логотип сайта  www.goldbiblioteca.ru
Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Нортон Андрэ. Предания колдовского мира 2. Песчаные сестры

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

Андрэ Мэри Нортон
Песчаные сестры

Преданья колдовского мира 2


1

Девочка родилась на рассвете, когда туман ночи Торовых топей еще висел, густой и влажный, у стен зала Келвы. Что само по себе уже было дурным предзнаменованием: все знают, что в это время рождаются дети с даром предвидения, дети необычные; это последний момент предыдущего дня и первый — последующего. А лучшее время для рождения нового человека племени торов — при полном лунном сиянии Сверкающей.
Да и родился ребенок не здоровым и крепким, какой входит в мир с криком, требуя жизни и еды. Сморщенная кожа крошечного тельца казалась тусклой, новорожденная лежала на руках знахарки неподвижно. И даже не пыталась вдохнуть воздух. Но народу Тора нужны все дети, каждая новая жизнь — преграда на пути тьмы, и потому постарались спасти и эту жизнь.
Знахарка прижалась губами к холодным вялым губам ребенка и начала вдыхать воздух в его легкие. Девочку согрели, ее трясли, и наконец она слабо заплакала — не приветствуя жизнь, а протестуя против нее. При этом звуке Мафра наклонила голову, внимательно слушая звук, больше похожий на крик пойманной в ловушку птицы, чем на голос настоящего ребенка торов.
Глаза Мафры не видели, они давно уже затянуты пленкой, через которую не пробивается никакой свет, на зато у нее есть другое зрение. Когда к ней принесли ребенка, чтобы он получил благословение матери дома и клана, Мафра не протянула руки навстречу маленькому телу. Напротив, она покачала головой и сказала:
— Она не нашей крови. Дух, который избрал ее тело, не пришел. Вы призвали к жизни…
И тут она замолчала. Женщины, принесшие ребенка, отступили от знахарки, а она смотрела на девочку, закутанную в ткань, как на скользкое болотное существо.
Мафра медленно поворачивала голову, и ее невидящие глаза по очереди устремлялись на каждую женщину.
— Однако никто не должен и думать о смерти этого ребенка, — резко сказала она. — Его кровь — это наша кровь, его кость — наша кость. И вот что я вам скажу: мы должны привязать к себе то, что живет в этом теле, потому что это великая сила, которую ребенок должен научиться использовать. А когда научится, эта сила станет могучим инструментом и оружием.
— Но ты не дала ей имени, мать клана. Как может она жить в доме клана, если у нее нет свободно данного имени? — спросила самая храбрая из женщин.
— Я не могу подарить ей имя, — негромко ответила Мафра. — Спросите у Сверкающей.
Наступило утро, и туман плотным занавесом закрывал небо. Но вдруг, словно слова Мафры призвали это существо из воздуха, к женщинам устремился большой серебристо серый мотылек, один из ночных воздушных танцоров. Он сел на покров ребенка, несколько раз развел и свел крылья. И тогда знахарка сказала:
— Турсла… — так звали девушку мотылька в старинном предании о Турсле и Жабе Дьяволе. Так было дано имя ребенку с духом не из клана, имя само по себе необычное и предвещающее зло.
Турсла выросла среди народа Торов. По обычаям этого народа, она так и не узнала, кто ее «мать». Все дети клана пользовались одинаковой любовью взрослых и были равны. Поскольку в ее пользу говорила Мафра, а сами Торовы топи послали ей имя, никто не делал различий между Турслой и остальными детьми, которых теперь в племени было совсем немного.
Народ Торов действительно очень древний. В песнях памяти говорилось, что когда то предки торов были подобны неразумным животным (они были даже ниже многих животных в своей старой земле), и тогда их вождем и проводником стал Вольт, один из Древних (Вольт тоже не был человеком, он принадлежал к более древней и великой расе, с которой не могли равняться люди). Вольт был одинок и нашел в этих существах искру мысли; это заинтересовало его, и он стал им помогать.
Полуптичье лицо Вольта по прежнему изображалось на охранных тотемах вокруг полей локута и жилищ торов. Его памяти посвящались первые плоды полей, когти и зубы страшных ящериц вэков, если кому то удавалось убить их. Именем Вольта клялись, и клятву эту можно было давать только по серьезной причине.
Турсла росла физически, росли и ее знания Торовых топей. Что находится за пределами их болотистых земель, не интересовало народ Торов, хотя там были земля, море и обитало множество разных племен. Но все эти племена не такие древние, как народ Торов, и не обладают такими познаниями, потому что не получили благословения Вольта, не учились у него во времена, когда создавались первые кланы.
Но Турсла отличалась от других. Она видела сны. И еще до того как узнала слова, которыми можно эти сны описать, они захватили ее и дали ей новую жизнь. И много раз мир, который она видела в этих снах, казался ей более ярким и реальным, чем страна Торов.
Взрослея, девочка обнаружила, что стоит ей начать рассказывать ровесникам о своих снах, те принимались неловко переминаться и старались избегать ее. Она обиделась, потом рассердилась. Позже, может быть, из самих снов к ней пришла мысль, что сны предназначены только для нее одной и она не должна ими ни с кем делиться. И она испытывала тоскливое одиночество, пока не обнаружила, что сами Торовы топи (хотя это совсем не тот мир, в который уводили ее сны) тоже могут быть таинственными и прекрасными.
Но так может считать только тот, у кого тело тора и кто вырос в одном из кланов Торов; потому что Торовы топи — мрачная земля, в основном занятая зловонными болотами, из которых торчат изогнутые скелеты давно умерших деревьев; и каждую ночь их стволы покрываются скользкими наростами.
Острова, поднимающиеся из этих трясин, связывает сеть древних дорог; старинные каменные стены окружают поля торов, образуют залы кланов. По ночам и ранними утрами над болотами всегда собирается туман и клубится вокруг обвалившихся камней.
Но для Турслы эти туманы были серебристыми занавесями, и среди множества звуков ночных болот она легко распознавала и называла крики птиц, жаб, лягушек, ящериц, хотя даже эти животные здесь не были похожи на своих родичей, живущих в других местах.
Больше всего девушка любила мотыльков, давших ей имя. Она обнаружила, что их привлекает запах бледных цветов, которые цветут только по ночам. Она тоже полюбила этот запах и вплетала цветы в серебристые пряди своих длинных, до плеч, волос, носила гирлянды и венки из них. И научилась танцевать, раскачиваясь, как болотный тростник на ветру, и когда она танцевала, к ней со всей округи слетались мотыльки, летали над нею, садились на ее поднятые вытянутые руки.
Но девушки торов так себя не ведут, и Турсла танцевала в одиночестве и для собственного удовольствия.
Все годы одинаковы в Торовых топях, проходят они медленно и равномерно. И народ Торов не считает их. Потому что когда Вольт оставил свой народ, люди перестали измерять время. Они знали, что во внешнем мире идут войны и многочисленные беды. Турсла слышала, что однажды, еще до ее рождения, одного из военных вождей внешнего мира предательски заманили в Торовы топи, а потом его забрали враги, с которыми народ Торов заключил непрочный и быстро нарушенный договор.
Рассказывали и о другом — но только шепотом, и то намеками. Еще раньше их страну посетил один человек, которого выбросило после кораблекрушения на берег в том месте, где болота соприкасаются с морем. И тут его нашла одна из матерей клана.
Она пожалела этого человека — он был тяжело ранен — и вопреки всем обычаям принесла к знахарям. Но конец у истории был печальный, потому что этот человек околдовал первую девушку клана, и когда он излечился, она — опять таки вопреки обычаю — решила уйти с ним.
Но потом она вернулась — одна. И сообщила клану имя своего ребенка. А потом умерла. Однако имя ребенка сохранилось в песнях помнящих. Говорили, что он тоже стал великим воином и правителем земель, которых торы никогда не видели.
Турсла часто размышляла об этой истории. Для нее она имела больше смысла (хотя она не могла бы ответить, почему), чем остальные легенды ее народа. Она думала об этом правителе, чья кровь наполовину принадлежала народу Торов. Призывала ли его когда нибудь эта половина крови? Может быть, луна по ночам или легкие туманы, которые ложатся на его землю, вызывали в нем такие же сны, необычные и реальные, что и у нее? Иногда во время танцев она называла его имя: «Корис! Корис!»
И что должна была испытывать эта девушка, живя среди чужих людей? А как живет он? Разрывается ли его сердце на части, как иногда У Турслы? В ней течет кровь народа Торов, но в то же время душа ее болит, и боль эта никогда не стихает, напротив, с каждым годом жизни она становится все сильнее.
Турсла росла и послушно погрузилась в изучение того, что положено по обычаю. Ее тонкие пальцы проворно работали у ткацкого станка, и ткань у нее получалась гладкая и с рисунками, необычными для народа Торов. Но никто не обращал внимания на эту странность, а о своих снах она давно перестала рассказывать. Позже она обнаружила, что в погружении во сны скрывается немалая опасность. Иногда у нее появлялось странное чувство, что если она будет неосторожна, то может навсегда остаться в их странном мире и не сможет вернуться.
В этих снах была какая то настойчивость, они заставляли ее делать то и это. Народ Торов владеет необычными способностями. И никакой Дар здесь не считался бы чуждым. Правда, не все могли такими дарами пользоваться, но это только естественно. Разве не правда, что у каждого свой особый дар? Один может работать по дереву, другая — ткать, третий — охотник, искусный в выслеживании добычи. А Мафра, или Элькин, или Уннанна могут одной своей волей передвигать предметы. Но количество таких даров ограничено, и они требуют использования внутренней силы, истощают своего обладателя, и потому пользуются ими очень осторожно.
В своих более зрелых снах Турсла не уходила далеко в чуждую местность. Напротив, она обычно оказывалась в одном и том же месте, на берегу пруда, не мутного и полузаросшего, как пруды Торовых топей, а чистого, с зеленовато голубой водой.
Но что гораздо важнее, в этих повторяющихся снах она чувствовала, что красноватый песок, окружающий этот пруд, как мягкое древнее золото обрамляет драгоценные камни в работах ремесленников торов, — необычайно важен. Именно он привлекал туда Турслу — один только этот песок.
Дважды с наступлением полноты Сверкающей девушка неожиданно просыпалась не в доме Келвы, а под открытым небом, просыпалась со страхом и не знала, как она сюда попала. Она могла во сне забрести в трясину и навсегда в ней остаться. Теперь Турсла боялась засыпать вечерами, но ни с кем не делилась этим страхом. Как будто обет, наложенный самим Вольтом, связал ее мысли. Словно сам Вольт предупреждающе положил палец ей на губы. Девушка все больше тревожилась и чувствовала себя несчастной. А остров с расположенными на нем домами клана казался ей тюрьмой.
В ночь самого яркого света Сверкающей женщины народа Торов собираются и купаются в сиянии лампы Богини (так тело делается крепким и готовится к принятию ребенка). А детей у них сейчас очень мало. Но Турсла никогда не ходила получать благословение Сверкающей, и ее не заставляли. Однако как то ночью она хотела пойти вместе со всеми. Но когда женщины начали собираться, из темноты послышался негромкий голос.
— Турсла…
Девушка повернулась и увидела на стене круг выползших из своих убежищ светлячков. В их свете на на постели сидела женщина. Турсла склонила голову хотя женщина не могла этого увидеть.
— Мать клана, я здесь…
— Этот обряд не для тебя…
Турсле не нужны были объяснения Мафры, что именно не для нее. Но она испытала стыд и одновременно гнев. Она ведь не выбирала, какой будет напротив, судьба ее была определена с самого рождения.
— А что же тогда для меня, мать клана? Я буду вечно ходить ненаполненной и не дам новую жизнь дому?
— Ты должна искать свою особую наполненность, дитя мотылек. Есть своя цель в том, кем ты стала, и еще более великая цель в том, кем станешь. Там… — и Мафра рукой указала на открытую дверь дома.
— Но где мне найти ее, мать клана?
— Ищи, и найдешь, дитя мотылек. Отчасти эта цель уже в тебе. А когда она полностью проснется, ты узнаешь.
— Ты больше ничего мне не скажешь, мать клана?
— Это все, что я могу сказать тебе. Я могу заглядывать вперед. Но между мной и тобой туман, гуще и темнее, чем тот, что порождают по ночам Торовы топи. И еще… — женщина помолчала, прежде чем продолжить.
— Тьма ждет нас всех, дитя мотылек. Мы, умеющие предвидеть, видим лишь одну из многих троп. Каждое действие порождает по крайней мере два пути, один в соответствии с решением, второй — противоположный. И я вижу, что теперь моему народу предстоит такое решение. И зло, большое зло может последовать от результата этого выбора. Такое решение требует призыва Великой Силы.
Турсла ахнула.
— Как это может быть, мать клана? Великая Сила не приходит по простой просьбе. К ней призывают, только когда большая опасность угрожает пути Вольта.
— Это верно для прошлого, дитя мотылек. Но время все меняет, и даже обеты могут высохнуть, как тростник, и их легко переломить пальцами. Призыв Великой Силы требует крови. Вот что я скажу тебе, дитя мотылек. Уходи сегодня ночью. Но не иди в место Сверкающей… там много таких, кто таит необычные мысли. Нет, иди туда, куда влекут тебя сны, и делай то, чему ты научилась в этих снах.
— Мои сны! — удивилась Турсла. — Какая от них польза, мать клана?
— Сны порождаются мыслью — нашей или кого то другого. А все мысли полезны. Ты не можешь отказаться от того, что вошло в тебя при рождении, дитя мотылек. И ты теперь готова отыскать это и использовать. Иди… Сейчас же!
Последние ее слова прозвучали как приказ. Но Турсла все еще колебалась.
— Мать клана, дашь ли ты мне благословение, добрую волю дома?
И когда Мафра не ответила сразу, Турсла вздрогнула. Все равно что оказаться перед домом и увидеть запертую дверь, отрезавшую ее от всех родичей и товарищей по очагу.
Но вот Мафра подняла руку.
— Дочь мотылек, во всем, что поможет тебе исполнить возложенную на тебя цель, ты получаешь добрую волю дома. Но в ответ ты должна набраться терпения и понимания. Нет, я не буду ничего предсказывать тебе, никакое слово не должно руководить тобою; ты должна испытать только то, что у тебя в сердце и сознании. А теперь иди. Верь своим снам и иди!
Турсла вышла в ночь, в мир черного, потонувшего в болоте дерева, серебристого тумана и лунного света. Куда же ей идти? Она развела руки. Но на этот раз мотыльки не прилетели к ней.
Верить снам. В каком же направлении ей идти? Следуя дисциплине тех, кто обладает Даром, она постаралась очистить мозг от всяких сознательных мыслей.
И девушка пошла, уверенно, как человек, идущий к определенной цели. Она повернула не на восток, а на запад, ступив на камня одной из меньших дорог. Глаза ее были открыты, но она не видела окружающего, не видела даже своего тела. Где то впереди озеро ее снов и вокруг него тот красный песок.
Туман окутывал Турслу словно покрывалом, скрывая, что лежит впереди, а что она оставила за собой. Она пересекла один остров, потом другой. Дорога наконец кончилась, но девушка безошибочно ступала на кочки и участки сухой земли. И наконец ветер, сильный, несущий запахи необычные для Торовых топей, разорвал туман.
Ветер пробудил Турслу из ее транса. Она остановилась на самой вершине холма, поросшего травой и напоминавшего палец гиганта, указывающий на запад. Обеими руками девушка отвела от глаз серебристые пряди волос. При свете луны стало видно, что этот холм — первый в целой гряде.
И тут она побежала — легко. Какая то преграда внутри нее лопнула, и ее охватило стремление узнать, что лежит впереди, что ждало ее долго, так долго.
Девушка совсем не удивилась, увидев место, знакомое ей по снам. Чистый пруд и песок. Но ночью это место было лишено ярких красок сна, пруд казался темным, песок тоже.
Девушка расстегнула платье и позволила ему, грязному от ходьбы по болоту, упасть. Но не на песок. Ничто не должно загрязнить или пометить этот песок.
И сама Турсла не ступала на его ровную поверхность. Напротив, забралась на камень на самом краю пляжа и с него нырнула в ждущую воду. Вода сомкнулась вокруг ее тела, не холодная и не горячая, шелково гладкая, ласкающая. Вода держала ее, как рука гиганта, держала мягко, осторожно, успокаивающе. И девушка отдалась воде, застыв на поверхности пруда.
Спала ли она или была околдована магией, о которой не знают воспитавшие ее? Этого она так никогда и не смогла узнать. Но Турсла чувствовала, что в ней происходят какие то изменения. Открылась дверь, которая больше никогда не закроется. Она еще не знает, что за этой дверью, но вольна исследовать, узнавать. Только вначале…
Плавая на мягкой подушке воды, Турсла запела. В ее песне не было слов, она пела как птица, вначале еле слышно, негромко, потом все громче. Это зов? Да, зов!
Девушка лежала лицом вверх, в небу, к луне, к звездам, этим далеким ночным жемчужинам, и чувствовала, как вокруг нее начинается странное шевеление, причем ласково державшая Турслу вода оставалась спокойной. Это двигался песок вокруг пруда. Он трансформировался во что то иное — частично в ответ на ее призыв, частично по воле кого то другого…
Турсла продолжала петь. Но теперь она решилась немного повернуть голову. На берегу она увидела песчаный столб, от которого доносился слабый шум, вызванный трением песчинок друг о друга. Они вращались вокруг оси колонны с такой скоростью, что казалось: нет отдельных частиц, а только сплошной темный столб. Все громче пела Турсла, все более толстым становился столб. По высоте же он достигал роста человека.
Очертания столба начали изменяться, в одном месте утончаться, в другом — утолщаться. Столб начал походить на статую — вначале грубую, с головой шаром, с бесформенным корявым телом. Но песок продолжал изменяться, и фигура становилась все более человекоподобной.
Наконец всякое движение прекратилось. Фигура стояла на камне, с которого при своем рождении собрала весь песок. Турсла побрела по воде, вышла на берег и остановилась перед существом, которому ее песня открыла дверь.
В сознании девушки возникло имя, которое она должна произнести, имя, которое привяжет к ней это существо, сделает мост между мирами прочным и безопасным — между миром Турслы и другим, чуждым миром, столь необычным, что Турсла даже вообразить себе этого не может.
— Ксактол!
Веки песчаной женщины дрогнули, поднялись. Глаза, похожие на красные пылающие угли, разглядывали Турслу. Девушка видела, как поднимается и опускается грудь незнакомки, как лунный свет отражается от ее темной кожи, такой же гладкой, как у нее самой.
— Сестра…
Слово прозвучало не громче шепота. И в нем слышался звук ползущего песка. Но ни сама женщина, ни ее голос не вызвали страха у Турслы. Девушка протянула руку, предлагая дружбу песчаной женщине. Ее коснулась рука, не менее прочная, чем у нее самой; крепкое рукопожатие приветствовало ее.
— Я жаждала… — медленно проговорила Турсла и в то же мгновение поняла, что сказала правду. Пока ее не коснулись эти руки, в ней всегда жило стремление, какойто внутренний голод, который она даже не осознавала.
— Жаждала, — повторила Ксакгол. — Но больше не нужно, сестра. Ты пришла — и ты нашла, что искала. И сделаешь то, что должна.
— Да будет так.
Турсла сделала еще один шаг вперед. Рукопожатие прервалось, но теперь они развели руки. И обнялись, как обнимаются родичи, давно не видевшие друг друга. Турсла почувствовала, как по щекам ее катятся слезы.

2

— Что от меня требуется? — девушка высвободилась из объятий и посмотрела на такое близкое лицо. Оно было спокойно и неподвижно, как песок, перед тем как его встревожили.
— Только то, что выберешь сама, — последовал ответ. — Раскрой свое сознание, раскрой сердце, сестра, и ты все увидишь в назначенное время. А теперь… — песчаная женщина подняла правую руку, и чуть шероховатые кончики пальцев, коснувшись лба Турслы, задержались там на несколько мгновений. Потом пальцы медленно скользнули вниз по векам, которые девушка инстинктивно закрыла, тронули губы. Прикосновение на миг прервалось, потом Турсла снова почувствовала его, пальцы коснулись груди, где чаще забилось сердце.
И каждое такое касание вызвало приток силы, так что Турсла задышала быстрее; она испытывала нетерпение, потребность что то сделать, хотя что именно, не могла сказать. От этого притока энергии кожу ее закололо, она чувствовала себя живой, как никогда раньше.
— Да… — быстро, так что слова звучали чуть смазанно, заговорила девушка. — Да, да! Но как — и когда? Как и когда, песчаная сестра?
— Как — узнаешь. Когда — скоро.
— Значит — я должна найти дверь? И окажусь в мире своих снов?
— Нет. У каждого свое место, сестра. До времени не ищи входа. Тебе еще нужно кое что сделать здесь. Будущее — это ткацкий станок, на котором пока нет ткани. Садись перед ним, сестра, и создавай рисунок — вначале в сознании, а потом бери челнок и начинай ткать. В некотором смысле мы сами
— челноки в руках силы, мы создаем рисунок, которого сами не видим, потому что слишком близки к нему. Мы видим узлы, разрывы, иногда можем их ликвидировать, но всю ткань видим не мы — а тот Великий. Пришло время тебе внести свой вклад в создание этого невидимого рисунка.
— Но с тобой…
— Младшая сестра, я не могу долго сохранять мост в пространстве между нами. Мы должны торопиться выполнить долг, наложенный на нас обеих. Твой мозг открыт, твои глаза теперь видят, губы готовы произнести слова, а сердце готово встретить будущее. Слушай!
И Турсла, стоя у пруда своих снов, слушала. Как будто мозг ее стал пористым, он опустел, превратился в губку, готовую наполниться, когда ее опустят в воду. Девушка слушала странные слова и незнакомые звуки и должна была повторять их. И это было очень трудно: некоторые звуки, казалось, вовсе не предназначались для того, чтобы их произносил человек. Руки ее двигались, выводя странные знаки. И вслед за ее пальцами в воздухе оставался слабый рисунок — красно коричневый, как песок, из которого было создано тело учительницы, или зеленоголубой, как вода пруда, рядом с которым они стояли.
Потом девушка внезапно пошла в движениях танца — без всякой музыки, кроме той, что в ее сознании. Все это имело значение, хотя она не знала, какое именно. Она понимала только, что узнает то, к чему была предназначена с рождения, что станет ее орудием и оружием.
Наконец песчаная женщина затихла, и Турсла опустилась на песок, чувствуя, как уходит понемногу энергия.
— Песчаная сестра, ты так много дала мне. Зачем? Я не могу отбросить обычаи Вольта и править здесь.
— Но это никогда и не замышлялось. Как ты сможешь послужить этим людям — узнаешь со временем сама. Дай им то, что для них всего нужнее, но не открыто, не требуя для себя никакой власти. Давай только тогда, когда это останется незамеченным. Наступит время, когда ты начнешь новый рисунок в работе — и тогда, младшая сестра, вложи в этот рисунок все свое сердце!
Та, что отзывалась на имя Ксактол и чье истинное обличие и суть Турсла видела лишь смутно (и только в сознании), встала. Песок вновь начал вращаться, все быстрее и быстрее, движения слились в сплошной вихрь.
Женщина теряла внешность человека точно так же, как и приобретала ее. Турсла закрыла лицо руками, защищая глаза от песка, разлетавшегося от песчаного столба.
Девушка чуть наклонилась вперед, чувствуя, как ее засыпает песком. Она устала, так устала. Пусть сон ее будет без сновидений, попросила она кого то, чью истинную природу понимала не больше, чем истинную внешность Ксактол. Песок прикрыл ее легко, как одеялом из паучьего шелка, и она уснула — без сновидений, как и просила.
Разбудили девушку лучи полуденного солнца. Она села, и с нее потоками полился песок. Вокруг сияли яркие цвета ее сна — красный песок, голубая вода. Но то, что произошло ночью, не было сном. Не могло быть. Турсла набрала песок в горсть и пропустила меж пальцев. Песок здесь был очень мелкий, больше похожий на пыль.
Одним движением Турсла отряхнула его с себя и склонилась к зеркальной поверхности пруда. Разбив это зеркало, чтобы смыть песок с рук и лица, плеснула воды на тело. Дул устойчивый ветер; одевшись, девушка прошла мимо скал, обрамляющих пруд.
Так она вышла на берег моря и впервые в жизни увидела окно во внешний мир. Она много слышала о нем, но сама никогда не видела. Ее очаровала игра волн, которые размеренно обрушивались на берег и отступали. Турсла ступила на приглаженный водой песок. Ветер здесь был гораздо сильнее, он рвал ее платье, взметывал волосы. Она развела руки, словно приветствуя ветер, в котором не было болотного запаха.
Хорошо на просторе… Турсла, сев на песок, смотрела на волны и негромко пела без слов. Ее песня не требовала ответа, просто девушке хотелось подпеть музыке ветра и волн.
Она увидела на песке раковины и с удивлением и радостью принялась разглядывать их. Они похожи и в то же время не похожи друг на друга; она видела, что у каждой есть какое то отличие. Как у людей — у каждого есть то, что принадлежит только ему.
Наконец она неохотно отвернула лицо от моря в сторону Торовых топей. Солнце уже склонялось к западу. Турсла подумала, ищут ли ее, и что она должна сказать, чтобы скрыть случившееся с нею.
Девушка задумчиво выпустила собранные раковины. Незачем показывать, что она побывала в месте, куда обычно не ходят ее соплеменники. Но нет и причины, которая помешала бы ей прийти сюда еще. Законы Вольта не говорят, что море запретно для тех, кто следует древним обычаям жизни.
Турсла быстро шагала по тропе к острову домов, и болота казались ей тесными и ограниченными. По дороге она собирала листья для окраски, довольная, что ей попалось несколько кустов корфила — редкого растения, листья которого дают алую краску. Ее используют чаще всего для занавесей гробницы Вольта и такую листву всегда принимают с радостью.
И когда Турсла вышла на западную дорогу, в подоле ее юбки, превращенной в мешок, лежал хороший запас таких листьев. Но прежде чем она подошла к дому Келвы, ее остановили.
— Итак, сестра мотылек, ты все же вернулась к нам? Крылатые мотыльки устали от тебя, ночная бродяга?
Турсла застыла. Меньше всего ей хотелось встретиться с Аффриком. Тот опирался на копье, насмешливо глядя на девушку. На поясе у него висели зубы ящерицы вэка, свидетельствуя о храбрости и охотничьем мастерстве. Ибо только человек со сверхбыстрой реакцией и хитростью решится охотиться на этих гигантских ящериц.
— Доброго дня тебе, Аффрик, — она говорила довольно холодно. Он нарушил обычай в своем приветствии. И сам по себе этот факт ее немало встревожил.
— Доброго дня… — повторил он. — А какова же была ночь, сестра мотылек? Когда другие танцевали под луной?
Турсла очень удивилась. Так говорить о призыве, тем, более с ней, еще не назвавшей никого перед Вольтом!
Он рассмеялся.
— Не мечи в меня копья глазами, сестра мотылек. Мужчина должен соблюдать обычаи только в разговоре с дочерьми Вольта — истинными дочерьми, — он ступил на шаг ближе. — Нет, ты ночью не искала луны, тогда кого ты искала, сестра мотылек? — и рот его зло искривился.
Девушка ничего не ответила. Любой ответ унизил бы ее в глазах всех. Потому что их разговор слушали, хотя и с расстояния. То, что сказал и сделал Аффрик, было прямым оскорблением.
Турсла отвела взгляд и пошла вперед. Девушка была уверена, что он не посмеет остановить ее. И он не остановил. Но ее испугало, что он публично так обратился к ней. К тому же никто из слушателей не упрекнул его. Это было похоже на сознательно организованное оскорбление. Она крепче сжала руками импровизированный мешок с листьями. Почему?..
Никого не было у входа в дом Келвы, и девушка вошла с высоко поднятой головой, распрямившись, из света дня в полутьму.
— Вернулась наконец? — Паруа, служившая глазами Мафры, кисло посмотрела на девушку. — Где ты была, когда тебе нужно было стать частью урожая ночью? В эту ночь ты должна была выполнить свой долг.
Турсла уронила мешок с листьями на матрац.
— Паруа… ты на самом деле считаешь, что я должна была просить дара Сверкающей? — спросила она голосом, из которого постаралась устранить все эмоции.
— Как это? Ты взрослая женщина. Твой долг — рожать детей… если можешь!
— Если могу — ты сама сказала это, мать. Но разве мне всю жизнь не твердили другое? Что я не подлинной крови Торов и потому не должна давать жизнь ребенку из за этой своей чужой части?
— Нас теперь так мало… — начала было Паруа.
— И потому клану нужны даже дети с изъяном? Но не таков обычай, Паруа. А нарушение обычая должно быть проделано открыто, перед гробницей Вольта, и должны присутствовать все.
— Если наше число будет уменьшаться, — возразила Паруа, — вообще некому станет призывать к Вольту. Должны быть перемены, даже в обычаях. Будет призыв — Большой Призыв. Так решено.
Турсла поразилась. Она слышала разговоры о Большом Призыве; последний состоялся много лет назад, когда народ Торов на короткое время допустил на свои земли чужестранцев. Именно тогда здесь был в плену военный вождь извне — вместе с той, говорили шепотом, кого избрал своей леди сам Корис. От этого не произошло большого зла, но потом торы закрыли болота, и теперь внешний мир в свою очередь закрылся перед ними. И даже тогда не все соглашались, что поступили правильно.
Это правда, что с каждым годом рождается все меньше детей. Она слышала, как Мафра и другие матери кланов говорили о причине этого. Может, их народ слишком стар, слишком долго пары создаются только из своих, кровь разжижается, созидательная сила слабеет. Может, поэтому они хотят заставить ее подчиниться их целям. Потому что только силой они приведут ее на призыв — к тому же ни один мужчина в Торовых топях еще не смотрел на нее с желанием. Не сознавая этого, она прижала руки к груди.
Она не дочь Вольта!
— Итак, мотылек, — продолжала Паруа; глядя на нее, как показалось Турсле, коварно и злобно, — твое тело принадлежит Торам, ты должна послужить целям Вольта. Подумай об этом.
Турсла быстро повернулась к алькову Мафры. В последние дни мать клана редко выходила из него. У нее искусные руки, их мастерство пережило исчезнувшее зрение, и она оставалась полезной людям: лепила маленькие горшки, которые потом обжигали, сплетала нити тоньше, чем ее более молодые потомки.
Но теперь Турсла увидела, что эти руки непривычно неподвижны, они бессильно лежали на коленях старой женщины. Мафра сидела с высоко поднятой головой, лишь чуть наклонив ее, прислушиваясь. Девушка нерешительно стояла перед нею, не смея нарушить это похожее на транс состояние. Но Мафра заговорила:
— Доброго дня, мотылек дитя. Добрым пусть будет твой уход, добрым — приход, тверда походка, руки полны полезной работой, сердце — теплом, а мозг — полезными мыслями.
Турсла опустилась на колени. Столь не обычное приветствие! Такое приветствие — такое приветствие полагается дочери клана, которая готовится принести ребенка! Но… почему…
Мафра подняла руку, протянула ее. Турсла быстро наклонила голову и поцеловала длинные, похудевшие от возраста пальцы.
— Мать клана… я не… мне не полагается такое приветствие… — торопливо заговорила девушка.
— Ты наполнена, — сказала Мафра. — Наполнена не той жизнью, которая со временем отделится от тебя и станет самостоятельной. Но в тебе есть новая жизнь и со временем она выйдет наружу. И если это произойдет подругому, не так, как у остальных, — такова на то воля Вольта или той силы, что стояла за ним, когда он выводил наш народ из варварства. И с тобой произойдет то же, что со всеми наполненными. Так сказано в доме и клане. И если так сказано здесь, так же будет сказано повсюду в народе.
— Но мать клана, если мое тело не содержит жизни, они не поймут. И когда пройдет время и я не принесу плода, который нужен дому и клану, разве не наступит расплата? Что скажут тогда о той, что обманула дом и клан?
— Никакого обмана нет. Перед тобой задача, и ты ее выполнишь благодаря жизни, которая в тебе. И тогда откроются две Дороги, о которых я тебе говорила. Одна сюда… — старуха указала направо. — Другая сюда, — и она показала налево. — Не могу увидеть, какая станет твоей. Но верю, что выбор твой будет мудрым. Паруа… — произнесла она громче, та подошла и опустилась на колени, как и Турсла.
— Паруа, Турсла, дочь мотылек, наполнена, и пусть дом и клан действуют по обычаю.
— Но она… она не была на призыве и выборе, не танцевала под луной,
— возразила Паруа.
— Она была послана моей мудростью, Паруа. Ты оспоришь это? — голос Мафры звучал холодно. — Она ушла ночью с моего благословения. То, что она искала — и нашла, — соответствует воле Вольта. Так открыло мое предвидение. Она вернулась наполненной. Я признаю это и данным мне Вольтом Даром провозглашаю это.
Паруа раскрыла рот, словно собираясь возразить, потом закрыла. Мать клана сказала. Сказала, что Турсла наполнена. И теперь никто не осмелится усомниться в этом. Паруа покорно склонила голову и поцеловала протянутую руку. Потом попятилась, не отрывая взгляда от Турслы, и девушка поняла, что хотя Паруа открыто не решилась спорить с матерью клана, но в глубине души она сохранила свое мнение.
— Мать клана, — быстро заговорила девушка, как только убедилась, что Паруа не может ее услышать, — я не знаю, чего ждут от меня.
— Это я могу сказать тебе, дитя мотылек. Скоро появится тот, кого призовет Уннанна — призовет не голосом, но самим призывом. Кровные связи удержат его, привлекут сюда, как в ловушку или сеть. Но цель, с которой его привлекут… — в голосе Мафры зазвучали новые нотки. — Цель эта — конец, смерть. Но если его кровь будет пролита перед гробницей Вольта, она громко призовет к мести. И этот призыв обрушит на нас силы внешнего мира с огнем и сталью. Народ Вольта погибнет, и Торовы топи превратятся в проклятую пустыню.
Мы считаем детей общим достоянием. Никто не говорит о ребенке: это мой. Но во внешних странах это не так. Там нет домашних кланов, там люди делятся на более мелкие группы. И ребенок только двоих призывает на помощь
— ту, что родила его, и того, кто наполнил ее жизнью. Нам это кажется странным и неправильным. Это нарушение связей, в которых наша сила. Но люди живут по разному.
Однако иной образ жизни дает и другие связи, которых мы не понимаем. Странные связи. Если кто то поднимет руку на ребенка, то родившая его и тот, кто наполнил ее, будут охотиться на этого человека, как ящерица вэк охотится на людей. А тот, кого призовет для своих целей Уннанна, — сын величайшего воина внешнего мира. Я боюсь за наш народ, дитя мотылек.
Правда, что нас становится все меньше, что после каждого выбора можно насчитать лишь полруки детей. Но это наша печаль и, может, воля самой жизни. Проливать же кровь — нет.
— Но какова моя роль в этом, мать клана? — спросила Турсла. — Ты хочешь, чтобы я выступила против самой Уннанны? Но даже если ты назвала меня наполненной, разве к моим словам прислушаются? Она мать клана, и так как ты больше исходишь на лунные танцы, она проводит их.
— Это верно. Нет, я не налагаю на тебя каких либо обязанностей, дочь мотылек. Когда наступит время, ты сделаешь, что должна; ты сама узнаешь, потому что знание будет в тебе. Теперь дай мне руки.
Мафра подняла руки ладонями вверх, Турсла положила на них свои — ладонями вниз. И снова, как в тот раз, когда общалась с Ксактол, почувствовала, что в нее вливается энергия, и что она хочет ее использовать, но пока не знает как.
— Итак… — Мафра говорила шепотом, словно сообщала великую тайну. — Я с самого твоего рождения знала, что ты не отсюда, не все же как это странно!
— Почему это произошло именно со мной, мать клана? — спросила Турсла.
— А почему происходит многое, причины чего нам непонятны? Где то существует главный рисунок, а мы — лишь часть его.
— Она тоже сказала так…
— Она? Думай о ней, мысленно нарисуй ее, дитя мотылек, — теперь Мафра оживилась. — Представь ее себе ради меня! — приказала она.
Турсла послушно представила вращающийся песчаный столб и ту, которая сформировалась из него.
— Ты и вправду наполнена, дитя мотылек, — спустя долгое время сказала Мафра со вздохом. — Наполнена знанием, которым, наверное, только ты обладаешь в этом мире. Хотела бы я поговорить с тобой об этом и том, что ты узнала. Но это невозможно. Это знание не предназначено для меня. И ни с кем не делись им, дочь мотылек, даже если тебе захочется. Ведро, предназначенное для семян локута, как бы искусно ни было сделано, не удержит воду. Воду нужно держать в обожженных глиняных кувшинах. Теперь иди и отдохни. И живи так, как положено наполненным, пока не наступит твое время.
Турсла вернулась на свое место в доме клана — в маленькую загородку, которую отвели ей, когда она была еще ребенком, а не женщиной. Девушка задернула сплетенный из тростника занавес, который отделял ее от остальных, села на матрац и задумалась.
Слова Марфы не избавят ее от лунных танцев, но прекратят всякие попытки разговаривать с ней, как Аффрик. Любая такая речь, любой угрожающий жест со стороны любого мужчины любого дома будут немедленно наказаны. Ее освободят от многих видов работы. Единственная трудность — отныне ей не разрешается одной уходить с острова. Наполненные всегда находятся под охраной — ради их же безопасности.
Турсла провела руками по своему стройному телу. Много ли пройдет времени, прежде чем станет заметно, что ее живот не растет? Женщины наблюдательны в таких делах: рождение — их великая тайна, и они берегут ее. Может, она сумеет приспособить утолщение под одеждой. Наполненные часто просят необычную пищу, их привычки меняются. Может, она сумеет это использовать.
Но со временем истину все равно узнают. Что тогда? Насколько она знает, никто никогда не лгал по такому поводу. Это подрывает самые основы веры. Какое наказание сочтут для нее достаточным? Почему Мафра так поступила с ней?
Никто из торов, Турсла была в этом уверена, не воспримет идею наполнения знанием. Но ведь не она объявила об этом. Мафра, мать клана! Это сознательное нарушение обычаев, и ей нужно быть готовой и к другим нарушениям, на которые намекала Мафра.
Призыв ради крови. Турсла глубоко вдохнула. Но если она правильно поняла Мафру, это тоже нарушение обычая. Человеческое жертвоприношение? Однако даже Вольту никогда не приносили таких жертв — смерть человека, которая может привести к гибели всех Торовых топей и народа Торов. А какова ее роль во всем этом?
Она могла бы… Нет, что то запретило ей. Еще не настало время открывать мозг, где хранится то, что она узнала от Ксактол.
Она должна набраться терпения и хорошо сыграть свою роль. Девушка отвела занавес и встала. Теперь ей нужны еда и питье. Неожиданно она почувствовала сильный голод и сухость во рту. И пошла на кухню, намеренная позаботиться о своем теле и запретив себе думать.

3

Прошло три дня. Турсла старалась держаться незаметно и проводила все время с челноком в руках, занятая своими мыслями. Клан принял слова Мафры
— да и как могло быть иначе? Турсле оказывали уважение, подобающее наполненным, приносили лучшую пищу и не тревожили, чего она явно хотела.
Но на третий день девушка очнулась от полутранса, который сама себе навязала, и попыталась разобраться в том, что узнала. Большей частью — только намеки. Но она была уверена, что эти намеки свидетельствуют о каком то более глубоком знании, которое есть в ней, но которое она еще не может извлечь. А попытка сделать это привела только к усталости и тревоге, голова ее заболела, а сон не приходил.
Снов девушка тоже не могла больше призывать. Спала она теперь только урывками, скорее дремала и сразу просыпалась, стоило повернуться спящей за соседним занавесом.
Знание бесполезно, если не можешь добраться до него, с растущим беспокойством думала Турсла. Что же ее ждет?
Желая остаться наедине с этим страхом, который из искры быстро превращался в бушующий пожар, девушка встала со своего стула перед станком и вышла из дома Келвы. И приблизилась к группе женщин, прежде чем заметила их, так была поглощена своими мыслями.
Среди них стояла Уннанна, а остальные окружали ее, словно она налагала на них какие то обязанности. Но вот она увидела Турслу, и легкая улыбка — улыбка, в которой не было доброты, — искривила уголки ее плотно сжатого рта.
— Доброго дня… — Уннанна чуть возвысила голос, обращаясь к девушке.
— Пусть добрым будет твой уход. И пусть ждет тебя добрый конец.
— Благодарю за добрые пожелания, мать клана, — ответила Турсла.
— Ты не назвала перед Вольтом имя твоего избранного, — улыбка Уннанны стала еще шире. — Ты недостаточно им гордишься, наполненная?
— Если я прикрылась плащом Вольта, а меня заставляют отказаться от этого, — ответила Турсла, сохраняя внешнее спокойствие, — то должен быть изменен обычай.
Уннанна кивнула. Внешне она оставалась воплощением доброты. Бывали случаи, когда девушка, впервые наполненная, не хотела называть имя своего партнера в лунном ритуале. Но обычно это имя — к удовольствию всего клана
— становилось известно сразу после объявления матери клана.
— Ну, что ж, носи плащ Вольта, дочь мотылек. Многие сестры готовы помочь тебе, — и окружающие женщины одобрительно загомонили.
Но Уннанна еще не покончила с Турслой.
— Не ходи теперь далеко, дочь мотылек. Ты для нас бесценна.
— Я только в поле, мать клана. К гробнице Вольта, чтобы вознести свою благодарность.
Достойная причина, чтобы покинуть дом, и никто не посмеет отказать ей в таком небольшом пути. Она миновала Уннанну и пошла по заросшему мхом покрытию древней дороги. Никто не пошел за ней: обычай требовал, чтобы тот, кто объявлял, что идет к гробнице Вольта, мог в одиночестве возносить свои благодарности или выражать мольбы.
Гробница Вольта — время обошлось с ней нелюбезно. Стены ее погрузились в мягкую почву болота, всюду по древней мостовой были разбросаны камни: перестраивать гробницу не разрешалось.
Потому что эти камни своими руками уложил сам Вольт когда то давно, лично построив это убежище. Здесь когдато был большой зал, решила Турсла, прослеживая линии рухнувших стен. Но, согласно легенде, Вольт вообще был крупнее любого человека народа Торов.
Девушка прошла между рухнувшими стенами по тропе — начисто вытоптанной почве: много поколений приходят сюда торы. И вот она очутилась во внутреннем помещении. Крыша здесь давно разрушилась, и теперь солнце освещает самое сердце владений Вольта — массивный стул, по видимому, вырезанный из дерева (хотя какое дерево в этих вечно влажных Торовых топях может не прогнить за века?). По обе стороны от стула стоят высокие каменные вазы, в них хранится сердцевина дерева, готовая к употреблению. Эти деревья, когда с них снимают кору, очень легко воспламеняются. Никаких светящихся насекомых, только огонь, несущий смерть и такой яркий в смерти.
Турсла долго колебалась. То, что она собиралась сделать, позволено обычаем, да, но только при самых важных обстоятельствах, которые невозможно понять человеку. Таков ли ее случай? Она считала — да.
Девушка рукой коснулась окаменевшего дерева подлокотника трона. Потом медленно поднялась по невысоким ступеням на помост, возвышающийся над почти исчезнувшим залом, и села в кресло Вольта.
Со стороны посмотреть — она как будто ребенок, севший на стул крупного взрослого. Среди торов она считалась высокой, но здесь ноги ее даже не доставали до пола. Турсла чуть поерзала и коснулась спиной спинки трона. Трудно было положить руки на подлокотники кресла, но она это сделала, прежде чем закрыть глаза.
Неужели Вольт действительно слушает оттуда, куда удалился из Торовых топей? Неужели та сущность Вольта, которая, возможно, еще сохранилась в мире, интересуется, что происходит с теми, кого он защищал и учил при жизни? У девушки не было ответов на эти вопросы, и никто не мог помочь ей.
«Вольт… — Турсла заговорила не вслух, произнося слова мысленно, — мы оказываем тебе почести и просим твоей доброй воли во времена нужды. Если ты по прежнему смотришь на нас… Нет, я не прошу о помощи, как беспомощный ребенок зовет взрослых в доме клана. Я хочу только знать, кто я и как мне использовать то, что наполнило меня. Ведь Мафра говорит, что я наполнена. Но я не несу в себе ребенка; может, то, что во мне, больше — или меньше. Я хочу знать!»
Все так же, с закрытыми глазами, она откинула голову на спинку. С обеих сторон до нее доносился слабый запах древесных свечей, гораздо слабее, чем от зажженных. Она не раз видела, как матери клана зажигают такие свечи, и дым окутывает их, когда они поют.
А она…
Где она? Перед ней расстилалось море зеленой травы, луг тянулся до самого подножия серой скалы. В траве, словно кто то беззаботно разбросал пригоршню блестящих ярких камней, покачивались цветы с широкими лепестками, всевозможных красок и форм, как раковины на берегу. Над цветами вились бабочки — или крылатые существа, похожие на бабочек. Они тоже были ярко раскрашены, у многих попадались многоцветные крылья.
Ничего напоминающего Торовы топи. Турсла была уверена, что это и не мир ее снов. Только она хотела двинуться вперед, как воля послала девушку вверх, и она действительно устремилась вперед, но не шаг за шагом, а полетев в воздухе, полетев, как бабочка.
Но вот Турсла долетела до скалы, возвышавшейся над травой. И снова желание подняло ее выше, к самой вершине скалы. И девушка увидела за ней более обширную долину, по которой протекала река. Поперек этой широкой водной ленты лежал каменный мост, к нему через зеленое поле вилась дорога.
А по дороге к мосту приближался…
Лошадь… это наверняка лошадь. Турсла никогда не видела этих животных, но сразу узнала. А на лошади — человек.
Ее желание увидеть странно приблизило всадника, хотя она сама не покидала скалы, а он еще не въехал на мост. Но она видела его ясно, словно он совсем рядом, она буквально могла положить руку на холку лошади.
На нем поблескивала рубашка из металла, сплетенная из маленьких металлических колец, сцепленных друг с другом. С плеч свисал плащ, заколотый у горла большой брошью с зелеными и серыми камнями. Такие же камни сияли на поясе, с которого свисал меч в ножнах.
Голова всадника была закрыта шапкой, тоже металлической, но сплошной, а не из колец. Надо лбом проходил выступ, охватывавший всю голову. В выступе теснились гнезда, из которых торчали зеленые перья.
Но Турсла лишь мимоходом заметила все это, потому что прежде всего ее заинтересовал сам человек. И она принялась внимательно изучать его лицо в тени металлической шапки.
Он молодой, со светлой кожей, не темнее, чем у торов. В лице видна была сила — и красота. Он был бы хорошим другом или братом по клану, решила девушка. Или достойным противником.
Он ехал, глядя вперед, но словно не видя дороги. Его полностью поглотили какие то размышления, и мысли эти явно были неприятными. Неожиданно он повернул голову — и его глаза посмотрели на нее! А на лбу меж бровей появилась резкая складка.
Турсла увидела, как шевельнулись его губы. Но если он и говорил что то, она не слышала. Потом он поднял левую руку и протянул ее к девушке. И в то же мгновение все исчезло. Ее головокружительно, ошеломляюще быстро унесло оттуда. Открыв глаза, Турсла увидела, что она опять сидит на кресле Вольта, и вокруг только рухнувшие от времени стены гробницы. Но теперь — теперь она знала! Вольт ответил на ее просьбу! Она оказалась связана со всадником. Их настоящая встреча еще впереди, и ее ждет опасность и такое испытание сил, какого она сейчас не может представить.
Девушка медленно встала и глубоко вздохнула, словно готовясь к схватке, хотя и знала, что время ее еще не настало. Он теперь знает о ней, этот всадник, а его лицо ни на мгновение не потускнеет в ее памяти. Нет, он гдето едет верхом, он реален!
В тот же день она снова пришла к Мафре. Может, мать клана и не сможет дать ей ответа, но по крайней мере она хоть с кем то поделится видением Вольта. А здесь она может без ограничений доверять только Мафре.
— Дитя мотылек… — Мафра повернула к ней незрячие глаза. Она никогда не ошибалась в том, кто к ней приближается. — Ты ищешь…
— Да, мать клана. Я искала в разных местах и на разных путях, и я не понимаю. Но вот что я видела: с собственного трона Вольта я совершила странное путешествие, которого не могу объяснить, — и она рассказала Мафре о всаднике.
Мать клана долго молчала. Потом коротко кивнула, словно подтверждая какую то свою мысль.
— Итак, началось. А чем закончится? Мое предвидение не показывало этого. Тот, кого ты видела, мотылек дитя, это тот самый, что связан с нами кровью…
— Корис!
Рука Мафры, лежавшая на колене, напряглась, голова чуть дернулась, как от удара.
— Значит, старый рассказ до сих пор не забыт, — сказала она. — Но твой всадник не Корис. Тот, о ком я говорю, — дитя тех, кто заговорами движут горы или убивают людей сталью, чтобы ничто не могло повредить им самим. Это сын Кориса, и зовут его Саймонд. Имя ему было дано чужестранцем, который доблестно сражался рядом с его отцом, освобождая Эсткарп от коддеров.
Мафра помолчала, потом продолжила:
— Если тебя интересует, как все это стало мне известно, так слушай. Когда я была моложе и сильнее в своей силе, я часто уносилась мысленно за пределы Торовых топей, как ты это сделала сегодня. Друга Бориса — Симона Трегарта — благодаря волшебству его противников заманили сюда, а потом отдали врагам. И с ним была та, кого по обычаям чужаков выбрал себе в пару Корис. Но тогда мы поступили неправильно, и в ответ нас окружили барьером. Мы не можем выйти за пределы болот, даже если захотим, и к нам никто не может прийти.
— А морской берег тоже огражден, мать клана?
— Большая часть берега — да. На него можно смотреть, но туман встает стеной, как камни, которые окружают нас сейчас.
— Но, мать клана, я ходила по песку у моря, находила раковины…
— Молчи! — прошептала Мафра. — Если это дано тебе, никому не рассказывай. И может настать время, когда это тебе пригодится.
Турсла тоже заговорила шепотом.
— Это предвидение, мать клана?
— Не очень ясное. Я знаю только, что тебе понадобятся все силы тела и разума. Вот что я скажу тебе. Уннанна призывает сегодня вечером, и если ей ответят… — Мафра подняла руки и снова уронила их на колени. — Тогда я все предоставлю твоей сообразительности, дочь мотылек. Твоей сообразительности и тому в тебе, что из другого мира.
И она сделала знак, отпуская дувушку. Турсла пошла к себе, взяла веретено, но если бы кто нибудь понаблюдал за ней, то увидел бы, что работа ее приносит мало проку.
Наступил вечер, и женщины клана начали шепотом переговариваться. Никто не обращался к девушке; она наполненная, и теперь ничто не должно угрожать ей и тому, что в ней. Не приближались и к Мафре. Женщины собрались вокруг Паруи и неслышно ушли.
Вокруг острова домов не стоят часовые, кроме одного двух, которые сторожат от ящериц вэков. И в любом случае никто не станет следить за тем, кто идет к гробнице, поэтому Турсла, накинув темный плащ, который скрыл ее волосы, решила, что сможет пройти туда незаметно.
Она пробиралась по той же тропе, по которой уже проходила сегодня. Те, что шли впереди, не несли факелов; светила только луна, но Турсла видела, что были представлены все дома. Это не подлинный призыв, потому что нет мужчин. Так она думала, пока не заметила лунный отблеск на острие копья и не увидела мужчин в плащах. Десять воинов выстроились перед троном. А на троне кто то сидел. Турсла нашла укрытие за грудой камней, и в этот момент сидевший на троне поднял голову к свету.
На месте поиска сидела Уннанна: Глаза ее были закрыты, она медленно поворачивала голову из стороны в сторону. Окружающие начали петь, вначале негромко, так что голоса их были едва слышны за журчанием воды и шелестом крыльев каких то ночных птиц. Но вот пение стало громче — пение без слов, но от этого пения кожу Турслы закололо, волосы на затылке у нее зашевелились. Девушка обнаружила, что тоже поворачивает голову, как это делает Уннанна, и тут же осознала опасность: она может быть захвачена тем, что здесь происходит.
Она подняла руки и закрыла глаза, чтобы не видеть этого раскачивания, и, вспомнив о песчаной сестре, ухватилась за это воспоминание, как утопающий в море за брошенную веревку. Ритм пения бился в ее теле, но Турсла боролась с ним; не вполне сознавая, что делает, она встала во весь рост и начала маршировать на месте — не в такт движениям Уннанны, а по другому, в ином ритме, чтобы вырваться из чар, навеваемых матерью клана.
Здесь собиралась сила, тело отзывалось на нее. Сила давила на девушку, как тяжелая ноша, стараясь раздавить. Но Турсла сопротивлялась, губы ее произносили слова, вышедшие из глубин сознания; а ведь она пыталась раньше раскрыть эти глубины и не смогла. И только в такой опасности они открылись.
Турсла открыла глаза. Все было как и раньше — только Уннанна сдвинулась вперед на троне Вольта. Один за другим к ней подходили ожидавшие мужчины. Она касалась их лба, глаз. И каждый уступал место следующему. Из концов пальцев, которыми Уннанна касалась мужчин, исходили небольшие конусы света, и каждый отходивший от нее уносил на лбу то же странное свечение.
Когда все были так помечены, они повернулись и вышли из зала; женщины расступились, уступая им дорогу. Когда мужчины проходили мимо нее, Турсла заметила, что лица у них неподвижны, глаза пусты, и шли они, словно заколдованные. Их предводителем был Аффрик; за ним шли самые искусные молодые охотники.
Когда они вышли, Турсла опять посмотрела в зал. Уннанна снова сидела с закрытыми глазами. В зале струились потоки силы, они исходили сто всех; каким то непонятным способом Уннанна отбирала у всех энергию, собирая ее в единое оружие, чтобы потом нацелить это оружие и послать по своей воле.
Но Турсла не одна из них. Она стояла напряженно, отыскивая в себе то, что должно ответить на призыв. Мысленно девушка обрабатывала это свое ответное оружие, думая о том, как бросит его — не как копье, которое хочет получить Уннанна, но что же тогда? Щит? У нее недостаточно сил, чтобы создать преграду надолго. Но всетаки что то она может создать мозгом. Она вспоминала все виды оружия, которое применяется народом Торов, и с убыстрившимся дыханием остановилась на… сети!
Сжав кулаки так, что ногти врезались в плоть, девушка сосредоточилась на незнакомой энергии, не испытанной ею до той ночи у пруда, и подумала о сети — о сети, охватывающей ноги, задерживающей тех, кто идет ночью, тех, кто собирается поставить ловушку. Теперь они сами будут захвачены.
Как кровь из смертельной раны, из Турслы уходила энергия. Если бы она могла воспользоваться дополнительными источниками, как Уннанна! Но сеть — несомненно, сеть! Пусть она опутает ноги Аффрика, захватит его там, куда он ушел. Да будет так!
Девушка прислонилась к стене, чувствуя слабость в ногах, руки тяжело повисли по бокам, как будто у нее не хватает сил поднять их. Прижимаясь спиной к грубому камню, она скользнула вниз, развалины поднялись вокруг, как щит. Голова Турслы упала на грудь, девушка в последний раз послала еще остававшуюся у нее энергию, чтобы усилить сеть, и ярко представила себе, как сеть обнимает спотыкающиеся ноги Аффрика.
Стало холодно, и Турсла задрожала. Вокруг было темно, она больше не слышала звуков, придававших силу мозговой стреле Уннанны. Послышался шорох крыльев. Турсла посмотрела вверх, в ночное небо над развалинами.
Там плясали два ночных мотылька, их прекрасные тонкие крылья слабо светились, такое свечение всегда сопровождает их во тьме. Они летали взад и вперед, встречались и расставались. Потом больший мотылек спустился и на мгновение сел на смоченное росой платье на груди девушки. Он размахивал крыльями и своими светящимися глазами смотрел прямо ей в глаза… а может, Турсле это показалось.
— Сестра, — прошептала Турсла, — приветствую тебя. Доброго полета тебе сегодня ночью. Да пребудет с тобой благословение самого Вольта!
Мотылек повисел и улетел. Турсла с трудом встала. Тело ее болело, словно она целый день склонялась к ткацкому станку или работала на жатве в полях. Она не могла ясно соображать.
Придерживаясь рукой за стену, девушка вошла в зал. Никого нет, трон Вольта пуст. Турсла на мгновение остановилась, глядя на кресло. Попробовать снова? Она испытывала желание, странное желание. Ей хотелось увидеть, что произошло со всадником. Как там Мафра назвала его? Саймонд. Странное имя, Турсла повторила это имя, как будто пробовала на вкус, как будто имя может быть кислым или сладким.
— Саймонд!
Но ответа не было. И Турсла знала, что даже если снова сядет в кресло Вольта, ответа на этот раз не будет. То, что она сделала ночью, на время истощило ее силу. А никакой помощи у нее нет.
Медленно, время от времени хватаясь за стену или камень, она выбралась из развалин. Но ей приходилось несколько раз садиться и отдыхать, прежде чем девушка вернулась в дом клана.
Тут ей потребовалось все ее искусство, чтобы незаметно пробраться в свой угол. Надо ли рассказывать матери клана о том, что произошло ночью? Меньше всего ей хотелось будить спящих.
Она легла на свой спальный матрац. И, засыпая, увидела картину: Аффрик бьется в сети, спутавшей ноги, его насмешливый рот раскрыт, он кричит в страхе. Турсла, не чувствуя того, улыбнулась и так и уснула с улыбкой.

4

Остров, на котором располагались древние дома клана, затянул густой туман, развесив занавеси между домами, превращая выходящих в едва заметные тени. Все покрылось крупными каплями, которые, сливаясь вместе, стекали вниз. Тело становилось мокрым, волосы спутывались, одежда отсыревала.
Турсла всю жизни знала такие болотные туманы. Но этот все же был очень густым, она такого и не вспомнит. Казалось, беспокойство охватило всех людей кланов: охотники не выходили из домов, разводили огонь и жались к очагам в поисках света и тепла. А, может, делали это и не ради тепла — от одежды начинал идти пар, а ради яркого света, от которого становилось немного веселее.
Турсла снова пришла к Мафре. Мать клана разговаривала неохотно. Она лежала неподвижно, ее слепые глаза, не мигая, устремлены были к огню и к тем, кто сидел вокруг него, но она не делала попыток присоединиться к сидящим. Турсла осмелела от своих предчувствий, она коснулась руки Мафры, лежавшей ладонью вверх на коленях старой женщины.
— Мать клана…
Мафра не повернула головы, хотя девушка была уверена, что она знает о ней.
— Мотылек дитя, это уже близко… Что — туман? Или то, что чувствует Турсла, хотя и не обладает способностями Мафры.
— Что можно сделать, мать клана? — девушка беспокойно пошевелилась.
— Остановить этих неразумных нельзя. По крайней мере, сейчас, — в ее словах слышалась горечь. — Ты ни на кого не можешь рассчитывать, только на себя, мотылекдитя. Зло началось.
И в этот момент послышался звук, подобный реву большого зверя. Турсла и все находившиеся в доме клана вскочили. Никогда раньше девушка не слышала такого звука.
Но туг люди у очага закричали, забегали, устремились к затянутому туманом выходу, и она поняла. Это Большая Тревога. Она никогда не звучала за время ее жизни, может, вообще за жизнь всех людей клана. Только крайняя опасность могла заставить стражей дать сигнал этой тревоги.
— Девочка! — Мафра тоже встала и схватила Турслу за руку. — Дай мне твою силу, дочь. Злым, втройне злым было это дело. И злым поэтому станет его конец.
И она, так редко оставлявшая в последние дни свой альков, пошла рядом с Турслой. Вначале старуха тяжело опиралась на девушку. Но потом выпрямилась, силы словно вернулись в ее худое тело.
Они вышли из дома, и их окутал густой туман. В нем мелькали смутные фигуры, да и то видные только вблизи. Мафра пожатием руки повернула Турслу на дорогу, которую как будто хорошо знала.
— Куда?..
— В зал Вольта, — ответила Мафра. — Они пойдут до конца, осквернят само место, которое в сердцах у всех нас. Убьют — и именем Вольта! И вслед за этим убийством придет и их смерть! Они ступили на дорогу… и злым будет ее конец!
— Но как остановить… — Турсла успела только произнести это слово, как спутница прервала ее.
— Остановить — да. Девушка, раскрой свое сознание, свободно отдайся тому, что в тебе. Это единственный путь! Но нужно действовать быстро.
Турсла никогда не поверила бы, что в матери клана сохранились силы для такого быстрого шага. Их окружали другие, все шли в том же направлении. Камня древней дороги под ногами покрылись водой, стали скользкими, но Мафра, несмотря на слепоту, не спотыкалась.
И вот перед ними встали полуобрушившиеся стены зала Вольта. Но они продолжали идти, пока не оказались перед троном. Здесь, может быть, благодаря воздействию древних камней, туман поредел, поднялся, повис над головами, как потолок, позволяя видеть все внизу.
Факелы в вазах по обе стороны трона ярко пылали. В руках стоявших вдоль стен трещали горящие ветви. В кресле Вольта снова сидела Уннанна. Держась руками за подлокотники гигантского трона, она наклонилась вперед с напряженным и живым выражением лица.
Те, на кого она смотрела, стояли прямо перед нею, Среди них был Аффрик, но без той высокомерной гордости, с которой он так уверенно ушел отсюда по приказу матери клана. Он был бледен, одежда его вымазана болотной грязью, одна рука висела на груди на перевязи, словно кость была сломана и нуждалась в неподвижности.
Турсла снова мысленно увидела: Аффрик, запутавшись в сети, падает, падает прямо на столбы с изображением Вольта. Ее пожелание — сон! Неужели с Аффриком действительно такое случилось?
Но если и так, то она все равно не сделала того, чего хотела. Потому что между двумя охотниками Аффрика стоял незнакомец, тот самый всадник с дороги, тот, кого Мафра назвала Саймондом.
Он был без шлема, и в свете факелов были хорошо видны его светлые волосы, почти такие же светлые, как у самой Турслы. Голова юноши свесилась на грудь. Стало ясно, что ноги его не держат, он упал бы, если бы его не держали за руки. В волосах запеклась кровь.
— Сделано! — зазвенел голос Уннанны, заглушая собравшихся. Наступила тишина, в которой слышны стали звуки жизни болота. — И хорошо сделано! Вот тот, кто даст нам новую жизнь! Разве не говорила я этого? В наши руки привел его Вольт, чтобы мы могли испить его силы и…
Турсла не видела, сделала ли Уннанна какой то знак, но охранники неожиданно выпустили Саймонда, и он упал лицом вперед. Должно быть, он был в сознании, потому что поднял руки и ухватился за ступени трона. Потом с видимым усилием поднял голову, приподнявшись, схватился за сам трон и встал на ноги.
Девушка не видела его лица. Не сознавая этого, она вырвалась из рук Мафры и, расталкивая собравшихся, никого не видя, устремилась ближе к пленнику.
— Что вам нужно от меня? — спросил он, поворачиваясь лицом к торам.
Аффрик сделал шаг вперед и плюнул. Рот его был злобно искривлен.
— Полукровка! Мы хотим от тебя того, на что ты не имеешь права. Той твоей части, что принадлежит Торовым топям!
Послышался звук, похожий на далекий крик ящерицы вэка. Уннанна рассмеялась.
— Он прав, полукровка. Ты часть Торов. Отдай нам эту часть, она нужна нам, — женщина высунула язык и провела им по нижней губе, словно слизывая моховой мед и наслаждаясь лакомством.
— Нам нужна жизнь, — она склонилась к подлокотнику кресла, за который держался Саймонд. — Жизнь крови, полукровка. По слову Вольта, мы не смеем брать ее у своих. Не можем взять и у чужаков, потому что у нас нет общих предков. Но ты не то и не другое; ты подходишь для наших целей.
— Ты знаешь, из какого я дома, — Саймонд, высоко подняв голову, пристально смотрел в глаза матери клана. — Я сын того, кто поднял топор Вольта — по желанию самого Вольта. Думаешь, Вольт одобрительно отнесется к тому, какую судьбу вы мне готовите?
— А где теперь этот топор? — спросила Уннанна. — Да, Корис из Горма получил его, но разве потом топор не ушел от него? Расположение Вольта ушло вместе с топором. Топор погиб, и вы больше не интересуете Вольта.
Ропот, поднявшийся после слов Саймонда, стих. Турсла приблизилась еще больше. И она сделала, как советовала Мафра, раскрыв свое сознание живущей в ней силе. Но пока не испытывала никакого притока силы, никакого внутреннего тепла. Как же ей остановить это злое дело, которое положит конец всему народу Торов?
— Возьмите его… — Уннанна встала и широко развела руки. Лицо ее побледнело от возбуждения.
И тут Турсла начала действовать. Стоявшие вокруг были слишком поглощены зрелищем и не обращали на нее внимания, пока она не прошла сквозь все ряды, растолкала последователей Аффрика и добралась до Саймонда. Встав рядом с ним, она повернулась лицом к мужчинам, которые собрались выполнять приказ Уннанны.
— Коснитесь меня, если посмеете, — заявила она. — Я наполнена. И беру этого мужчину под свою защиту. Ближайший мужчина поднял руку, собираясь отбросить ее в сторону. Но при этих словах он застыл, как высохшее дерево, а стоявшие за ним отступили на шаг два. Уннанна на троне придвинулась к ним ближе.
— Возьмите его! — и она подняла руку, словно собираясь ударить девушку по лицу. Турсла не дрогнула.
— Я наполнена, — повторила она. Лицо матери клана гневно исказилось.
— Отойди в сторону, — прошипела она, как болотная гадюка. — Именем Вольта приказываю: отойди! И если ты поистине наполнена…
— Спроси у Мафры! — вызывающе ответила девушка. — Она так сказала…
— Неужели матери клана нужно повторять это? — послышался из толпы голос Мафры. — Ты думаешь, что в таком деле возможна ложь, Уннанна?
Толпа зашевелилась и расступилась, образовав проход. По нему шла Мафра. Она не спотыкалась, шла уверенно, словно хорошо видела перед собой дорогу. Ни с кем не столкнувшись, она шла по проходу, пока не остановилась перед троном Вольта.
— Ты много берешь на себя, Уннанна, очень много.
— А ты еще больше! — закричала Уннанна. — Да, когдато ты сидела здесь и говорила именем Вольта, но эти дни давно прошли. Правь своим домом клана, пока за тобой не придет вестник Вольта. Но не старайся говорить за всех.
— Я говорю только то, на что имею право, Уннанна. Если я утверждаю, что эта дочь клана наполнена, ты станешь отрицать это?
Рот Уннанны дернулся.
— Это твое слово перед Вольтом? Много берешь на себя, Мафра. Она не ходила на лунный танец. Кто же наполнил ее?
— Уннанна… — Мафра подняла правую руку. Пальцы ее зашевелились, собрали туман в шар. В наступившей тишине она сделала движение, будто бросила шар. Уннанна откинулась, так что спина ее коснулась спинки трона.
Неожиданно она закрыла лицо руками. И за этой слабой защитой начала произносить слова, не имевшие для Турслы смысла. Но девушка понимала, что Уннанна оказалась в тупике. Слегка повернувшись, она схватила Саймонда за руку.
— Пошли! — приказала она.
Турсла не знала, смогут ли они выйти из зала Вольта и что нужно будет делать потом. Сейчас она могла думать только о том, чтобы уйти из этого места, где их защищал только непрочный покров обычая.
Она даже не взглянула на Саймонда. Но когда отошла от трона Вольта, он последовал за нею. Надеясь, что он сможет удержаться на ногах, Турсла повела его.
Им преградил дорогу Аффрик. В здоровой руке он держал короткое рубящее копье. Турсла встретила его взгляд и прижалась к Саймонду. Она не сказала ни слова, но намерения ее были ясны. Любое нападение на чужестранца станет нападением и на нее. Поднять оружие против наполненной
—Аффрик зарычал, но отступил. Все расступились перед Турслой, как раньше перед Мафрой.
Таким то образом они и вышли из зала. Турсла дышала так тяжело, словно пробежала большое расстояние. Куда теперь?.. Вернуться в дом клана невозможно. Даже Мафра не сможет долго сдерживать гнев против нарушителей обычая. А дороги Торовых топей будут тщательно охраняться.
К пруду, к морю! Словно какой то голос из тумана подсказал ей это. Она впервые заговорила со своим спутником.
— Мы не можем оставаться здесь. Не думаю, чтобы даже Мафра смогла долго удерживать Уннанну. Мы должны уходить. Ты можешь идти?
Она заметила, что он шатается, хотя и держится на ногах. Оставалось только надеяться на удачу.
— Леди… клянусь смертью коддеров… попробую!
И они погрузились в кипение странного густого тумана, такого густого, что девушка не видела даже своей вытянутой руки. Как глупо. Если они собьются с дороги или не найдут дальше нужные кочки, топь проглотит их, и никто не узнает, как они погибли.
Но Турсла без колебаний пошла вперед и повела юношу за собой. Немного погодя они пошли рядом, девушка положила его руку себе на плечи, приняв на себя часть веса раненого. Время от времени он что то говорил — обрывки слов, не имеющие смысла.
Они уже далеко ушли от острова домов кланов, когда снова послышался звук Большой Тревоги. Теперь следовало ожидать погони. Может быть, туман задержит преследователей? Турсла опасалась, что Аффрик знает дороги Торовых топей гораздо лучше нее.
Они шли, и Турсла с трудом подавляла желание торопиться. Тот, кого она поддерживала, быстрой ходьбы не выдержит. Они все еще шли по дороге. Турсла решила, что будет полагаться только на внутреннее чутье, на инстинкт. Раньше она никогда этого не делала. Разве что в тот раз, когда она испытала ощущение правильности, встретив Ксактол при свете луны. Эхо Большой Тревоги стихло, и девушка напряженно прислушивалась, не доносятся ли звуки погони.
Они брели болотом, маленькие животные, встревоженные их появлением, разбегались по укрытиям, слышались хриплые крики и другие звуки болотной жизни. Но из тумана никто не показывался, и звуки не становились ни громче, ни тише.
Девушка утратила всякое представление о времени. Она только надеялась, что они намного опережают преследователей. То, что ее провозгласили наполненной, на время спасет их. Но потом станет ясно, что ее притязания ложны. И тогда не избежать последствий.
Вскоре они почти дошли до конца дороги. Девушка ничего не видела, но ощущала странное знание, пришедшее от дара, который не имеет ничего общего со зрением, осязанием или слухом. Она остановилась и резко заговорила со своим спутником, стараясь силой воли вывести его из одурманенного состояния.
— Саймонд! — имена обладают силой; имя сможет вернуть его к действительности. — Саймонд!
Он приподнял руку и чуть повернулся, чтобы видеть ее глаза. Подобно мужчинам Торовых топей, он был такого роста, что они могли, не наклоняясь, смотреть прямо в глаза друг другу. Рот его был приоткрыт, стекавшая с виска кровь засохла на щеке. Но в глазах блестело сознание.
— Отсюда мы пойдем болотом, — Турсла говорила медленно, делая паузы между словами, как с ребенком или тяжелобольным. — Я не смогу поддерживать тебя…
Он закрыл рот и сжал губы. Потом попытался кивнуть, сморщился и замигал от боли.
— Что смогу, сделаю, — пообещал он.
Она всмотрелась в туман. Глупо идти вслепую. Но туман может лежать часами. А теперь, когда поднят весь народ Торов, этих часов у них нет; может, вообще времени у них — только несколько вздохов. Она по прежнему не слышала звуков погони, но торы хитры и умеют неслышно двигаться по своей земле.
— Ты должен идти точно за мной, след в след, — Турсла прикусила губу. Она сомневалась, возможно ли это. Но выбора не было.
Он выпрямился и негромко проговорил:
— Иди… я пойду за тобой.
Бросив на него последний взгляд, девушка шагнула в туман. Внутренний проводник продолжал вести ее: нога опустилась на прочную кочку, которой она не видела. Она шла медленно, останавливаясь, проверяя, видит ли юноша ее шаг. Для него этот путь должен быть еще тяжелее: ведь у него нет ее уверенности.
Турсла шла вперед шаг за шагом, стараясь вспомнить, далеко ли тянется эта опасная часть пути. Саймонд не звал ее, и, оборачиваясь, она каждый раз видела, что он твердо держится на ногах.
Но вот, наконец, она выбралась на прочную почву, от напряжения болели спина и плечи, предательски дрожали ноги. Этот был тот самый холм в форме пальца, указывающий направление на пруд. Стоя на твердой земле, Турсла поджидала спутника. Выбравшись, он опустился на колени и начал раскачиваться из стороны в сторону. Девушка склонилась к нему, поддержала.
Лицо Саймонда покрылось потом, и свернувшаяся кровь смешивалась с ним. Он тяжело дышал ртом, а глаза, которыми он взглянул на нее, стали совсем мутными. Он хмурился, словно ему трудно было смотреть и он с большим усилием удерживал ее в поде зрения.
— Я… почти… выдохся… — с трудом прохрипел он.
— Уже конец. Отсюда дорога хорошая. Осталось немного.
Он слегка улыбнулся.
— Если… недалеко… я… смогу… ползти…
— Ты пойдешь! — твердо сказала Турсла. Встав, она наклонилась и взяла его под мышки. Напрягая все оставшиеся силы, девушка действительно поставила его на ноги. Потом снова положила руку мужчины себе на плечи и повела. Наконец они оказались среди скал над молчаливым прудом, окруженным песком.
Вначале девушка занялась своими застежками. Теперь она знала, что нужно делать. Как знает красильщик, чего нужно еще добавить, что подмешать, делает это и одновременно не отрывается от кипящей жидкости. И здесь есть свой обычай. То, что она собиралась вызвать, появится только после определенного ритуала.
Платье Турслы упало к ее ногам. Она наклонилась к бессильно лежавшему мужчине и занялась креплениями его кольчуги. Он открыл глаза и удивленно взглянул на нее.
— Что… ты…
— Это… девушка стягивала кольчугу с его плеч одной рукой, другой держась за брюки.
— Это нужно снять… мы должны идти туда, где этого не должно быть.
Он мигнул.
— Древняя сила? Турсла пожала плечами.
— Я никаких ваших древних сил не знаю. Но о том, что мы можем здесь вызвать, немного знаю. Если… — она поднесла к губам указательный палец и прикусила его, задумавшись. Ей только что пришло в голову… Это место относится к ней доброжелательно — и раньше тоже, — потому что она — это она (а по правде, кто, она такая, спросила какая то малая частица ее самой. Но сейчас не время для таких вопросов). Но примет ли это место его? Ответа нет, нужно пробовать.
— Мы должны… — Турсла приняла решение, — мы должны это сделать. Потому что другого пути спасения я не вижу.
Она помогла ему расстегнуться, снять пояс, и увидела широкие плечи, длинные руки, свидетельствующие, что в нем действительно течет кровь народа Торов. Потом показала на камень, с которого в прошлый раз прыгнула в пруд.
— Не ступай на песок, — предупредила она. — Он должен лежать нетронутым. А мы отсюда прыгнем в пруд.
— Если смогу… — но он поднялся на камень. Она прыгнула вниз. И снова ее мягко обхватила вода. Девушка быстро поплыла к противоположному берегу пруда и расчистила место, куда он сможет выбраться. Потом оглянулась.
— Иди!
Тело его казалось белым, как окружающий туман. Он поднялся на камень, и девушка увидела, как напряглись его мышцы. Он вытянул руки и нырнул, разрезав воду.
Турсла легла на спину и застыла, как в прошлый раз. Она больше не отвечала за него. Инстинкт говорил ей, что они теперь в безопасности, раз пруд не отверг их.
Глядя в небо — ветер с моря начал разрывать туман, — Турсла запела — запела без слов, и звуки ее пения поднимались и опускались, как зов какой то птицы.

5

И как в прошлый раз, песок зашевелился. Девушка не чувствовала ветра, но зерна песка поднялись в воздух и начали вращаться, как в ту ночь. Родился столб, он вращался все быстрее и быстрее, становясь все прочнее. Показалась круглая голова, начало складываться тело.
Турсла продолжала петь без слов, и продолжал формироваться сосуд, в который войдет та, кого она призывает. Девушка совсем забыла о Саймонде. Если он и удивился, то молчал, не мешая ей сплетать заклинания. А она делала это так же уверенно, как работала за своим ткацким станком.
И вот перед ней вновь предстала Ксактол. Увидев, что она ждет, Турсла вышла из пруда и встала на камне, с которого для сотворения Ксактол слетели последние песчинки.
— Песчаная сестра… — девушка подняли руки, но не обняла свое творение.
— Сестра… — повторила та своим свистящим, словно из трущихся песчинок голосом. — Что тебе нужно? — женщина протянула руки вперед, и Турсла положила на них ладони. Плоть встретилась с песком.
— Этот мужчина, — Турсла не повернула головы, не посмотрела на лежавшего в воде Саймонда. — Его преследуют. Но не должны его взять.
— Это твой выбор, сестра? — спросила та. — Подумай хорошо. От твоего выбора может произойти многое, и не все понравится тебе в будущем.
— Только зло, Ксактол? — медленно спросила девушка.
— Одно только зло никогда не бывает. Но подумай вот о чем: сейчас ты принадлежишь народу Торов. И если уйдешь, возврата не будет. А за пределами Торовых топей не все приветствуют торов.
— Народ Торов, — повторила Турсла. — Но я лишь частично из народа Торов, песчаная сестра. Только часть меня. Как и он. У меня тело тора, но…
— Молчи! — резко прервала ее Ксактол. — Даже если и так, тело тора может предать тебя. На границы болот наложено заклинание. Тор не может выйти за его пределы — и остаться живым.
— А этот?
— Он двойной крови. Сюда его привлекло заклинание Торов, потому что в нем есть часть, отвечающая на этот призыв. Но чуждая кровь поможет ему выбраться. Однако если ты пойдешь с ним… — песчаная женщина не закончила свое предупреждение.
— Что же будет со мной?
— Не знаю. Это не наше заклинание. У чужаков свои колдуньи, и их знания древние и глубокие. Ты сильно рискуешь, если пойдешь.
— Оставшись, я рискую еще больше, песчаная сестра. Ты знаешь, какой покров безопасности набросила на меня Мафра; и по представлениям моего народа, это смертельная ложь.
— Решение принимать тебе. А чего ты хочешь от меня?
— Можешь выиграть нам время, песчаная сестра? Ведь за нами идут и будут преследовать до смерти.
— Это верно. Даже сюда достигает их гнев и страх. Словно туман, который они так любят, — женщина отняла правую руку, подняла ее и коснулась лба девушка над и между глазами.
— Даю тебе это. Используй, как захочешь, — сказала она негромко. — А сейчас я должна идти…
— Я тебя еще увижу? — спросила Турсла.
— Нет, если ты сделаешь выбор, который я читаю в твоих мыслях. Дверь между нашими мирами только здесь.
— Я не могу… — воскликнула Турсла.
— Но ты уже выбрала, сестра. И выбор в твоей душе. Иди с миром. Прими то, что ждет тебя, храбро. Все, что с тобой случилось, имеет свое значение. И если сейчас мы этого не видим, со временем оно станет ясно. Поступай, как знаешь.
Она уронила руки, а Турсла снова опустилась на колени и закрыла глаза одной рукой. Но другую положила на колено, ладонью вверх.
Ксактол начала вращаться, вращение становилось все быстрее. Тонкий песок, образовавший ее, разлетался, тело превратилось в столб, который, в свою очередь, песком осыпался на камень. Но в руке Турслы осталась горсточка песка.
Когда песок ровным слоем лег вокруг пруда, девушка встала, плотно сжимая в горсти песчинки. И окликнула Саймонда.
— Выходи. Нам нужно идти.
Она резко повернула голову. Что то послышалось вдали. Охотники идут, они нашли след. Как и Ксактол, она теперь ощущала овладевшие ими гнев и страх. Теперь ее не защитит даже то, что она наполнена. Турсла вздрогнула. Никогда раньше не испытывала она таких эмоций. Их чуждость ошеломляла. Но времени для колебаний не оставалось, некогда было вслушиваться в этот страх, порожденный ненавистью.
Саймонд вышел на берег. Шел он теперь уверенней, высоко подняв голову, но внимание его было устремлено не к девушке, а назад, туда, откуда они пришли, словно он тоже почувствовал эмоции преследователей.
Турсла поднялась на камень, на котором оставила свое платье. Подняла его одной рукой и заговорила:
— Можешь оторвать отсюда полоску? Нужно сберечь то, что я держу, — она показала ему горсть песка. — Это нам понадобится.
Саймонд взял платье и оторвал край выпачканного болотной грязью подола. Турсла высыпала в него песок и тщательно завязала его в узелок. Потом надела платье. Саймонд тоже оделся, но застегнул только кожаную нижнюю куртку, оставив кольчугу лежать на земле.
Уловив взгляд девушки, он носком ноги коснулся кольчуги.
— Она меня только задержит. Куда мы идем?
— К морю, — она уже двинулась в путь.
Купание в пруду, должно быть, освежило Саймонда, раны его начали заживать, потому что он уверенно держался рядом с девушкой, когда она шла меж скал. Вскоре Турсла услышала плеск волн, ветер сдувал прочь туман и болотный воздух.
Они вышли на берег. Саймонд посмотрел на север, потом на юг, и наконец повернулся лицом к югу.
— Это дорога в Эсткарп. Пошли…
«Если смогу, — подумала она. — Насколько сильно заклинание, наложенное на народ Торов? Оно наложено только на тело или на тело и дух? Может ли мой дух разорвать запреты, наложенные на тело?» Но вслух она эти вопросы не задавала.
Они пошли по песку по самому краю воды. Сзади послышался крик, копье перелетело через их головы и упало в воду. Это предупреждение, догадалась Турсла. Охотники хотят захватить их живыми. Может, Уннанна все же получит свое жертвоприношение.
Неожиданно девушка вскрикнула и отшатнулась. Она словно наскочила на стену и отлетела от нее, тело онемело от силы удара. Саймонд был уже в нескольких шагах впереди. Услышав ее крик, он повернулся.
Турсла протянула руку. Перед ней встала преграда — невидимая… но прочная, словно каменная стена дома клана. Она физически чувствовала ее поверхность.
Стена, которую чужеземцы воздвигли вокруг Торовых топей! Девушка действительно не могла преодолеть эту преграду.
— Пошли! — Саймонд вернулся к ней. Очевидно, эта стена для него просто не существовала. Он схватил ее за руку, попытался потащить.
И снова Турсла жестко ударилась о преграду.
— Нет… не могу! Заклинания твоего народа… — выдохнула она. — Иди, они не смогут пройти за тобой!
— Без тебя не пойду! — лицо его стало мрачным. — Попробуем морем. Плавать умеешь?
— Не очень, — она, конечно, купалась в прудах, но довериться морю — совсем другое дело. Хотя, какой у нее выбор? Жар ненависти, который она ощущала за собой, предупреждал, чего она может ожидать.
— Пошли…
— Стой! — раздался позади крик. Аффрик… Она даже не оглядывалась, и так знала, кто ведет охотников.
— Иди… — Турсла старалась оттолкнуть своего спутника, протолкнуть за стену, которая для него не стена.
— В море! — повторил он.
Но они, кажется, опоздали. Между ними пролетело другое метко брошенное копье, ударилось о невидимую стену и отскочило. Турсла резко повернулась, прижав руку в груди и сжимая в ней то, что принесла с берега пруда.
Аффрик, да, и Брунвол, и Гаван. А за ними еще два десятка; отряд приближался, глаза торов горели азартом и ненавистью. Она такого никогда не встречала раньше. Сознательно или бессознательно, но они использовали свою ненависть как оружие, били ею; и от этих ударов девушка покачнулась, словно раненая или больная.
Но у Турслы оставалось еще достаточно сил, чтобы извлечь сверток. Одной рукой она развернула его, чуть подержала на ладони. Потом поднесла песок к губам, глубоко вдохнула и подула. И когда песчинки разлетелись, девушка громко крикнула. Не слово, потому что это заклинание словами ее мира не призовешь. Она произвела звук, похожий на рокот, на Большую Тревогу народа Торов.
Не было видно, как разлетается песок под ее дыханием. С берега поднялись облака белого морского песка. Они начали вращаться, как вращался столб, образуя тело Ксактол. Но эти столбы росли и росли, втягивая в себя все больше песка. Однако оставались столбами, не принимая иной формы. Теперь они высоко возвышались над людьми.
Аффрик и его люди попятились, неуверенно глядя на столбы. С таким они еще не встречались. Но не отступали совсем, и Турсла знала, что они не отступят.
Вершины столбов начали наклоняться — к мужчинам торам. Турсла схватила Саймонда за плечо. Сила, двигавшая столбами, исходила от нее. И она сомневалась, что долго продержится
— В море!
Крикнула ли она это вслух или он прочел ее мысль? Девушка не знала. Но Саймонд схватил ее рукой и потащил в воду.
Волна ударила ее, вода поднялась до пояса, а Турсла попрежнему старалась удержать песчаные столбы. Но не поворачивала головы и не смотрела на них.
Послышались крики, теперь направленные не к беглецам. Некоторые голоса звучали приглушенно, постепенно смолкая. Вода поднялась совсем высоко. Саймонд, не глядя на берег, приказал:
— Ложись на спину! И держись на воде! Остальное предоставь мне!
Она попыталась послушаться его. Пока никакого барьера им не встретилось. Ей теперь был виден берег. Его сплошь затянул туман. Нет, не туман, песчаный вихрь наполовину скрывал фигуры, преследователи бились в объятиях песка, как будто не могли вырваться, так их захватила песчаная буря.
И вот она лежала на спине, а Саймонд плыл и тянул ее за собой. Он плыл не в море, а вдоль берега. Турсла держала песок и направляла его, сколько могла, пока до конца истощила свои силы. До такой степени, что не могла бы пошевелиться, даже если бы умела плавать.
Крики послышались громче. Потом…
Сила… сила резко оттолкнула девушку назад, погрузив в воду. Турсла ахнула, и холодная соленая вода хлынула ей в рот, заливая легкие. Она судорожно боролась задыхание. Барьер! Это барьер! Она хотела крикнуть Саймонду, сообщить, что все его усилия бесполезны. Ей не спастись.
Не спастись! Ее тело заключено в Торовых топях заклинаниями чужестранцев. Нет… надежды…
Отчаянно борясь со страхом утонуть, Турсла в то же время попыталась высвободиться, ударить Саймонда, заставить отпустить ее, прежде чем она погрузится под воду.
— … отпусти! Отпусти меня! — хотела крикнуть девушка, но вода снова залила ей рот.
Откуда то ей нанесли удар. Она ощутила вспышку боли. Потом — ничего.
Турсла медленно приходила в себя, выходила из тьмы. Вода…. она тонет! Саймонд должен ее отпустить!
Но никакой воды не было. Девушка лежала на прочной поверхности, которая не раскачивалась, как волны. И она могла дышать. Вода не заполняла нос, не покрывала голову. Пока ей этого достаточно, она почувствовала себя в безопасности, она не утонет. Но…
Значит, они вернулись на берег. А она больше не владеет песком. Аффрик…
Турсла открыла глаза. Над ней простиралась небесная арка — чистое небо, только одно два облачка застыли над горизонтом. Ни следа тумана Торовых топей. Девушка подняла голову. Даже это легкое движение оказалось очень трудным, так она была слаба и истощена.
Кругом песок, белый, со следами волн, высохший после ухода воды. И скалы. И море. Но ни Аффрика, ни других мужчин торов. Она… Турсла села, опираясь на руки.
Ее мокрое платье было облеплено песком. Даже на зубах скрипел песок. И никого кругом, вообще никого. Но первые же взгляды убедили ее, что это не участок берега Торовых топей.
Девушка повернулась лицом к суше. Слева от нее стеной стоял в воздухе дым сотни — нет, тысячи костров, он уходил в глубь суши, насколько она могла видеть. Это же болотный туман, он совершенно скрывал то, что находилось по ту сторону…
Они миновали барьер! Это внешний мир!
Турсла встала на колени, пытаясь разглядеть этот неведомый мир. Песок тянулся на некоторое расстояние. Потом полоска жесткой травы, за ней — кусты. Болотом и не пахло.
Но где же Саймонд?
Одиночество было хорошо, когда она опасалась Аффрика и остальных, теперь оно вызывало беспокойство. Куда он исчез — и почему?
Его исчезновение испугало девушку. Может, потому, что она из народа Торов? Неужели чужеземец так ненавидит этот народ, что теперь, когда он спас ей жизнь, считает, что выплатил свой долг и больше не желает ее видеть?
Турсла мрачно приняла этот факт. Может, и Корис ненавидит кровь Торов в себе и сына воспитал в такой же ненависти. Точно так же торы смотрели на чужую примесь в своей крови.
Она из народа Торов — Саймонд это знает. Значит…
Турсла положила голову на руки и постаралась мыслить логично. Возможно, приняв решение — ее ведь просили серьезно подумать, — она совершенно отказалась от своего народа. Ксактол честно предупреждала ее. Покинув пруд, она теперь больше не сможет общаться с этим сознанием?.. духом?.. существом?… которое лучше всех понимало ее.
Мафра… впервые, затаив дыхание, Турсла подумала, что будет с Мафрой. Ведь она воспротивилась Уннанне, прикрывала их бегство; но разве посмеет кто нибудь из торов поднять руку или голос против Мафры? Девушке в этот момент страстно захотелось, чтобы все вернулось назад, чтобы она снова оказалась в доме клана… как в ночь накануне ее встречи с песчаной сестрой.
Но Турсла тут же покачала головой. Оглядываться назад — только напрасная трата сил. Когда выбор сделан, когда твердо ступил на тропу, ни один мужчина, ни одна женщина не может повернуть назад и пойти по другой тропе. Она приняла решение и теперь должна жить в соответствии с ним — жить или умереть.
Девушка мрачно принялась разглядывать местность. Море было пусто, с этой стороны ждать помощи нечего. Она проголодалась. Солнце уже опускалось на западе. А у нее нет даже ножа на поясе. И кто знает, какие опасности ждут ее в темноте в этом внешнем мире?
Но если она собирается уходить, то придется идти на четвереньках, так как когда она попыталась встать, то обнаружила, что ноги подгибаются, а голова кружится. Девушка пошатнулась и упала. Голод и жажда — пустота, которая должна быть наполнена.
Наполнена! По крайней мере теперь клан никогда не узнает об ее обмане. Но если она наполнена чем то другим, как утверждала Мафра, то чем же?
Девушка подняла колени к груди, обхватила их руками и вся сжалась, потому что ветер становился холоднее, такого холодного ветра в Торовых топях не бывает. Турсла вновь постаралась обдумать ситуацию. Что в ее положении плохо? Что хорошо? Плохо — длинный перечень. А хорошего — она спаслась от Аффрика и остальных, спаслась от ужасного гнева торов, когда они узнали бы, что она не даст им ребенка и не добавит никого исчезающему народу. И у нее есть знания, но она пока не знает, как ими воспользоваться. Знания, данные ей Ксактол.
Но теперь песчаная сестра навсегда отрезана от нее. Сумеет ли она воспользоваться своими знаниями?
И где ей искать убежище? Где пища? Вода? Поднимут ли на нее руку жители внешнего мира, когда узнают, что она из Торовых топей?
Она…
— Холла!
Турсла подняла голову.
Всадник направлялся к ней из глубины суши. Его голова… обнаженная голова… это же Саймонд! Девушка с трудом встала и крикнула в ответ слабым голосом:
— Саймонд!
Что то болезненно сжимавшее ее изнутри разорвалось. Турсла шаталась, с трудом переставляя ноги. Она не одна! Он не оставил ее!
Лошадь шла быстрой рысью. Турсла увидела и вторую лошадь, Саймонд вел ее на поводу. Он появился в волнах песка, разбрасываемого копытами. Соскочил с седла и побежал к ней, протягивая руки.
Турсла могла только бессмысленно повторять его имя, позволив ему подхватить себя, свое истощенное и измученное тело.
— Саймонд! Саймонд!
— Все в порядке! Все хорошо! — он крепко держал девушку, позволяя ей осознать, что она больше не одна, почувствовать мир.
— Мне пришлось уйти, — объяснил мужчина. — Нам же нужны лошади. А здесь недалеко сторожевая башня. Я вернулся, как только смог.
Она постепенно овладевала собой.
— Саймонд, — Турсла заставила себя посмотреть ему прямо в глаза, проверить, не успокаивает ли он ее лживыми обещаниями. — Саймонд, я ведь из Торовых топей. Не знаю, как ты провел меня через барьер, который установили люди из внешнего мира. Но я остаюсь тором. Твой народ сможет принять меня?
Он взял ее лицо в руки, посмотрел прямо в глаза.
— Торы сами решили стать нашим врагом, мы не хотим враждовать с ними. К тому же я сам отчасти тор. А Корис сделал кровь Торов благословением, а не проклятием Эсткарпа, как хорошо всем известно. Он владел топором Вольта, который мог принадлежать только ему. И он намерен спасти Эсткарп от тех, кто хуже волков зимой! В твоей крови нет никакого позора.
Он рассмеялся, и все лицо его изменилось.
— Странно. Ты знаешь мое имя, а я не знаю твоего. Доверишь ли ты мне его, чтобы показать свою добрую волю?
Девушка почувствовала, как ее лицо, задубевшее от морской воды и песка, растягивается в ответной улыбке.
— Я Турсла из… Нет, больше я не принадлежу ни к какому клану. И я сама должна узнать, кто я.
— Узнать это нетрудно. Тебе помогут, — пообещал он. Турсла улыбнулась еще шире.
— Не сомневаюсь, — убежденно ответила она.



Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru