шар держится? Почему он не падает?
Если упадет, то на меня, подумал Теремон.
Где же спрятаться? Как укрыться?
Он долго лежал в том же положении, не осмеливаясь даже думать. Потом решился чуть-чуть приоткрыть глаза. Гигантский шар по-прежнему пылал на небе. Ни на дюйм не сдвинулся. И не собирался падать на Теремона.
Теремона затрясло, несмотря на жару.
До него дошел сухой, удушливый запах дыма. Что-то горит, и недалеко.
Небо, подумал он. Это небо горит.
Эта желтая штуковина все поджигает.
Хотя нет. Дым не поэтому. Он вспомнил бы, если бы этот туман не заволакивал мозг. Пожар загорелся не из-за желтой штуковины. Ее вообще тут не было, когда загорелось. Это те, другие, те холодные белые огоньки, которые заполнили небо от края до края – это они сделали, они зажгли Пламя…
Как же они называются? Звезды. Точно.
Звезды.
Он вспомнил кое-что, и его опять затрясло крупной, конвульсивной дрожью. Он вспомнил, как появились Звезды и как его мозг превратился в мраморный шарик, а легкие отказывались качать воздух, а душа исходила криком в глубочайшем ужасе.
Но теперь Звезды ушли. Вместо них на небе эта желтая штуковина.
Желтая штуковина?
Онос. Вот как она называется. Онос, солнце. Главное солнце. Одно из… из шести солнц. Да. Теремон улыбнулся. Память начинала возвращаться к нему. Онос и должен находиться на небе. А Звезды – нет. Солнце, доброе солнце, добрый теплый Онос. Онос вернулся. Значит, в мире все хорошо, даже если кое-где и горит.
Шесть солнц?
Где же тогда остальные пять?
Он вспомнил даже их имена. Довим, Трей, Патру, Тано, Сита. С Оносом будет шесть. Онос-то на месте – вон, как раз над головой, занимает чуть ли не полнеба. А остальные? Теремон неуверенно встал, все еще побаиваясь горячего золотого шара, – а вдруг, если встанешь, заденешь его и обожжешься. Да нет, чепуха. Онос хороший, Онос добрый. Теремон улыбнулся.
И оглядел небо. Есть ли на нем другие солнца?
Да, одно было. Очень далекое, очень маленькое. И не страшное – не то что Звезды, не то что эта палящая громадина над головой. Просто красивый белый шарик – он мог бы поместиться в кармане, если б достать его с неба.
Трей, вспомнил Теремон. Это Трей. Значит, и его сестрица Патру должна быть где-то поблизости.
Да, вот и она. На краю неба, чуть левее Трея. А может, это она – Трей, а другое солнце – Патру.
Ну да какая разница, кого как зовут. Неважно, кто есть кто. Главное, что вместе они – Трей и Патру. А большое солнце – Онос. А еще три солнца где-то в другом месте, раз я их не вижу. А меня зовут…
Теремон.
Правильно. Я – Теремон.
Но ведь есть еще и номер. Он нахмурился и стал припоминать свой фамильный код, номер, который знал всю свою жизнь. Но какой же он? Какой?.
Точно.
Я – Теремон 762-й.
Потом сама собой пришла более сложная мысль: я – Теремон 762-й из «Хроники Саро».
Эта формулировка почему-то успокоила Теремона, хотя и была полна загадок.
Саро? «Хроника»?
Он ведь знает, что означают эти слова. Сейчас, сейчас… Он пропел их про себя. Саро-саро-саро. Хроника-хроника-хроника. Хроника Саро.
Может, стоило бы немного пройтись. Теремон сделал нетвердый шаг, другой, третий. В ногах чувствовалась некоторая слабость. Оглядевшись, он увидел, что стоит на склоне холма где-то за городом. Увидел дорогу, кусты, деревья, озеро слева от себя. Некоторые кусты и деревья были поломаны – ветки болтались, как вывихнутые, или валялись рядом на земле, словно здесь недавно прошла целая компания великанов.
Позади стояло огромное здание с круглой верхушкой – из дыры в крыше шел дым. Снаружи оно было совсем черное, будто обгоревшее, хотя каменные стены и выдержали натиск огня. На ступеньках у входа валялось несколько человек в неловких позах, будто брошенные куклы. Еще несколько лежало в кустах и вдоль дорожки, ведущей вниз. Некоторые чуть-чуть шевелились, но большинство лежало смирно.
Теремон взглянул в другую сторону и увидел на горизонте башни большого города. Над ним висела тяжелая пелена дыма; Теремон прищурился, и ему показалось, что он различает языки огня, вырывающегося из окон верхних этажей, хотя некий трезвый голос внутри говорил ему, что этого нельзя разглядеть на таком расстоянии. Должно быть, город в нескольких милях отсюда.
Город Саро, вспомнил вдруг Теремон.
Тот, где «Хроника».
Я там работаю. И живу.
Я – Теремон. Теремон 762-й. Из «Хроники Саро».
Он медленно покачал головой из стороны в сторону, как делает раненый зверь, стараясь прогнать из нее туман и оцепенение. Его бесило, что он не может четко думать, не может свободно распоряжаться хранилищем своей памяти. Яркий свет Звезд стеной стоял у него в голове, не пуская его в собственную память.
Однако кое-что постепенно прояснялось. Цветные зазубренные осколки прошлого плясали у него в мозгу с маниакальной энергией. Теремон сделал усилие, чтобы удержать их на месте и рассмотреть.
Тогда перед ним всплыла комната. Его комната, заваленная бумагами, журналами, с парой компьютеров и коробкой, где лежали не отвеченные письма. Еще одна комната – с кроватью. Маленькая кухня, которой он почти не пользовался. Это квартира Теремона 762-го, подумал он, известного обозревателя «Хроники». Сейчас Теремона нет дома, дамы и господа. В настоящий момент Теремон стоит рядом с руинами университетской обсерватории, пытаясь понять…
Руины… Обсерватория…
– Сиферра? – воскликнул он. – Сиферра, где вы?
Ответа не последовало. Интересно, кто такая Сиферра. Должно быть, он ее знал до того, как руины стали руинами. Ее имя вдруг всплыло, пуская пузыри, из глубин его недужного мозга.
Теремон сделал еще несколько нетвердых шагов. Чуть ниже его на склоне под кустом лежал человек. Теремон подошел к нему. Тот лежал, закрыв глаза. В руке он держал обгоревший факел, длинный балахон был порван.
Спит? Или умер? Теремон осторожно потрогал его ногой. Умер. Странно, что везде валяются мертвые. Такого как будто обычно не бывает? А вон там перевернутая машина, тоже как будто мертвая – лежит, беспомощно задрав колеса к небу, и грязный дым идет изнутри.
– Сиферра? – снова позвал Теремон.
Случилось что-то ужасное… это ясно, хотя все остальное совсем не ясно. Теремон снова присел и сжал руками голову. Обрывки памяти, которые скакали там раньше, теперь двигались медленно – не откалывали больше бешеную пляску, а величественно плыли, словно айсберги в Великом Южном океане. Если бы он только мог совместить эти дрейфующие куски воедино, сложить из них картину, которая имела какой-нибудь смысл…
Теремон перебрал в уме то, что уже сумел восстановить. Свое имя. Название города. Названия шести солнц. Газета. Квартира.
Последний вечер…
Звезды…
Сиферра – Биней – Ширин – Атор: имена…
Одно внезапно начало соединяться с другим.
Обрывки недавнего прошлого стали наконец складываться. Но особого смысла в них пока что не наблюдалось, поскольку отдельные гроздья воспоминаний не имели связи друг с другом, а Теремон не мог разместить их в нужном порядке. Чем больше он старался, тем больше все путалось. Поняв это, он оставил свои старания.
И сказал себе: успокойся. Пусть все идет естественным путем.
Он понимал, что пережил серьезную умственную травму. Хотя на голове не было ни ссадин, ни шишек, мозг явно каким-то образом пострадал. Какой-то карающий меч рассек его память на тысячу частей, и теперь они путаются и мешаются, словно кусочки трудной головоломки. Но он с каждым мигом поправляется. С каждым мигом восстанавливается его мозг, его личность и заново складывается Теремон 762-й из «Хроники Саро».
Будь спокоен. Жди. Пусть все идет естественным путем.
Он сделал вдох, задержал его и медленно выдохнул. Снова вдохнул. Пауза, выдох. Вдох, пауза, выдох. Вдох, пауза, выдох.
Теперь он вспоминал. Внутренним взором он увидел обсерваторию изнутри. Был вечер. Только одно маленькое солнце светило в небе – Довим, так оно называется. Та высокая женщина – это Сиферра. Толстяк – Ширин, а молодой серьезный человек – Биней, свирепый старик с белой, как у патриарха, гривой – знаменитый астроном, глава обсерватории. Итор? Утор? Нет. Атор.
Приближалось затмение. Тьма. Звезды.
Да-да. Теперь все сошлось воедино. Память возвращалась. Толпа у стен обсерватории, возглавляемая фанатиками в черных рясах. Апостолы Пламени – так их зовут. А один из фанатиков был с ними в обсерватории. Фолимун его имя. Фолимун 66-й.
Он вспомнил все.
Момент полного затмения. Внезапное наступление ночи. Мир вошел в Пещеру Тьмы.
Звезды…
Безумие – вопли – толпа…
Теремон содрогнулся при этом воспоминании. Орда обезумевших, перепуганных жителей Саро разнесла тяжелую дверь, ворвалась в обсерваторию, топча друг друга в стремлении уничтожить нечестивые приборы – и нечестивцев-ученых, отрицавших существование богов.
Теперь, когда воспоминания хлынули потоком, Теремон почти жалел, что освободил их. Шок, который он испытал в первый миг, когда увидел сияние Звезд – боль, вспыхнувшая в голове – странные и жуткие сгустки холодной энергии, занимавшие все поле его зрения. А потом нахлынула толпа – безумный миг – попытка спастись бегством – Сиферра рядом, Биней где-то возле, а толпа смыкается вокруг, как река в разливе, разделяя их, разбрасывая в разные стороны…
Он вспомнил, как в последний раз видел старого Атора – тот, с горящими, совершенно безумными глазами, стоя на стуле, яростно приказывал захватчикам покинуть здание – словно был не просто директором обсерватории, а ее королем. А Биней был рядом, тянул Атора за руку, пытаясь увлечь его за собой. Потом сцена сменилась. Теремон был уже не в зале – его вынесло в коридор, и он прорывался к лестнице, оглядываясь в поисках Сиферры или другого знакомого лица…
Перед ним возник вдруг Апостол, фанатик, Фолимун 66-й, преградив ему дорогу в этом хаосе. Апостол смеялся и протягивал ему руку фальшивым дружеским жестом. Потом и Фолимун исчез из виду, а Теремон продолжал прорываться к выходу, вниз по винтовой лестнице, спотыкаясь на каждом шагу, карабкаясь по головам горожан, которые так тесно сбились в нижнем этаже, что не могли двинуться. Ему удалось вырваться в дверь. В холодную ночь. Он с непокрытой головой, дрожа, стоял во Тьме, которая не была больше Тьмой… все освещало жуткое, омерзительное, немыслимое сияние тысяч беспощадных солнц, заполнивших небо.
От них негде было укрыться. Даже закрыв глаза, ты продолжал видеть их страшный свет. Сама Тьма была ничто в сравнении с неумолимым давлением головокружительного сияющего свода, света столь яркого, что он прокатывался по небу, как гром.
Теремон вспомнил, как ему показалось, что сейчас небо вместе со всеми Звездами рухнет на него. Он упал тогда на колени и закрыл голову руками, хотя и понимал, что это бесполезно. Вспомнился ему и всеобщий ужас, мечущиеся вокруг люди, их вопли. Высоко над горизонтом стояло зарево горящего города. И над всем этим – волны страха, бьющие с неба, с этих безжалостных, не знающих пощады Звезд, вторгшихся в их мир.
Это было все. Дальше наступила пустота, полная пустота – вплоть до того момента, когда он очнулся, вновь увидел на небе Онос и начал собирать воедино частицы и осколки своей памяти.
Я Теремон 762-й, вновь повторил он себе. Раньше я жил в Саро и вел колонку в ежедневной газете. Саро больше нет. Газеты тоже.
Миру пришел конец. Но Теремон был жив, и разум, как он надеялся, возвращался к нему. Что теперь? Куда идти? – Сиферра! – позвал он.
Никто не ответил. И Теремон снова медленно поплелся вниз с холма, мимо поломанных деревьев, мимо сгоревших перевернутых машин, мимо мертвых тел. Если такое творится за городом, подумал он, что же тогда в самом городе?
Мой Бог…
Боги! Что вы сделали с нами?

Глава 29

У трусости тоже есть свои преимущества, говорил себе Ширин, отпирая дверь кладовой в подвале обсерватории, где пересидел всю Тьму. Ему все еще было не по себе, однако в том, что рассудок он сохранил, сомневаться не приходилось. Во всяком случае, рассуждал он не менее здраво, чем раньше.
Снаружи как будто было тихо. И хотя окон в кладовой не имелось, через решетку под потолком обсерватории проникало достаточно света, чтобы уверить Ширина в том, что утро наступило и солнца вновь вышли на небо. Может быть, и приступ всеобщего безумия миновал, и можно попытаться выйти.
Ширин высунул нос в коридор и осторожно огляделся.
Первое, что он ощутил, был запах дыма. Но запах застоявшийся, давний, прогорклый, сырой – запах потушенного пожара. Обсерватория была каменная, а кроме того, ее в свое время оборудовали высокоэффективной системой пожаротушения, которая, должно быть, сработала, как только погромщики подожгли здание.
Толпа! Ширин содрогнулся от одного воспоминания.
Психолог знал, что ему никогда не забыть того момента, когда толпа вломилась в обсерваторию. Память об этом будет преследовать его всю жизнь – эти перекошенные, искаженные лица, эти обезумевшие глаза, этот яростный вой. Эти люди лишились той малой толики разума, которой обладали, еще до полного затмения. Сгущающейся Тьмы оказалось довольно, чтобы столкнуть их за грань безумия – Тьмы, да еще искусного науськивания Апостолов, чье пророчество восторжествовало. Многотысячная толпа явилась, чтобы истребить презренных ученых в их логове – ворвалась, размахивая факелами, дубинками, метлами, всем, чем можно бить, крушить, ломать.
Как ни парадоксально, но именно появление толпы помогло Ширину взять себя в руки. Он пережил скверный миг, когда вместе с Теремоном спускался вниз, чтобы забаррикадировать дверь. Сначала он чувствовал себя хорошо и даже ощущал странный прилив отваги, но потом Тьма коснулась его, словно волна ядовитого газа, и он совершенно сломался. Он скорчился на ступеньках, похолодев от ужаса, вспоминая свою поездку через Таинственный Туннель и сознавая, что теперь поездка будет длиться не какие-то несколько минут, а мучительно тянуться час за часом.
Теремон тогда пришел к нему на помощь, и Ширин уже немного оправился, когда они вернулись в купол обсерватории. Но потом настало затмение – и вышли Звезды. Хотя Ширин и отвернулся, когда этот проклятый свет проник через отверстие в кровле, полностью избежать ужасающего зрелища ему не удалось. И какой-то миг он чувствовал, как разум покидает его – как рвется тонкая нить рассудка…
Но потом явилась толпа, и Ширин понял, что речь идет не только о спасении рассудка, но и о спасении жизни. Если он хочет пережить эту ночь, ничего не остается, как только взять себя в руки и найти какое-нибудь укрытие. От его наивного плана наблюдать Тьму глазами отрешенного, бесстрастного ученого, каким он себя мнил, не осталось и следа. Пусть это явление наблюдают другие. Он спрячется.
И ему каким-то чудом удалось пробраться в подвал, в эту славную маленькую каморку со славной маленькой лампадкой, дававшей слабый, но такой успокоительный свет. Ширин запер дверь и переждал Тьму. Он даже немного поспал.
И вот уже утро. А может, и день. Одно несомненно: ужасная ночь кончилась, и все утихло, по крайней мере в стенах обсерватории. Ширин прокрался к лестнице, постоял, прислушиваясь, и начал осторожно подниматься.
Повсюду тишина. Лужи грязной воды от пожарных распрыскивателей. Гнусный смрад застарелого дыма.
Ширин задержался на площадке и предусмотрительно снял со щита пожарный топорик. Он сильно сомневался, что сможет ударить этим орудием живое существо – но топорик не помешает, если снаружи в самом деле царит такая анархия, как предполагалось.
Теперь надо выйти на первый этаж. Ширин открыл дверь, ведущую из подвала – ту самую, которую захлопнул за собой вечером в своем лихорадочном бегстве – и выглянул.
Представшее перед ним зрелище ужаснуло его.
В большом вестибюле обсерватории было полно народу – весь пол усеивали тела, словно здесь всю ночь шла колоссальная пьяная оргия. Но эти люди не были пьяны. Одни лежали в тех неестественных вывернутых позах, которые могут принимать только трупы. Другие валялись один на другом по двое и по трое, как выброшенные половики. Эти, скорее всего, тоже были мертвы или погружены в глубокое предсмертное беспамятство. Третьи были определенно живы, но ополоумели – они сидели на полу, хныча и скуля.
Все выставленное в вестибюле – приборы, портреты великих астрономов, подробные карты неба, – было поломано, порвано, сожжено или просто растоптано. Ширин видел в мешанине тел обугленные клочки и обломки.
Входная дверь стояла открытой, и в нее лился теплый и радостный солнечный свет.
Ширин осторожно пошел к выходу через окружающий его хаос.
– Доктор Ширин? – вдруг окликнул кто-то. Ширин обернулся, так свирепо взмахнув топором, что сам чуть не засмеялся собственной воинственности.
– Кто здесь?
– Это я, Йимот.
– Кто?
– Йимот. Вы меня помните?
– А, да. – Йимот, длинный и нескладный аспирант из какой-то глухой провинции. Теперь Ширин увидел его – он прятался в нише. Лицо почернело от копоти, одежда изорвана, вид ошеломленный и напуганный, но в остальном как будто все в порядке. Он даже двигаться стал не столь комично, как раньше, без этих своих ужимок, без махания руками и подергивания головой. Странные вещи делает с людьми шок.
– Вы что, всю ночь здесь прятались?
– Я хотел выйти наружу, когда появились Звезды, но прохода не было. Вы не видели Фаро, доктор Ширин?
– Вашего друга? Нет. Я никого не видел.
– Сначала мы были вместе. Но потом началась вся эта толкотня и давка… – Йимот криво улыбнулся. – Я думал, они сожгут весь дом. Но потом включилась система тушения. Как вы думаете, они все мертвые? – кивнул он на тела горожан.
– Некоторые просто лишились ума. Они видели Звезды.
– Я тоже видел – один только миг. Один миг.
– Какие они?
– А вы их не видели, доктор? Или просто не помните?
– Я сидел в подвале. Надежно и удобно.
Йимот запрокинул голову на длинной шее, словно Звезды все еще горели на потолке вестибюля.
– Они… устрашают, – прошептал он. – Я знаю, вам это ни о чем не говорит, но не могу подобрать другого выражения. Я видел их всего две или три секунды – и голова у меня пошла кругом, а с черепа словно срезали верхушку, и я поскорей отвернулся. Я не храбрец, доктор Ширин.
– Я тоже.
– Но я рад, что видел их эти две-три секунды. Звезды страшны, но и прекрасны. По крайней мере, на взгляд астронома. Они нисколько не похожи на те дурацкие светлые дырки, которые навертели мы с Фаро. Калгаш, должно быть, находится в самой середине их громадного роя. Наши шесть солнц совсем близко от нас – одни поближе, другие подальше – а далее, за пять или десять световых лет от нас, лежит гигантская звездная сфера, и все это солнца, тысячи солнц, громадный глобус солнц, окружающий нас со всех сторон, но невидимый нам из-за постоянного дневного освещения. Все, как говорил Биней. Знаете, Биней – выдающийся астроном. Когда-нибудь он превзойдет доктора Атора. Так вы совсем не видели Звезд?
– Только взглянул, – с долей грусти ответил Ширин. – А потом убежал и спрятался. Послушай, парень, давай-ка выбираться отсюда.
– Попробую сначала найти Фаро,
– Если он уцелел, он где-то снаружи. А если нет, ты ничем не можешь ему помочь.
– А вдруг он лежит где-нибудь под грудой тел?
– Нет. Этих людей лучше не трогать. Они пока еще ошарашены, но как знать, что будет, если их растревожить. Безопаснее всего убраться отсюда. Я хочу посмотреть, как дела в Убежище. И самое умное, что ты можешь сделать – это пойти со мной.
– Но Фаро…
– Прекрасно, – вздохнул Ширин. – Давай поищем Фаро. А заодно Бинея, Агора, Теремона и остальных.
Но это была безнадежная затея. Минут десять они заглядывали под груды мертвых, бессознательных и полубессознательных тел в вестибюле – но своих среди них не оказалось. Искаженные страхом и безумием лица ужасали. Некоторые, потревоженные, начинали шевелиться, пускать пену и жутко бормотать. Один ухватился за топорик Ширина – пришлось стукнуть его обухом. На верхний этаж пройти было невозможно: лестницу заваливали тела и куски отбитой штукатурки. На полу скопились лужицы грязной воды. Едкий запах дыма был невыносим.
– Вы правы, – сказал наконец Йимот. – Пойдемте.
Ширин первым вышел на солнечный свет. После всего пережитого золотой Онос показался ему самым желанным зрелищем во вселенной, хотя глаза психолога и отвыкли от яркого света после стольких часов во Тьме. Солнце ударило его почти с осязаемой силой, и несколько мгновений он стоял, моргая и приучая глаза к свету. Когда же он снова прозрел, то ахнул от того, что увидел.
– Вот ужас, – проговорил Йимот.
Снова трупы. И безумцы, бродящие кругом с нестройным пением. Обгорелые машины на обочине дороги. Деревья и кусты, переломанные слепой чудовищной силой. И вдалеке – зловещая пелена дыма над башнями Саро.
Хаос, хаос, хаос.
– Значит, вот как он выглядит, конец света, – спокойно сказал Ширин. – И мы с тобой пережили его. – Он горько рассмеялся. – Хороша парочка. Во мне на сто фунтов весу больше, чем надо, а в тебе на сто меньше. И все-таки мы живы. Интересно, выкарабкался ли Теремон. Уж кому-кому, а ему это должно было удастся. Вот на нас с тобой я бы ни гроша не поставил. Убежище на полдороги между городом и обсерваторией. Дойдем туда за полчаса, если ничего не случится. Вот возьми-ка.
Ширин подобрал толстую дубинку, оброненную одним из погромщиков, и кинул Йимоту, который неуклюже поймал ее и долго таращил на нее глаза, словно не зная, что это за предмет.
– Что мне с ней делать?
– Соври себе, что размозжишь ею голову тому, кто на нас нападет. Как я вру себе, что буду защищаться топориком. Да и буду, если понадобится. Перед нами новый мир, Йимот. Пошли. И будь начеку.

Глава 30

Тьма еще стояла над миром, и Звезды заливали Калгаш потоками адского света, когда Сиферра 89-я выбралась из разоренной обсерватории. Но на востоке уже занималась розовая заря – первый, вселяющий надежду знак, что солнца вернутся на небо.
Сиферра стояла на газоне перед обсерваторией, широко расставив ноги, откинув голову, и дышала, глубоко втягивая воздух в легкие.
Разум ее безмолвствовал. Она не знала, сколько часов прошло с тех пор, как небо почернело и Звезды ударили в мозг, словно рев миллионов труб. Всю ночь она, как в тумане, блуждала по коридорам обсерватории, не в силах найти выход, отбиваясь от сумасшедших, бросавшихся на нее со всех сторон. Ей не приходило в голову, что она тоже сумасшедшая. В ее мозгу осталось одно стремление: выжить. И она била по рукам, которые ее хватали, отражала удары дубинок такой же дубинкой, которую отняла у одного из упавших, увертывалась от вопящих маньяков, которые, взявшись за руки по шесть-восемь человек, носились по коридорам, топча всех, кто попадался на пути.
Ей казалось, что в обсерватории буйствует миллионная толпа. Куда ни поверни – везде обезумевшие рожи, выпученные глаза, разинутые рты, высунутые языки, пальцы, скрюченные, как когти. Они крушили все. Сиферра давно потеряла и Бинея, и Теремона. Ей смутно вспоминался Атор, окруженный десятком-другим орущих громил – его пышная белая грива возвышалась над ними, а потом его сбросили вниз, и он пропал из виду.
Больше Сиферра ничего не могла вспомнить толком. Все затмение она металась туда-сюда, словно крыса в лабиринте. Она не знала плана обсерватории, но ей не так уж трудно было бы найти выход, будь она в здравом уме. Теперь же, когда Звезды неумолимо сверкали из каждого окна, ее мозг словно долбили ледорубом. Она не могла думать. Не могла думать. Не могла думать. Могла только бегать взад-вперед, отпихивать от себя злобных идиотов, прокладывать дорогу сквозь тесные группы оборванцев, отчаянно и безуспешно разыскивая один из выходов. Так оно и шло час за часом, словно в бесконечном сне.
И вот она, наконец, выбралась наружу. Она не знала, как ей это удалось. Перед ней вдруг оказалась дверь – в конце коридора, по которому она определенно пробегала уже тысячу раз. Сиферра толкнула дверь, та поддалась, в лицо ударила холодная струя воздуха, и Сиферра вышла.
Город горел. Она видела вдалеке зарево, яростный красный отсвет на темном небе.
Со всех сторон слышались вопли, рыдания, дикий смех.
Чуть пониже на склоне какие-то мужчины зачем-то валили дерево – тянули за ветки, напрягались, выдирали его с корнями из земли голыми руками. Сиферра не могла понять, зачем они это делают – они, должно быть, тоже.
Другие мужчины переворачивали машины на стоянке у обсерватории. Сиферра спросила себя, нет ли там и ее машины, но вспомнить не смогла. Она вообще почти ничего не помнила. Даже собственное имя далось ей с трудом.
– Сиферра, – сказала она вслух. – Сиферра 89-я.
Сиферра 89-я.
Ей нравилось, как оно звучит. Это было хорошее имя. Так звали ее мать – а может быть, бабушку. Она не знала хорошенько.
– Сиферра 89-я, – снова сказала она. – Я – Сиферра 89-я.
Она попыталась вспомнить свой адрес. Бесполезно – мешанина каких-то цифр.
– Посмотри на Звезды! – завопила какая-то женщина, проносясь мимо. – Посмотри на Звезды и умри!
– Нет, – спокойно ответила Сиферра. – Зачем же мне умирать?
Однако на Звезды все же посмотрела. Теперь она к ним почти уже привыкла. Они были как яркие – очень яркие – огоньки, так густо посаженные, что как будто сливались, образуя единую блестящую ткань, вроде сияющего плаща, наброшенного на небо. Посмотрев на них чуть дольше двух секунд, Сиферра как будто стала различать отдельные светлые точки, ярче тех, что их окружали, мерцающие со странной силой. Но дольше пяти-шести секунд смотреть на них она не могла: мощь этого мерцающего огня одолевала ее, по коже головы бежали мурашки, лицо начинало гореть – приходилось опускать голову и тереть точку между глаз, где вспыхивала острая, злая боль.
Она пересекла стоянку, не обращая внимания на шедший вокруг разгром, и вышла на дорогу, идущую вдоль по склону Обсерваторией Горы. Какой-то участок ее мозга, еще продолжавший действовать, подсказал ей, что это дорога в университетский городок. Впереди виднелись корпуса университета – те, что повыше.
Там и сям из крыш вырывалось пламя. Горела колокольня, горел театр, горел Студенческий архив.
Надо спасти таблички, сказал в голове у Сиферры голос, в котором она узнала ивой собственный.
Таблички? Какие таблички?
Таблички из Томбо.
Ну да. Конечно. Она ведь археолог, верно? Да-да. Археологи занимаются тем, что откапывают разные древние предметы. Как она делала недавно на том месте… на Сагимоте? На Бекликане? Как-то похоже. И нашла там таблички с доисторическими текстами. Древние таблички. Большая археологическая редкость. Очень ценные. То место называлось Томбо.
Ну как ты? – спросила она себя.
И ответила: Прекрасно.
Сиферра улыбнулась. С каждой минутой ей становилось лучше. Это розовая заря на востоке приносит мне исцеление, думалось ей. Приближалось утро: солнце, Онос, готовилось взойти на небо. К его восходу Звезды стали не такими яркими, не такими страшными. Они быстро бледнели. Те, что на востоке, уже уступили растущей силе Оноса. Даже на другой половине неба, где еще царила Тьма и Звезды кишели, словно мальки в пруду, они уже понемногу теряли свой грозный блеск. Теперь Сиферра могла смотреть на небо по несколько секунд, не ощущая болезненной пульсации в голове. Разум ее прояснялся. Она вспомнила, где живет, где работает и что делала в предыдущий вечер.
Она была в обсерватории у своих друзей, астрономов, которые предсказали затмение…
Затмение…
Вот что она там делала. Дожидалась затмения. Тьмы.
Звезд.
И Огня. Так все и случилось, словно по расписанию. Весь мир горел, как было уже столько раз – не от руки богов, не от Звезд, а подожженный обыкновенными мужчинами и женщинами, пораженными звездным безумием и в панике добывавшими себе привычный свет любой ценой.
Но Сиферра оставалась спокойной, несмотря на хаос вокруг. Ее пошатнувшийся, почти совершенно притупившийся разум неспособен был охватить размеры катастрофы, вызванной Тьмой. Она все шла и шла по дороге, мимо главной площади университета, наблюдая ужасающий разгром и опустошение, но не чувствуя ни шока, ни сожалений об утраченном, ни страха перед трудными временами, ожидающими впереди. Ее ум еще недостаточно оправился для подобных чувств. Она лишь наблюдала – спокойно и отстранение. Она знала, что вон то горящее здание – это университетская библиотека, в создании которой она принимала участие. Но пожар не вызвал в ней никаких эмоций. Она будто бы шла по месту, где две тысячи лет назад стоял город, чья гибель давно уже стала достоянием истории. Ей бы и в голову не пришло плакать на руинах двухтысячелетней давности – не тянуло ее плакать и сейчас, когда вокруг горел университет.
Идя знакомой дорогой, она оказалась в середине городка. Некоторые корпуса горели, но некоторые остались нетронутыми. Сиферра, словно лунатик, свернула налево у административного корпуса, направо у спортивного зала, снова направо у математического факультета и между геологическим и антропологическим прошла к своему родному археологическому корпусу. Входная дверь была открыта. Сиферра вошла.
Здание казалось почти нетронутым. Кое-какие витрины в вестибюле были разбиты, но не грабителями – все экспонаты остались на месте. Дверь лифта болталась, сорванная с петель. Доска объявлений валялась на полу – но больше как будто ничего не пострадало. В здании было тихо и пусто.
Кабинет Сиферры находился на третьем этаже. На лестничной площадке она наткнулась на тело старика, лежавшего лицом вверх.
– Кажется, я тебя знаю, – сказала Сиферра. – Как тебя зовут? – Он не ответил. – Ты мертвый? Скажи только – да или нет. – Старик лежал с открытыми глазами, но в них не было света. Сиферра дотронулась пальцем до его щеки. – Мадрин, вот как тебя зовут. Или звали. Впрочем, ты и так был очень старый. – Она пожала плечами и снова стала подниматься по лестнице.
Дверь в ее кабинет стояла открытой. Внутри был человек.
Тоже знакомый – но живой. Он возился у картотеки, присев на корточки. Крепкий, широкогрудый мужчина с мускулистыми руками и тяжелыми широкими скулами. Лицо его лоснилось от пота, а глаза лихорадочно блестели.
– Сиферра? Ты здесь?
– Я пришла за табличками, – сказала она. – Они очень ценные. Их надо сохранить.
Он поднялся на ноги и сделал к ней несколько неверных шагов.
– Таблички? Но ведь они пропали, Сиферра! Их украли Апостолы, помнишь?
– Пропали?
– Да. Как и ты. Ты сошла с ума, да? У тебя пустые глаза. Никого нет дома. Уж я вижу. Ты даже не знаешь, кто я такой.
– Ты Балик, – неожиданно сказала она.
– Помнишь, значит.
– Да, Балик. А Мадрин лежит на лестнице. Он мертвый, знаешь?
– Неудивительно, – пожал плечами Балик. – Мы все скоро будем мертвы. Весь мир спятил. Да что с тобой говорить. Ты тоже сумасшедшая. – У Балика дрожали губы и руки. У него вырвался странный смешок, и он сжал челюсти, чтобы его подавить. – Я здесь пробыл всю Тьму. Работал допоздна, а потом свет начал гаснуть – о, Бог мой. Звезды, Звезды. Я глянул на них только раз. А потом залез под стол и сидел там, пока все не кончилось. – Он подошел к окну. – Онос восходит. Худшее позади. Должно быть, вокруг все горит, Сиферра?
– Я пришла за табличками, – снова сказала она.
– Их нет, – медленно и внятно произнес Балик. – Понимаешь? Нет. Их украли.
– Тогда я возьму схемы, которые мы начертили.
Надо сохранить знания.
– Совсем свихнулась, да? Где ты была, в обсерватории? Оттуда хороший вид на Звезды, да? – он снова хохотнул и пошел к ней через комнату. Сиферра скривилась, почуяв запах его пота – тяжелый, резкий и противный. От него пахло так, словно он неделю не мылся. А выглядел он так, словно месяц не спал. – Иди сюда, – сказал он, когда она попятилась. – Я тебе ничего не сделаю.
– Мне нужны схемы, Балик.
– Конечно. Я дам тебе схемы. И фотографии, и все остальное. Но не сейчас, а потом. Иди сюда, Сиферра.
Он схватил ее и притянул к себе. Его руки шарили по ее груди, колючая щека прижалась к ее лицу. Пахло от него невыносимо. Сиферра пришла в ярость. Как он смеет так ее трогать? Она оттолкнула его.
– Не надо так, Сиферра! Иди ко мне. Будь умницей. Похоже, мы с тобой одни остались на свете. Будем жить в лесу, охотиться на мелких зверюшек да собирать орехи и ягоды. Станем охотниками и собирателями, а потом изобретем земледелие. – Он смеялся. В странном предутреннем освещении его глаза казались желтыми, и лицо тоже. Он снова жадно сгреб ее – одна рука стиснула грудь, другая скользнула по спине вниз. Уткнувшись лицом в шею Сиферры, он шумно нюхал ее, словно зверь. Он назойливо, гнусно прижимался к ней бедрами. И толкал ее куда-то в угол.
Сиферра вдруг вспомнила, что до сих пор держит в руке дубинку, подобранную ночью в обсерватории. Она размахнулась и сильно ударила Балика сбоку по челюсти. Голова его мотнулась назад, зубы лязгнули.
Он выпустил ее и отступил на несколько шагов, вытаращив глаза от удивления и боли. Он прокусил себе губу, и кровь стекала по подбородку.
– Эй, сука! Ты чего меня бьешь?
– Ты меня трогал.
– Ясное дело, трогал! И давно пора. – Он потер ушибленное место. – Слушай, Сиферра, положи свою палку и не смотри на меня так. Я твой друг. Твой союзник. Мир теперь превратился в джунгли, и нас только двое. Мы нужны друг другу. Теперь в одиночку не проживешь. Слишком рискованно.
И он опять подался к ней с протянутыми руками.
Она снова ударила его.
На этот раз она замахнулась как следует и стукнула его по скуле. Раздался резкий звук удара, и Балика качнуло вбок. Искоса, в полном изумлении глядя на Сиферру, он отступил, но удержался на ногах. Она ударила его в третий раз, повыше уха, описав дубинкой широкую дугу и опустив ее изо всей силы. Когда он упал, Сиферра еще раз ударила его в то же место и ощутила под дубинкой мягкое. Балик закрыл глаза, испустил странный тихий звук, словно лопнувший воздушный шарик, выпускающий воздух, и осел в углу, вывернув шею.
– Никогда меня больше так не трогай, – сказала Сиферра, ткнув его дубинкой. Балик не ответил и не шелохнулся.
Он перестал ее занимать.
Теперь таблички, подумала она, вновь обретя восхитительный покой.
Нет. Балик сказал, что таблички пропали. Украдены. Теперь она вспомнила: так и было. Они исчезли как раз перед затмением. Ну что ж, тогда схемы. Красивые чертежи холма Томбо, выполненные ею и Баликом. Каменные стены и прослойки пепла у их основания. Древние пожары, точно такие же, как тот, что бушует сейчас над Саро.
Где же они?
Конечно же, здесь. В своем шкафу, как и положено.
Сиферра вынула лист пергаментной бумаги, скатала его в трубочку, сунула под мышку. Потом вспомнила об упавшем и взглянула на него. Балик по-прежнему не шевелился и, похоже, не собирался этого делать.
В дверь и вниз по лестнице. Мадрин все так же недвижимо лежал на площадке. Сиферра обошла его и спустилась вниз.
Снаружи уже почти совсем рассвело. Онос поднимался, и Звезды бледнели на его фоне. Воздух стал свежее и чище, хотя утренний ветерок был по-прежнему насыщен гарью. Несколько мужчин били окна в математическом корпусе. Увидев Сиферру, они что-то хрипло и бессвязно заорали ей, а двое бросились к ней.
У Сиферры еще болела грудь, намятая Баликом. Ей не хотелось, чтобы ее опять трогали. Она повернулась и побежала за археологический, в кусты, через лужайку, и оказалась перед серым зданием, в котором узнала факультет ботаники. Позади был небольшой ботанический сад, а за ним, на горке, опытный дендрарий, примыкавший к лесу, окружавшему университет.
Сиферра оглянулась, и ей показалось, что мужчины еще гонятся за ней. Она рванулась вперед и с легкостью перескочила через низкую изгородь ботанического сада.
Человек, сидевший за рулем мотокосилки, помахал ей. На нем была оливково-коричневая форма университетского садовника, и он методически косил кустарник, сея разрушение в центре сада. На лице у него застыла ухмылка.
Сиферра обошла его стороной. Отсюда было недалеко до дендрария. Что там они, еще гонятся за ней? Не надо оглядываться – так только время теряешь. Беги, беги и беги – лучше ничего не придумаешь. Длинные сильные ноги легко несли Сиферру между аккуратными рядами саженцев. Она бежала ровно. Хорошо так бежать. Беги. Беги.
Потом начались заросли ежевики и терновника, густо переплетенные между собой. Сиферра, не задумываясь, нырнула в них, зная, что туда за ней никто не последует. Ветки царапали ей лицо, рвали одежду. Продираясь сквозь кусты, она потеряла свой рулон со схемой и вынырнула с другой стороны уже без него.
Ну и пусть, подумала она. Зачем он мне теперь.
Ей надо было отдохнуть. Задыхающаяся, обессиленная, она перескочила через ручеек на краю дендрария и упала на прохладный зеленый мох. Никто за ней не гнался. Она была одна.
Она посмотрела вверх сквозь листву. Золотой свет Оноса заливал небо. Звезд больше не было видно. Ночь кончилась наконец, а с ней и кошмары.
Нет, подумала Сиферра. Кошмар только начинается.
Ее захлестнула волна шока и тошноты. Странное оцепенение, всю ночь сковывавшее ее мозг, стало проходить. После многочасовой отрешенности она вновь начинала проникать в смысл вещей, связывать одно событие с другим и понимать их значение. Ей вспомнились развалины университета и пламя над городом. Повсюду орды безумцев, хаос, опустошение.
Балик. Гнусная ухмылка, с которой он ее лапал. И полный изумления взгляд, когда она ударила его.
Я только что убила человека, в ужасе и недоумении подумала Сиферра. Я. Убила человека. Как я могла?
Ее охватила дрожь. Жуткое воспоминание жгло ее: звук удара, Балик отступает, еще удары, кровь, его вывернутая шея. Человек, с которым она полтора года терпеливо раскапывала руины Беклимота, пал, словно скотина на бойне, сокрушенный ее рукой. А полнейшее спокойствие, с которым она стояла потом над ним, довольная, что он больше к ней не пристает, было, пожалуй, страшнее всего.
Но Сиферра сказала себе, что тот, кого она убила, был не Балик, а сумасшедший в обличье Балика – он глядел дикими глазами и пускал слюни, хватая и тиская ее. И она, орудовавшая дубинкой, была не Сиферрой, а призраком Сиферры. Сиферрой во сне, бредущей, словно лунатик, через ужасы рассвета.
Теперь разум возвращается к ней. Она вспомнит всю последовательность ночных событий. Когда погиб не только Балик – она не позволит себе чувствовать вину за его смерть – но и вся цивилизация.
Вдали, в университетском городке, слышались голоса. Грубые, зверские – голоса тех, чей разум загублен Звездами и больше уж не вернется. Сиферра пошарила рядом в поисках дубинки. Может, она и ее потеряла в своем отчаянном бегстве через дендрарий? Нет, вот она. Сиферра стиснула ее в руке и поднялась.
Лес манил к себе, и она бросилась в его прохладные темные кущи.
И бежала, пока не кончились силы.
Что еще остается делать? Только бежать. Бежать. Бежать.

Глава 31

Была вторая половина дня, третьего дня после затмения. Биней, прихрамывая, шел по тихой полевой дороге, ведущей в Убежище – шел осторожно, поглядывая по сторонам. В небе светили три солнца, и Звезды давно вернулись в свое извечное невидимое состояние. Но мир за эти три дня изменился бесповоротно. А с ним и Биней.
Только в этот последний день к молодому астроному полностью вернулась способность мыслить. Он не имел ясного представления о том, что делал в предыдущие два дня. Они слились в какое-то пятно, разделяемое только восходами и заходами Оноса, при этом одни солнца оставались на небе, другие уходили. Скажи ему кто-нибудь, что теперь четвертый день после катастрофы, или пятый, или шестой – Биней не стал бы спорить.
Спина у него болела, левая нога была вся в ссадинах, и через щеку тянулись кровавые борозды. Болело все, хотя первоначальная острая боль уже уступила тупой ломоте всего тела.
Что с ним происходило? Где он был?
Бинею помнилось побоище в обсерватории – лучше бы он его забыл. Эта воющая орда горожан, вломившаяся в дверь – с ними была кучка Апостолов в рясах, но в массе своей это были обыкновенные люди, простые, добрые, скучные люди, которые всю жизнь занимались простыми, хорошими, скучными делами, поддерживая ход цивилизации. Теперь цивилизация вдруг застопорилась, и эти обыкновенные хорошие люди в мгновение ока преобразились в кровожадное зверье.
Ужасен был момент, когда они ворвались. Они разнесли камеры, только что запечатлевшие бесценные кадры затмения, выдрали из люка в крыше трубу большого соляроскопа, поднимали над головой компьютеры и швыряли их об пол…
И Атор, вознесшийся над ними, как полубог, повелевающий им удалиться! С таким же успехом можно было повелеть океанскому приливу повернуть вспять.
Биней помнил, как умолял Атора уйти с ним, бежать, пока еще не поздно. «Пустите, молодой человек! – проревел тот, вряд ли даже узнав его. – Прочь руки!» И тогда Биней понял то, что давно следовало понять: Атор лишился разума, а та малая часть рассудка, что еще не покинула его, жаждет смерти. То, что осталось от Атора, потеряло всякую волю к жизни – к жизни в страшном, новом, варварском мире после затмения. Самым трагическим показалось Бинею именно это: утрата Атором воли к жизни, покорная капитуляция великого астронома перед лицом крушения цивилизации.
Потом было бегство из обсерватории – последнее, что Биней помнил более или менее ясно. Он оглянулся, увидел, как исчез Атор под грудой копошащихся тел, повернулся и бросился в боковую дверь. Спустился по пожарной лестнице, вышел через запасной выход на стоянку…
Где поджидали его Звезды во всем своем страшном величии.
Как же наивен, как самоуверен, почти высокомерен был он, настолько недооценивая их! В обсерватории, в момент их появления, он был слишком занят, чтобы поддаться их силе – он воспринял их, как выдающееся явление, которым нужно будет заняться вплотную, когда станет посвободнее, и продолжал свое дело. Но здесь, под беспощадным сводом открытого неба, Звезды обрушились на него всей своей мощью.
Их вид ошеломил Бинея. Неумолимый холодный свет тысяч этих солнц придавил его и швырнул, жалкого, на колени. И он пополз по земле, задыхаясь от страха, втягивая в себя воздух короткими глотками. Руки тряслись как от лихорадки, сердце трепетало, пот тек ручьями по пылающему лицу. Когда то, что осталось в нем от ученого, побудило его поднять голову к сияющему своду с целью исследования и анализа, он не смог выдержать больше двух секунд.
Это он еще помнил: мучительная попытка взглянуть на Звезды, неудача, поражение.
Дальше все смазалось. День или два он проблуждал по лесу. Голоса вдали, скрипучий смех, режущее слух нестройное пение. Пожары на горизонте, всепроникающий запах дыма. Он становится на колени, чтобы опустить голову в ручей, холодная текучая вода омывает лицо. Какое-то мелкое зверье окружает его – не дикие, как он понял потом, а домашние животные, брошенные на произвол судьбы – и рычат так, словно хотят разорвать его на части.
Он собирает ягоды дикого винограда. Лезет на дерево за нежным золотистым плодом, срывается и с шумом падает. Прошли долгие часы боли, прежде чем он обретает способность подняться и идти.
Неожиданная яростная драка в самой глубине леса – машущие кулаки, тычки локтями под ребра, свирепые пинки, швыряние камнями, звериный визг, чье-то лицо совсем близко, красные, как огонь, глаза, бешеная борьба в обхват, они катаются по земле – он нащупывает большой камень, наносит единственный решающий удар…
Часы. Дни. Лихорадочный туман.
Утром третьего дня Биней наконец-то вспомнил, кто он и что с ним случилось. Вспомнил о Раиссте, своей подруге. Вспомнил, что обещал прийти к ней в Убежище, когда закончит работу в обсерватории.
Убежище. Где же оно?
Биней уже достаточно оправился, чтобы припомнить: укрытие, которое устроили для себя преподаватели университета, расположено на полпути между университетом и Саро, на холмистой, покрытой зелеными лугами равнине. Когда-то там, в огромном подземном бункере, помещался старый ускоритель частиц факультета физики, заброшенный еще несколько лет назад, когда открылся новый научный центр на Взгорьях Саро. Гулкие бетонные помещения бункера несложно было приспособить для временного пребывания нескольких сот человек, а поскольку окружавшая ускоритель зона всегда считалась запретной, не представляло труда оградить ее от вторжения тех, кто может обезуметь во время затмения.
Но Бинею, чтобы найти Убежище, для начала следовало определить, где находится он сам. Ведь он в своем помрачении брел наугад целых два дня, а то и больше. Кто знает, где он теперь.
Ранним утром он по чистой случайности выбрался из леса и неожиданно оказался в месте, которое раньше было зажиточным пригородом. Теперь этот квартал опустел, и в нем царил ужасающий беспорядок: повсюду машины, брошенные владельцами, потерявшими способность управлять, и мертвые тела там и сям, облепленные черными роями мух. Никого живого не было видно.
Все долгое утро Биней тащился через пригород, мимо обгорелых покинутых домов, совершенно не узнавая местности. В полдень, когда взошли Трей и Патру, он вошел в какой-то незапертый дом и взял себе поесть – из того, что еще не испортилось. Вода не шла из кухонного крана, но Биней нашел в подвале несколько бутылок с минеральной и выпил, сколько мог. Остальной водой он помылся.
Извилистая дорога, идущая в гору, завела его в тупик, где стояло несколько просторных, внушительных вилл, сгоревших дотла. От дома на самом верху не осталось ничего, кроме внутреннего дворика, мощенного голубой и розовой плиткой – некогда, безусловно, очень красивого, а теперь заваленного черными обгорелыми обломками. Биней с трудом забрался туда и посмотрел вниз на лежащую под ним долину.
Вокруг было очень тихо. Ни самолетов в небе, ни дорожного движения – небывалая тишина.
Биней вдруг понял, где находится, и все встало на место.
Слева от него виднелся университет, красивый комплекс кирпичных зданий, некоторые из которых носили черные отметины огня, а другие были полностью разрушены. Над ним на своем холме возвышалась обсерватория. Биней только глянул на нее и поскорей отвел взгляд, радуясь, что не видит отсюда, в каком она состоянии.
Направо вдали в ярком солнечном свете мерцал Саро – казалось бы, почти нетронутый. Но Биней знал, что, будь у него полевой бинокль, он различил бы выбитые окна, рухнувшие дома, еще тлеющие пожарища, клубы дыма – раны, оставленные вспыхнувшим в ту Ночь пламенем.
Прямо под ним, между городом и университетом, лежал лес, где он блуждал в своем бредовом состоянии. Убежище должно находиться как раз по ту сторону леса, и Биней вполне мог за те два дня пройти в нескольких ярдах от его входа, не сознавая этого.
Бинею совсем не улыбалось снова идти через лес. Там, конечно, полно сумасшедших головорезов, взбесившихся домашних животных и прочих неприятных сюрпризов. Однако со своего наблюдательного пункта он видел пересекающую лес дорогу и улицы, выводившие на нее. Держись дороги, и все будет нормально, сказал он себе.
Так и получилось. Онос еще стоял в небе, когда Биней пересек лес и вышел на проселок, ведущий, как он знал, к Убежищу. И предвечерние тени только начали удлиняться, когда Биней подошел к его воротам. За ними, он знал, начиналась длинная не мощеная дорога, которая должна привести к другим, внутренним воротам, а там, за парой пристроек, находится подземный вход в само Убежище.
Внешние ворота, сделанные из густой металлической сетки, стояли открытые. Недобрый знак. Неужели и сюда ворвалась толпа?
Но внутри не было видно никаких следов разгрома. Все спокойно – вот только ворота открыты. Биней, недоумевая, прошел в них и направился дальше по не мощеной дороге.
Ну, хотя бы внутренние ворота заперты – и то хорошо.
– Я Биней 25-й, – сказал астроном и назвал свой университетский табельный номер. Прошло несколько мгновений, несколько минут, но ворота не открылись.
Зеленый глаз локатора наверху как будто работал – Биней видел, как он вращается – но, может быть, управляющий им компьютер обесточен или разбит. Биней подождал и еще раз повторил свои опознавательные данные.
– Я Биней 25-й. Имею право доступа. – Тут он вспомнил, что имени и табельного номера недостаточно: надо назвать еще и пароль.
Но какой? Душа Бинея панически затрепыхалась. Он не мог вспомнить. Забыл. Какая нелепость – найти наконец дорогу и остаться за воротами из-за собственной глупости!
Пароль, пароль…
Он имел какое-то отношение к катастрофе. «Затмение»? Нет, не то. Биней напряг свой больной мозг. «Калгаш Второй»? Кажется, нет. «Довим»? «Онос»? «Звезды»?
Уже теплее.
Вот оно!
– «Приход Ночи», – торжествующе произнес Биней.
Опять никакого результата – во всяком случае очень долго.
Наконец, спустя целую вечность, ворота открылись и впустили его.
Он миновал пристройки и увидел овальную металлическую дверь в убежище, врезанную в грунт под углом в сорок пять градусов. На него уставился еще один зеленый глаз. Сколько можно проверять? Ну, что ж поделаешь.
– Я Биней 25-й, – снова представился астроном, приготовившись к долгому ожиданию.
Но дверь тут же поехала вбок, и Биней увидел перед собой бетонированный вестибюль Убежища. А в десяти ярдах от него стояла Раисста 717-я.
– Биней! – крикнула она, бросаясь к нему. – Ох, Биней, Биней…
Они еще ни разу с тех пор, как заключили свой контракт два года назад, не расставались дольше, чем на полдня. А теперь прошло уже несколько суток.
Биней обнял свою стройную подругу, крепко прижал к себе и долго не отпускал.
И лишь потом спохватился, что они так и стоят на пороге.
– Пожалуй, надо запереть дверь, – сказал он. – Вдруг за мной кто-нибудь шел? Я не думаю, но…
– Это неважно. Здесь никого нет, кроме нас.
– Что?
– Все ушли еще вчера. Как только взошел Онос. Меня тоже звали, но я сказала, что дождусь тебя, и дождалась.
Биней недоуменно уставился на нее. Только теперь он увидел, какой у нее усталый, измученный вид, как она исхудала. Всегда ухоженные волосы сейчас висели нечесаными прядями, бледное лицо лишено было всякой косметики. Глаза опухли и покраснели. Она как будто сразу состарилась на пять или десять лет.
– Раисста, сколько времени прошло со дня затмения?
– Сегодня третий день.
– Три дня. Я, в общем, так себе и представлял. – Его голос звучал необычайно гулко. Биней заглянул через плечо Раиссты в покинутое Убежище. Пустынный бункер освещали электрические лампы. Нигде ни души. Биней вовсе не ожидал этого. По плану все должны были оставаться здесь, пока можно будет безопасно выйти. – Куда же они ушли?
– В Амгандо.
– В Национальный парк? Да он же в сотнях миль отсюда! С ума они, что ли, сошли – покинуть укрытие на другой же день и отправиться куда-то через всю страну? Знаешь ли ты, Раисста, что творится снаружи?
Парк Амгандо был заповедником дикой природы далеко на юге – там жили на свободе разные животные и заботливо сохранялись редкие образцы местной флоры. Биней был там когда-то в детстве, с отцом. Это была совершенно пустынная местность, в которую вели только пешие тропы.
– Они решили, что там безопаснее, – сказала Раисста.
– Безопаснее?!
– Прошел слух, что все люди в здравом уме, желающие участвовать в восстановлении общества, должны собраться в Амгандо. Будто бы туда отовсюду сходятся целые тысячи. В основном из разных университетов. И члены правительства тоже.
– Прекрасно. Орды профессоров и политиканов вытаптывают заповедник. Раз рухнуло все остальное, почему бы не разделаться с последним клочком нетронутой земли?
– Не это важно, Биней. Важно то, что парк Амгандо – в руках здравомыслящих людей и что он – островок цивилизации посреди всеобщего безумия. И этим людям известно о нас, они пригласили нас присоединиться к ним. Мы проголосовали, и две трети были за то, чтобы уйти.
– Две трети, – буркнул Биней. – Вы, хоть и не видели Звезд, все-таки умудрились спятить. Подумать только – бросить Убежище и отправиться на трехсотмильную прогулку – или сколько там миль, пятьсот? – через полнейший хаос. Почему было не выждать месяц, шесть месяцев, не знаю сколько? Здесь достаточно воды и пищи, чтобы продержаться хоть целый год.
– Мы говорили то же самое. Но те, что были за Амгандо, твердили, будто надо уходить теперь. Если, мол, мы останемся здесь еще на несколько недель, разрозненные банды сумасшедших объединятся в отряды с вожаками во главе, и нам придется столкнуться с ними, когда мы выйдем. А если будем выжидать еще дольше, Апостолы Пламени могут образовать свое правительство, создать свою полицию, армию и захватить нас, как только мы покинем Убежище. Теперь или никогда, сказали сторонники Амгандо. Лучше иметь дело с отдельными полупомешанными бандитами, чем с организованными отрядами. И решили уходить.
– А ты, значит, осталась.
– Я хотела дождаться тебя. Он взял ее за руку.
– Но как ты могла знать, что я приду?
– Ты сказал, что придешь. Как только закончишь снимать затмение. А ты всегда держишь слово, Биней.
– Да, – глухо откликнулся Биней. Он еще не оправился от шока, который испытал, найдя Убежище пустым. Он-то надеялся отдохнуть здесь, залечить свои ссадины и ушибы, окончательно восстановить подорванный Звездами разум. Что ж им теперь делать? Зажить своим домом в этом гулком бетонном склепе? Или попытаться дойти до Амгандо вдвоем? Пожалуй, в решении оставить Убежище был свой извращенный резон – если предположить, что всеобщий сбор в Амгандо имеет какой-то смысл, лучше было уходить сейчас, пока кругом неразбериха, чем дожидаться, пока новые вожди – Апостолы или местные атаманы – перекроют все дороги. Но Биней ожидал найти здесь друзей – побыть в знакомой среде, пока не пройдет потрясение от последних дней. – Ты хоть что-нибудь знаешь о том, что происходит снаружи? – уныло повторил он.
– Мы пользовались телефоном, пока он действовал. Весь город, по-видимому, уничтожен огнем, и университет тоже сильно пострадал – это так?
– Насколько я знаю, да, – кивнул Биней. – Я убежал из обсерватории, как только туда вломилась толпа. Атор наверняка погиб. И вся аппаратура разбита – все сведения о затмении пропали…
– Ох, Биней, какая жалость.
– Мне удалось уйти через черный ход. Как только я вышел наружу, Звезды обрушились на меня, как тонна кирпича. Две тонны. Ты не можешь себе представить, Раисста, что это такое – и хорошо, что не можешь. Пару дней я был не в своем уме и бродил по лесу. Закона больше нет. Каждый сам за себя. Я, кажется, убил кого-то в драке. Домашние животные одичали – Звезды, наверно, их тоже свели с ума – и просто ужас, какими стали.
– Биней, Биней…
– Дома все сгорели. Утром я шел через тот пригород на взгорье к югу от леса – Холмы Оноса, кажется? – и глазам своим не верил. Ни души живой вокруг. Поломанные машины, трупы на улицах, разрушенные дома – мой Бог, Раисста, какая это была безумная ночь! И безумие все еще длится!
– А ты говоришь вполне нормально. Видно, что ты пережил шок, но…
– Но не сошел с ума? На какое-то время сошел. С того момента, как вышел под Звезды, до того, как очнулся сегодня. Только тогда у меня в голове все начало становиться на место. Но, думаю, далеко не все так дешево отделались. Многие ведь совсем не готовились – они просто подняли голову к небу, и – глянь! – солнца нет, а Звезды сияют. Как говорил твой дядя Ширин, реакция может быть самой разной – от временной потери ориентации до полного и окончательного помешательства.
– Ширин ведь был с вами в обсерватории во время затмения?
– Да.
– А потом?
– Не знаю. Я был занят, снимал затмение. Не имею представления, что с ним случилось. Кажется, я его не видел, когда ворвалась толпа.
– Может, ему удалось ускользнуть в суматохе, – слабо улыбнулась Раисста. – Дядя бывает очень шустрым, когда надо. Ужасно не хочется, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое.
– Плохое, Раисста, случилось с целым миром. Может быть, Атор был прав: лучше не противиться, а просто ждать, когда тебя захлестнет. Тогда не придется иметь дело с повальным безумием и хаосом.
– Не надо так говорить, Биней.
– Да, конечно – не надо. – Биней, став сзади, тихонько сжал плечи Раиссты и уткнулся носом ей за ухо. – Что будем делать, Раисста?
– Я, кажется, догадываюсь, что.
– Нет, после, – невольно рассмеялся он.
– После и будем думать.

Глава 32

Теремон никогда не был особым любителем природы. Он считал себя горожанином до мозга костей. Трава, деревья, свежий воздух, открытое небо были не то что противны ему, а просто оставляли равнодушным. Его жизнь годами шла по одной и той же треугольной орбите, одним углом которой была его квартира, другой – редакция «Хроники», а третьим – «Клуб Шести солнц».
И вот он внезапно сделался лесным жителем.
Странное дело, но ему это даже нравилось.
То, что у жителей Саро называлось «лесом», было, собственно, широкой лесополосой, начинавшейся к юго-востоку от города и тянувшейся примерно на дюжину миль вдоль южного берега реки Сеппитан. Только это и осталось от дремучих лесов, покрывавших некогда всю провинцию и доходивших до самого моря. Их постепенно вырубали под пашню, разрастались пригороды, да и университет лет пятьдесят назад отхватил себе приличный кусок для теперешнего городка. А затем, опасаясь, что растущий город вновь поглотит лес, ученые стали хлопотать о том, чтобы его объявили заповедником. А поскольку городские власти Саро старались, как правило, удовлетворять все требования университета, последняя полоса древнего лесного массива осталась нетронутой.
В ней-то и поселился Теремон.
Первых два дня прошли скверно. В голове еще стоял вызванный Звездами туман, и Теремон неспособен был составить хоть какой-нибудь план. Главное было просто выжить.
Город горел – отовсюду несло дымом, в воздухе стоял удушливый жар, и с разных возвышенных мест видно было пляшущее над крышами пламя. Стало быть, возвращаться туда не имело смысла. Сразу же после затмения, как только хаос в голове чуть-чуть прояснился, Теремон просто пошел вниз по склону и шел до тех пор, пока не оказался в лесу.
Точно так же поступили и многие другие. Некоторые, похоже, пришли из университета, другие принадлежали к тем, что штурмовали обсерваторию в ночь затмения, а третьи, как догадывался Теремон, были жители пригорода, которых пожар лишил крова.
Все, кого он встречал, пострадали душевно не меньше, чем он, а большинство – гораздо больше. Некоторые совершенно свихнулись, и с ними невозможно было совладать.
Они не сбивались в большие шайки, а блуждали по лесу одним только им ведомыми путями или в одиночку, или по двое, по трое; самая большая группировка из тех, что встречались Теремону, насчитывала восемь человек, которые, судя по внешности и одежде, были членами одной семьи.
С настоящими сумасшедшими встречаться было страшно: пустые глаза, слюнявые рты, отвисшие челюсти, испачканная одежда. Они шатались по лесу, словно ходячие мертвецы, говорили сами с собой, отдирали куски дерна и отправляли в рот. На них можно было наткнуться где угодно. Не лес, а сплошной сумасшедший дом, думал Теремон. Возможно, и весь мир теперь такой.
Умалишенные этой категории, больше всех пострадавшие от Звезд, были в основном безобидны, во всяком случае не опасны. Они понесли слишком тяжелый умственный ущерб, чтобы думать о насилии, и координация движений у них была настолько нарушена, что они не могли кому-то повредить.
Но были другие, не совсем обезумевшие – на первый взгляд почти нормальные – и вот эти-то представляли собой серьезную опасность.
Они, как быстро сообразил Теремон, делились на две разновидности. В первую входили субъекты, не имеющие дурных намерений, но одержимые истерической боязнью возвращения Тьмы и Звезд. Это были поджигатели.
До катастрофы они, скорее всего, вели размеренную, правильную жизнь – семейные люди, старательные работники, доброжелательные соседи. Пока на небе был Онос, они сохраняли полное спокойствие; но как только главное светило начинало клониться к закату и приближался вечер, их охватывал страх перед Тьмой, и они лихорадочно принимались искать, что бы такое поджечь. Годилось все – лишь бы горело. Пусть на небе после захода Оноса оставалось еще два или три солнца – их было недостаточно, чтобы разогнать неистовый страх этих людей.
Это они сожгли свой собственный город, в отчаянии поджигая книги, бумагу, мебель, крыши домов. Теперь, изгнанные пожарами в лес, они и его пытались поджечь. Но тут им пришлось потруднее. Лес был густой, зеленый, его пронизывали мириады ручьев, впадавших в текущую вдоль опушки реку. Зеленые ветки не давали хорошего огня. Что же до хвороста и опавших листьев, устилавших почву, то их основательно промочили недавние дожди. То, что оставалось сухим, сразу пошло в костер, не вызвав обширного пожара, и на другой же день запас такого горючего материала истощился.
Так что поджигатели, которым мешали природные условия и собственные поврежденные головы, пока еще не добились своего. Но в лесу все-таки возникло несколько очагов пожара, которые, к счастью, погасли сами собой, поглотив по соседству все, что могло гореть. И если сухая и жаркая погода простоит хотя бы несколько дней, эти чокнутые, чего доброго, спалят-таки лес, как спалили Саро.
Вторая разновидность не совсем нормальных обитателей леса казалась куда более грозной. В нее входили те, что лишились всякого сдерживающего начала – бандиты, хулиганы, головорезы, психопаты, маниакальные убийцы. Они подкарауливали на мирных лесных тропинках, словно обнаженные клинки – нанося удар когда вздумается, забирая что захочется, убивая всех, кто имел несчастье вызвать их раздражение.
А поскольку у всех обитателей леса глаза были одинаково стеклянные – у кого от усталости, у кого от отчаяния, а у кого от помрачения ума – трудно было судить, насколько опасен каждый встречный. Невозможно было определить с первого взгляда, кто приближается к тебе – безобидный тихопомешанный или субъект, одержимый бешенством и кидающийся на всех без разбора и видимой причины.
Здесь быстро постигалась наука быть начеку с теми, кто идет по лесу, не скрываясь. Любой незнакомец представлял собой угрозу. Казалось бы, заводишь с ним вполне дружеский разговор, сравниваешь свои впечатления в ночь затмения, и вдруг его обижает какое-то твое слово, или он загорается интересом к какому-нибудь предмету твоего туалета, или ему просто перестает нравиться твое лицо – и он с воем, ни с того ни с сего, бросается на тебя.
Некоторые из таких, безусловно, и в прошлом были преступниками, а крушение общества освободило их от всякой узды. Но другие, как подозревал Теремон, вели вполне мирную жизнь, пока Звезды не лишили их ума и с них внезапно не слетели все ограничения, накладываемые цивилизацией. Они забыли правила, делающие возможным цивилизованный образ жизни, и вновь стали малыми детьми – антиобщественными существами, признающими только свои прихоти, сохранив при этом силу взрослых и обретя злобную волю умалишенных.
Тем, кто надеялся выжить, оставалось одно – избегать всех, в ком подозреваешь опасных сумасшедших. И молиться, чтобы они все поскорей перебили друг друга, оставив мир менее хищным особям.
В первые два дня Теремон трижды сталкивался с представителями этой страшной породы. Первый, здоровенный мужик с дьявольской усмешкой, шатался по берегу ручья, который Теремон хотел перейти, и потребовал с журналиста плату за проход: «Ботинки, скажем. Или часы».
В ответ Теремон предложил ему убраться с дороги, и тот взбесился.
Взмахнув дубиной, которую журналист сначала не заметил, он испустил боевой клич и бросился на Теремона. Спасаться бегством было поздно: Теремон едва успел нырнуть под палицу, метившую ему в голову.
Он услышал, как она свистнула в нескольких дюймах над ним и грохнула по стволу дерева. Отдача была так сильна, что враг взвыл от боли и выронил дубинку из парализованных пальцев.
Теремон тут же кинулся на него, безжалостно вывернув ему поврежденную руку, – тот зарычал, согнулся пополам и рухнул на колени. Теремон подтащил его к ручью и сунул головой в воду. И держал. Держал. Держал.
До чего просто, изумленно подумал он. Погружаешь человека головой в воду и держишь, пока он не умрет.
Какая-то часть его разума активно выступала за. Он убил бы тебя не задумавшись. Покончи с ним. Что ты будешь с ним делать, если отпустишь? Снова драться? А если он погонится за тобой, чтобы свести счеты? Топи его, Теремон. Топи.
Искушение было велико. Но та часть Теремона, что с такой легкостью приняла закон джунглей, осталась в меньшинстве – все остальное его существо восстало против. В конце концов он выпустил руку врага и отступил назад. Поднял с земли дубину и стал ждать.
Но его противнику больше не хотелось биться. Он, задыхаясь, вылез из ручья – вода текла у него изо рта и ноздрей – и уселся на берегу, трясясь, кашляя и ловя ртом воздух. Он мрачно и пугливо поглядывал на Теремона, но не пытался встать и уж тем более лезть в драку.
Теремон обошел его, перескочил через ручей и поскорее углубился в лес.
Осознание того, чего он чуть было не совершил, пришло к нему только минут через десять. Теремон внезапно остановился, обливаясь потом, с подступившей к горлу тошнотой, и его вывернуло так, что он не сразу смог подняться.
В тот же день он обнаружил, что беспорядочные блуждания вывели его почти на самый край леса. Между деревьями виднелась дорога, совершенно безлюдная, а у дороги, на широкой площади, громоздились развалины высокого кирпичного здания.
Теремон узнал это здание. Это был Пантеон, Собор Всех Богов.
Немного же от него осталось. Теремон перешел через дорогу и уставился на развалины, не веря своим глазам. Пожар, по-видимому, занялся изнутри – что они там поджигали, скамьи, что ли? Потом огонь поднялся по узкой башенке за алтарем и охватил деревянные балки. Башня рухнула, увлекая за собой стены. По всей площади валялись кирпичи. Под обломками кое-где виднелись трупы.
Теремон никогда не был особенно религиозным человеком. Как и все его знакомые. Он, как и все, то и дело говорил: «Бог мой», или «боги», или «боги великие», но идея того, что бог, или боги, в зависимости от очередного религиозного течения, существуют на самом деле, всегда была глубоко чужда ему. На религию он смотрел как на нечто средневековое, замшелое и архаическое. Он посещал церковь, когда женился кто-нибудь из его друзей – такой же неверующий, как и он сам – или когда нужно было представить для газеты отчет о каком-нибудь официальном обряде. С чисто религиозной целью он не бывал в храме со времен своей конфирмации, то есть с десятилетнего возраста.
Тем не менее вид разрушенного собора глубоко тронул его. Он присутствовал при его освящении лет десять тому назад, будучи еще молодым репортером. Он знал, сколько миллионов ушло на строительство, восхищался собранными там произведениями искусства, чувствовал трепет, когда под высокими сводами звучал дивный «Гимн богам» Гиссималя. Даже он, ни во что не верующий, не мог не ощущать, что если и есть на Калгаше место, где воистину обитают боги, то это здесь.
И боги допустили, чтобы этот храм был разрушен! Боги послали Звезды, зная, что вызванное ими безумие разрушит их собственный пантеон!
Что это может означать? Доказывает ли это, что боги непознаваемы и пути их неисповедимы – если допустить, что они существуют?
Теремон знал, что этот собор никто больше не восстановит. Ничто уже не будет таким, как раньше.
– Помогите, – позвал кто-то. Слабый голос прервал размышления Теремона, и он стал оглядываться по сторонам. – Я здесь. Здесь.
Слева. Верно. Теремон увидел, как блеснул на солнце край золотой одежды. Человек был наполовину погребен под обломками – один из священников, судя по его облачению. Ниже пояса его придавила тяжелая балка, и он махал Теремону – как видно, из последних сил.
Теремон направился к нему. Но не успел он сделать и нескольких шагов, в дальнем проломе обрушенной стены возникла другая фигура. Маленький, верткий человечек рванулся вперед и с обезьяньей ловкостью полез по груде кирпичей прямо к засыпанному священнику.
Вот и хорошо, подумал Теремон. Вдвоем мы авось и сумеем снять с него балку.
И тут же застыл на месте, обомлев от ужаса. Человечек уже добрался до священника, нагнулся над ним, перерезал ему горло маленьким ножиком – совершенно спокойно, словно конверт вскрыл – и начал резать завязки богатого облачения. На Теремона злобно глянули бешеные, жуткие глаза.
– Мое – прорычал убийца, словно дикий зверь. – Мое! – и взмахнул ножом.
Теремон содрогнулся. Он долго стоял на месте, словно зачарованный ловкой работой грабителя, обирающего мертвое тело. Потом печально отвернулся и поскорей пошел прочь – через дорогу и в лес. Предпринимать что-то еще не имело смысла.
Вечером, когда Тано, Сита и Довим озарили мир своим меланхолическим светом, Теремон позволил себе поспать несколько часов, забравшись в самую чащу; но то и дело просыпался – ему казалось, что сумасшедший с ножом крадется к нему, чтобы стащить у него башмаки. Сон окончательно оставил его задолго до восхода Оноса. Когда утро наконец настало, Теремон почти удивился тому, что еще жив.
Полдня спустя он встретился с новоявленной породой убийц в третий раз. Он шел через зеленый луг, примыкавший к одному из рукавов реки, и увидел двух мужчин – они сидели в тени как раз у него на дороге и играли в кости. Вид у них было довольно спокойный и мирный. Но когда Теремон подошел поближе, они как раз заспорили, и один из них с невероятной быстротой схватил с одеяла, на котором они сидели, хлебный нож и с убийственной силой вонзил его в грудь другому. А потом улыбнулся Теремону.
– Он меня надул. Знаешь, как это бывает. Страсть как меня это злит. Не выношу, когда меня норовят надуть. – Для него все было ясно и просто. Он ухмылялся и тряс костями в стаканчике. – Эй, хочешь сыграть?
Теремон взглянул в безумные глаза и сказал как можно непринужденнее:
– Извини, я ищу свою подружку. – И прошел мимо.
– Потом найдешь! Пошли сыграем!
– Мне кажется, я ее вижу, – сказал Теремон, ускоряя шаг, и ушел, не оглядываясь.
После этого он уже не так бесшабашно разгуливал по лесу. Он облюбовал относительно необитаемую поляну и устроил себе уютную берлогу под небольшим пригорком. Рядом рос куст, обильно усыпанный съедобными красными ягодами, а дерево напротив, когда он его потряс, обрушило на него град крупных желтых орехов с вкусным темным ядрышком. Теремон обследовал близлежащий ручеек – не водится ли там что-нибудь такое, что можно поймать; но там ничего не было, кроме крохотных мальков, да и тех, как сообразил Теремон, придется есть сырыми, если наловишь: ему нечем было разжечь костер.
Жить на одних ягодах и орехах Теремону не слишком улыбалось, но пару дней можно было потерпеть.
Он уже значительно постройнел – единственный положительный эффект вселенского бедствия. Лучше переждать здесь, пока все не уляжется.
В том, что все как-то уляжется, Теремон был почти уверен. Разум вернется к людям, рано или поздно. По крайней мере, он надеялся на это, помня, как далеко продвинулся сам по сравнению с первыми моментами хаоса, вызванными Звездами в его мозгу.
С каждым днем он чувствовал себя все устойчивее, все пригоднее для жизни. Ему казалось, что он почти полностью обрел свое прежнее «я» – еще немного шаткое, немного нервное, но тут уж ничего не поделаешь. Главное, что он в здравом уме. Он убедился, что в ту Ночь получил менее жестокую встряску, чем большинство других: оказалось, что он сильнее прочих, крепче рассудком, более способен выдержать опасный для психики опыт. Но возможно, и другие, даже те, кто пострадали гораздо сильнее его, теперь начнут оправляться, и вскоре можно будет без опаски выйти и посмотреть, делается ли что-нибудь ради восстановления прежнего мира.
А пока что надо затаиться и не дать какому-нибудь психопату убить себя. Пусть они покончат друг с другом как можно скорее, а там он выглянет и посмотрит, что творится вокруг. План не особенно мужественный, зато разумный.
Он постоянно думал о том, что стало с теми, кто был с ним в обсерватории, когда настала Тьма. С Бинеем, с Ширимом, с Атором. С Сиферрой.
Особенно с Сиферрой.
Теремона все время тянуло пойти поискать ее. В долгие часы одиночества он воображал себе, как встретится с ней в лесу. Как они будут странствовать вдвоем по этому изменившемуся, опасному миру, оберегая друг друга…
Его влекло к Сиферре с самого начала, хотя он и понимал, что здесь ему ничего не светит: Сиферра, несмотря на свою красоту, принадлежала к тем людям, которые полностью довольствуются собой, и не нуждалась в мужском обществе – да и в женском тоже. Порой ему удавалось уговорить ее пойти с ним куда-нибудь, но она неизменно и хладнокровно удерживала его на безопасном расстоянии.
Теремон обладал достаточным жизненным опытом, чтобы понять, что никакими разговорами столь прочный барьер не пробьешь. Он давно уже пришел к выводу, что женщину, которая чего-то стоит, соблазнить нельзя: остается предоставить всю инициативу ей, и если она не собирается этим воспользоваться, мало что может настроить ее иначе. А за последний год его отношения с Сиферрой окончательно испортились. Она ополчилась на него – и не без причины, покаянно сознавал Теремон, – как только он начал свою злосчастную сатирическую кампанию против Атора и его сторонников.
Однако ближе к концу он стал чувствовать, что Сиферра слабеет, что она становится к нему неравнодушна вопреки самой себе. Зачем в противном случае было приглашать его в обсерваторию смотреть затмение, невзирая на категорический запрет Атора? В тот вечер был момент, когда между ними возникла настоящая близость.
Но потом все пришло разом: Тьма, Звезды, толпа, хаос. И все оборвалось. Но он мог бы разыскать ее…
Мы бы хорошо спелись, думал он. Мы были бы отличной парой – наблюдательной, умелой, нацеленной на выживание. Мы нашли бы себе место в будущей цивилизации, какой бы она ни была.
И если между нами раньше существовал какой-то психологический барьер, сейчас он, скорее всего, перестанет быть препятствием для Сиферры. Мир стал другим, и нужно жить по-новому, если хочешь выжить.
Но как найти Сиферру? Никакие средства связи больше не работают, насколько ему известно. Она – одна из миллионов людей, рассеянных по округе. В одном только этом лесу, должно быть, скрываются многие тысячи – и ничто не указывает на то, что Сиферра именно здесь. Она вполне может находиться в пятидесяти милях отсюда. А может быть, уже мертва. Искать ее – безнадежная затея: легче найти пресловутую иголку в стоге сена. Стог – это добрые несколько округов, а иголка, может быть, с каждым часом уходит все дальше и дальше. Только по чистой случайности может он отыскать Сиферру – как и любого из своих знакомых.
Однако чем более Теремон раздумывал над этим, тем менее невозможной казалась ему эта задача, и наконец он стал считать ее вполне осуществимой.
Возможно, этот растущий оптимизм проистекал из его отшельнической жизни. Теремону нечего было делать, кроме как часами сидеть у ручья, следя за юркими мальками – и думать. И в процессе этих бесконечных размышлений задача розыска Сиферры превратилась из невозможной в невероятную, из невероятной в трудную, из трудной в непростую, из непростой в выполнимую, из выполнимой в легкую.
Нужно просто-напросто, сказал себе Теремон, вернуться в лес и заручиться помощью сравнительно нормальных. Сказать им, кого он ищет, описать Сиферру. Пустить по лесу слух. Применить свои журналистские навыки. Использовать свою славу. Сказать: «Я Теремон 762-й. Тот самый, из „Хроники“. Помогите мне – и вы не пожалеете. Хотите, чтобы ваше имя появилось в газете? Хотите прославиться? Это в моих силах. Ничего, что газета пока не выходит. Рано или поздно она выйдет, я снова начну в ней работать, и вы прочтете о себе прямо на первой полосе. Можете на это рассчитывать. Только помогите мне найти женщину, которую я разыскиваю».
– Теремон?
Знакомый голос, высокий и жизнерадостный. Теремон остановился, прищурясь от яркого полуденного солнца, и стал вглядываться в лес, отыскивая того, кто его окликнул.
Он уже два часа провел в поисках добровольцев, готовых оказать помощь знаменитому Теремону 762-му из «Хроники Саро», но пока встретил только шестерых. Двое пустились наутек, завидев его. Третий остался сидеть, тихонько напевая, устремив взгляд на свои босые ноги. Четвертый сидел на ветке и с маниакальным пылом точил один нож о другой. Двое последних только таращились на него, когда он заговорил с ними: один как видно, вообще ничего не понимал, другой разразился диким хохотом. Надеяться на какую-то помощь от них вряд ли стоило.
И вот похоже, кто-то нашел его самого.
– Теремон! Я здесь. Вот же я. Ты что же, не видишь? Смотри сюда!

Глава 33

Теремон посмотрел налево, где росли колючие кусты с огромными листьями, похожими на зонтики. Вначале он ничего не заметил, но потом листья зашевелились, и на свет явилась округлая тучная фигура.
– Ширин? – изумился Теремон.
– Хорошо, что ты помнишь хотя бы, как меня зовут. Психолог немного сбавил в весе, он был облачен в комбинезон и драный свитер, а в левой его руке небрежно болтался зазубренный пожарный топорик. Эту вещь было всего труднее совместить с обликом Ширина: легче было представить себе психолога с двумя головами или лишней парой рук.
– Ну, как поживаешь, Теремон? Боги, как же ты обносился за какую-то неделю! Да и я, полагаю, не лучше выгляжу. Видишь, как я отощал? Ягодно-лиственная диета очень стройнит, не правда ли?
– До отощания, положим, тебе далеко. Но ты действительно постройнел. Как ты меня нашел?
– А я тебя и не искал. Единственный способ найти кого-то теперь – это положиться на случай. Я заходил в Убежище, но там никого нет. Теперь иду в парк Амгандо. Шел через лес и вдруг увидел тебя. – Психолог устремился к Теремону, протягивая руку. – Клянусь богами, Теремон, как хорошо увидеть снова лицо друга! Ты ведь мне друг, верно? Ты не убьешь меня?
– Не думаю.
– Тут больше психов на один квадратный ярд, чем мне приходилось видеть за всю жизнь, а уж я их достаточно повидал. Боги! Я даже не представлял себе, что будет настолько плохо. При всем своем профессиональном опыте. Я думал, что будет плохо, очень плохо, но не настолько.
– Ты предсказывал массовое помешательство, – напомнил ему Теремон. – Я сам слышал. И полное крушение цивилизации.
– Предсказывать одно, а оказаться в самой гуще всего этого – другое. Кабинетный ученый вроде меня, Теремон, проникается очень большим смирением, видя, как его абстрактные теории воплощаются в жизнь. Я рассуждал так бойко, так беззаботно. «Назавтра на Калгаше не останется ни одного целого города», – и все это были только слова, отвлеченные философские тезисы, не более. «Конец мира, в котором мы жили». Да-а. – Ширина передернуло. – Вот все и вышло так, как я говорил. Но я, наверно, сам не слишком верил в свои же мрачные пророчества, пока не убедился на деле.
– Звезды, – сказал Теремон. – Ты не принимал в расчет Звезд. Это они всему виной. Тьму большинство из нас, пожалуй, выдержало бы – ну, получили бы легкий невроз. Но Звезды… Звезды…
– Насколько пострадал ты?
– Поначалу был довольно плох. Теперь мне лучше. А ты?
– Я прятался в обсерваторском подвале, пока не кончилось самое худшее. И меня почти совсем не затронуло. Когда я вышел, то нашел обсерваторию разрушенной. Ты не представляешь, какое там побоище.
– Проклятый Фолимун! Это все Апостолы…
– Да, они подлили масла в огонь. Но огонь загорелся бы так или иначе.
– А что стало с теми, кто был в обсерватории? Где Атор, Биней, остальные? Сиферра?
– Я никого не видел. Но и тел их не нашел. Может быть, они спаслись бегством. Единственный, кого я встретил, был Йимот, помнишь его? Один из аспирантов, длинный такой, неуклюжий? Он тоже спрятался. – Ширин помрачнел. – Пару дней мы с ним ходили вдвоем – потом его убили.
– Убили?
– Его убила девочка десяти-двенадцати лет. Ножом. Прелестный ребенок. Подошла к нему, засмеялась и зарезала, не говоря худого слова. А потом убежала, продолжая смеяться.
– Боги!
– Боги больше не слышат нас, Теремон. Если они вообще есть.
– Не думаю, что они есть. Где же ты жил, Ширин?
– Здесь и там. Сначала я вернулся в свою квартиру, но весь наш квартал сгорел. Остались только стены – поживиться нечем. В тот вечер я там и спал, среди развалин, и Йимот со мной. На другой день мы отправились в Убежище, но туда невозможно было добраться из-за пожаров. А там, где уже не горело, дорогу перегораживали непроходимые груды развалин. Прямо как на войне. Поэтому мы повернули на юг, в лес, думали сделать круг через дендрарий и пройти в Убежище с той стороны. Тогда Йимот и погиб. В лес, должно быть, сбежались все самые тяжелые.
– Сюда все сбежались. Лес труднее поджечь, чем город. Ты говоришь, что когда, наконец, добрался до Убежища, нашел его покинутым?
– Да. Я пришел туда вчера, и оно стояло открытое настежь. Все было отперто: внешние ворота, внутренние ворота и дверь. Все ушли. А на дверях – записка от Бинея.
– Биней! Так он благополучно добрался до Убежища!
– Видимо, да. За день или два до меня. В записке говорилось, что все, кто был в Убежище, решили эвакуироваться в парк Амгандо, где южане пытаются организовать временное правительство. К тому времени, когда Биней пришел в Убежище, там не осталось никого, кроме моей племянницы Раиссты, которая, должно быть, дожидалась его. И они вдвоем тоже ушли в Амгандо. Вот и я иду туда. Ведь моя Лилиат тоже была в Убежище. И скорее всего шагает в Амгандо вместе со всеми.
– Сумасшествие какое-то. В Убежище им было безопаснее всего. Какого дьявола было вылезать в этот хаос и тащиться за сотни миль в Амгандо?
– Не знаю. Но думаю, они это сделали не без причины. Во всяком случае, у нас с тобой выбора нет, верно? Там собираются все, кто в здравом уме. Или мы останемся здесь и подождем, пока нас зарежут, как та кошмарная девчонка зарезала Йимота – или попробуем дойти до Амгандо. Здесь мы рано или поздно погибнем. А если доберемся до Амгандо, все будет хорошо.
– Ты ничего не слышал о Сиферре?
– Ничего. А что?
– Я хочу ее найти.
– Может, она тоже ушла в Амгандо. Если она встретилась с Бинеем, то он сказал ей, куда надо идти, и…
– У тебя есть какой-то повод думать, что так и было?
– Нет – просто предполагаю.
– А я предполагаю, что она все еще где-то здесь. И хочу попытаться ее выследить.
– Но шансы против этого…
– Ведь ты же нашел меня?
– Чисто случайно. Вероятность того, что ты найдешь ее таким же путем…
– Довольно велика. Так я, по крайней мере, хочу верить. И собираюсь все же попытаться, В Амгандо я могу прийти и потом – вместе с Сиферрой.
Ширин только посмотрел на него и нечего не сказал.
– Думаешь, я сумасшедший? Возможно.
– Я этого не говорил. Просто считаю, что ты зря рискуешь головой. Это место превратилось в джунгли доисторической эпохи. Люди совершенно одичали и не становятся лучше, насколько я вижу. Пойдем со мной на юг, Теремон. Через два-три часа мы выйдем из леса, а дорога в Амгандо как раз…
– Сначала поищу Сиферру, – уперся Теремон.
– Забудь о ней.
– Я не собираюсь о ней забывать. Я останусь здесь и буду искать ее.
– Что же, оставайся, – пожал плечами Ширин. – Я сматываюсь, Помни, я видел, как Йимота заколола маленькая девочка – прямо у меня на глазах, в каких-то двухстах ярдах отсюда. Для меня здесь слишком опасно.
– А идти одному три-четыре сотни миль, думаешь, не опасно?
Психолог поднял топорик.
– На случай нужды у меня есть вот это. Теремон с трудом удержался от смеха. Невозможно было представить себе всерьез, как известный добряк Ширин обороняется топором.
– Удачи тебе, – сказал он.
– Ты в самом деле остаешься?
– Пока не найду Сиферру.
– Тогда оставь себе удачу, которую ты мне пожелал. Она больше понадобится тебе самому, – грустно сказал Ширин.
Обернулся и побрел прочь, не сказав больше ни слова.

Глава 34

Три дня – а может, и четыре, все дни слились в один – Сиферра шла через лес, направляясь на юг. Никакого плана у нее не было – только выжить.
Добираться до своей квартиры не имело смысла. Город, видимо, все еще горел. Над ним повсюду, куда ни посмотри, висела дымовая завеса, из которой порой высовывался извилистый красный язык огня. Выглядело так, будто там каждый день занимаются новые пожары – а значит, безумие еще не прошло.
Сама она постепенно возвращалась в нормальное состояние, в голове прояснялось, и Сиферра наслаждалась этой ясностью, словно поправлялась после опасной лихорадки. Ее мучило, что она еще не совсем пришла в себя – последовательно мыслить ей было трудно, и мысли быстро путались. Но она была уверена, что вскоре станет прежней.
Но не похоже было, что те, кто окружал ее в лесу, поправляются тоже. Хотя Сиферра старалась, насколько могла, избегать встреч, иногда она натыкалась на людей, и большинство из них оставляло тяжелое впечатление: они плакали, стонали, хохотали, смотрели дикими глазами, катались по земле. Как и предвидел Ширин, некоторые получили такую глубокую психическую травму, что могут уже не оправиться. Сиферра убеждалась, что громадная масса населения опустилась до варварского уровня, если не ниже. Теперь они, должно быть, поджигают исключительно ради забавы. И убивают для той же цели.
Поэтому Сиферра соблюдала осторожность. Сама не зная, куда идет, она держала путь на юг, делая привалы там, где находила воду. Она не расставалась с дубинкой, подобранной в вечер затмения. Ела она то, что казалось ей съедобным – семена, орехи, фрукты, даже листья и кору. Это было не слишком питательно. Сиферра знала, что сможет продержаться на таком подножном корме не больше недели, а потом начнет болеть. Она уже чувствовала, как тают ее небольшие телесные излишки и мало-помалу снижается сопротивляемость. Урожай фруктов и ягод тоже быстро таял, поедаемый тысячами новых голодных обитателей леса.
Где-то на четвертый день по ее отсчету Сиферра вспомнила об Убежище.
И вспыхнула при мысли, что ей вовсе не обязательно было целую неделю вести такую первобытную жизнь.
Ну конечно! Как могла она быть такой глупой? Ведь всего в нескольких милях от нее в здании старого ускорителя благополучно живут сотни сотрудников университета, пьют чистую воду из бутылок и едят вкусные консервы, которые запасали несколько месяцев подряд. Не смешно ли прятаться в лесу, где полно сумасшедших, рыться в земле, добывая скудную пищу, и провожать голодным взглядом лесных зверюшек, скачущих по деревьям вне ее досягаемости!
Она пойдет в Убежище. И как-нибудь добьется, чтобы ее впустили. Вот чем можно измерить, насколько Звезды повредили ее ум, подумала она – временем, которое потребовалось ей, чтобы вспомнить об Убежище.
Очень жаль, что мысль о нем не пришла к ней раньше: она убедилась, что шла как раз в обратном направлении.
Сейчас перед ней встала гряда крутых холмов, отмечающая южную границу леса. На горе, которая темной стеной вздымалась впереди, Сиферра рассмотрела черные руины шикарного пригорода Холмы Оноса. Убежище, если она правильно помнит, как раз в противоположной стороне, на полдороге между университетом и Саро, у дороги, огибающей лес с севера.
Полтора дня ушло у нее на то, чтобы снова пересечь лес. За это время ей пришлось дважды пускать в ход дубинку, чтобы отразить нападение. И трижды отражать – правда, только взглядом – молодых парней, которые явно прикидывали, напасть на нее или нет. А однажды в тихой рощице она наткнулась на пятерых исхудалых, вооруженных ножами мужчин дикого вида – они крались друг за другом по кругу в подобии танца, словно совершали какой-то архаический ритуал – и убралась оттуда как можно быстрее.
Наконец она вышла на опушку, вдоль которой тянулась Университетская дорога. Где-то на северной ее стороне есть неприметный проселок, ведущий к Убежищу.
Да, вот и он. Скрытый, не бросающийся в глаза, поросший по сторонам буйными сорными травами, ушедшими в семена.
День клонился к вечеру. Онос почти ушел за горизонт, и резкий недобрый свет Тано и Ситы расчерчивал землю четкими тенями, будто зимой, хотя было тепло. Красный глазок Довима просвечивал на севере – еще очень высоко, очень далеко.
Интересно, куда девался невидимый Калгаш Второй. Наверное, уже удалился, совершив свое страшное дело. Сейчас он где-то в космосе, за миллионы миль от них, движется по своей длинной орбите сквозь безвоздушное темное пространство, чтобы вернуться через 2049 лет. Лучше бы через два миллиона, с горечью подумала Сиферра.
Перед ней возникла вывеска:

ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ
ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН
КОМИТЕТ ПРОКТОРОВ УНИВЕРСИТЕТА г. САРО

За ней другая, ярко-красными буквами:

СТОЙ!!
ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ
НЕ ВХОДИТЬ

Хорошо. Значит, она на верном пути.
Сиферра никогда не бывала в Убежище, даже когда там помещалась физическая лаборатория, но знала, что впереди ее ожидают несколько ворот и электронный глаз, проверяющий всех желающих войти. Вскоре она подошла к первым воротам – двустворчатым, из плотной металлической сетки, вдвое выше ее роста. По обе стороны от них тянулось ограждение из колючей проволоки, терявшееся в буйно разросшемся терновнике.
Вороты были полуоткрыты.
Сиферра растерялась. Что это, галлюцинация? Шуточки помутившегося сознания? Нет, ворота действительно открыты. И это именно те ворота. На них знак университетской охранной службы. Но почему они открыты? Никаких следов взлома не видно.
Сиферра с тревогой вошла внутрь.
Дорога, ведущая от ворот в глубь территории, представляла собой грязную изрытую колею. Сиферра пошла по ней и вскоре увидела внутреннее ограждение – уже не колючую проволоку, а бетонную стену неприступного вида.
В нее были вделаны темные металлические ворота с электронным глазом наверху – тоже открытые.
Еще более странно! Где же та хваленая защита, что должна отгородить Убежище от безумия, завладевшего миром?
Сиферра вошла. Вокруг было тихо. За воротами стояли какие-то ветхие сараи. Наверное, ведущий под землю вход в Убежище где-то позади них. Сиферра обошла пристройки.
Да – вот он, вход в Убежище, овальная дверь в грунте, а за ней – темный туннель.
Перед дверью стояли люди, с десяток человек, и глядели на Сиферру с недружелюбным любопытством. У всех вокруг шеи были обвязаны ярко-зеленые тряпицы на манер шейных платков. Сиферра никого не узнавала. Среди них, насколько она знала, не было никого из университета.
Слева от двери горел небольшой костер. Рядом лежали заготовленные дрова – маленькая поленница, сложенная с величайшей аккуратностью. Не поленница, а произведение архитектурного искусства.
Сиферру охватило тошнотворное чувство страха и растерянности. Куда это она забрела? Действительно ли это Убежище? И кто эти люди?
– Оставайтесь на месте, – сказал человек, стоявший впереди всех. Говорил он спокойно, но властная интонация напоминала щелканье бича. – Поднимите руки.
Блестящий лучевой пистолет в его руке целил прямо в Сиферру.
Она молча подчинилась.
Этот мужчина лет пятидесяти вел себя как командир – он наверняка их предводитель. Одет он был хорошо и держался спокойно и уверенно. Зеленый платок у него на шее отливал блеском тонкого шелка.
– Кто вы? – осведомился он, продолжая держать Сиферру под прицелом.
– Сиферра 89-я, профессор археологии в университете.
– Прекрасно. Собрались заняться здесь раскопками, профессор?
Остальные покатились со смеху, как от исключительно удачной остроты.
– Я разыскиваю университетское убежище, – сказала Сиферра. – Вы не знаете, где оно?
– Думаю, что это оно и есть. Университетская публика оставила его несколько дней назад. Теперь здесь штаб Пожарного патруля. У вас есть при себе воспламеняющие предметы, профессор?
– Воспламеняющие предметы?
– Спички, зажигалка, карманный генератор – все, то способно разжечь огонь.
– Нет, ничего.
– Разжигание огня запрещено параграфом первым временного кодекса. За нарушение параграфа первого полагается суровое наказание.
Сиферра уставилась на него, не понимая.
Тощий желтолицый человек, стоявший рядом с Командиром, сказал:
– Я ей не доверяю, Алтиноль. Профессора-то и заварили всю эту кашу. Спорю, она что-нибудь да прячет на себе.
– У меня нет ничего воспламеняющего, – сердито повторила Сиферра.
– Может, нет, а может, и есть, – сказал Алтиноль. – Не будем рисковать, профессор. Раздевайтесь.
– Что вы сказали? – опешила она.
– Раздевайтесь. Снимайте одежду. Докажите нам, что при вас нет ничего запрещенного.
Сиферра приподняла свою дубинку, нервно сжав ее рукоять.
– Перестаньте, – сказала она, растерянно моргая. – Вы же это не всерьез.
– Параграф второй Временного кодекса: «Пожарный патруль имеет право принимать любые меры, чтобы предотвратить самовольное разжигание огня». Параграф третий: «Вышеуказанные меры могут включать в себя немедленную казнь того, кто оказывает сопротивление Патрулю». Раздевайтесь, профессор, да поскорее. – И он сделал недвусмысленный жест своим лучевым пистолетом.
Сиферра не шевельнулась.
– Кто вы такой? И что это еще за Пожарный патруль?
– Гражданская милиция, профессор. Мы попытаемся восстановить в Саро закон и порядок после Крушения. Город почти полностью разрушен, как вам известно. А может быть, и неизвестно. Пожары продолжаются, а службы, призванной бороться с ними, больше нет. И если вы обратили внимание, вся провинция переполнена умалишенными, которым недостаточно прежних пожаров, и они то и дело разжигают новые. Так больше не может продолжаться. Мы намерены остановить поджигателей любой ценой. Вы подозреваетесь в хранении воспламеняющих веществ. Против вас выдвинуто обвинение, и у вас есть шестьдесят секунд, чтобы оправдаться. На вашем месте я бы начал раздеваться, профессор.
Сиферра видела, что он отсчитывает про себя секунды.
Раздеться перед десятком незнакомых людей? При этой мысли на Сиферру накатила красная волна ярости. Большинство зрителей были мужчины и не скрывали своего нетерпения. Никакого отношения к мерам безопасности это не имеет, несмотря на все торжественные цитаты из кодекса. Им просто хочется поглазеть на ее тело, и в их власти заставить ее подчиниться. Невыносимо.
Однако вспышка негодования длилась недолго. Не все ли равно? – устало подумала Сиферра. Миру настал конец. Стыдливость – это роскошь, которую могут позволить себе только цивилизованные люди, а цивилизация теперь – устаревшее понятие.
Ей отдан приказ под угрозой оружия. Она ушла далеко от дороги, и никто не придет ей на помощь. Секунды идут. И не похоже, чтобы Алтиноль блефовал.
Не стоит умирать только лишь ради того, чтобы не показать им своей наготы.
Сиферра швырнула дубинку на землю.
И в холодном гневе, который, однако, не позволила себе проявить, начала методически раздеваться, бросая одежду рядом с дубинкой.
– Белье тоже снять? – спросила она саркастически.
– Все до нитки.
– Где же я могу, по-вашему, прятать тут зажигалку?
– У вас осталось двадцать секунд, профессор. Сиферра сверкнула глазами и без дальнейших слов сняла с себя то, что осталось.
Теперь, когда она это сделала, ей стало на удивление легко стоять обнаженной перед этими людьми. Ей было все равно. Вот оно, главное следствие конца света. Ей все равно. Сиферра выпрямилась во весь свой внушительный рост, почти вызывающе, и стала ждать, что будет дальше. Алтиноль небрежно и самоуверенно обшарил ее глазами. Пусть – ее ничто не волнует, даже и это. Глубокое, опустошающее безразличие овладело ею.
– Все в порядке, профессор, – сказал наконец Алтиноль.
– Благодарю вас, – ледяным тоном отрезала она. – Могу я теперь одеться?
– Конечно, – с широким жестом сказал он. – Извините за беспокойство, но нам нужно было иметь абсолютную уверенность. – Он сунул пистолет за пояс и скрестил руки, небрежно наблюдая, как она одевается. – Вы, наверное, думаете, что попали к дикарям, профессор?
– Какое вам дело до того, что я думаю?
– Однако никто из нас, как видите, не пустил слюни и не намочил штаны, когда вы… э-э… доказывали, что не прячете на себе воспламеняющих веществ. И никто не пытался к вам приставать.
– Очень мило с вашей стороны.
– Я указываю вам на это – хотя вы еще не остыли и вам это, в общем, все равно – чтобы вы знали, что встретили здесь последний бастион цивилизации, который еще остался в этом забытом богами мире. Я не знаю, куда подевались наши обожаемые правители, наших возлюбленных братьев-апостолов я цивилизованными людьми не считаю, а ваши университетские друзья, которые здесь прятались, снялись и ушли куда-то. Все остальные лишились разума. Кроме нас с вами, профессор.
– Я польщена, что вы и меня включили.
– Льстить я не умею. Просто вижу, что вы перенесли Тьму, Звезды и Крушение лучше большинства других. И спрашиваю вас: хотите остаться с нами? Нам нужны такие люди, как вы, профессор.
– И что же я здесь буду делать? Мыть вам полы? Варить суп?
Ее сарказм на Алтиноля не подействовал.
– Будете бороться за сохранение цивилизации, профессор. Пусть это громко звучит, но мы считаем, что на нас возложена священная миссия. День ото дня мы прибираем к рукам весь этот сумасшедший дом, разоружаем умалишенных, отбираем у них воспламеняющие приборы, оставляя только за собой право зажигать огонь. Мы не можем потушить то, что уже горит, – по крайней мере пока – но можем, если постараемся, предотвратить новые пожары. Такова наша миссия, профессор. Обуздать огонь. Это первый шаг к тому, чтобы снова сделать мир пригодным для жизни. Вы выглядите достаточно нормальным человеком, чтобы вступить в наши ряды, поэтому я вас и приглашаю. Что скажете, профессор? Хотите вступить в Пожарный патруль? Или предпочитаете снова попытать удачи в лесу?

Глава 35

Было туманное холодное утро. В развалинах улиц туман стоял такой тяжелой пеленой, что Ширин не знал, какие солнца сейчас на небе. Онос определенно должен быть, – но его золотой свет не виден из-за тумана. Небольшой просвет на юго-западе обнаруживал присутствие одной из пар двойных солнц, но невозможно было понять, которых: Тано и Ситы или же Трея и Патру.
Ширин очень устал. И как нельзя более ясно понимал, что его затея добраться одному пешком от Саро до парка Амгандо была вздорной и фантастической.
Будь проклят Теремон! Вдвоем они еще имели бы какой-то шанс. Но журналист уперся на том, что сможет разыскать в лесу Сиферру. Это ли не фантазия? Это ли не вздор?
Ширин смотрел вперед, в туман. Ему необходимо было где-нибудь отдохнуть. Необходимо было поесть, переодеться или хотя бы помыться. Он еще никогда в жизни не был таким грязным. И таким голодным. И таким усталым. И таким павшим духом.
Весь долгий период, предшествовавший Тьме, с того момента, как он впервые услышал от Бинея и Атора о возможности ее прихода, Ширин бросался из одного конца психологического спектра в другой, от пессимизма к оптимизму, от отчаяния к надежде. Разум и опыт говорили ему одно, жизнерадостная натура – другое.
Может быть, Биней с Атором ошибаются, и астрономический катаклизм не состоится.
Определенно состоится.
Тьма, несмотря на тревожные ощущения, которые он сам пережил в Таинственном Туннеле два года назад, окажется не такой уж страшной, даже если и придет.
Нет, Тьма вызовет массовое безумие.
Это безумие будет временным – краткий период дезориентации, ничего более.
Большинство людей утратит разум навсегда.
Мир переживет короткую встряску и вновь вернется в нормальное русло.
Мир погибнет в хаосе, вызванном затмением.
Туда-сюда, туда-сюда, вверх-вниз, вверх-вниз.
Раздвоившийся Ширин без конца спорил сам с собой.
Теперь же он достиг дна и съежился на нем, неподвижный и глубоко несчастный. Его духовная упругость и оптимизм испарились под влиянием картин, на которые он насмотрелся за последние дни. Психическая травма оставила слишком глубокую рану, общество подверглось обширному разрушению. Любимый Ширином мир одолела и разбила вдребезги Тьма. К такому мнению он пришел, как эксперт, и не видел оснований в нем сомневаться.
Шел третий день с тех пор, как Ширин расстался в лесу с Теремоном и весело, как делал все, отправился в Амгандо. Теперь веселость надолго покинула его. Ему, правда, удалось выбраться из леса – не без опасных моментов, когда ему пришлось махать топором и принимать угрожающий вид, что было полнейшим блефом, но срабатывало – и весь последний день он тащился через некогда нарядные южные пригороды.
Все здесь выгорело дотла и обезлюдело. Многие дома еще дымились.
Шоссе, ведущее в южные провинции, насколько помнил Ширин, начиналось всего в нескольких милях за лесом – в паре минут езды на машине. Но у Ширина не было машины. Ему пришлось карабкаться в гору, к бывшему пригороду Холмы Оноса, чуть ли не на четвереньках, продираясь через подлесок, и на этот подъем всего в несколько сот ярдов ушло полдня.
Взобравшись наверх, Ширин увидел, что гора представляет собой скорее плато – оно тянулось бесконечно, и Ширин все шел, и шел, и шел по нему, а шоссе все не было.
Правильно ли он идет?
Да – время от времени дорожные знаки на углах подсказывали ему, что он действительно движется к Большому Южному шоссе. Но сколько еще до него? Знаки этого не указывали. Через каждые десять-двенадцать кварталов появлялся очередной указатель, вот и все. И Ширин шел дальше. У него не было выбора.
Выйти на шоссе – значит сделать лишь первый шаг по пути в Амгандо. Пока что он все еще в пределах Саро. Ну, найдет он шоссе, а что дальше? Снова идти? Как же иначе. Ждать, что кто-нибудь его подвезет, не приходится. Движения транспорта нигде не наблюдается. Заправочные колонки, должно быть, давно пусты, если не сожжены. За сколько же он доберется до Амгандо пешком? За несколько недель? За несколько месяцев? Никогда он не доберется туда. Он умрет с голоду задолго до этого.
И тем не менее идти надо. Если перед ним не будет цели, конец придет еще быстрее – Ширин это понимал.
Со дня затмения прошло около недели, может быть больше. Ширин начинал терять счет времени. Теперь он спал и ел когда придется, а раньше жил строго по расписанию. Солнца вставали и садились, освещение делалось то ярче, то глуше, становилось то теплее, то прохладнее – время шло, но без опорных точек завтрака, обеда, ужина, сна. И Ширин не имел представления, как оно идет. Он знал одно: его силы на исходе.
Он еще ни разу не ел как следует с самого Прихода Ночи. Все это время он жил чем придется – рвал плоды с деревьев, когда находил их, собирал какие-то неспелые зерна, вроде бы не ядовитые на вид, ел траву, ел что попало. Как ни странно, он не заболел, но и досыта ни разу не наелся. Калорийность такой пищи равнялась нулю. Лохмотья, в которые превратилась его одежда, висели на Ширине, как саван. Заглядывать под них психолог не осмеливался. Там, наверное, кожа свисает складками с выступивших наружу костей. В горле постоянно было сухо, язык распух, в голове тяжело стучало. И это неотступное ощущение тупой ноющей пустоты в животе…
Ну что ж, говорил он себе в моменты бодрости, я ведь не без причины посвятил столько лет созданию солидной жировой прослойки – вот она и прояснилась, эта причина. Однако моменты бодрости приходили к нему все реже. Голод терзал его дух. Ширин понимал, что долго так не протянет. Он человек крупный, привыкший к регулярному обильному питанию; пока что он живет за счет своих жировых запасов, но вскоре ослабеет и не сможет двигаться дальше. Вскоре ему покажется, что проще свернуться где-нибудь под кустом и отдыхать… отдыхать… отдыхать. Надо найти еду. И побыстрее.
Квартал, через который он теперь шел, хотя и был покинут, но несколько меньше разрушен, чем оставшиеся позади. Здесь тоже был пожар, но не сплошной – некоторые дома пламя пощадило. Ширин терпеливо переходил от одного уцелевшего дома к другому, везде пробуя входные двери. Заперто. Всюду заперто.
Какие аккуратные, предусмотрительные люди, думал он. Мир рушится, они в слепом ужасе покидают свои дома, чтобы бежать – в лес, в университетский городок, в Саро, одни боги знают куда – однако не забывают запереть за собой дверь! Будто решили устроить себе на время хаоса каникулы, а потом спокойно вернуться домой к своим книгам и безделушкам, к своим платяным шкафам, к садам и мощеным дворикам. Может, они просто не понимали, что все кончено и хаос будет длиться бесконечно?
А может, они и не уходили, мрачно думал Ширин. Сидят сейчас за своими запертыми дверями или прячутся в подвале, как прятался я, и ждут, когда все образуется. И смотрят на меня из окон, надеясь, что я уйду.
Он попробовал следующую дверь. Вторую. Третью. Все заперто. Никакого отклика.
– Эй! Есть кто дома? Впустите меня! Тишина.
Ширин уныло смотрел на очередную прочную дверь. За ней ему представлялись различные сокровища – пища, которая еще не испортилась и ждет, кто бы ее съел, ванна, мягкая кровать. А он стоит тут и не может до них добраться. Он чувствовал себя, как тот мальчик из сказки, которому вручили волшебный ключ в сад богов, где бьют фонтаны из меда и на каждом дереве растет жевательная резинка, но он слишком мал, чтобы достать до замочной скважины. Ширин чуть не плакал.
Потом он вспомнил о топоре. И засмеялся. Видно, он совсем отупел от голода! Мальчик из сказки проник в сад, отдав свои перчатки, башмачки и бархатную шапочку разным зверям, пробегавшим мимо: за это они влезли друг на друга, а мальчик взобрался по их спинам на самый верх и вставил ключ в замок. А большой дядя Ширин стоит перед запертой дверью, и в руке у него топор!
Так что же – ломать дверь? Прямо вот так взять и взломать? Это шло вразрез со всеми жизненными правилами Ширина.
Он покосился на топор так, словно держал в руке змею. Ведь это же взлом! Как может он, Ширин 501-й, профессор психологии из университета города Саро, взломать дверь дома законопослушных граждан и спокойно поживиться тем, что внутри?
Да вот так и может, сказал себе Ширин, еще громче смеясь собственной глупости. Очень просто.
И он взмахнул топором.
Но это оказалось не так уж просто. Ослабевшие от голода мышцы воспротивились. Ширин поднял-таки топор и размахнулся, но удар получился жалкий, а руки и спину прошило огнем при столкновении топорища с крепкой дверью. Раскололась она хотя бы? Нет. Но треснула хоть немного? Возможно. Какую-то щепку он отколол. Ширин снова размахнулся. Еще раз. Сильнее. Давай, Ширин. Пошло. Раз! Раз!
После первых ударов он почти перестал ощущать боль. Он закрывал глаза, набирал побольше воздуху и бил. Раз за разом. Дверь уже трещала. В ней образовалась заметная щель. Еще – еще – пять-шесть хороших ударов, и она расколется пополам.
Еда. Ванна. Постель.
Раз. И-и раз. И-и…
Дверь распахнулась так неожиданно, что Ширин чуть не упал внутрь. Он пошатнулся, зацепил топором за косяк, устоял и поднял глаза.
Перед ним возникло с полдюжины диких, злобных лиц.
– Вы стучали, сударь? – спросил один, и все покатились со смеху.
Потом схватили Ширина за руки и втащили в дом.
– Это вам больше не понадобится, – сказал кто-то, беспрепятственно забирая у Ширина топор. – Еще поранитесь, чего доброго.
Снова смех – дикий, безумный гогот. Ширина вытолкнули на середину комнаты и окружили тесным кольцом.
Их было семь, восемь или девять человек. Мужчины, женщины, мальчишка-подросток. Ширин сразу понял, что это не настоящие хозяева – дом, должно быть, был опрятным и ухоженным, пока в него не вселилась эта компания. Теперь все стены были перепачканы, мебель перевернута, на ковре выделялось мокрое пятно – от вина, что ли?
Эти люди – захватчики, грубые, оборванные, небритые и немытые. Они набрели на этот дом, оставленный владельцами, и присвоили его себе. На одном из мужчин не было ничего, кроме рубахи. На женщине, совсем молоденькой – одни только шорты. Ото всех шел тяжелый, отталкивающий запах. В глазах у них стояло напряженное, застывшее, отрешенное выражение, с которым Ширин сталкивался уже тысячу раз за последние дни. Не требовалось быть медиком, чтобы понять, что перед тобой сумасшедшие.
Однако вонь от людских тел перебивал другой запах, гораздо более приятный, чуть не лишивший разума самого Ширина: запах стряпни. В соседнем помещении что-то варилось. Суп? Жаркое? Ширин покачнулся, отуманенный голодом и внезапной надеждой на его утоление.
– Я не знал, что дом занят, – примирительно произнес он. – Но вы, надеюсь, разрешите мне остаться ненадолго, а потом я пойду дальше.
– Ты откуда, из Патруля? – подозрительно спросил крупный, заросший густой бородой мужчина, по всей видимости вожак.
– Патруль? Я даже не знаю, что это такое. Меня зовут Ширин 501-й, я с факультета…
– Патруль! Патруль! Патруль! – вдруг запели все хором, двигаясь хороводом вокруг Ширина.
– Я из университета, – закончил он. Можно было подумать, что он произнес какое-то волшебное заклятие. Обитатели дома, расслышав его спокойный голос сквозь свой дикий визг, вдруг умолкли и с ужасом уставились на него.
– Из университета, говоришь? – как-то странно переспросил вожак.
– Да. Я работаю на факультете психологии. Преподаю и немного занимаюсь врачебной практикой. Послушайте, я не хотел вас беспокоить. Мне бы передохнуть несколько часов да немного поесть, если вы со мной поделитесь. Чуть-чуть. Я не ел с самого…
– Университет! – крикнула одна из женщин. В ее устах это прозвучало как грязное ругательство, богохульство. Ширину была уже знакома эта интонация – таким же тоном Фолимун 66-й в ночь затмения отзывался об ученых. Слышать это было страшно.
– Университет! Университет! Университет! – Они снова завели вокруг него хоровод, тыча в него скрюченными пальцами. Ширин перестал понимать, что они поют. Какой-то хриплый кошмарный вой, лишенный всякого смысла.
Может, они принадлежат к какой-то секте наподобие Апостолов и собрались здесь, чтобы совершить тайный обряд? Нет, вряд ли. Слишком они оборваны, слишком грязны, слишком ненормальны. Те немногие Апостолы, с которыми он встречался, были неизменно опрятны, сдержанны и почти пугающе владели собой. Кроме того, они нигде не показывались с самого затмения. Ширин предполагал, что они скрываются в каком-то своем убежище, празднуя осуществление своих пророчеств.
А эти – просто кучка бродячих безумцев.
И они готовы на убийство, судя по их глазам.
– Слушайте, если я нарушил какую-то вашу церемонию – извините меня, и я тут же уйду. Я хотел попасть в дом только потому, что считал его пустым, а я очень голоден. Я не хотел…
– Университет! Университет!
Никто еще не смотрел на него с такой ненавистью, как эти люди. Однако видно было, что они испытывают еще и страх. Они не приближались к Ширину, и их пробирала дрожь, словно они подозревали его в неком тайном могуществе, которое он в любой момент может использовать против них.
Ширин умоляюще протянул к ним руки. Если б они хоть на миг перестали скакать и петь! Запах еды сводил его с ума. Он ухватил за руку одну из женщин, надеясь вымолить у нее корку хлеба, миску супа, хоть что-нибудь. Но она отскочила, зашипев, словно Ширин ее обжег, и стала свирепо тереть руку в том месте, где он ее коснулся.
– Пожалуйста, – сказал он. – Я не замышляю ничего плохого. Я такой же мирный человек, как и вы, поверьте.
– Мирный?! – вскричал вожак. – Это ты-то? Университетский? Да вы еще хуже патрульных. Патрульные только докучают людям, а вы весь мир загубили.
– Что-что?
– Поосторожней, Тазибар, – сказала женщина. – Пускай уходит отсюда, пока не навел на нас порчу.
– Я? Порчу?
Они опять начали тыкать в него пальцами, резко и враждебно. Некоторые вполголоса затянули какую-то свирепую песнь без слов, урча, как мотор, который набирает обороты и вот-вот вырвется из-под контроля. Девушка, одетая в одни только шорты, сказала:
– Это университет напустил на нас Тьму.
– И Звезды, – сказал мужчина в одной рубахе. – Они вызвали Звезды.
– А этот, того и гляди, вернет их, – сказала женщина. – Пусть он уходит! Пусть уходит!
Ширин не верил своим ушам. Впрочем, чего-то в этом роде и следовало ожидать. Из патологического подозрения ко всем ученым, ко всем образованным людям развилась естественным путем неподвластная разуму фобия – должно быть, она охватила, подобно вирусу, всех переживших ту страшную ночь.
– Вы думаете, я могу вызвать Звезды обратно, стоит мне только щелкнуть пальцами? Вы этого боитесь?
– Ты университетский, – сказал Тазибар. – Ты знаешь ихние тайны. Университет наслал Тьму, Университет наслал Звезды. Университет наслал конец света.
Это было уж слишком.
Мало того, что они втащили его сюда, где безумно вкусно пахнет едой, которую ему не дают. Но когда тебя вдобавок винят в катастрофе – когда видят в тебе какого-то злого колдуна… В Ширине что-то щелкнуло, и он завопил:
– И вы в это верите? Идиоты! Чокнутые суеверные дураки! Университет вам виноват? Это мы, по-вашему, вызвали Тьму? Боги, что за глупость! Мы были единственные, кто пытался вас предостеречь! – Он злобно размахивал стиснутыми кулаками.
– Он хочет все вернуть, Тазибар! Сейчас он наведет Тьму! Останови его! Останови!
Все сгрудились вокруг Ширина, протягивая к нему руки.
Он примирительным жестом воздел свои и замер на месте. Он уже жалел, что так обзывал их – не потому, что это опасно для жизни, они ведь, скорей всего, не поняли смысла его эпитетов – а потому, что они, собственно, ни в чем не виноваты. Если кто-то и виноват, так это он – в том, что не постарался как следует, не помог им спастись от бедствия, о котором знал. Эти статьи Теремона – если бы он поговорил с журналистом, если бы вовремя заставил его отказаться от юмористического тона, который тот принял…
Да, Ширин жалел о своих словах.
Он жалел обо всем – о сделанном и о несделанном. Но теперь уж поздно.
Кто-то ударил его, и он ахнул от удивления и боли,
– Лилиат! – успел крикнуть он.
И вся орава бросилась на него.

Глава 36

В небе светили четыре солнца: Онос, Довим, Патру, Трей. Теремон вспомнил, что четырехсолнечный день считается счастливым. Этот – точно счастливый.
Мясо! Настоящее мясо наконец-то!
Какое замечательное зрелище!
Добыча досталась ему чисто случайно, но кстати. Новая жизнь на природе теряла для него прелесть тем быстрее, чем голоднее он становился. И он вполне дозрел, чтобы с радостью присвоить себе мясо, откуда бы оно ни явилось, да еще сказать спасибо.
В лесу было полно всякого зверья, по большей части мелкого, почти неопасного, но словить что-нибудь голыми руками не представлялось возможным. В ловушках же Теремон ничего не понимал, да и не из чего было их изготовить.
Все эти сказки о людях, заблудившихся в лесу, которые мигом приспосабливаются к новым условиям и становятся ловкими охотниками и строителями, остаются сказками. Теремон считал себя довольно умелым для горожанина, но знал, что у него не больше шансов добыть себе какого-нибудь зверька, чем снова пустить в ход муниципальные генераторы тока. Что же до постройки жилья, то его хватило лишь на сооружение шалаша из веток, который, впрочем, не дал ему совсем уж промокнуть в один дождливый день.
Но теперь снова распогодилось, и на обед у него мясо. Вся задача в том, как его изжарить. Будь он проклят, если съест его сырым.
Не смешно ли – размышлять вблизи от города, только что уничтоженного огнем, на чем поджарить мясо? Но почти все обширные очаги пожара уже угасли сами собой, а дождь довершил остальное. И хотя в первые дни после катастрофы пожары то и дело вспыхивали вновь, сейчас это как будто прекратилось.
Надо что-то придумать. Потереть две палочки друг о друга, пока не появится искра? Ударить металлом о камень и высечь огонь, заставив тлеть кусочек ткани?
Дичь досталась ему благодаря любезности мальчишек с противоположной стороны озера, близ которого он поселился. Они, понятно, не знали, что стараются ради него – они, очевидно, располагали съесть эту дичь сами, если не настолько спятили, чтобы охотиться просто так, ради спортивного интереса. Вряд ли – они действовали очень целенаправленно, с тем пылом, который внушает только голод.
Объектом охоты был грабен – мерзкая длиннорылая бурая тварь со скользким безволосым хвостом; такие обычно роются в городских помойках после захода Оноса. Ну, да красота сейчас не главное. Мальчишки как-то ухитрились спугнуть зверька из его дневного убежища и загнали бедную глупую тварь в глухой конец оврага.
Теремон следил за ними с другой стороны озера со смешанным чувством отвращения и зависти, а мальчишки преследовали грабена, забрасывая его камнями. Зверек оказался неожиданно шустрым для пожирателя падали и отчаянно метался, пытаясь уйти. Наконец меткий бросок в голову уложил его на месте.
Теремон ожидал, что добытчики тут же и сожрут его. Но в этот миг на краю оврага возникла какая-то лохматая личность и начала спускаться к озеру.
– Спасайся! Гарпик-убийца идет! – завопил кто-то из мальчишек.
– Гарпик! Гарпик!
И мальчишки удрали, оставив убитого грабена.
Теремон, не переставая наблюдать, скрылся в лес на своей стороне. Он тоже знал этого Гарпика, хотя и не по имени: это был один из самых опасных обитателей леса, низенький, смахивавший на обезьяну человечек, всю одежду которому заменял ремень с заткнутыми за него ножами. Он убивал без причины – этакий веселый психопат, хищник по натуре.
Гарпик постоял немного в устье оврага, что-то бормоча под нос и лаская рукоятку одного из ножей. Тушку зверька он то ли не заметил, то ли не нуждался в ней. Может быть, он ждал, когда вернутся мальчишки. Но те явно не намеревались возвращаться, и Гарпик, пожав плечами, вразвалку ушел в лес – поискать применения своим игрушкам там.
Теремон выждал какое-то время, показавшееся ему бесконечным, чтобы увериться, что Гарпик не вернется и не кинется на него. Потом – не в силах больше выносить вида убитого грабена, лежащего на земле, где его в любой момент могут подобрать двуногие или четвероногие хищники – бросился вперед, обогнул озеро, схватил тушку и унес к себе в укрытие.
Грабен был весом с грудного ребенка. Его хватит на два-три раза, а может, и на дольше, если Теремон сумеет сдержать свой аппетит и если мясо не сразу протухнет.
Голова кружилась от голода. Теремон с незапамятных времен жил на одних плодах и орехах. Кожа туго обтянула мышцы и кости: скудный запас жира, который он носил на себе, давно растаял, и Теремон существовал за счет собственных сил. Ничего, теперь он устроит себе маленький пир.
Жареный грабен! Ничего себе блюдо! Полно, Теремон – будь благодарен и за это.
Итак, костер.
Сначала топливо. За спиной у Теремона высился большой камень, в расселине которого росла давно увядшая трава, уже высохшая после недавнего дождя. Теремон быстро обшарил трещину, набрав горсть пожелтелых стеблей, которые должны хорошо воспламеняться.
Теперь нужны сухие веточки. Их найти было труднее, и Теремон принялся рыться в подлеске, ища сухую поросль или хотя бы высохшие сучья. День прилично продвинулся к вечеру, когда он набрал достаточно: Довим ушел с небосклона, а Трей и Патру, стоявшие над самым горизонтом, когда мальчишки охотились на грабена, поднялись высоко и глядели, как два блестящих глаза, на печальные события, происходящие на Калгаше.
Теремон тщательно сложил свой костер над кучкой сухой травы – так, как, по его разумению, полагалось: более толстые ветки расположил снаружи, тонкие прутья скрестил в середине. Не без труда насадил грабена на заостренную, почти прямую палку и пристроил над кучей топлива.
Пока все хорошо. Не хватает только одной малости.
Огня.
Теремон, пока собирал топливо, выбросил эту проблему из головы, надеясь, что она разрешится как-нибудь сама собой. Но теперь она встала перед ним во весь рост. Нужна искра. Старый фокус из детской книжки, когда две палочки трут одна о другую, наверняка миф. Теремон читал, что примитивные племена некогда разжигали огонь, вращая палку в углублении большой колоды, но подозревал, что этот процесс не так уж прост – требуется, должно быть, больше часу терпеливых усилий. Кроме того, это искусство скорее всего усваивается с детских лет от старейшин племени, иначе толку не будет.
Ну, а если взять два камня – возможно ли высечь искру, ударяя одним о другой?
Теремон сомневался и на этот счет – однако попробовать стоило. Других идей у него все равно не было. Поблизости лежал большой плоский камень, и Теремон вскоре нашел треугольный камешек поменьше, как раз по ладони. Он опустился на колени около своего костерка и начал методически бить острым камнем о плоский.
Без всякого результата.
Он начинал терять надежду. Вот я – взрослый человек, думал он, я умею читать и писать, умею водить машину и даже в какой-то степени пользоваться компьютером. Могу за два часа написать очерк, которым будет зачитываться весь Саро – я это делал ежедневно двадцать лет. Но огонь в первобытных условиях добыть не могу.
И все-таки я не стану есть этого грабена сырым без крайней нужды. Не стану. Не стану. Нет!
И он в ярости вновь и вновь бил камнем о камень.
Ну давай же, чтоб тебя! Появись! Загорись! Изжарь мне эту несчастную тварь!
Еще. Еще. Еще.
– Что это вы тут делаете? – недружелюбно спросил вдруг кто-то у него за плечом.
Встревоженный Теремон оглянулся. Первое правило выживания в этом лесу гласило, что нельзя ничем увлекаться настолько, чтобы не заметить, когда к тебе подкрадываются.
Их было пятеро. Мужчины, примерно его ровесники. Такие же оборванцы, как и все лесные жители. Особых признаков сумасшествия в их облике не наблюдалось: ни стеклянных глаз, ни слюнявых ртов; лица носили суровое, решительное выражение. Оружия, кроме дубинок, при них не имелось, но намерения они питали явно враждебные.
Пятеро против одного. Ладно, подумал Теремон, забирайте этого проклятого грабена и подавитесь им. Я не настолько глуп, чтобы лезть с вами в драку.
– Я спросил, что вы делаете? – еще более резко прозвучал повторный вопрос.
– Разве непонятно? – огрызнулся Теремон. – Пытаюсь разжечь костер.
– Мы так и подумали.
Незнакомец подошел к теремоновскому костру и одним точным пинком развалил его. С таким трудом собранное топливо разлетелось, и насажанный на вертел грабен упал.
– Эй, погодите-ка!
– Никаких костров, сударь мой. Запрещено законом, – отрубил тот. – Хранение воспламеняющих веществ и зажигательных приборов не допускается. Топливо предназначалось для костра, это очевидно. Кроме того, вы и сами признали свою вину.
– Вину? – недоверчиво переспросил Теремон.
– Вы сказали, что собирались развести костер. Эти камни – зажигательные предметы, не так ли? Закон однозначно запрещает пользоваться ими.
По сигналу предводителя к ним подошли еще двое. Один обхватил Теремона сзади за горло и грудь, другой отнял у него камни и бросил в озеро, где они с плеском исчезли. Теремон при виде этого испытал то же, что, должно быть, испытывал Биней, видя, как толпа крушит его телескопы.
– Пустите меня, – сказал он, вырываясь.
– Отпустите, – разрешил предводитель, втаптывая прутья и сухую траву поглубже в грязь. – Разжигать огонь больше не разрешается. Довольно с нас пожаров. Мы не можем допустить, чтобы они возникали снова – ты что, не знал? Попробуй только еще раз разложить костер, мы вернемся и разобьем тебе башку, понятно?
– Огонь разрушил мир, – сказал один из пятерых.
– Огонь лишил нас крова.
– Огонь – это враг. Огонь под запретом. Огонь – это зло.
Зло? Под запретом? – недоумевал Теремон. Как видно, они все-таки сумасшедшие.
– Попытка разжечь огонь на первый раз карается штрафом, – сказал предводитель. – Мы конфискуем у тебя это животное. Чтобы знал вперед, как подвергать опасности невинных людей. Забирай его, Листигон. Это будет хорошим уроком. В следующий раз, когда этот парень что-нибудь добудет, он еще подумает, следует ли ему вызывать враждебную стихию только для того, чтобы поджарить себе мясца.
– Нет! – сдавленно крикнул Теремон, когда Листигон нагнулся за грабеном. – Это мое, придурки! Мое! Мое!
И бросился на них, забыв в приступе горького разочарования всякую осторожность.
Кто-то крепко ударил его в солнечное сплетение. Теремон задохнулся, поперхнулся и скрючился, держась за живот, и тут кто-то нанес ему сзади другой удар, по пояснице, чуть не сваливший его наземь. На сей раз Теремон успел двинуть назад локтем, попал и услышал, как враг заворчал от боли.
Ему и раньше приходилось драться, но очень-очень давно. И он никогда еще не выступал один против пяти. Главное, сказал он себе, это держаться на ногах и пятиться, пока не упрешься спиной в валун – тогда никто, по крайней мере, не зайдет сзади. А потом попытаться отбиться кулаками и ногами – кусаться и вопить, если надо, пока его не оставят в покое.
А внутренний голос говорил ему: «Да ведь они совсем чокнутые. Они не отстанут, пока не забьют тебя насмерть».
Ну, теперь уж делать нечего – только отбиваться. Теремон нагнул голову и стал изо всех сил молотить кулаками, продолжая в то же время пятиться к валуну. Враги наседали, нанося удары со всех сторон, но он держался на ногах. Их численное превосходство оказалось не таким уж подавляющим, как он ожидал. В этом тесном пространстве они не могли накинуться на него все сразу, и Теремон использовал их замешательство в своих интересах, направляя удары куда попало и двигаясь как можно быстрее, они же топтались на месте, стараясь не задеть друг друга.
Но Теремон знал, что надолго его все равно не хватит. Ему разбили губу, один глаз начал заплывать, а дышать становилось все труднее. Еще один хороший удар – и он свалится. Защищая лицо одной рукой, он бил другой, пробиваясь к валуну. Он лягнул ногой назад – кто-то взвыл и выругался. Сам он тоже получил пинок в бедро и покачнулся, зашипев от боли.
Его шатало. Он ловил ртом воздух. Он плохо видел и плохо соображал, что происходит. Теперь все сгрудились вокруг него, работая кулаками. Не добраться ему до валуна. И на ногах долго не устоять. Сейчас он упадет, они затопчут его, и он умрет.
Умрет…
Но тут в суматохе возникло нечто новое: раздались еще какие-то голоса, еще какие-то люди вмешались в свалку. Отлично, подумал Теремон. Новые психи прибыли на подмогу. Но авось удастся ускользнуть, пока они…
– Именем Пожарного патруля приказываю остановиться! – прозвучал женский голос, ясный, громкий и властный. – Всем стоять! Отойдите от него! Сейчас же!
Теремон заморгал, потер лоб и повел вокруг мутными глазами.
На пятачке появились еще четверо – все опрятные, свежие, чисто одетые, с зелеными платками вокруг шеи и с лучевыми пистолетами. Женщина – как видно, главная – угрожающе взмахнула своим оружием, и пятеро нападавших послушно оставили Теремона и подошли к ней. Она смерила их суровым взглядом. Теремон смотрел, не веря своим глазам.
– В чем дело? – стальным голосом спросила женщина предводителя пятерых.
– Он разводил огонь – хотел поджарить себе мясо, но тут пришли мы…
– Хорошо. Я не вижу здесь огня. Нарушения закона не было. Убирайтесь.
Человек кивнул и нагнулся за грабеном.
– Эй! Это принадлежит мне, – хрипло сказал. Теремон.
– Нет. Ты лишаешься грабена. Мы конфисковали его у тебя за нарушение противопожарных законов.
– Наказание определяю я, – сказала женщина. – Оставьте животное и убирайтесь отсюда. Быстро!
– Но…
– Убирайтесь, или я вас самих отведу к Алтинолю. Ну!
И пятеро убрались прочь. Теремон не сводил глаз с женщины в зеленом шейном платке. Она подошла к нему.
– Кажется, я подоспела вовремя, Теремон?
– Сиферра, – изумленно произнес он. – Сиферра!

Глава 37

У Теремона болело сразу в сотне мест. Он сомневался, нее ли кости у него целы. Глаз почти совсем заплыл. Но похоже было на то, что он выжил и на этот раз. Он сидел, опираясь на валун, и ждал, когда дымка боли перед глазами немного рассеется.
– У нас в штабе есть немного джонглорского рома, – сказала Сиферра. – Пожалуй, я смогу добиться, чтобы вам выдали порцию. В лечебных целях, разумеется.
– Ром? Штаб? Какой еще штаб? О чем речь, Сиферра? Вы и вправду здесь?
– Думаете, что я – галлюцинация? – Она засмеялась и несильно ущипнула его за руку. – И это тоже галлюцинация?
– Осторожно, – вздрогнул Теремон. – Тут меня лучше не трогать. Как и везде пока. С неба вы свалились, что ли?
– Мы патрулировали лес, услышали, что рядом дерутся, и подошли посмотреть, в чем дело. Я понятия не имела, что здесь замешаны вы, пока вас не увидела. Мы пытаемся установить здесь какое-то подобие порядка.
– Мы?
– Пожарный патруль. Можете считать нас новым местным правительством, наш штаб расположен в университетском Убежище, а командует нами человек по имени Алтиноль – раньше он возглавлял какую-то фирму. Я – одна из офицеров. Это, собственно, добровольное формирование, решившее ограничить пользование огнем, оставив эту привилегию только за членами Патруля…
– Постойте, Сиферра. Не так быстро, а? Вы говорите, что бывшие сотрудники университета создали в Убежище добровольное формирование? Что они ходят и тушат повсюду огонь? Как же так? Ширин говорил мне, что они все ушли, двинулись на юг в Национальный парк Амгандо, где назначено что-то вроде сбора.
– Ширин? Он здесь?
– Был здесь, а сейчас на пути в Амгандо. Я… решил пока задержаться. – Теремон не мог выговорить, что остался здесь ради ничтожного шанса – найти ее.
– Ширин сказал вам правду, – кивнула Сиферра. – Наши ушли из Убежища на следующий день после затмения. Должно быть, они уже в Амгандо – о них ничего не слышно. Они оставили Убежище открытым нараспашку, и Алтиноль со своими людьми пришел и завладел им. В Патруле пятнадцать или двадцать человек, все психически нормальные. Им удалось установить свою власть почти над половиной этого леса и над примыкающими к нему городскими районами, где еще живут люди.
– Но вы? Как вы-то у них очутились?
– Сначала я ушла в лес – как только Звезды пропали. Но здесь было довольно опасно, и когда я вспомнила про Убежище, то направилась туда. Алтиноль и его люди уже заняли его и предложили мне присоединиться к ним. – Сиферра улыбнулась довольно печальной улыбкой. – Весьма категорически предложили. Они не из тех, кто церемонится.
– Да и время не такое, чтобы церемониться.
– Да. Вот я и решила примкнуть лучше к ним, чем скитаться в одиночестве. Мне дали зеленый платок – здесь его все уважают. И лучевой пистолет, который тоже вызывает уважение.
– Итак, вы вступили в ряды гражданской милиции. Я как-то никогда не представлял вас себе в этой роли.
– Я тоже.
– И вы верите, что этот Алтиноль и его патруль – поборники справедливости, призванные восстановить закон и порядок?
Сиферра снова улыбнулась, и снова невесело.
– Поборники справедливости? Да, они считают себя таковыми.
– А вы?
– Они знают, чего хотят, – пожала плечами Сиферра, – и лучше им не перечить. Власти больше не существует, и они намерены заполнить вакуум. По-моему, сейчас это не самый худший вариант правительства. Уж лучше они, чем другие.
– Вы имеете в виду Апостолов? Они тоже пытаются сформировать правительство?
– Весьма вероятно. Я ничего не слышала о них со времен катастрофы. Алтиноль думает, что они все еще скрываются где-то – или Мондиор увел их куда-то в глубь страны, где они создадут собственное государство. Но сейчас организуются и другие фанатические группы, Теремон, – просто прелесть, что такое. Вы только что столкнулись с одной из них, и по чистой случайности они вас не прикончили. Они верят, что человечество спасется только в том случае, если совершенно откажется от огня, поскольку огонь принес гибель миру. Поэтому они ходят везде, уничтожая все, что способно воспламенять, и убивают всех, кто разводит огонь.
– Я-то хотел всего лишь состряпать себе еду, – мрачно сказал Теремон.
– Им все равно – жарите вы мясо или поджигаете что-нибудь. Огонь есть огонь, и он им ненавистен. Ваше счастье, что мы явились вовремя. Авторитет Пожарного патруля они признают. Мы, так сказать, элита – единственные, кому дозволяется пользоваться огнем.
– Лучевые пистолеты очень этому помогают. Чего только не дозволяется тем, у кого они есть. – Теремон потер больную руку и уныло уставился в пространство. – Говорите, имеются и другие группировки?
– Есть такие, которые считают, что университетские астрономы открыли секрет, как вызывать Звезды на небо. Эти за все происшедшее винят Атора, Бинея и компанию. Все та же старая ненависть к интеллигентам, сразу всплывающая, когда берут верх средневековые веяния.
– Боги! И много их таких?
– Достаточно. Одной только Тьме известно, что они творят с людьми из университета, которые не успели добраться до Амгандо и попали им в руки. Вешают их на ближайшем фонаре, полагаю.
– И все из-за меня, – угрюмо сказал Теремон.
– Из-за вас?
– Во всем, что случилось, виноват я, Сиферра. Не Атор, не Фолимун, не боги – я. Я, Теремон 762-й. Когда вы говорили, что я сам не знаю, что делаю, это было еще мягко сказано. Я вел себя не только безответственно, но и преступно.
– Перестаньте, Теремон. Что толку…
– Мне следовало в своей колонке изо дня в день предупреждать людей о том, что их ждет, бить в набат, требовать строительства убежищ, создания запасов продовольствия, аварийных энергетических подстанций, медицинских служб для помощи пострадавшим, да мало ли еще чего? А что я делал вместо этого? Ухмылялся. Вышучивал астрономов в их высокой башне. Добился того, что ни один член правительства не мог себе позволить отнестись к Атору всерьез.
– Теремон…
– Лучше бы вы не мешали этим психам забить меня насмерть, Сиферра.
Она сердито посмотрела ему в глаза.
– Бросьте эти дурацкие разговоры. Никакие правительственные меры все равно ничего бы не изменили. Хорошо бы, конечно, чтобы вы не писали этих своих статей – вы знаете, как я к ним относилась. Но какое значение это имеет теперь? Вы писали то, что думали. Вы заблуждались, но искренне. И какой смысл гадать о том, что могло бы быть. Мы имеем дело с тем, что есть в действительности. И хватит об этом. Вы в состоянии идти? Мы отведем вас в Убежище. Вы сможете помыться, переодеться, поесть…
– Поесть?
– Университет оставил там большие запасы продуктов.
– Стало быть, грабена мне есть не придется? – усмехнулся Терсмон.
– Разве только если очень захочется. Предлагаю вам отдать его кому-нибудь, кто нуждается в нем больше вас.
– Хорошая мысль. – Теремон медленно, с трудом поднялся на ноги. Боги, как же все болит! Сделал пару пробных шагов: недурно, недурно. Переломов, кажется, все-таки нет. Потрепали немного, и все. Мысль о теплой ванне и настоящей пище действовала на него лучше всякого лекарства.
Он бросил последний взгляд на свой шалашик, на свой ручей, на кусты и траву. Здесь в эти странные дни был его дом. Скучать по нему вряд ли придется, но Теремон не скоро забудет свою лесную жизнь. Он поднял грабена, перекинул его через плечо и сказал Сиферре:
– Ведите.
Не прошли они и ста ярдов, как Теремон приметил за деревьями стайку мальчишек – тех самых, что загнали грабена и теперь, видимо, вернулись за ним. Они угрюмо смотрели, как Теремон уносит их добычу, но не осмеливались потребовать ее назад, видя зеленые платки Пожарного патруля, а пуще того опасаясь их пистолетов.
– Эй! – крикнул им Теремон. – Ваше мясо? Я сберег его для вас.
И швырнул им тушку. Она упала рядом с мальчишками, и те, озадаченные, отпрянули назад. Им не терпелось схватить грабена, но они боялись подойти.
– Вот вам и эпоха рассвета, – грустно сказал Теремон. – Они голодны, но не смеют пошевельнуться. Думают, что это ловушка и если они высунут нос из-за деревьев, мы пристрелим их просто так, ни за что.
– В чем их упрекнешь? Теперь все боятся друг друга. Оставьте их. Они подберут добычу, когда мы уйдем.
И Теремон, прихрамывая, поплелся за ней.
Патруль с Сиферрой во главе уверенно шел через лес, пренебрегая таившимися в нем опасностями. И действительно, за то время, пока отряд быстро – насколько позволяло состояние Теремона – двигался по направлению к дороге, с ними ничего не произошло. Просто удивительно, как быстро восстанавливается общество, подумал журналист. Всего за несколько дней какая-то неформальная группировка, Пожарный патруль, сделалась чем-то вроде государственной власти. Впрочем, сумасшедших, возможно, сдерживают только лучевые пистолеты да безбоязненное поведение отряда. Наконец они вышли из леса. Стало прохладней, и дневной свет тревожно померк – на небе остались только Патру и Трей. Раньше Теремона никогда не беспокоило приглушенное освещение, создаваемое каждой парой двойных солнц. Но со времени затмения такие двухсолнечные вечера стали казаться ему угрожающими, предвещающими возврат Тьмы, хотя он прекрасно знал, что это невозможно. Раны, нанесенные Приходом Ночи, затянутся нескоро – даже у самых сильных духом.
– Еще немного, и будет Убежище, – сказала Сиферра. – Как ваше самочувствие?
– Нормально, – буркнул Теремон. – Калекой они меня не сделали.
Однако ему стоило больших усилий переставлять свои ноющие ноги, и он испытал прилив радости и облегчения, оказавшись наконец перед подземным входом в Убежище.
Внутри был настоящий лабиринт. Во все стороны тянулись коридоры с нишами. В отдалении смутно виднелись петли и спирали каких-то загадочных труб, идущих по стенам и потолку. Теремон вспомнил, что здесь размещалась университетская атомная кухня, пока на Взгорьях не открыли новую лабораторию.
К ним вышел высокий, очень уверенный в себе человек.
– Это Алтиноль 111-й, – сказала Сиферра. – Алтиноль, познакомься – это Теремон 762-й.
– Журналист? – спросил Алтиноль – без особого почтения, просто уточняя.
– Бывший, – ответил Теремон.
Они недружелюбно смерили друг друга взглядом. Алтиноль показался Теремону весьма твердым орешком: мужчина средних лет, подтянутый, в расцвете сил, в хорошей, прочной одежде – и, видимо, привыкший, чтобы ему подчинялись. Теремон порылся в своей обширной памяти, и она вскоре вознаградила его.
– А вы тот самый Алтиноль? Из «Предприятий Мортхейна»?
В глазах Алтиноля мелькнула искра то ли удовольствия, то ли раздражения.
– Тот самый.
– Про вас всегда говорили, что вы хотите стать президентом. Похоже, что сейчас вы им стали. Если не всей Федеративной Республики, то по крайней мере того, что осталось от города Саро.
– Не все сразу, – спокойно ответил Алтиноль. – Сначала мы попытаемся преодолеть анархию. А потом уж подумаем, как восстановить государство и кому в нем быть президентом. Существует, например, проблема Апостолов, которые захватили всю северную часть города и прилегающую к ней территорию и установили там религиозную диктатуру. Разделаться с ними будет не так-то просто. Так что все в свой черед, друг мой, – холодно улыбнулся он. – Сначала одно, потом другое.
– Вот именно, – сказала Сиферра. – Теремону, например, сначала надо принять ванну, потом поесть. Он жил в лесу с самого Прихода Ночи. Пошли, Теремон.
Помещение бывшего ускорителя было перегорожено на множество мелких отсеков. Сиферра провела Теремона в один из них, с медными водопроводными трубами на потолке и фаянсовой ванной.
– По-настоящему горячей воды не ждите, – предупредила она. – Мы топим котлы не дольше двух часов в день – топливо на исходе. Но все лучше, чем купаться в холодном лесном ручье. Вы что-то знаете об Алтиноле?
– Он был генеральным директором «Предприятий Мортхейна», большой судоходной корпорации. Пару лет назад о нем писали в газетах – он проворачивал какую-то незаконную сделку с целью строительства частной магистрали на государственных землях в провинции Нибро.
– Зачем судоходной компании строить какую-то магистраль?
– То-то и оно, что незачем. Его обвиняли в получении правительственной поддержки незаконными методами – будто бы он предоставлял некоторым сенаторам право пожизненного бесплатного проезда на судах своей линии. Впрочем, какая теперь разница, – пожал плечами Теремон. – Теперь нет ни «Предприятий Мортхейна», ни частного строительства, ни сенаторов, которых можно подкупить. Ему, по-моему, не понравилось, что я его узнал.
– А по-моему, ему все равно. Теперь у него одна забота – Пожарный патруль.
– Временно да. Сегодня Пожарный патруль, завтра весь мир. Вы же слышали – он собирается разделаться с Апостолами, захватившими дальнюю часть города. Ну что ж, кто-то ведь должен это сделать. А он из тех, кому нравится управлять ходом событий.
Сиферра вышла, и Теремон погрузился в ванну. Не сказать, чтобы это было верхом наслаждения, но он все же испытал чудесное ощущение после всего, что натерпелся. Он откинулся, закрыл глаза, расслабился и некоторое время блаженствовал.
Потом Сиферра отвела его в столовую Убежища – барак из жестяных листов – и оставила там, сказав, что ей нужно сдать Алтинолю дневной рапорт. Теремона ждала там еда – консервированный обед из запасов Убежища: чуть теплые овощи с мясом неизвестного вида и бледно-зеленый безалкогольный напиток неопределенного вкуса. Теремону все это показалось восхитительным.
Он принудил себя есть медленно и осторожно, зная, что его организм отвык от настоящей пищи: надо тщательно разжевывать каждый кусок, иначе можно заболеть. Он боролся с инстинктом, который побуждал его умять все как можно скорее и попросить добавки.
Наконец он покончил с едой и тупо уставился на безобразную жестяную стену. Он утолил свой голод, и настроение его изменилось к худшему. Несмотря на купание, на еду и на утешающее сознание того, что здесь, в Убежище, он в безопасности, Теремон впал в состояние глубокой безысходности.
Он очень устал, пал духом, и его одолевали мрачные мысли.
Мы жили в хорошем мире, думал он. Далеко не совершенном, конечно, но достаточно хорошем. Большинство людей было в целом счастливо, многие процветали, повсюду намечался прогресс – в науке в экономике, в общепланетном сотрудничестве. Понятие войны отошло в область предания, а религиозные проповеди, казалось, безнадежно устарели.
И вот все это рухнуло в считанные часы, по повелению ужасающей Тьмы.
На пепелище старого мира, без сомнения, возникнет новый. Так было всегда: об этом свидетельствуют раскопки Сиферры на Томбо.
Но каким он будет, этот новый мир? Ответ напрашивался сам собой. Это будет мир, где люди убивают друг друга за кусок мяса, за пренебрежение к суевериям, касающимся огня, или просто скуки ради. Мир, где алтиноли, воспользовавшись хаосом, прибирают к рукам власть. Мир, в котором фолимуны и мондиоры претендуют на диктаторство духа – возможно, в союзе с алтинолями. Мир, в котором…
Нет, потряс головой Теремон. Что толку предаваться этим траурным размышлениям?
Сиферра была права. Бессмысленно сожалеть о том, что могло бы быть. Мы имеем дело с тем, что есть. По крайней мере, он жив, почти полностью обрел свое былое душевное здоровье и почти без потерь выдержал испытание лесом, если не считать нескольких синяков и ссадин, которые через пару дней заживут. Отчаяние – бесполезное чувство и слишком большая роскошь, чтобы позволять ее себе; вот и Сиферра тоже не может позволить себе роскошь продолжать гневаться на него за его статьи.
Что сделано, то сделано. Пора двигаться вперед, перестраиваться, начинать все сначала. Оглядываться назад глупо. А смотреть вперед с недоверием и унынием – просто трусость.
– Поели? – спросила Сиферра, входя в столовую. – Знаю, пища не первый сорт. Но все-таки лучше грабена.
– Не могу судить. Мне так и не довелось его попробовать.
– Думаю, вы не много потеряли. Идемте, я покажу вам вашу комнату.
Клетушка с низким потолком не отличалась пышностью убранства: койка, лампадка рядом на полу, умывальник, лампочка на шнуре. В углу валялись какие-то книги и газеты, оставленные, наверно, теми, кто занимал эту комнату в вечер затмения. Теремон увидел номер «Хроники», раскрытый на его колонке, и содрогнулся: это был один из его последних опусов, где он особенно яростно кидался на Атора и его сторонников. Он покраснел и ногой отпихнул газету подальше.
– Что вы собираетесь делать дальше, Теремон? – спросила Сиферра.
– В каком смысле?
– Я хочу сказать – потом, когда немного отдохнете.
– Я еще не задумывался над этим. А что?
– Алтиноль хочет знать, намерены ли вы вступить в Патруль.
– Это что, приглашение?
– Он согласен вас взять. Ему нужны такие люди, как вы – сильные, способные руководить другими.
– Что ж, пожалуй, у меня получилось бы, а?
– Но его беспокоит одно. В Патруле может быть только один командир, и это Алтиноль. Если вы присоединитесь к нам, он хочет, чтобы вы поняли сразу, что все его распоряжения должны выполняться беспрекословно. Он не уверен, что вы умеете подчиняться приказам.
– Я тоже не уверен. Но его точка зрения мне понятна.
– Так вы согласны остаться? Я знаю, Патруль не безупречен, но он по крайней мере защищает порядок – нам необходима сейчас такая сила. И Алтиноль – он, может быть, властный, но неплохой человек. Я убеждена. Просто он считает, что время требует суровых мер и жесткого руководства. Которое он как раз и способен обеспечить.
– Не сомневаюсь.
– Подумайте об этом вечером. И если согласны остаться, поговорите с Алтинолем завтра же. Будьте с ним откровенны. И он будет откровенен с вами, можете быть уверены. Если вы сможете убедить его, что не покушаетесь на первенство, вы с ним непременно…
– Нет, – вдруг сказал Теремон.
– Что нет?
Теремон помолчал и сказал наконец:
– Мне не надо раздумывать об этом целый вечер. Я уже знаю, что ответить.
Сиферра молча ждала.
– Не хочу я стукаться лбами с Алтинолем. Я знаю таких людей и крепко уверен, что долго с ним ладить не смогу. Знаю я также, что организации вроде Патруля на первых порах, может, и нужны, но впоследствии от них один только вред – а когда они укоренятся и получат законную силу, избавиться от них будет очень трудно. Алтиноли мира сего не уступают власть добровольно, как и все мелкие диктаторы. Я не хочу, чтобы сознание того, что я помог ему взобраться наверх, висело у меня на шее всю оставшуюся жизнь. Воскрешение феодального строя кажется мне не самым лучшим решением наших нынешних проблем. Так что ничего не выйдет, Сиферра. Не стану я носить алтинолевский зеленый платок. Для меня в этом нет будущего.
– Что же вы тогда собираетесь делать? – спокойно спросила Сиферра.
– Ширин сказал, что в парке Амгандо формируется настоящее временное правительство. Туда собираются университетские деятели, а возможно, и члены старого правительства – во всяком случае, представители со всей страны. Как только я достаточно окрепну для такого путешествия, пойду в Амгандо.
Она пристально посмотрела на него и не ответила, Теремон набрал побольше воздуха и сказал:
– Пойдемте со мной в парк Амгандо, Сиферра. – И протянул к ней руку. – Останьтесь со мной этим вечером, в этой жалкой комнатушке. А утром уйдем отсюда и двинемся вместе на юг. Вам здесь так же не место, как и мне. И у нас в пять раз больше шансов дойти до Амгандо вместе, чем поодиночке.
Сиферра молчала. Теремон не отнимал руки.
– Ну как? Что скажете?
Теремон видел по ее лицу, что в ней борются самые противоречивые чувства, но не смел предположить, какие. Наконец внутренняя борьба завершилась, и Сиферра сказала:
– Да. Пусть будет так, Теремон.
И приблизилась к нему. И взяла его за руку. И выключила лампочку над головой, оставив только мягкий свет лампадки на полу у кровати.

Глава 38

– Ты не знаешь, как называется это место? – спросила Сиферра, уныло глядя на обугленные руины и перевернутые машины вокруг. Было около полудня, шел третий день их ухода из Убежища. Опос безжалостно освещал каждую почернелую стену, каждое выбитое окно.
– Название было самое дурацкое, можешь не сомневаться. Золотые Делянки, или Поместья Саро, или что-нибудь в этом роде. Теперь уже неважно, как назывался этот пригород. Его больше нет. Когда-то это была недвижимость, а теперь – археологический объект. Погибший пригород Саро.
Они ушли уже далеко к югу от леса и почти пересекли пояс предместий, служивших южной границей Саро. Дальше лежала сельская местность, небольшие городки, а где-то далеко, невероятно далеко – их цель. Национальный парк Амгандо.
Дорога через лес заняла у них два дня. В первый раз они спали в старом шалаше Теремона, во второй – в зарослях на каменистом склоне, ведущем на Холмы Оноса. Погони они за собой не замечали. Алтиноль, как видно, не пожелал преследовать их, хотя они взяли с собой оружие и два туго набитых мешка с провизией. Сиферра считала, что теперь они наверняка уже вышли за пределы его досягаемости.
– Большое Южное шоссе должно быть где-то поблизости, правда? – спросила она.
– Мили через две, через три. Если только нам повезет и впереди ничего не горит.
– Повезет. Можешь на это рассчитывать.
– Ты, как всегда, оптимистка? – засмеялся Теремон.
– Оптимизм стоит не дороже пессимизма. Так или иначе, но мы дойдем.
– Это верно – так или иначе.
Они постепенно продвигались вперед. Теремон быстро оправлялся и от избиения, которому подвергся в лесу, и от своего долгого голодания. Его способность восстанавливать силы просто изумляла. Сиферре, при всей ее выносливости, стоило труда не отставать от него.
И не падать духом. С момента их выхода в путь она настроилась на жизнерадостный лад, сказав себе, что они непременно доберутся до Амгандо и найдут там своих единомышленников, уже занятых воссозданием мира.
Но в глубине души она не верила в это. И чем дальше они с Теремоном углублялись в эти некогда красивые пригороды, тем труднее ей было побороть отчаяние, чувство полнейшего поражения.
Кошмарный пейзаж.
И некуда укрыться. Повсюду все та же картина опустошения.
Смотри, говорила она себе, смотри! Разруха – зияющие раны – рухнувшие стены, уже поросшие травой, уже оккупированные передовыми отрядами ящериц. Повсюду следы той жуткой ночи, когда боги вновь наслали на мир свое проклятье. Мерзкий прогорклый запах черного дыма над пожарищами, погашенными недавним дождем, и едкий белый дымок из подвалов, где огонь еще тлеет; повсюду следы копоти; трупы на улицах, скрюченные агонией; безумные глаза немногих выживших, выглядывающих порой из развалин своих домов…
Все рухнуло – слава и величие. Все пропало. Будто бы нахлынул океан и скрыл под собой все, что было достигнуто человечеством.
Сиферра должна была бы привыкнуть к руинам – ведь она копалась в них всю свою сознательную жизнь. Но то были древние руины, облагороженные временем, таинственные и романтичные. Эти же были совсем свежи, причиняли острую боль и не содержали в себе никакой романтики. Сиферра легко мирилась с крушениями былых цивилизаций – это почти не вызывало у нее эмоциональных переживаний. Но на сей раз в мусорном ящике истории оказалась ее собственная эпоха, и снести это было тяжело.
За что нам все это? За что? За что?
Неужели мы так погрязли во зле? Настолько сбились с пути, начертанного богами, что нас постигла такая кара?
Нет. Нет!
Богов не существует, и никакой кары не было.
Сиферра по-прежнему придерживалась этого убеждения. То, что их постигло – всего лишь игра слепой судьбы, бездумное движение равнодушных планет и солнц, сходящихся своим порядком каждые две тысячи лет.
Случай – и больше ничего.
Несчастье, через которое Калгаш проходит вновь и вновь на протяжении всей своей истории.
Время от времени во всем своем пугающем величии являются Звезды, и пораженный ужасом человек поднимает руку на плоды своего же труда. Его лишает разума Тьма, лишает разума неистовый свет Звезд. Этому циклу нет конца. Пепел Томбо красноречиво говорит об этом. Все, что лежит теперь вокруг – это Томбо. Верно сказал Теремон: теперь это археологический объект.
Знакомый нам мир погиб. Но мы-то остались.
Что же нам делать? Что делать?
Единственное, что утешало Сиферру в ее унынии – это воспоминание о первом вечере с Теремоном в Убежище: таком внезапном, таком неожиданном, таком чудесном. Сиферра вновь и вновь мысленно возвращалась к нему. Странно застенчивая улыбка Теремона, когда он попросил ее остаться с ним – совсем не похоже на коварного соблазнителя. И его взгляд. И его руки, обнимающие ее, их слившееся дыхание…
Как давно уже она не была с мужчиной! И почти забыла, как это бывает – почти. Кроме того, раньше она каждый раз испытывала неловкое ощущение, будто ошибается, делает ложный шаг, поступает так, как не следовало бы. С Теремоном было по-другому: просто рухнули все барьеры, исчезла неловкость и страх, и она уступила с радостью, признав наконец, что не должна больше оставаться одна в этом разоренном, истерзанном мире, что ей нужен союзник и что Теремон, прямолинейный и даже грубоватый, сильный, решительный и надежный – тот союзник, который ей нужен.
Сиферра отдалась ему без колебаний и сожалений. Какая ирония – потребовался конец света, чтобы она наконец влюбилась. Зато теперь у нее есть хотя бы это. Пусть все погибло – но это у нее есть.
– Смотри, – сказала она. – Дорожный знак. Зеленая металлическая табличка, вся черная от дыма, свисала с фонарного столба под немыслимым углом. В нескольких местах она была пробита – похоже, что пулями. Но ярко-желтая надпись на ней еще читалась: «Большое Южное шоссе» и стрелка, указывающая прямо вперед.
– Осталась миля или две, не больше, – сказал Теремон. – Должны дойти за…
Раздался высокий ноющий звук, потом звонкий удар и за ним – раскатистое эхо. Сиферра зажала уши. В следующий миг Теремон схватил ее и повалил наземь.
– Лежи! – шепнул он хрипло. – Стреляют!
– Кто? Откуда?
Теремон держал пистолет в руке. Сиферра тоже достала свой. Подняв голову, она увидела, что пуля попала в дорожный знак: в нем появилось новое отверстие, и несколько букв пропало.
Теремон, пригнувшись, быстро перебежал за угол ближайшего дома. Сиферра последовали за ним, чувствуя, что вся на виду. Это было хуже, чем стоять обнаженной перед Алтинолем и его Патрулем – в тысячу раз хуже. Следующий выстрел может раздаться в любой момент, с любой стороны, а ей нечем защититься. Даже когда она забежала в тупичок за углом и прижалась к Теремону, задыхаясь, с бьющимся сердцем, ей все еще не верилось, что опасность миновала.
Он показал кивком на ту сторону улицы. Два-три дома на ней, ближе к противоположному углу уцелели, и в самом дальнем за окном верхнего этажа мелькали какие-то лица.
– Там люди. Вселились самовольно, могу поспорить. Сумасшедшие.
– Да, вижу.
– Не побоялись наших платков. Может, слухи о Патруле сюда еще не дошли? А может, они стреляли в нас как раз из-за платков?
– Ты думаешь?
– Все возможно. – Теремон чуть-чуть подвинулся вперед. – Хотел бы я знать, взаправду ли они целили в нас или хотели только попугать? Если целили в нас, а попали в вывеску, можно попытаться проскочить. Но если это предупреждение…
– Подозреваю, что оно. Если бы они промахнулись, пуля вряд ли попала бы в вывеску. Уж слишком метко.
– Возможно, – нахмурился Теремон. – Пожалуй, надо дать им знать, что мы вооружены. Чтоб не вздумали подсылать к нам сзади лазутчиков. – Он поставил свой пистолет на самый широкий луч и максимальную дистанцию, поднял его и выстрелил. Красная вспышка с шипением пронизала воздух и ударила в землю перед домом, в котором виднелись лица. На лужайке появилось выжженное дымящееся пятно.
– Думаешь, они видели?
– Если не настолько свихнулись, чтобы не замечать того, что происходит вокруг – полагаю, что видели. И это им не очень понравилось.
В окне снова возникли лица.
– Лежи, – предупредил Теремон. – У них крупнокалиберное охотничье ружье. Я вижу дуло.
Снова раздался ноющий звук и грохот. Дорожный знак свалился наземь.
– Может, они и сумасшедшие, – сказала Сиферра, – но стреляют чертовски метко.
– Слишком метко. В первый раз они только играли с нами. Шутили. Теперь дают понять, что отстрелят нам носы, как только мы их высунем. Поймали нас в западню и в восторге от этого.
– Нельзя ли нам выбраться через другой конец переулка?
– Там сплошные завалы – а за ними нас скорей всего поджидают.
– Что же делать?
– Поджечь дом. Выкурить их оттуда. И убить, если они настолько обезумели, что не сдадутся.
– Убить? – воскликнула она.
– Если не останется выбора – да. Чего ты хочешь – дойти до Амгандо или всю жизнь прятаться в этом переулке?
– Но нельзя же просто так убивать людей, даже если они… они… – Сиферра осеклась, сама не зная, что хочет сказать.
– Даже если они хотят убить тебя, Сиферра? Даже если им в радость пускать пули чуть повыше твоей головы?
Она не ответила. Ей казалось, что она уже начинает постигать правила жизни в чудовищном новом мире, возникшем в ночь затмения – но выяснилось, что она по-прежнему ничего не понимает.
Теремон снова подполз чуть поближе к улице и стал целиться.
Раскаленный луч лизнул белый фасад дома, и дерево стало чернеть. Вокруг заплясали язычки пламени. Теремон провел лучом наискось по фасаду, помедлил и провел другую линию, крест-накрест.
– Дай мне свой пистолет, – сказал он. – Мой перегрелся.
Сиферра протянула ему пистолет, он настроил его и выстрелил в третий раз. Теперь вся передняя стена занялась. Теремон прожигал ее лучом, целя вовнутрь.
Еще недавно, подумала Сиферра, этот белый деревянный домик принадлежал кому-то. В нем жили люди, жила семья – они гордились своим домом, своим кварталом, ухаживали за лужайкой, поливали цветы, играли с домашними животными, приглашали друзей к обеду, сидели в мощеном дворике, потягивая напитки и следя, как движутся солнца по вечернему небу. Теперь все это в прошлом. Теперь Теремон, лежа на животе в переулке, заваленном руинами и пеплом, целенаправленно, шаг за шагом, сжигает этот дом. Иначе они не смогут покинуть эту улицу и продолжить свой путь в парк Амгандо Да, это кошмарный мир.
Над домом поднялся столб дыма. Всю левую сторону фасада охватило пламя.
А из окон второго этажа прыгали люди.
Трое, четверо, пятеро. Они задыхались и кашляли. Две женщины, трое мужчин. Спрыгнув на лужайку, они какое-то время лежали, словно оглушенные. Грязные лохмотья, нечесаные волосы. Сумасшедшие. До Прихода Ночи они не были такими, но теперь стали ордой диких, полоумных скитальцев, которых – возможно, навсегда – лишил рассудка ошеломительный свет, внезапно излитый Звездами на их неподготовленные головы.
– Встать! – крикнул им Теремон. – Руки вверх! А ну, живо! – Он вышел из укрытия и встал в полный рост, наведя на них оба пистолета. Сиферра тоже вышла. Дом заволокло клубами дыма, а из-за темной завесы во все стороны высовывались устрашающие языки огня, словно алые флаги.
Может, внутри остался кто-нибудь? Кто знает? Да и какая разница?
– Всем построиться! – приказал Теремон. – Налево! – Они беспорядочно подчинились. Один задержался, и Теремон направил луч рядом с его головой, чтобы заставить пошевелиться. – А теперь бегом по улице! Быстрей! Быстрей!
Стена дома обрушилась с жутким грохотом, обнажив комнаты со всей мебелью – словно кукольный домик в разрезе. Все горело. Шайка захватчиков почти уже добежала до угла. Теремон подбадривал их криками, порой посылая вдогонку предупреждающий луч. Потом сказал Сиферре:
– Порядок. Пошли отсюда!
Они вложили пистолеты в кобуры и побежали в противоположную сторону – к Большому Южному шоссе.
– А если бы они продолжали стрелять? – спросила Сиферра позже, когда они уже увидели вдалеке шоссе и шли к нему через поле. – Ты вы в самом деле убил их, Теремон?
Он посмотрел на нее долгим, суровым взглядом.
– Если бы не было другого способа выбраться из того закоулка? По-моему, я тебе на это уже ответил. Конечно, убил бы. Разве у меня был выбор? Как еще я мог поступить?
– Должно быть, никак, – чуть слышно ответила она.
У нее перед глазами еще стоял образ горящего дома и оборванных людей, бегущих по улице.
Но ведь они же первые начали стрелять, твердила она себе. Неизвестно, как далеко бы они зашли, не подожги Теремон дом.
Дом… чей-то дом…
Ничейный дом, поправилась она.
– Ну вот и оно, – сказал Теремон. – Большое Южное шоссе. Пять часов езды до Амгандо. К обеду могли бы быть там.
– Если бы у нас было на чем ехать.
– Вот именно.

Глава 39

Теремон, хотя и насмотрелся за последние дни всякого, к виду Большого Южного шоссе оказался неподготовлен. Самый жуткий кошмар инженера-дорожника бледнел перед этим зрелищем.
Идя через южные пригороды, они с Сиферрой то и дело натыкались на брошенные машины. Ясно было, что многие водители, застигнутые в пути Звездами, в панике покинули свои автомобили и бросились бежать в надежде скрыться от мощного огня, вдруг залившего все небо.
В тихих пригородах машины встречались редко, на сравнительно большом расстоянии друг от друга. В час затмения движение там не было оживленным – рабочий день уже кончился.
Но такая магистраль, как Большое Южное шоссе, превратилась в настоящий сумасшедший дом, когда разразилась катастрофа.
– Нет, ты только посмотри, – в ужасе прошептал Теремон. – Посмотри только, Сиферра!
– Невероятно! Невероятно, – отозвалась она.
Повсюду машины – плотная масса машин, хаотически нагроможденных одна на другую, кое-где в три этажа. Все широкое полотно дороги было забито ими – впереди образовалась почти непроходимая стена. Некоторые были перевернуты, от многих остался только обгорелый каркас. Лужи разлитого горючего поблескивали, как хрустальные озерца. Потеки спекшегося стекла на дороге отливали зловещим блеском.
Мертвые машины. И мертвые водители.
Такой жуткой картины им еще не доводилось видеть. Они оказались перед целой армией мертвецов. Трупы, зажатые рулями в столкнувшихся автомобилях, трупы под колесами. Иные просто валялись, как бедные брошенные куклы, вдоль обочин, с гротескно вывернутыми руками и ногами.
– Некоторые водители, наверно, остановились сразу, как только вышли Звезды, – сказала Сиферра. – А другие спешили, стремясь поскорей свернуть с шоссе и попасть домой – и врезались в стоявших. Кое-кто так обезумел, что потерял способность управлять – смотри, они скатывались с дороги, а вот этот развернулся и поехал против движения…
– Потрясающая была свалка, – содрогнулся Теремон. – Сплошная непрерывная авария. Машины крутило, переворачивало, бросало на полосу встречного движения. Люди выскакивали, пытались прятаться – и попадали под колеса. Пятьдесят разных способов сойти с ума. – Он саркастически рассмеялся.
– Над чем тут смеяться, Теремон? – удивилась Сиферра.
– Над собственной глупостью. Знаешь, полчаса назад, на подходе к шоссе, мне взбрела в голову дикая мысль: найдем, мол, брошенную машину, заправленную и целую, и поедем на ней в Амгандо. Прямо так – сядем и поедем. Я не задумался о том, что дорога будет полностью блокирована, и даже если нам посчастливится найти пригодную машину, мы не проедем на ней и пятидесяти футов…
– По такой дороге даже пешком идти будет сложно.
– Да, но придется.
И они с мрачной решимостью пустились в свой долгий путь на юг.
В теплом предполуденном свете Оноса пробирались они через кладбище разбитых автомобилей, перелезали через покореженные остовы, стараясь не обращать внимания на обугленные и разлагающиеся тела, на лужи засохшей крови, на трупный смрад и полнейший ужас всего этого.
Теремон почти сразу же потерял всякую восприимчивость, что было, пожалуй, еще ужаснее. Вскоре он уже но замечал ни крови, ни остекленевших мертвых глаз, ни масштабов случившегося бедствия. Перелезание через наваленные кучи шатких металлических конструкций и протискивание мимо рваных зазубренных обломков поглощало все его внимание, и жертвы крушения не отвлекали его. Он понимал, что искать живых бесполезно. Все раненые, пролежав здесь столько дней, давно уже умерли.
Сиферра тоже как будто быстро привыкла к кошмарному зрелищу Большого Южного шоссе. Она молча преодолевала препятствия наравне с Теремоном, то указывая ему проход в завале, то опускаясь на четвереньки, чтобы проползти под нависшей грудой металла.
На дороге, кроме них, не было ни единой живой души. Иногда они замечали далеко впереди какую-нибудь фигуру, направляющуюся то ли на юг, то ли даже навстречу им, в Саро, но ни разу никого не встретили. Другие странники либо поспешно прятались в обломках, либо в приступе страха начинали карабкаться вперед с удвоенной скоростью и быстро исчезали из вида.
Чего они боятся? – недоумевал Теремон. Да того, что мы на них нападем. Неужели теперь все ополчились друг на друга?
Примерно через час после начала пути они увидели человека в покрытой грязью одежде, который пробирался от машины к машине, переворачивая мертвецов и роясь в их карманах. За спиной у него болтался мешок с награбленным, такой тяжелый, что мародер спотыкался.
Теремон злобно выругался и достал пистолет.
– Ты погляди только на эту гиену!
– Не надо, Теремон! – Сиферра отвела его руку в самый момент выстрела, и луч ударил в ближний автомобиль, ослепив их отраженной вспышкой.
– Что это ты? – спросил Теремон. – Я хотел его только пугнуть.
– А я думала, ты…
– Нет, – сумрачно покачал головой он. – Пока еще нет. Гляди, как улепетывает!
Грабитель обернулся на звук выстрела, в яростном изумлении уставясь на Теремона и Сиферру. Глаза у него были пустые, изо рта стекала струйка слюны. Он долго пялился на них, а потом, выронив мешок, в судорожной спешке полез через кучу машин и вскоре пропал из вида.
Теремон и Сиферра направились дальше.
Медленно, с трудом продвигались они. Указатели насмехались над ними со своих блестящих столбов, показывая, как мало им удалось пройти. К закату Оноса они преодолели всего полторы мили.
– Такими темпами, – пробурчал Теремон, – мы будем год идеи до Амгандо.
– Когда приобретем навык, дело пойдет быстрее, – не слишком убежденно сказала Сиферра.
Если бы они могли идти по дороге, параллельной шоссе, а не по его полотну, все было бы проще. Но это было невозможно. Почти все Большое Южное шоссе пролегало по виадукам, перекинутым на мощных опорах через леса, заболоченные участки и промышленные зоны. Порой магистраль пересекала открытые карьеры, порой – озера и ручьи. Путешественникам ничего не оставалось, как только держаться дороги, с какими бы трудностями это теперь ни было связано. По возможности они старались идти поближе к обочине, где разбитых машин было меньше. При взгляде; вниз они видели вокруг все тот же хаос.
Сожженные дома. Пожары, все еще бушующие вплоть до горизонта. Кучки ошеломленных, растерянных беженцев, бредущих по заваленным улицам неведомо куда. Порой встречалась группа побольше, примерно в тысячу человек, стоящая лагерем в поле – все еле шевелятся, словно полу парализованные, лишенные воли и энергии.
Сиферра показала на холм наискосок от шоссе, па вершине которого стояла сожженная церковь. Какие-то оборванные люди лазили по ее обрушенным стенам, поддевали ломами уцелевшие блоки серого камня, выламывали их и сбрасывали вниз.
– Похоже, они ее ломают. Но почему?
– Потому, что ненавидят богов. И винят их за то, что случилось. Помнишь Пантеон, большой Собор Всех Богов на краю леса, со знаменитыми фресками Талиманди? Я был там через пару дней после Прихода Ночи. Его сожгли дотла – остались только груды развалин да полуживой священник лежал под кучей кирпичей. Теперь я понимаю, что собор сожгли не случайно, а намеренно А того священника убил сумасшедший у меня на глазах – ради богатого облачения, как я думал тогда. Но может быть, и не ради него. Из одной только ненависти.
– Но ведь не священники же виной…
– Ты так быстро забыла Апостолов? И как Мондиор твердил нам много месяцев подряд, что все ожидающее нас впереди есть возмездие богов? А священники – посредники богов, не так ли? И если они вели нас неправедным путем и за это нас постигла такая кара – значит, они в ответе за пришествие Звезд. Так думают люди.
– Апостолы! – мрачно сказала Сиферра. – Хотела бы я их забыть. Как ты думаешь, что они теперь делают?
– Думаю, что затмение они пережили благополучно у себя в башне.
– Да. Наверное, они хорошо перенесли ту ночь, поскольку были к ней готовы. Как говорил Алтиноль? Будто бы они уже создали свое правительство в северной части Саро?
– Могу себе представить, что это за правительство, – бесстрастно сказал Теремон, угрюмо глядя на разрушенную церковь. – Декреты о праведной жизни. Мондиор каждый день издает новые заповеди. Всякое удовольствие воспрещается законом. Еженедельные публичные казни грешников. – Он сплюнул по ветру. – Тьма меня поглоти! Как подумаешь, что я в тот вечер держал Фолимуна в руках и дал ему уйти, хотя запросто мог удушить…
– Теремон!
– Знаю. Что пользы? Ну, стало бы одним Апостолом меньше. Пусть живет. Пусть создает свое правительство и внушает всем, кто на свою беду остался на севере Саро, что они должны делать и как думать. Нам-то какое дело? Мы идем на юг, в Амгандо, и Апостолы не имеют к нам никакого касательства. Когда все немного уляжется, они окажутся одной из пятидесяти соперничающих группировок, только и всего. Или одной из пяти тысяч. В каждом округе будет свой диктатор, свой император. Ох, Сиферра, Сиферра… – помрачнел вдруг Теремон.
– Ты снова обвиняешь себя, правда? – спокойно спросила она, беря его за руку.
– Откуда ты знаешь?
– По твоему виду – ты снова себя накручиваешь. Говорю тебе, ты ни в чем не виноват! Не понимаешь разве, что все было бы точно так же, о чем бы ты там ни писал в своей газете? Один человек ничего не смог бы изменить. Мир обречен был пройти через это, этого нельзя было избежать…
– Обречен? Несколько странно звучит это слово в твоих устах. Возмездие богов, не так ли?
– О богах я не говорила ни слова. Хотела только сказать, что Калгаш Второй все равно бы пришел – не по воле богов, а по законам астрономии, и затмение все равно бы произошло, и Ночь бы настала, и Звезды явились…
– Да, наверно, – равнодушно сказал Теремон.
На том отрезке дороги, по которому они шли, разбилось сравнительно мало машин. Онос стоял низко, и взошли вечерние солнца – Тано, Сита и Довим. С запада подул холодный ветерок. Теремон начинал ощущать позывы голода – они не удосужились поесть с самого утра. Сделав привал между двух покореженных машин, они достали консервы, захваченные из Убежища.
Но Теремон, хоть и голодный, ел без всякого аппетита, и почти через силу. Из соседних автомобилей на него смотрели застывшие лица мертвецов. В пути он научился не обращать на них внимания, но теперь, сидя посреди некогда превосходного шоссе провинции Саро, не мог выбросить их из головы. Были моменты, когда ему казалось, что это он убил их всех.
Они с Сиферрой устроили себе постель, использовав выброшенные из машин сиденья, и уснули чутким тревожным сном – с таким же успехом можно было лечь прямо на дорожном бетоне.
Вдалеке слышались крики, хриплый смех, пение. Теремон, проснувшись в очередной раз, заглянул за край дороги и увидел внизу в поле, в двадцати минутах ходьбы к востоку от них, лагерные костры. Наверное, теперь больше никто не спит под крышей. Как видно, Звезды оставили в душах такой след, что население всей планеты покинуло свои дома, и живет, как и они с Сиферрой, под открытым небом, под знакомым светом вечных солнц.
Перед утром он наконец задремал. Но вскоре взошел Онос, сначала розовый, потом золотой, и вырвал его из обрывочных, жутких сновидений.
Сиферра уже проснулась – бледная, с красными опухшими глазами.
– Ты прекрасно выглядишь, – сказал Теремон, силясь улыбнуться.
– Это еще ничего. Видел бы ты меня, когда я две недели не умывалась.
– Нет, я хотел сказать…
– Я поняла, что ты хотел сказать. Так мне кажется. В тот день они прошли четыре мили – все с таким же трудом.
– Нам нужна вода, – сказала Сиферра, когда задул предвечерний ветерок. – Надо будет дойти до следующего спуска и поискать родник.
– Да, придется, пожалуй.
Теремону не слишком хотелось спускаться. Дорога с самого начала, можно сказать, принадлежала только им, и он начинал чувствовать себя почти как дома среди этих груд разбитого железа. А внизу, в поле, где блуждают сотни беженцев… Странно, подумал Теремон, зову их беженцами, как будто сам совершаю увеселительную прогулку… неизвестно, с чем они столкнутся там.
Но Сиферра права. Придется спуститься за водой. Запас, который был у них с собой, почти кончился. Заодно и отдохнут немного от адской мешанины разбитого транспорта и от застывших глаз мертвецов, прежде чем двигаться дальше в Амгандо.
Он кивнул на указатель впереди.
– До следующего спуска полмили.
– Может, за час и дойдем.
– Меньше. Дорога впереди довольно свободна. Спустимся, найдем воду побыстрее, а спать лучше вернемся сюда. Безопаснее снова лечь между машинами, чем в чистом поле.
Сиферра согласилась. Они быстро продвигались по сравнительно не загроможденному участку шоссе – быстрее, чем когда-либо раньше. И мигом добрались до следующего знака, который указывал, что до спуска – четверть мили.
Но тут их быстрому маршу пришел конец. Дорогу перегораживал такой вал металлического лома, что Теремон усомнился – смогут ли они его преодолеть.
Здесь, должно быть, произошла особенно чудовищная массовая авария, ужасная даже по сравнению с тем, что они уже видели. В середине выделялись два огромных грузовика, сцепившиеся друг с другом словно два крупных хищника, а в них врезались десятки легковых машин – и встали на дыбы, опрокинулись на ехавшие следом, создав гигантский барьер от края до края дороги, заходивший даже за ограждение. Отовсюду торчали края дверей и крыльев, острые как ножи, а ковер битого стекла, устилавший дорогу, зловеще позванивал на ветру.
– Кажется, я вижу проход, – сказал Теремон. – Сначала наверх вот здесь, потом через левый грузовик – нет, не выйдет, придется лезть вот под этим… – Он показал на несколько вздыбившихся машин, поджидавших их на той стороне, словно ножи острием вверх, и Сиферра кивнула. В итоге они поползли внизу под баррикадой, совершая медленный, грязный, мучительный путь между осколков стекла и загустевших луж топлива. На середине они остановились передохнуть.
Теремон пролез первым.
– Боги! – растерянно воскликнул он. – Это еще что такое?
Дорога примерно на пятьдесят футов впереди была расчищена, а за этим открытым пространством возвышалась другая баррикада. Эту уже возвели искусственно, сложив аккуратное заграждение из дверей и колес высотой восемь-девять футов.
Перед баррикадой стояли лагерем прямо на шоссе десятка два человек. Теремон так старался перебраться через завал, что больше ни на что не обращал внимания и не прислушивался к звукам с той стороны.
Сиферра выползла следом за ним и тоже ахнула.
– Держи руку на пистолете, – спокойно сказал ей Теремон. – Но не вынимай его и не вздумай пускать в дело. Их слишком много.
Незнакомцы уже шли, не спеша, им навстречу – шесть или семь крепких мужчин. Теремон не двинулся с места. Он знал, что встречи не избежать – ходу назад через груду рваного металла, из которой они только что выбрались, не было. Они с Сиферрой оказались в ловушке между двумя заграждениями. Остается только ждать, что будет дальше, и уповать на то, что эти люди сравнительно нормальны.
Высокий сутулый человек с холодным взглядом подошел к Теремону почти вплотную:
– С прибытием. Обыскной пункт.
– Обыскной? – хладнокровно повторил Теремон. – А что искать будете?
– Ты не умничай, а то полетишь с дороги вниз головой. Ты чертовски хорошо знаешь, что мы ищем. Не создавай себе лишних неприятностей.
Он сделало знак остальным, те подошли и принялись ощупывать новоприбывших. Теремон сердито оттолкнул их.
– Дайте нам пройти, – твердо сказал он.
– Без обыска никого не пропускаем.
– Это кто же так распорядился?
– Я. Подчинишься или тебя заставить?
– Теремон… – тревожно шепнула Сиферра.
Он стряхнул ее руку, начиная впадать в бешенство.
Рассудок твердил ему, что сопротивляться глупо, что противник намного превышает их числом, что длинный не шутит, суля им неприятности, если они откажутся подвергнуться обыску.
Эти люди как будто не похожи на бандитов. Длинный распоряжается так, словно у них тут нечто вроде официального пограничного поста или таможни. Что они ищут? Продукты? Оружие? Видимо, попытаются отобрать пистолеты? Уж лучше отдать им все, подумал Теремон, чем быть убитым при попытке прорваться, проявив никому не нужный героизм.
И все же – когда тебя вот так обшаривают на вольной большой дороге…
Кроме того, нельзя отдавать им пистолеты и продукты тоже. До Амгандо еще несколько сот миль.
– Я тебя предупреждаю… – начал длинный.
– А я тебя: не трогай нас. Я – гражданин Федеративной Республики Саро, а эта дорога пока еще принадлежит всем, чтоб там ни случилось. Ты мне не указ.
– Ну прямо профессор, – засмеялся один из постовых. – Ишь как права качает.
– У нас уже есть один профессор, – пожал плечами длинный. – Больше нам не надо. И хватит разговоров. Берите их и обыщите – сверху донизу.
– Пустите, вы… – Теремон выбросил кулак и двинул по ребрам человека, схватившего его за руку. Знакомое дело: снова драка, и снова его изобьют. Но он решил биться до конца. В следующий миг кто-то ударил его по лицу, другой поймал сзади за локоть, в ярости и страхе закричала Сиферра. Теремон попытался вырваться, снова ударил, ему ответили, он увернулся, пошатнулся, получил еще один сокрушающий удар в лицо…
– Эй, погодите-ка! – раздался чей-то новый голос. – Стойте! Бутелла, оставь этого человека! Фриднор! Тальпин! Отойдите от него.
Этот голос был Теремону знаком.
Но кто же это?
Противники отступили. Теремон, качаясь и с трудом сохраняя равновесие, взглянул на подошедшего.
Стройный, худощавый человек интеллигентного вида улыбался ему, весело поблескивая глазами на испачканном лице.
И верно, знакомый.
– Биней!!
– Теремон! Сиферра!

Глава 40

В один миг все переменилось. Биней отвел Теремона с Сиферрой в неожиданно уютное гнездышко по ту сторону баррикады, где были подушки, занавески, жестяные коробки – должно быть, с продуктами. На подушках лежала молодая женщина с забинтованной левой ногой. Ее, как видно, лихорадило, но вошедших она встретила слабой улыбкой.
– Ты ведь помнишь Раиссту 717-ю, Теремон? Раисста, это Сиферра 89-я с факультета археологии. Я рассказывал тебе о ней – это она открыла сожженные города прошлого. У нас с Раисстой контракт на совместную жизнь, – объяснил он Сиферре.
Теремон, как друг Бинея, встречался с Раисстой несколько раз за последние два года. Но это происходило в другую эру, в мертвом и ушедшем в небытие мире. Теперь Теремон с трудом узнал ее. Он помнил стройную, приятную, хорошо одетую женщину, ухоженную и красиво подкрашенную. Но это – это! Исхудалое, изнуренное существо со впалыми глазами и слипшимися волосами было лишь призраком той Раиссты.
Неужели он виделся с ней всего за несколько недель до Прихода Ночи? Ему казалось, что это было много лет тому назад. Несколько геологических эпох тому назад.
– У меня тут есть немного рому, Теремон, – сказал Биней.
– Ты серьезно? – вытаращил глаза тот. – Знаешь, сколько времени я не пил спиртного? И какая ирония – чтобы ты, трезвенник, которого мне пришлось долго уговаривать попробовать «тано особый», приберегал здесь последнюю в мире бутылку!
– Сиферра? – спросил Биней.
– Да, пожалуйста. Немножко.
– А много и нету. – Биней налил всем по порции объемом с наперсток.
– Что это за история с обыском? – спросил Теремон, чувствуя, как согревает его ром.
– А ты не знаешь?
– Не имею понятия.
– Где же вы были с Прихода Ночи?
– Я главным образом в лесу. Сиферра нашла меня там, побитого хулиганами, и отвела в университетское Убежище, где я немного отлежался. А последние пару дней мы ползем по этому шоссе, надеясь попасть в Амгандо.
– Так тебе известно про Амгандо?
– И про тебя тоже – на один ход. Я встретил в лесу Ширина. Он побывал в Убежище вскоре после вашего ухода и нашел твою записку. Он сказал мне, а я Сиферре. И мы решили вместе идти туда.
– А где же тогда Ширин?
– Его нет с нами. Мы расстались много дней назад – он ушел в Амгандо один, а я остался в Саро искать Сиферру. Не знаю, что с ним случилось. Нельзя ли еще чуточку рому, Биней? И ты хотел рассказать про обыск.
Биней налил Теремону еще чуть-чуть и взглянул на Сиферру, но она покачала головой.
– Если Ширин шел один, то с ним могло случиться несчастье, большое несчастье, – с беспокойством сказал он. – Здесь он точно не проходил, а Большое Южное шоссе – единственная дорога, по которой возможно попасть из Саро в Амгандо. Надо будет послать разведывательную группу на розыски. А обыскные пункты – явление недавнее. Наш существует официально. Такой имеется на границе каждой провинции, которую пересекает Большое Южное Шоссе.
– Мы же всего в нескольких милях от Саро. Наша провинция еще не кончилась, Биней.
– Ошибаешься. Старых провинций больше нет. Город Саро тоже поделили – я слышал, Апостолы Пламени отхватили себе большой кусок на севере, а район леса и университета контролирует некий Алтиноль, возглавляющий полувоенную организацию под названием Пожарный патруль. Может быть, вы с ними уже сталкивались?
– Я несколько дней была в Патруле офицером, – сказала Сиферра. – Зеленый платок у меня на шее – их официальный знак отличия.
– Ну, тогда вы в курсе. Новые правительства растут, как грибы – их уже целый миллион. Сейчас вы находитесь в провинции Реставрация. Она тянется еще миль на семь по шоссе. Следующий обыскной пункт находится на ее границе с провинцией Шесть Солнц. Дальше идет Земля Богов, еще дальше – Белый Свет, а потом – забыл. Все равно каждый день все меняется, когда люди переходят на новое место.
– А зачем обыскивают?
– Новый вид паранойи. Все боятся поджигателей. Ну, ты знаешь – сумасшедших, которые считают, что Ночью здорово повеселились, и поджигают что попало. Треть Саро, как я понял, сгорела в ночь затмения из-за панических попыток уберечься от Звезд, но вторую треть сожгли уже потом, когда Звезд и в помине не было. Сожгли сумасшедшие. Так что более или менее нормальные люди – вы тоже к ним относитесь, если вам интересно – обыскивают всех на предмет зажигательного снаряжения. Запрещено носить при себе спички, механические зажигалки, лучевые пистолеты – все, что способно…
– То же самое происходит в окрестностях города, – сказала Сиферра. – Этим и занимается Пожарный патруль. Люди Алтиноля объявили себя единственными в Саро, кому разрешается зажигать огонь.
– А на меня напали в лесу, когда я пытался поджарить себе мясо, – сказал Теремон. – Тоже, должно быть, из ваших. Они бы избили меня до смерти, не подоспей Сиферра со своим патрулем – точно как ты только что.
– Не знаю, с кем ты там столкнулся в лесу, но у нас вполне официальная организация. И везде так: обыскивают всех, никаких послаблений. Подозреваются все и каждый. Страх – повальная болезнь. Только элита, вроде Пожарного патруля, может держать при себе воспламеняющие предметы. А у прочих их отбирают на каждой границе, кто бы там ни нес караул в данный момент. Можете с тем же успехом оставить свои пистолеты здесь. До Амгандо вы с ними не доберетесь.
– Без них мы туда и подавно не доберемся.
– Возможно, – пожал плечами Биней. – Но тебе все равно придется их сдать рано или поздно. В следующий раз, когда ты схватишься с караульными, там не будет меня, чтобы отозвать их.
– А почему они тебя слушаются? – спросил, поразмыслив, Теремон. – Ты что здесь, главный?
– Главный? Едва ли, – засмеялся Биней. – Однако они меня уважают. Я у них штатный профессор. А ведь кое-где ученых ненавидят, знаете? Сумасшедшие их убивают, потому что думают, что это мы вызвали затмение и собираемся вызвать еще одно. У нас не так. Тут ценят мой интеллект – я сочиняю дипломатические послания в соседние провинции, придумываю, как использовать сломанные механизмы, могу даже объяснить, почему Тьма больше не вернется и почему никому не придется смотреть на Звезды ближайшие две тысячи лет. Моих пограничников это очень успокаивает. Вот мы и прижились здесь. Они нас кормят и заботятся о Раиссте, а я за них думаю. Этакий симбиоз.
– Ширин сказал, что вы ушли в Амгандо.
– Мы и шли туда. Нам с вами одна дорога – в Амгандо. Но потом попали в переделку. Помнишь, я сказал, что сумасшедшие охотятся на ученых? Нас тоже чуть не схватили, пока мы шли через пригороды. Теперь весь тот район к югу от леса заселили банды ненормальных.
– Мы тоже с ними встречались.
– Значит, знаете. Нас окружила целая свора. Они сразу поняли по нашей речи, что мы – люди образованные, а потом кто-то узнал меня – узнал меня, Теремон, по газетной фотографии, помещенной в одной из твоих колонок, где я давал тебе очередное интервью о затмении! И сказал другим, что я из обсерватории и что я-то как раз и вызвал Звезды. – Биней помолчал, глядя в пространство. – Нас чуть было не вздернули на фонарь, но тут вмешалось провидение. Явилась другая банда – конкуренты, надо полагать, – и давай кидаться бутылками, вопить и махать кухонными ножами. Нам с Раисстой удалось ускользнуть. Сумасшедшие ведь точно дети – они не могут долго сосредоточиваться на чем-то одном. Но когда мы пробирались между сгоревших домов, Раисста порезала ногу о стекло. И когда мы добрели по шоссе до этого места, рана так воспалилась, что она не могла идти.
Неудивительно, что у нее такой ужасный вид, подумал Теремон.
– К счастью, пограничникам Реставрации как раз требовался профессор. И они взяли нас к себе. Мы здесь уже неделю, а может, и десять дней. На мой взгляд, если все будет хорошо, Раисста сможет продолжать путь через неделю-другую. Тогда я попрошу главу провинции выписать нам пропуск на право прохода через ближайшие посты, и мы снова двинемся в Амгаидо. Оставайтесь пока с нами, если хотите, и пойдем на гаг все вместе. Так, конечно, будет надежнее. Я тебе нужен, Бутелла?
Длинный, желавший обыскать Теремона, просунул голову в жилище Бинея.
– Связной пришел, профессор. Принес новости из города, из Имперской провинции. Мы что-то в толк не возьмем, о чем тут прописано.
– Давай посмотрю. – Биней взял у него клочок бумаги и пояснил Теремону: – Связные постоянно ходят из одной провинции в другую. Имперская провинция лежит к северо-западу от шоссе и доходит до самого города. Пограничники, как правило, не слишком сильны в чтении. Звезды, видимо, как-то повредили их вербальные центры. – И Биней принялся разбирать записку, хмурясь, морщась и бормоча себе под нос нелестные слова о постзатменческом правописании. Потом внезапно помрачнел и воскликнул: – Боже правый! Экая мерзость, экая жуть… – У него затряслись руки, и он с ужасом взглянул на Теремона.
– Что такое, Биней?
– Сюда идут Апостолы. У них целая армия, и они движутся на Амгандо, разгоняя попутно все правительства, которые образовались вдоль шоссе. Они намерены и в Амгандо сделать то же самое: свергнуть любое правительство, которое там существует, и объявить себя единственной законной властью в Федеративной Республике.
Пальцы Сиферры впились Теремону в руку, и он увидело ужас на ее лице. Он знал, что и сам выглядит немногим лучше.
– Армия Апостолов, – медленно произнес он. – Идет сюда.
– Теремон, Сиферра – вам надо уходить отсюда. Немедленно. Если Апостолы застигнут вас здесь, все пропало.
– Ты хочешь сказать, чтобы мы шли в Амгандо?
– Именно. Не теряя ни минуты. Там находятся все сотрудники нашего университета, которые спасались в Убежище, и люди из других университетов – образованные люди со всей республики. Вам с Сиферрой надо предупредить их, чтобы поскорей разошлись. Если Апостолы застанут их в Амгандо, Мондиор одним махом разделается со всем ядром любого будущего правительства, которое возможно в этой стране. Устроит массовую казнь – и готово. Я выпишу вам пропуска, которые помогут пройти хотя бы через несколько ближайших постов. Но когда вы окажетесь за пределами нашего влияния, придется подвергнуться обыску, отдать все, что у вас потребуют, и продолжать свой путь на юг. Нельзя рисковать своей основной целью, оказывая сопротивление пограничникам. Людей в Амгандо надо предупредить, Теремон!
– А как же ты? Останешься здесь?
– А что мне остается? – удивился Биней.
– Но ведь когда придут Апостолы…
– Что ж, пусть делают что хотят. Не думаешь же ты, что я брошу Раиссту и побегу с вами в Амгандо?
– Да нет, не думаю…
– Значит, у меня и выбора нет, верно? Остаюсь с Раисстой.
Голову Теремона прошило болью, и он прижал к глазам ладони.
– Иного выхода нет, Теремон, – сказала Сиферра.
– Знаю, знаю. И все-таки как подумаешь, что Мондиор со своей шайкой захватит такого ученого, как Биней – а чего доброго, и казнит…
Биней улыбнулся и положил руку на плечо Теремону.
– Кто знает? Может, Мондиор тоже не прочь завести себе парочку профессоров. Да и неважно, что будет со мной. Мое место рядом с Раисстой. А ваше дело – мчаться в Амгандо как можно быстрее. Пошли – я накормлю вас, состряпаю вам документы, имеющие официальный вид, и в путь-дорогу. И вот еще – для бодрости. – Он вылил остаток рома, не более унции, в стакан Теремону. – Полезайте в люк.

Глава 41

Границу между провинциями Реставрация и Шесть Солнц путешественники миновали без проблем. Начальник поста, который в несуществующем более мире был, наверное, бухгалтером или адвокатом, только взглянул на их пропуск, кивнул, увидев внизу витиеватую подпись «Биней 25-й» и махнул рукой в знак разрешения.
Два дня спустя, при пересечении границы между Шестью Солнцами и Землей Богов, им пришлось потруднее. Там несли караул какие-то головорезы, которые чуть было не выкинули Теремона с Сиферрой за край шоссе, прежде чем посмотреть их бумаги. Долгий тревожный момент Теремон махал своим пропуском, как волшебной палочкой. Наконец это возымело некоторое действие.
– Пропуск, что ли? – спросил главный головорез.
– Да, пропуск. Освобождение от обыска.
– Кто дал?
– Биней 25-й, начальник поста провинции Реставрация. За две провинции от вас.
– Я знаю, где Реставрация. Прочти, что там написано.
– «Всем, кого это касается. Податели сего, Теремон 762-й и Сиферра 89-я, являются полномочными представителями Пожарного патруля города Саро…»
– Пожарного патруля? Это еще что?
– Люди Алтиноля, – подсказал один из головорезов.
– А-а. – Командир кивнул на лучевые пистолеты, которые Теремон и Сиферра открыто носили у бедра. – Значит, Алтиноль полагает, что вам можно ходить по чужой территории с оружием, которое способно спалить целый город?
– Мы идем со срочным заданием в Национальный парк Амгандо, – сказала Сиферра. – И нам обязательно нужно добраться туда. Вы знаете, что это означает? – показала она на свой зеленый платок. – Мы предотвращаем пожары, а не разжигаем их. И если мы не успеем в Амгандо вовремя. Апостолы придут сюда по шоссе и уничтожат все, что вы пытаетесь сохранить.
Не слишком логично, подумал Теремон. Доберутся они до Амгандо или нет – карманные республики на северном конце шоссе все равно не спасутся от Апостолов. Но Сиферра говорила так горячо и убедительно, что в ее слова верилось.
После краткого молчания, во время которого главный страж, озадаченно нахмурившись, пытался понять, что она сказала, он вдруг выпалил:
– Ладно, проходите. Катитесь отсюда, и чтобы я вас больше не видел в Шести Солнцах, не то пожалеете. Апостолы! Амгандо!
– Большое спасибо, – ответил Теремон с таким сарказмом, что Сиферра поскорей взяла его за руку и провела через заставу от греха подальше.
Сейчас они двигались быстро, покрывая за день дюжину миль, а то и больше. Граждане провинций Шесть Солнц, Земля Богов и Белый Свет трудились в поте лица, расчищая шоссе от обломков катастрофы. Через правильные промежутки шоссе перегораживали баррикады – нескоро оно еще откроется для проезда – но между ними стало возможно идти нормальным шагом, не переползая то и дело через груды железного лома.
Мертвых тоже убирали с шоссе и хоронили. Жизнь понемногу входила в почти цивилизованное русло, хотя до нормы было еще очень далеко.
Пожары вдоль дороги почти прекратились, но сожженные города попадались постоянно. Лагеря беженцев встречались через каждые две-три мили, и Теремон с Сиферрой видели сверху, как бесцельно слоняются их обитатели, словно та ужасная ночь состарила их на пятьдесят лет.
Новые провинции, как убедился Теремон, были ничем иным, как цепочкой таких лагерей, соединенных Большим Южным шоссе. В каждом таком районе выявились сильные личности, сумевшие создать свое маленькое королевство, простиравшееся на восемь-десять миль вдоль шоссе и примерно на милю в стороны. Что находится к западу и востоку от новых провинций, оставалось только гадать. Ни радио, ни телевидения, видимо, больше не существовало.
– Неужели не предпринималось совсем никаких мер на случай катастрофы? – спросил Теремон скорее самого себя, нежели Сиферру. Однако она ответила:
– Предсказания Атора были слишком фантастичны, чтобы правительство восприняло их всерьез. Признать, что краткий период Тьмы способен вызвать крах цивилизации, значило сыграть на руку Мондиору – уж с очень необычными подробностями предсказывалась эта самая Тьма.
– Но затмение…
– Что ж, возможно, некоторые высокопоставленные лица сумели разобраться в диаграммах и поверили, что затмение действительно будет, а следовательно, будет и Тьма. Но как они могли предусмотреть Звезды? Ведь Звезды считались выдумкой Апостолов, помнишь? Знай даже правительство, что подобное явление произойдет на самом деле, действие Звезд на человека предугадать не мог никто.
– Кроме Ширина.
– Даже Ширин не мог. Он не подозревал, что это такое. Его специальностью была Тьма, а не умопомрачительный свет, заполнивший целое небо.
– И все-таки, когда смотришь на все это опустошение, на весь этот хаос, невольно думаешь, что этого могло не быть, что этого можно было избежать.
– Однако не избежали.
– Может быть, в следующий раз…
– Следующий раз будет через 2049 лет, – засмеялась Сиферра. – Будем надеяться, что мы сумеем оставить потомкам завещание, которое покажется им более правдоподобным, чем нам – Книга Откровений.
Она оглянулась назад, на длинную ленту шоссе, которую они преодолели за последнее время.
– Боишься, что следом за нами наступают Апостолы?
– А ты не боишься? Мы все еще за сотни миль от Амгандо, хотя идем теперь гораздо быстрее. Что, если они нагонят нас, Теремон?
– Не нагонят. Армия не может двигаться с такой же скоростью, как двое сильных и целеустремленных людей. Транспорт у них не лучше нашего – по паре ног на солдата. Кроме того, их задерживают различные сложности снабжения.
– Да, пожалуй.
– И потом, в сообщении говорилось, что Апостолы намерены устанавливать свою власть в каждой провинции. У них уйдет масса времени на уничтожение всех этих упрямых карманных королевств. Если с нами ничего не случится, мы их опередим на несколько недель.
– Как ты думаешь, что будет с Бинеем и Раисстой? – немного погодя спросила Сиферра.
– Биней – парень с головой. Авось сумеет стать полезным Мондиору.
– А если не сумеет?
– Сиферра, зачем нам тратить энергию, перебирая в уме разные ужасы, которые мы все равно бессильны предотвратить?
– Извини, – отпарировала она. – Не знала, что ты такой чувствительный.
– Сиферра…
– Ладно, забудем. Может, это я чересчур чувствительна.
– Все уладится. Бинею и Раиссте не причинят вреда. Мы дойдем до Амгандо вовремя и предупредим всех. И Апостолы не завоюют мир.
– И все мертвые воскреснут. Ох, Теремон, Теремон…
– Не надо так.
– Что делать? Что делать?
– Шагать побыстрей, вот что. И не оглядываться, нет никакого проку оглядываться назад.
– И верно – никакого. – Сиферра улыбнулась, взяла его за руку, и некоторое время они шли молча.
Поразительно, как быстро они стали идти, когда втянулись, думал Теремон. Первые несколько дней, когда им пришлось пробираться по заваленному шоссе, они еле ползли, и их тела протестовали против испытаний, которым их подвергали. Теперь же они двигались, как две заведенные отлаженные машины. У Сиферры ноги были почти такой же длины, как у Теремона, и они шли плечом к плечу – их мускулы работали исправно, сердца равномерно качали кровь, легкие ритмично расширялись и сокращались. Раз-два, раз-два, раз-два…
Пусть перед ними еще сотни миль – в таком темпе они их быстро преодолеют. Еще месяц – а может, и меньше.
Дорога в сельской местности, далеко за пределами города, была почти свободна. Здесь, очевидно, было не такое оживленное движение, как на севере, и большинство водителей успело съехать с шоссе еще до появления Звезд, поскольку у них было меньше шансов столкнуться с другими.
Пропускных пунктов тоже стало меньше. Новые провинции в этой малонаселенной местности были гораздо больше северных, и их граждане придавали обыску не такое уж большое значение. За пять дней Теремон и Сиферра только дважды подверглись серьезному допросу. На других пунктах им давали знак пройти, даже не спрашивая бумаг.
Погода тоже была на их стороне. Почти все дни выдавались ясные и теплые, порой перепадал дождик, не причинявший им особого неудобства. Они шли четыре часа подряд, потом останавливались перекусить, шли еще четыре часа, снова ели, шли, укладывались спать часов на шесть, поочередно карауля друг друга, потом вставали и шли дальше. Как машины. Солнца двигались по небу своим извечным порядком – то Патру и Трей с Довимом, то Онос с Тано и Ситой, то Онос и Довим, то Трей и Патру, то четыре солнца разом – нескончаемая смена, великая небесная процессия. Теремон не имел понятия, сколько дней назад они ушли из Убежища. Такие понятия, как дата, календарь, дни, недели, месяцы, казались ему устаревшими и никчемными – они принадлежали тому, прежнему миру.
Сиферра, преодолев свою тревогу и мрачные мысли, снова повеселела.
Все будет хорошо. Они обязательно дойдут до Амгандо.
Они шли теперь через Весеннюю Долину – или Садовый Лог: каждый встречный называл по-разному. Это была открытая, холмистая местность, где почти не наблюдалось жуткого опустошения, поразившего города: разве что встретится обгорелый амбар или стадо скота, бродящее без присмотра. Воздух был чистым и свежим, солнца светили ярко и горячо. Если бы не загадочное отсутствие всякого движения на шоссе, можно было бы подумать, что в мире ничего не случилось.
– Мы уже прошли полпути? – спросила Сиферра.
– Не совсем. Я давно не видел дорожных знаков, но мне кажется… – И он умолк на полуслове.
– В чем дело, Теремон?
– Посмотри туда. Направо. На ту дорогу, что ведет на запад.
Они выглянули за край шоссе. Внизу, в нескольких сотнях ярдов от них, на обочине боковой дороги, перед въездом на шоссе стояла длинная колонна грузовиков. Рядом раскинулся большой лагерь: палатки, костер посередине, у которого несколько человек рубили дрова.
В лагере находилось две или три сотни человек – все в черных рясах и капюшонах.
Пораженные Теремон и Сиферра переглянулись.
– Апостолы! – шепнула она.
– Да. Пригнись. Спрячься за ограждением.
– Но как они ухитрились проникнуть так далеко на юг? Ведь тот конец шоссе совершенно завален!
– А они не пользовались шоссе. Видишь – у них грузовики на ходу. Вот один как раз подъезжает… Боги, как странно видеть движущийся автомобиль! И снова слышать шум мотора. – Его пробрала дрожь. – Они, значит, сберегли в целости большой парк грузовиков – и запас горючего. И выехали из Саро с запада, окольными дорогами. Теперь они добрались до шоссе, которое, надо полагать, открыто до самого Амгандо. И могут к вечеру быть там.
– К вечеру! Что же делать, Теремон?
– Ума не приложу. Есть только один отчаянный шанс. Спуститься вниз, попытаться угнать грузовик и самим отправиться на нем в Амгандо. Если мы опередим Апостолов хотя бы на два часа, большинство обитателей Амгандо успеет спастись. Ну как?
– Возможно. Только это чистое безумие. Как мы сможем угнать грузовик? Когда они нас увидят, то сразу поймут, что мы не Апостолы, и схватят.
– Знаю, знаю. Дай подумать. А если перехватить парочку, отбившуюся от других, и отнять у них рясы – пристрелить их, если понадобится? А потом, переодевшись, просто подойти к грузовику, будто так и надо, сесть в кабину и выехать на шоссе?
– Через две минуты за нами пошлют погоню.
– Возможно. А может, и нет – если мы будем вести себя достаточно хладнокровно, они сочтут, что это входит в программу. Когда же поймут, что дело нечисто, мы окажемся в пятидесяти милях от них. Ну как, Сиферра? – в нетерпении спросил он. – Больше нам надеяться не на что. Не идти же дальше пешком – у нас на дорогу уйдет много недель, а у них – только пара часов.
Она смотрела на него, как на умалишенного.
– Оглушить парочку апостолов – увести грузовик – помчаться в Амгандо. Ничего у нас не выйдет, Теремон. Сам знаешь.
– Ладно, – отрезал он. – Оставайся здесь. Попробую один. Это единственный выход, Сиферра. – Он привстал и пошел, пригнувшись, к спуску с шоссе в нескольких сотнях ярдов от них.
– Да погоди ты!
Он оглянулся с усмешкой:
– Идешь?
– Да. Но это просто безумие.
– Знаю. Но что нам остается?
Она права, конечно. План действительно безумный. Но Теремон не видел иного выхода. Донесение, которое получил Биней, было скорее всего ложным: Апостолы вовсе и не собирались двигаться по шоссе, занимая провинцию за провинцией – вместо этого они послали огромный десант прямо в Амгандо по окружным дорогам – пусть ведущим не прямо к цели, зато открытым для движения транспорта.
Амгандо обречен. И Мондиор возьмет мир голыми руками.
Если только…
Теремон никогда не представлял себя в роли героя. О героях он писал в своей колонке – это были люди, в чрезвычайных обстоятельствах превосходившие самих себя и совершавшие достойные удивления подвиги, о которых обыкновенный человек и помыслить не мог, не то что повторить их. И вот он сам в преображенном мире запросто рассуждает о том, как захватить с оружием в руках неприятелей, угнать военный грузовик и укатить на нем в Амгандо предупреждать своих об опасности.
Безумие чистой воды.
Но может и получиться – именно потому, что безумно. Кто может ожидать, что в этой мирной буколической долине вдруг явятся, как из-под земли, двое злоумышленников и угонят грузовик?
Они потихоньку спустились с шоссе – Теремон шел чуть впереди. Между ними и лагерем Апостолов лежало заросшее травой поле.
– Давай-ка заползем вон туда, в траву… и если пара апостолов зачем-нибудь забредет туда, вскочим и кинемся на них – они и спохватиться не успеют.
Он лег на живот и пополз. Сиферра за ним. Десять ярдов. Двадцать. Главное – ползти, опустить голову и ползти. Вот до того бугорка, а там затаиться.
– Это что же такое? – вдруг сказал кто-то. – Пара редких змей, очевидно?
Теремон обернулся и разинул рот.
Боги! Апостолы, семь или восемь человек! Откуда они взялись? Пикник у них тут, что ли? И они с Сиферрой проползли мимо, не заметив!
– Бегом! – крикнул он ей. – Ты туда, а я сюда! – И рванулся влево, к опорам шоссе. Может, он еще оторвется – и спрячется в лесу по ту сторону виадука.
Нет. Он сильный и бежит быстро, но они сильнее и бегают быстрее. Они уже поравнялись с ним.
– Сиферра! – заорал он. – Беги! Беги!
Может, ей и удалось, он не видел. Апостолы окружили его. Он схватился за пистолет, но один тут же поймал его за руку, а другой вцепился в горло. Пистолет выпал. Теремону подсекли ноги, он тяжело упал ничком и перевернулся на спину. Пять суровых лиц смотрели на него из-под клобуков. Один из апостолов целил ему в грудь из его же пистолета.
– Вставай, – сказал Апостол. – Медленно. С поднятыми руками.
Теремон неуклюже поднялся на ноги.
– Кто ты? И что здесь делаешь?
– Я здесь живу. Мы с женой просто шли домой через поле, напрямик.
– Ближайшая ферма в пяти милях отсюда. Ничего себе напрямик. Пойдешь с нами, – апостол кивнул в сторону лагеря. – Фолимун захочет поговорить с тобой.
Фолимун! Значит, он все-таки пережил ночь затмения! И теперь возглавляет экспедицию против Амгандо.
Теремон оглянулся по сторонам. Сиферры не видно. Он надеялся, что она снова поднялась на шоссе и что есть сил шагает в Амгандо. Надежда слабая, но единственная, которая осталась.
Апостолы повели его в лагерь. Странное это было чувство – идти среди нескольких черных фигур. Они почти не обращали на него внимания – только подталкивали вперед, пока не доставили к самой большой палатке.
Рядом на скамейке сидел Фолимун, просматривая какие-то бумаги. Он взглянул на Теремона холодными голубыми глазами, и его острое лицо на миг смягчила удивленная улыбка.
– Теремон? Вы здесь? Собираете материал для «Хроники»?
– Я иду на юг, Фолимун. Устроил себе маленькие каникулы, знаете ли – в городе не совсем спокойно. Не прикажете ли своим головорезам отпустить меня?
– Отпустите, – распорядился Фолимун. – И куда же именно вы шли?
– Это неважно.
– Позвольте мне судить об этом. В Амгандо, не так ли?
Теремон ответил Фолимуну пристальным холодным взглядом.
– Не вижу причин рассказывать вам что-либо.
– И это после того, как я отвечал на все ваши вопросы? Помните интервью?
– Очень смешно.
– Я хочу знать, куда вы шли, Теремон.
Тяни время, сказал себе журналист. Тяни сколько можешь.
– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос и на другие ваши вопросы тоже. Я буду говорить только с самим Мондиором, – ровным и решительным тоном произнес он.
Фолимун помолчал, снова мельком улыбнулся – и вдруг расхохотался. Теремон не помнил, чтобы раньше видел его смеющимся.
– Мондиор? – весело произнес он. – Мондиора Не существует, мой друг. И никогда не существовало.

Глава 42

Сиферре не верилось, что ей в самом деле удалось убежать. Однако ей это удалось.
Почти все апостолы, захватившие их врасплох, бросились за Теремоном. Оглянувшись, она увидела, что они окружают его, как гончие дичь. Потом его сбили с ног и, конечно, взяли в плен.
За ней погнались только двое. Одного она ударила с размаху ладонью по лицу, напружинив руку – на бегу этого было достаточно, чтобы свалить его. Другой был толстый, неуклюжий и плохо бегал – Сиферра в считанные минуты оставила его далеко позади.
Она бежала обратно к шоссе, но подниматься наверх было бы неразумно. Шоссе легко перекрыть, а вниз, кроме как по спуску, не слезешь. Того и гляди окажешься в западне. Даже если впереди нет застав, Апостолы могут снарядить погоню на грузовике и подберут ее через каких-нибудь две мили.
Нет, бежать следовало в лес по ту сторону шоссе. Там апостольские грузовики не пройдут. Ей легко будет спрятаться в густом подлеске, затаиться и подумать, что делать дальше.
Да, вот именно – что?
Сиферра сознавала, что замысел Теремона, при всей своей дерзости, был их единственной надеждой: угнать грузовик, доехать до Амгандо и поднять тревогу, пока Апостолы не двинули свою армию дальше.
У нее, ясное дело, нет никаких шансов подкрасться к грузовику, сесть в него и угнать. Апостолы не так глупы. Пришлось бы заставить кого-то, угрожая ему оружием, завести грузовик и передать ей руль. Что предполагало вес ту же операцию: захватить одинокого Апостола, снять с него рясу, проникнуть в лагерь и там найти человека, способного завести грузовик.
У нее упало сердце. Слишком уж это маловероятно. С таким же успехом можно попытаться освободить Теремона – открыть огонь, взять заложников, потребовать, чтобы его немедленно отпустили; глупости все это, мелодраматические бредни, сюжет из детской приключенческой книжки…
Но что же делать? Что?
Она укрылась в густой поросли низких деревьев с длинными перистыми листьями и стала ждать. Никаких признаков того, что Апостолы снимаются с лагеря, не наблюдалось: дым костра по-прежнему поднимался к сумеречному небу и грузовики все так же стояли у дороги.
Приближался вечер. Онос закатился. Над горизонтом висел Довим. На небе остались самые нелюбимые ею солнца – холодные и безрадостные Тано и Сита, светящие откуда-то с самого края вселенной. По крайней мере, в далекие дни их невинности считалось, что это край вселенной – пока не явились Звезды и не показали им действительных размеров космоса.
Часы тянулись нескончаемо. Ни одно разумное решение не приходило ей в голову. Амгандо наверняка погибнет, если только людей не предупредит кто-нибудь еще – ей никак не поспеть туда до прибытия Апостолов. Освобождение Теремона – абсурдная идея. Не менее нелепая, чем план угнать в одиночку грузовик.
Что же тогда? Просто сидеть и смотреть, как Апостолы захватывают мир?
Иного выбора, похоже, не остается.
Сиферра начинала думать, что единственный выход – пойти в лагерь, сдаться и попросить, чтобы ее поместили вместе с Теремоном. По крайней мере, они будут вдвоем. Просто удивительно, как ей его не хватало. Она не расставалась с ним вот уже несколько недель – она, которая никогда не жила с мужчиной, И за весь долгий путь из Саро, хотя они постоянно цапались и даже ссорились порой, Теремон ей не надоел. Ни разу ей не захотелось от него избавиться. То, что они вместе, казалось ей самым естественным делом. А теперь она снова осталась одна.
Иди сдавайся, сказала она себе. Так и так все пропало.
Стало темнее. Тучи скрыли ледяной свет Тано и Ситы, и небо так нахмурилось, будто вот-вот выйдут Звезды.
Ну, давайте, подумала Сиферра. Выходите и сияйте. Сведите всех с ума еще раз. Какая теперь разница? Мир может погибнуть только раз, и это уже произошло.
Но Звезды, конечно, не появились. Тано и Сита, хотя и скрытые, давали достаточно света, чтобы заслонить таинственное сияние далеких миров. И чувство полнейшего поражения, испытываемое Сиферрой, вдруг сменилось почти безрассудной надеждой.
Раз все пропало, то и терять нечего, сказала она себе. Можно пробраться в лагерь под покровом сумерек и попробовать все же захватить грузовик. И освободить Теремона, если удастся. А потом – в Амгандо! К восходу Оноса она уже будет там, среди своих университетских друзей, и сможет загодя предупредить их, что идет враг и им необходимо скрыться.
Итак, вперед.
Медленно, медленно – еще осторожнее, чем раньше, на случай часовых в траве.
Сначала выйти из леса. Сиферра заколебалась, чувствуя себя очень уязвимой без прикрытия густого кустарника. Но сумрак по-прежнему защищал ее. Теперь через открытое пространство между лесом и шоссе. И дальше – мимо огромных опор в заросшее поле, где утром их с Теремоном захватили.
А теперь ложись и ползи, как в тот раз. Снова через поле, да смотри по сторонам – вокруг лагеря, должно быть, выставлены посты.
В руке она держала пистолет, поставленный на самую малую, самую мощную, смертельную ширину луча. Если кто-нибудь сейчас на нее нападет – тем хуже для него. Теперь не время беспокоиться о моральных тонкостях. Недавно в полуневменяемом состоянии она убила в университете Балика – не желая того, но все-таки убила. И, как ни странно, готова была убить снова – на сей раз умышленно, если обстоятельства вынудят. Главное сейчас – добыть автомобиль и сообщить в Амгандо о приближении неприятельской армии. Все остальное неважно, в том числе и моральные соображения. На войне как на войне.
Вперед. Опусти голову, но не глаза, а сама сожмись. Ей оставалось до лагеря всего несколько десятков ярдов.
Там было очень тихо. Почти все, вероятно, спят. В сером сумраке Сиферре показалось, что по ту сторону большого костра сидят какие-то люди, но дым мешал разглядеть их как следует. Теперь, подумала она, надо пробраться за один из грузовиков, где еще темнее, и бросить камушек в ствол дерева. Часовые, скорей всего, пойдут посмотреть, откуда шум; и если они разойдутся поодиночке, можно будет подкрасться к одному из них сзади, ткнуть ему в спину пистолетом, сказать, чтобы молчал, и заставить снять рясу…
Нет. Не надо ему ничего говорить. Просто пристрели его и сними с него рясу сама, пока он не поднял шум. В конце концов, это только Апостолы. Фанатики.
Сиферра сама удивлялась своему новообретенному хладнокровию.
Вперед. Вперед. Вот и ближний грузовик уже рядом. Теперь залечь за ним в темноте, на удаленной от костра стороне. Найти камушек… вот как раз подходящий. Пистолет переложить пока в левую руку. Ну, а теперь бросай камушек вон в то большое дерево…
Сиферра занесла руку для броска. И в этот миг кто-то сзади сжал ее левое запястье, а другой рукой стиснул горло.
Поймали!
Шок, ярость и острое разочарование обрушились на Сиферру разом. Она свирепо, изо всех сил лягнула ногой назад, попала куда-то и услышала, как противник зарычал. Но хватки он не ослабил. Крутнувшись вполоборота, Сиферра лягнула его снова, попытавшись одновременно переложить пистолет из левой руки в правую.
Но противник вздернул ее руку вверх так, что ее прошила острая боль, и пистолет выпал из онемевших пальцев. Другая его рука еще сильнее сдавила ей горло. Сиферра закашлялась.
Ох, Тьма! Надо же быть такой дурой, чтобы, подкрадываясь к ним, позволить кому-то подкрасться к себе!
Слезы ярости обожгли ей щеки, и она лягнула обидчика еще пару раз.
– Потише, – шепнул он. – Больно же, Сиферра.
– Теремон? – остолбенела она.
– А ты думала кто? Мондиор?
Пальцы, сжимавшие ей горло и запястье, разжились. Сиферра сделала два нетвердых шага вперед, ловя ртом воздух, и растерянно повернулась к Теремону.
– Почему ты на свободе?
– Чудо свершилось, – ухмыльнулся он. – Боги явили чудо. Я следил за тобой все время, как только ты вышла из леса. Ты была на высоте. Только вот слишком сосредоточилась на том, чтобы пробраться сюда незамеченной, а потому сама не заметила, что я следую за тобой.
– Слава богам, что это ты, Теремон, хотя ты и напугал меня до полусмерти. Но что же мы стоим? Давай захватим грузовик и смоемся отсюда, пока они не видят.
– Нет. Наш план меняется.
– Не понимаю.
– Сейчас поймешь. – Он хлопнул в ладоши и закричал: – Сюда, ребята! Вот она!
– Теремон!! Ты что, с ума…
В лицо ей ударил сноп света, слепящий почти как Звезды. Сиферра, ничего не видя, испуганно затрясла головой. Ее окружили какие-то люди, но она рассмотрела их, только когда глаза немного привыкли к яркому свету.
Апостолы. С полдюжины человек.
Она бросила обвиняющий взгляд на Теремона. Он стоял спокойно, очень довольный собой. До ее ошеломленного разума только сейчас начало доходить, что Теремон ее предал.
Когда она обрела дар речи, то могла изъясняться только односложно:
– Но – что – ты…
– Пошли, Сиферра, – улыбнулся он. – Хочу тебя кое с кем познакомить.

Глава 43

– Совершенно незачем смотреть на меня так сердито, доктор Сиферра, – сказал Фолимун. – Вам, может быть, трудно в это поверить, но вы здесь среди друзей.
– Друзей? Вы, видимо, считаете меня очень доверчивой.
– Вовсе нет. Как раз наоборот.
– Вы вторгаетесь в мою лабораторию и похищаете оттуда бесценные материалы. Вы натравливаете орду своих обезумевших единоверцев на обсерваторию, чтобы уничтожить приборы, с помощью которых астрономы вели уникальные наблюдения. А теперь вы гипнотизируете Теремона, чтобы он действовал по вашей указке, и посылаете его захватить меня в плен. И еще говорите, что я среди друзей.
– Меня никто не гипнотизировал, Сиферра, – спокойно возразил Теремон. – И ты не пленница.
– Ну конечно же. Все это лишь дурной сон: Приход Ночи, пожары, крушение цивилизации. Через час я проснусь в своей городской квартире, и все будет так же, как когда я ложилась спать.
Теремон подумал, что никогда еще не видел Сиферру такой красивой. Ее глаза сверкали от гнева, лицо как будто светилось. Вокруг нее сфокусировалась аура такой энергии, что никто бы не смог устоять.
Но сейчас не тот момент, чтобы говорить ей об этом.
– За кражу табличек, доктор Сиферра, – сказал Фолимун, – я приношу вам свои извинения. Это, конечно, бессовестное воровство, и я никогда не допустил бы его, если бы вы не поставили нас в безвыходное положение.
– Я? Вас?
– Да, вы. Вы настояли на том, чтобы оставить таблички у себя, и тем подвергли бесценные реликвии прошлого цикла большой опасности – ведь вот-вот должен был разразиться хаос, в котором от университета, по всей видимости, не останется камня на камне. Мы сочли необходимым убрать таблички в безопасное место, то есть взять к себе, а поскольку вы противились, мы решили взять их самовольно.
– Это я нашла таблички. Вы никогда не узнали бы об их существовании, если бы я не откопала их.
– Не имеет значения, – невозмутимо ответил Фолимун. – Коль скоро таблички были найдены, они стали жизненно необходимы и нам, и всему человечеству. Мы сочли, что будущее Калгаша важнее вашего собственнического интереса к своим экспонатам. Как вы убедитесь, мы сделали полный перевод табличек, пользуясь нашими древними текстами, и они намного расширили наши представления о тех трудностях, с которыми периодически сталкивается калгашская цивилизация. Перевод доктора Мадрина был, к сожалению, весьма поверхностным. А ведь таблички представляют собой точную и убедительную версию той летописи, что дошла до нас под названием Книги Откровений, не искаженную веками текстовых и смысловых ошибок. А в Книге Откровений, должен сознаться, много мистики и метафор, добавленных в пропагандистских целях. Таблички же из Томбо – это хронологический отчет о двух пришествиях Звезд в две разные эпохи и о попытках тогдашнего духовенства предупредить народ о грядущем бедствии. Теперь мы можем доказать, что во все века горстка образованных людей снова и снова пыталась подготовить мир к ожидающей его повторной катастрофе – только их методы для этого не годились. Теперь, наконец-то, вооруженные опытом прежних ошибок, мы сумеем уберечь Калгаш от его трагической судьбы, когда через две тысячи лет кончится очередной Год Праведности.
– Какое самодовольство! – сказала Сиферра Теремону. – Оправдывает кражу моих табличек тем, что они помогут ему утвердить ею теократическую диктатуру еще вернее, чем надеялся! Теремон, Теремон, как мог ты предать меня? Как мог ты предать нас всех? Мы были бы уже на полпути к Амгандо, если бы…
– В Амгандо вы будете завтра к полудню, – сказал Фолимун, – уверяю вас, доктор Сиферра. Как и все мы.
– И каким же образом я туда попаду? – запальчиво спросила она. – Вы поведете меня в цепях в хвосте своей победоносной армии? Заставите тащиться в пыли за колесницей Мондиора?
Апостол вздохнул:
– Теремон, объясните ей все, пожалуйста.
– Ну нет, – сверкнула глазами Сиферра. – Я не хочу слушать ту чушь, которой нашпиговал тебя этот маньяк – несчастный ты дуралей с промытыми мозгами! Ни одного из вас не хочу слушать! Оставьте меня в покое. Посадите под замок, если хотите. Или отпустите, коли смелости хватит. Чем я могу вам повредить? Одна женщина против целой армии? Я даже через поле не могу перейти, чтобы кто-нибудь не подкрался и не напал на меня сзади!
Испуганный Теремон бросился к ней.
– Нет! Отойди от меня! Ты мне мерзок! Но ведь ты не виноват, правда? Они что-то сделали с тобой. И со мной то же самое сделаете, Фолимун? Превратите меня в послушную марионетку, да? Попрошу вас об одном одолжении. Не заставляйте меня носить апостольскую рясу. Мне невыносимо думать, что я буду таскать на себе этот потешный балахон. Берите мою душу, если надо, но позвольте мне одеваться по-своему. Хорошо, Фолимун? Хорошо?
Апостол коротко рассмеялся.
– Оставлю-ка я вас двоих наедине. В моем присутствии, как я вижу, у нас ничего не получится.
– Нет, будь ты проклят, – вскричала Сиферра, – не хочу я оставаться наедине с этим…
Но Фолимун уже встал и быстро вышел из палатки.
Теремон направился к Сиферре, которая попятилась от него, как от зачумленного.
– Меня никто не гипнотизировал, Сиферра, – мягко сказал он. – Я в своем уме.
– Ну конечно.
– Это правда. Я тебе докажу.
Сиферра мрачно уставилась на него. Он помолчал и сказал тихо:
– Сиферра, я люблю тебя.
– Сколько времени понадобилось Апостолам, чтобы запрограммировать тебя на это?
– Не надо, – вздрогнул он. – Не надо. Я говорю искренне, Сиферра. Не стану уверять тебя, что никому не говорил раньше этих слов – но в первый раз говорю их искренне.
– Я это читала в романах. Старо, – отрезала Сиферра.
– Наверно, я это заслужил. Теремон – бабник, Теремон – дежурный городской соблазнитель. Ладно, забудь то, что я сказал, Сиферра. Нет! Не забывай. Я говорил серьезно. Когда мы с тобой были в дороге эти несколько недель – не расставаясь ни утром, ни днем, ни вечером – не было момента, чтобы я не думал, глядя на тебя: вот та женщина, которую я ждал. И даже вообразить не мог, что найду такую.
– Очень трогательно, Теремон. И лучший способ проявить свою любовь – это, конечно, напасть на меня сзади, чуть не сломав мне при этом руку, и доставить к Мондиору Праведному.
– Мондиора не существует, Сиферра. Нет такого человека на свете.
На миг через ее враждебность пробились удивление и любопытство.
– Что?
– Мондиор – миф, продукт электронного синтеза, созданный, чтобы выступать с речами по телевидению. Ведь лично с ним никто не встречался, верно? И он никогда не показывался на людях. Этого искусственного оратора изобрел Фолимун. Поскольку Мондиор никогда не появлялся на публике, его выступление можно было передавать сразу в пяти странах – никто не знал точно, где он находится в данный момент, вот его и показывали по всему миру. Настоящий глава Апостолов Пламени – Фолимун. Секретарь – только его маскировка. На самом деле всем заправляет он – вот уже десять лет. Перед ним был Базрет, ныне умерший. Это Базрет задумал создать Мондиора, но в жизнь этот замысел воплотил Фолимун.
– Он и рассказал тебе об этом?
– Кое-что. Остальное я угадал, и он подтвердил, что правильно. Он покажет мне всю мондиоровскую механику, когда мы вернемся в Саро. Апостолы планируют через несколько недель возобновить телевизионные передачи.
– Прекрасно, – резко сказала Сиферра. – Выдумка с поддельным Мондиором так потрясла тебя своей гнусной изобретательностью, что ты тут же решил примкнуть к Фолимуну. И для начала выдал ему меня. Засел в засаду, высмотрел и захватил врасплох, чтобы люди в Амгандо наверняка попали в лапы к Апостолам. Отличная работа, Теремон.
– Да, Фолимун направляется в Амгандо. Но не затем, чтобы причинить его обитателям какое-то зло. Он хочет предложить им места в новом правительстве.
– Боги великие, Теремон – и ты веришь…
– Да. Да, Сиферра! – взволнованно вскинул руки Теремон. – Может, я всего лишь жалкий писака, но признай хотя бы, что я не дурак. Двадцать лет работы в газете научили меня превосходно разбираться в людях, это уж как минимум. Фолимун произвел на меня большое впечатление с первой же встречи. Он показался мне далеко не сумасшедшим, очень сложным, очень хитрым, очень проницательным человеком. Недавно мы проговорили с ним целых восемь часов. Спать никто не ложился. Он выложил мне весь свой план. Ничего не утаил. Как по-твоему, могу я раскусить человека за восемь часов беседы или нет?
– Ну, не знаю, – проворчала она.
– Либо он говорил абсолютно искренне, Сиферра, либо он лучший в мире актер.
– Либо и то и другое. Это еще не значит, что ему можно доверять.
– Может быть. Но я доверяю.
– Хорошо, продолжай.
– Фолимун – беспощадный, почти циничный рационалист, считающий, что значение сейчас имеет только одно – спасение цивилизации. Имея возможность ознакомиться, благодаря многовековым архивам своей секты, с летописями предыдущих циклов, он давно уже знал то, что мы постигли на собственной шкуре: что Калгаш каждые две тысячи лет подвергается зрелищу Звезд и что это ужасающее зрелище гасит слабые умы, а сильные помрачает на много дней или недель. Кстати, он готов показать тебе все эти древние источники, когда вернемся в Саро.
– Саро разрушен.
– Кроме той части, которой овладели Апостолы. Они-то хорошенько позаботились о том, чтобы в радиусе мили вокруг их башни никаких пожаров не было.
– Очень предусмотрительно.
– Они вообще предусмотрительные люди. Так вот: Фолимун знает, что во времена всеобщего безумия надеяться что-либо спасти можно лишь при условии религиозного тоталитаризма. Мы с тобой, Сиферра, считаем, что боги – это миф, но многие миллионы людей придерживаются иного мнения. Они и всегда-то с оглядкой совершали греховные, по их понятиям, поступки, боясь, что боги их накажут. А теперь боги внушают им полнейший страх. Они ожидают, что Звезды не сегодня-завтра явятся вновь завершить свое дело. Апостолы же заверяют, что у них с богами прямой провод, и подтверждают это строками из своего писания. У них больше шансов основать всемирное правительство, чем у Алтиноля, у мелких провинциальных диктаторов, у беглых членов бывшего правительства и у всех прочих. У нас одна надежда – на них.
– Да ты серьезно, – удивилась Сиферра. – Фолимун тебя и вправду не гипнотизировал, Теремон. Ты ухитрился сделать это сам!
– Послушай. Фолимун всю свою жизнь готовился к этому моменту, зная, что нынешнему поколению Апостолов выпадет задача восстановления мира. У него все предусмотрено. Он уже прибирает к рукам огромные территории к северу и западу от Саро, а затем намерен завладеть новыми провинциями вдоль Большого Южного шоссе.
– И установить религиозную диктатуру, которая начнет с того, что истребит всех университетских атеистов, циников и материалистов – вроде Бинея, Ширина и меня.
– Ширина нет в живых. Фолимун сказал, что их люди нашли тело Ширина в разрушенном доме. Видимо, он был убит несколько недель назад бандой сумасшедших, ненавидящих интеллигентов.
Сиферра отвела взгляд, не в силах смотреть на Теремона, но потом взглянула еще более гневно.
– Вот видишь. Сначала Фолимун посылает своих головорезов на обсерваторию – Атор тоже убит, не, так ли? – а потом избавляется от несчастного безобидного Ширина. Скоро и все мы…
– Он пытался спасти обсерваторию, Сиферра.
– Но ему это не слишком удалось, верно?
– Все пошло не так, как он задумал. Он-то намеревался спасти астрономов, пока не начались беспорядки, но они, видя в нем бесноватого фанатика, не захотели выслушать его предложение – укрыться в убежище Апостолов.
– После разгрома обсерватории.
– Разгром тоже не входил в его намерения. Мир в ту ночь обезумел. Не все подчинялось плану Фолимуна.
– Как ты его защищаешь, Теремон!
– Да – но выслушай меня. Он хочет работать совместно с университетскими учеными, которые остались в живых, и прочими здравыми, разумными людьми, собравшимися в Амгандо, хочет сохранить фонд человеческих знаний. Он – или, вернее, мифический Мондиор – станет во главе правительства. Правление Апостолов усмирит нестойкий, суеверный народ по крайней мере на одно-два поколения. Тем временем ученые систематизируют те знания, которые сумели спасти, и вместе с Апостолами вернут мир к рациональному мышлению, как бывало уже не раз. Только на сей раз подготовку к затмению можно будет начать лет за сто и предупредить самое худшее: массовое помешательство, поджоги, повальные разрушения.
– И ты во все это веришь? – едко спросила Сиферра. – По-твоему, надо отойти в сторонку и аплодировать Апостолам, пока они насаждают свое ядовитое тоталитарное учение по всему миру? Или, того хуже – объединиться с ними?
– Мне ненавистна эта мысль, – неожиданно сказал Теремон.
– Тогда почему же… – раскрыла глаза Сиферра.
– Выйдем на воздух. Уже почти утро. Дай мне руку.
– Не знаю, право…
– Когда я сказал, что люблю тебя, это были не просто слова.
– Одно не имеет отношения к другому, – пожала плечами она. – Ты смешиваешь чувства с политикой, Теремон.
– Пойдем.

Глава 44

Они вышли из палатки. На востоке уже занималась розовая заря, предвещающая восход Оноса. Высоко над головой стояли в зените вышедшие из-за туч Тано и Сита, излучая странный и прекрасный свет.
А на севере, вдали, светился маленький четкий диск Довима – словно рубиновая капля на челе неба.
– Четыре солнца, – сказал Теремон. – Добрый знак.
В апостольском лагере все кипело. Грузились машины, свертывались палатки. Теремон заметил вдалеке Фолимуна, руководившего рабочей командой. Апостол помахал ему, и он кивнул в ответ.
– Тебе ненавистна мысль, что Апостолы будут править миром, – сказала Сиферра, – и все же ты согласен заключить союз с Фолимуном? Зачем? Какой в этом смысл?
– Другого выхода просто нет, – тихо сказал Теремон.
– Ты думаешь?
Он кивнул.
– Я начал это понимать, проговорив с Фолимуном первые пару часов. Все, что есть во мне разумного, велит мне не доверять Фолимуну и его фанатикам. Что бы он там ни говорил, ясно, что он – рвущийся к власти махинатор, беспощадный и очень опасный. Но кто нам остается? Алтиноль? Или эти царьки вдоль шоссе? Потребуется миллион лет, чтобы спаять все эти новые провинции в мировое экономическое сообщество. Фолимун же – или, скорее, Мондиор – обладает силой, способной поставить на колени весь мир. Сиферра, большая часть человечества охвачена безумием. На свободе бродят миллионы сумасшедших. Сумели оправиться только люди с сильным интеллектом, вроде тебя, меня и Бинея – или уж совсем тупые. Что же до большинства людей, то пройдут месяцы и годы, пока у них в голове прояснится – если вообще прояснится. Единственное, что нам остается – это осененный богами пророк вроде Мондиора, как это ни противно.
– И другого выбора нет?
– Для нас нет, Сиферра.
– Но почему?
– Сиферра, я считаю, что главное – излечиться. Все остальное второстепенно. Миру нанесена страшная рана…
– Он сам нанес ее себе.
– Я смотрю на это иначе. Пожары – это ответ на резкую смену обстоятельств. Их не произошло бы, не отдерни затмение занавес и не покажи нам Звезды. А ведь раны, все новые и новые, продолжают возникать. Алтиноль – это рана. Куча новых независимых провинций – это рана. Сумасшедшие, убивающие друг друга в лесу или охотящиеся на университетских профессоров – это рана.
– А Фолимун? Не он ли – самая большая рана?
– И да и нет. Он, конечно, сеет фанатизм и мистику. Но он несет и дисциплину. Люди верят его речам – даже сумасшедшие, даже те, у кого мозги набекрень. Такая большая рана способна поглотить все прочие. Он способен излечить мир, Сиферра. А мы, изнутри, постараемся исцелять мир от последствий его лечения. Но это возможно сделать лишь изнутри. Если мы с ним объединимся, у нас будет шанс. А если образуем оппозицию, он сметет нас, как мух.
– Так что же ты решил?
– Мы можем выбирать: или примкнуть к Фолимуну и стать частью правящей элиты, возвращающей мир к разуму, или сделаться отверженными скитальцами. Что ты предпочитаешь, Сиферра?
– Есть и третий выход.
– Нет. У тех, что в Амгандо, нет ни силы, ни воли, чтобы сформировать жизнеспособное правительство.
Такие, как Алтиноль, лишены всяких принципов. Фолимун уже контролирует половину всей бывшей Федеративной Республики Саро. И непременно одолеет всех остальных. Пройдут века, прежде чем вернется царство разума, Сиферра, – что бы мы с тобой ни решили.
– И ты считаешь, что лучше присоединиться к нему и попытаться повлиять на пути развития нового общества, чем становиться в оппозицию только ради того, чтобы выказать свое неприятие апостольского учения?
– Совершенно верно,
– Но сотрудничать с ним, обрекая мир на религиозный фанатизм…
– Мир уже не раз проходил через подобные периоды, не так ли? Самое главное сейчас – найти выход из хаоса. И единственная надежда – Фолимун и его люди. Считай, что их вера – это машина, приводящая в движение цивилизацию в то время, когда все остальные механизмы отказали. И это все, что следует принимать в расчет. Сначала надо наладить мир а там, будем надеяться, нашим потомкам надоест терпеть властителей в рясах. Понимаешь меня, Сиферра? Понимаешь?
Она кивнула как-то странно, словно во сне. И медленно пошла от него в поле, на то место, где их прошлым вечером задержали часовые. Казалось, что с тех пор прошло много лет.
Сиферра долго стояла там одна, освещенная четырьмя солнцами.
Какая она красивая, думал Теремон.
Как я ее люблю!
– Как странно все обернулось.
Он ждал. Суета Апостолов, снимавшихся с лагеря, достигла апогея – мимо то и дело мелькали фигуры в рясах и клобуках. К нему подошел Фолимун.
– Итак?
– Мы думаем.
– Мы? Я понял так, что вы лично будете с нами в любом случае.
Теремон посмотрел на него долгим взглядом.
– Я буду с вами, если Сиферра согласится. Иначе нет.
– Как угодно. Очень жаль будет потерять человека с вашим даром убеждения, не говоря уж об археологическом опыте доктора Сиферры.
– Вот мы сейчас и проверим, – улыбнулся Теремон, – так ли велик мой дар убеждения.
Фолимун кивнул и вновь отошел туда, где шла погрузка. Теремон смотрел на Сиферру. Она стояла лицом к востоку, где поднимался Онос, сверху на нее лился свет Тано и Ситы, а с севера указывало красное копье Довима.
Четыре солнца. Лучшая из примет.
Сиферра возвращалась к нему через поле. Ее глаза сияли, и казалось, что она смеется. Последнюю часть пути она пробежала бегом.
– Ну? – спросил Теремон. – Что скажешь? Она взяла его руку в свои.
– Ладно, Теремон, будь по-твоему. Всемогущий Фолимун – наш предводитель, и я последую за ним, куда бы ни повелел он. С одним условием.
– С каким?
– Я уже говорила в палатке. Чтобы рясу не носить. На это я пойти не могу. Если он будет настаивать на рясе, уговор не состоится!
Счастливый Теремон кивнул. Все будет хорошо. После Ночи пришел рассвет, а с ним – возрождение. Новый Калгаш восстанет на обломках старого, и в его создании далеко не последнюю роль будут играть их с Сиферрой голоса.
– Думаю, можно будет договориться, – сказал он. – Пойдем к Фолимуну и послушаем, что он скажет.



Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru